ПЕСКОВ Василий Михайлович

"Комсомольская правда"

Рубрика: "ОКНО В ПРИРОДУ"

очерки за 2003 год

Об авторе

Василий Михайлович Песков (родился 14 марта 1930 года в селе Орлово, Центрально-Чернозёмной (ныне — Воронежской) области, СССР - ушел из жизни 12 августа 2013 года) — советский писатель, журналист, путешественник и ведущий телевизионной программы «В мире животных» с 1975 по 1990 годы.

Отец — машинист, мать — крестьянка. Окончив среднюю школу, работал пионервожатым, шофером, киномехаником, фотографом, сотрудником воронежской областной газеты «Молодой коммунар», в которой и начал свой творческий путь журналиста.

С 1956 года В. Песков — фотокорреспондент и очеркист «Комсомольской правды». Очерки Пескова проникнуты большой любовью к советским людям и русской природе.

Библиография:

«Шаги по росе» (1963) Книга очерков

«Записки фоторепортёра» (1960) Книга

«Ждите нас, звезды» (1963) Книга докум. очерков

«Белые сны» (1965) Книга

«Край света» (1967) Книга

«Речка моего детства» (1978) Книга очерков

«Просёлки» (1988) Книга очерков

«Таёжный тупик» (1990) Докум. повесть о семье староверов Лыковых

«Странствия» (1991) Книга очерков

04.01.2003  - Сейчас они спят

Идиллия лета...

Слово «сурок» известно всем, и связано оно почти всегда с представленьем о сне - «спит, как сурок». Действительно, этот грызун, похожий слегка на белку, слегка на бобра, спит долго - полгода! Иначе говоря, половину жизни он спит, точнее сказать, проводит в спячке, особом состоянии, когда жизнь в организме чуть теплится. Это все происходит зимой. Прибавим сюда же обычный сон летом, и выходит, сурки мало что видят в жизни.

Но так уж распорядилась природа. Сурков на земле четырнадцать видов. Прародина их - Америка. Многие животные (как и люди) по суше, некогда соединявшей Азию и Америку, перебрались в Новый Свет, сурки же двигались в обратную сторону. Полагают, что прародитель у всех сурков общий. Обособившись в разных географических зонах и сохранив внешнее сходство (а также необходимость зимою спать), поведеньем они несколько различаются, хотя и тут немало у них одинакового - вегетарианцы, живут в норах, тепло одеты, почти всегда обитают колониями. Выделяются сурки равнинные (байбаки) и горные, живущие в особо трудных условиях, на границе альпийских лугов, куда летнее тепло приходит поздно, а зима является рано. Что делать? Спешно накопить жир и на боковую!

Лет восемь назад на Камчатке я участвовал в переселении сурков в местечко, где они когда-то водились. Зверьков, благополучно переживших зиму в неволе, на вертолете в ящиках отвезли в нужное место. Выпускали их на огороженную сетью площадку, чтобы сразу не разбежались - мы могли бы их снять и как следует разглядеть. Сурки не метались, не суетились, ощутив некоторую свободу, они, стоя столбиком, осваивались, посвистывали, а когда сеть убрали, мгновенно попрятались меж камнями, а некоторые немедленно начали зарываться в землю.

Сурчиная колония всегда заметна - горки земли рядом с норами и протоптанные тропинки, по которым грызуны ходят кормиться и кубарем катятся в норы, если видят опасность.

Подойти незаметным к суркам невозможно. Прекрасные слух и зрение помогают им заметить любое движенье. И кто бы ни заметил - свистит. Все сразу же настораживаются, и, если опасность нарастает, - немедленно в норы! При играх, однако, опасность можно и проморгать, поэтому в каждой колонии есть часовой. С возвышения он наблюдает за всем, что вокруг происходит, и почти всегда первым видит опасность. Свистит он по-разному. Самый тревожный и сильный свист означает: «Орел!!!» И тут - ни размышлений, ни промедлений, все катятся в норы. Кто не успел, попадает в когтистые лапы - нежным сурчиным мясом орлы кормят птенцов и падают на колонию сверху, как метеоры. Эту неизбежную дань сурки платили орлам всегда и будут платить до скончанья веков. И волку иногда удается прищучить жирного землекопа. Зверь с ночи прячется где-нибудь рядом с колонией и ждет, когда какой-нибудь поглотитель травы утречком зазевается. Большое искушенье отведать сурчятины испытывают молодые, неопытные медведи. Этим изловить сурка трудно, но есть силы - раскопать нору. «Перелопатив» несколько кубометров земли и не достигнув цели, медведь «нерентабельной» охотой на сурков уже не соблазняется.

Человек - главный враг обладателей теплых шуб, жира и вкусного мяса. Там, куда добираются люди, сурки исчезают. Переселенье зверьков из других мест и охрана помогают суркам выживать, но как только запрет на охоту снимают - сурки опять исчезают, ибо ничего нет проще, затаившись с ночи, разрядить ружье не в крупную, но близкую цель.

Исстари охотились на сурков и с ловушками. Причем для охотника Юго-Восточной Сибири это был «подножный корм». Сняв с сурка шкуру и вынув внутренности, охотник клал в утробу ему раскаленные на костре камни и помещал тушку в суму за седлом. Через пару часов он садился за сытный обед.

Сегодня из-за меха, жира и мяса сурков бьют из оружия с оптическими прицелами. Тут в одночасье много не настреляешь, но методичность делает свое дело. Колонию можно извести полностью.

В сообществах сурки живут семьями. В норе рождаются два - четыре беспомощных детеныша. Месяц малыши кормятся молоком, а потом робко, под материнским надзором, выползают на травку. Знания опасностей жизни у них врожденные - начинают свистеть, как только видят что-нибудь необычное.

Через год в семье появляется еще один приплод. Подрастающих малышей старшие братья и сестры помогают родителям нянчить. Две зимы и два лета каждый приплод живет со «стариками», затем родителей покидает.

Корм у всей братии - главным образом травы. Сурки хорошо различают их вкус и питательность - поедают в первую очередь самые аппетитные верхушки растений и всем другим травам предпочитают бобовые. Едят два раза в день - утром и на ночь, но, что называется, до отвала - примерно полкилограмма еды на брата. Пьют сурки мало, довольствуясь соком растений и росой по утрам. Но если есть возможность добраться к воде, то пьют охотно, громко чавкая и подымая голову кверху, как это делают куры и гуси.

В летнее время в нору сурки залезают, чтобы поспать, либо увидев опасность. Лежанье на солнце - любимое времяпрепровожденье. Но жизнь требует движений, и сурки, особенно молодые, много времени отдают играм - боксируют, вставая на задние ноги, или борются, стараясь противника повалить. Это всегда беззлобные дружеские забавы. Всерьез дерутся лишь взрослые самцы, оспаривая право сближаться с самками. У этих маленьких султанов могут быть две-три наложницы.

В целом жизнь колонии спокойна, размеренна, упорядочена. Характер каждого из сурков покладистый. В неволе их трудно вырастить, но выжившие привязываются к своему покровителю, отличают его от других, трутся боком о его ноги (то же самое они делают и в природе, ласкаясь к матери). В средние века подростки в Европе с ручными сурками потешали людей на ярмарках, побуждая сурков стоять столбиком, приседать, неуклюже лазать по наклоненной ноге. (Песенка «И мой сурок со мной...» - из тех времен.)

Сурок наряден. Мягкий подшерсток хранит тепло, а длинные остья меха у некоторых видов имеют своеобразную окраску - каждый волосок по длине окрашен ступенчато в черный, рыжий, опять черный и бежевый цвета. Мех сурка переливается всеми тонами красок в зависимости от того, как он стоит и как освещен солнцем.

Надо еще сказать, сурки превосходные землекопы. Передние четырехпалые лапы их вооружены мощными когтями, приспособленными для рытья. Землю сурки частично выдвигают задом наружу, частично уплотняют в подземных тоннелях боками. Они избегают сыпучей песчаной почвы, но не любят и слишком уж твердый грунт.

О самом главном - о сне травоедов. Длительность спячки - эволюционное приспособление пережить зимнюю бескормицу и холода. Зимою спят немало животных. Но, например, у медведей и барсуков это всего лишь сон. В теплую зиму медведь спит «вполглаза» и при опасности покидает берлогу. А вот ежи, сурки и так называемые земляные белки впадают в оцепененье, когда жизнь в их теле лишь теплится.

Летние норы сурков многочисленны (чтобы успеть в какую-нибудь заскочить), но неглубокие. Нора же зимняя глубока. В нее осенью усиленно носят постель - с охапку подсушенной и промятой в лапах травы. Забираясь в нору в конце сентября - октябре, сурчиная семья заделывает вход травой и землей и размещается в обширной спальне, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сберечь тепло. В нору сурки уходят с большими запасами жира. Но во время спячки расходуется он экономно - жизненные процессы в их организме снижены до предела. Температура тела с 36 градусов падает до 8 - 10 и бывает лишь на два градуса выше, чем в спальне. Дыханье с 16 вдохов сокращается до двух-трех в минуту, частота сердечных пульсаций с 220 до 30 (в семь раз!).

Последние исследования показывают: раз в три недели сурки в норе просыпаются на двенадцать - двадцать часов. Видимо, это необходимо для стабилизации жизненных процессов в организме. В это время расход энергетических ресурсов большой. И все-таки наружу в апреле проснувшиеся сурки появляются отнюдь не тощими. Запасы их жира (до 90 процентов) расходуются в первые три недели житья, пока не подросла молодая трава. И все пережившие зиму возвращаются на круг полноценной жизни под солнцем - едят, играют, следят за опасностями. Если житейские беды сурка минуют, живет он долго - до двадцати лет.

09.01.2003 - Сонька-болтунья

Ее увидишь под пологом леса.

«Сонька-болтунья» - так называл эту птицу мой друг, охотник-волчатник Василий Александрович Анохин. Речь идет о сойке, птице, всем хорошо известной. «Ее сначала слышишь, а потом уже видишь», - говорил все тот же волчатник. Сама же сойка сначала что-нибудь видит и тут же издает свой жесткий и хриповатый, роднящий ее с сорокою, крик: «То-хар!» От этого крика тревоги «ушки на макушке» сразу у всего леса.

Нетрудно сойку увидеть. В полете она неуклюжа и неуверенна. Широкие крылья-лопаты машут «почем зря», «видно птицу по полету» (опять слова Василия Александровича), и она всегда спешит укрыться в кронах деревьев. Осторожна, но иногда ее можно увидеть с близкого расстояния. Зимой сидит «шаром», вобрав голову в перья и прикрыв перьями ноги. Летом, воровато озираясь, что-нибудь ищет, разглядывает - улетит сразу, как только заметит, что за ней наблюдают.

Очень красива. Буровато-красное оперение тела. Хвост и перья - черное с белым. И на крыльях еще, как опознавательный знак, сине-черная рябь. Глаза большие. И клюв, с черными пятнами «усов» по сторонам, большой, подтверждающий родство сойки с воронами и сороками. Но в целом птица невелика - с галку. В особых случаях сойка топорщит на голове перья. Этот хохолок - тоже отличительный ее знак.

Сойка - птица очень распространенная. Я видел ее во Франции, в Швеции, обычна она в подмосковных лесах, на Урале, на Дальнем Востоке. Во Вьетнаме на согнутом стебле бамбука вижу знакомую птицу. Сойка! В прошлом году в горах у Агафьи Лыковой на реке Еринат гляжу, кто-то спешно глотает рыбьи потроха на камнях у воды. Сойка! Рыбу только что чистили. Но сойка, видимо, знала: после этого процесса кое-что вкусное у воды остается.

Распространенность соек объясняется их выносливостью - терпимостью к холодам и жаре, но, главное, их всеядностью. Сойка, как и ворона, везде найдет пропитанье - схватит жука, кузнечика, найдет личинку под корой дерева, поймает мышь, молодых ужака и гадюку, ящерицу. Из растительной пищи ест сойка бруснику, чернику, терн, груши, горох, кукурузу, но главный объект ее пищевых интересов - желуди, орехи-лещина, орешки буковые и кедровые. Особенная любовь этой птицы - желуди, в дубовых лесах ее чаще всего и встретишь. Желуди твердые. Срывая их прямо с дерева, сойка носит добычу в зобу и в подъязычном мешке. Размягчив плод, она очищает его от жесткой рубашки и старательно размельчает мощным «вороньим» клювом - каша из желудей любимая ее пища не только осенью, но и дальше - весною и летом. Сойка - великий мастер делать заначки. Отборные желуди, озираясь, она прячет в земле где-нибудь у пучка трав, у лежащего сучка, камешка. По этим приметам сойка знает, где надо искать похоронку, и находит ее даже под слоем снега. Каждая птица прячет по нескольку тысяч желудей, причем каждый в отдельном месте. И поскольку не все свои клады она посещает, то таким образом способствует расселенью дубов. Где-нибудь в стороне от дубравы вдруг видишь, крепкий, в полметра росток. Это бессознательная работа сойки. Спасибо ей! - говорят лесоводы.

Но есть за что помянуть эту птицу и словом недобрым. Ранним летом, когда подрастают в гнезде птенцы, корма им надо много, и сойки становятся хищниками, опустошая в окрестностях гнезда маленьких птиц - воруют яйца, сами глотают и носят своей детворе птенчиков. Зоркие, наблюдательные, они легко обнаруживают чужие гнезда и разоряют их начисто, успешно преследуют тут же и взрослых птиц, даже таких, как дрозды. Лесная мелкота ударяет в набат, объединяется в шумные стаи - изгнать бандита. Но сойку трудно шумом пронять, она и сама горазда шуметь. Из-за нрава грабительницы за сойкой издавна тянется шлейф дурной славы. Во времена Брема, когда все живое делилось на «полезных» и «вредных», сойки подвергались проклятью, в том числе и самим Бремом. Сегодня такой ожесточенности нет, соек мстительно не стреляют, и человека они не сторонятся, поселяясь не только в лесах, но также в садах и парках. Но есть, конечно, враги и у соек. Главный из них - ястреб-тетеревятник. Сойка, маневрируя на широких крыльях, стремится от яростного охотника схорониться в гуще деревьев, но ястреб тоже мастер «слаломного» полета. И когда где-нибудь под деревом на опушке видишь куртинку перьев (ястреб ощипывает добычу) и среди них перышки черно-синие, это значит, сойка от ястреба не спаслась. Разоряют гнезда соек куницы, а взрослых ночью ловят крупные совы. Но это все - «естественный отход», не влияющий на судьбу одной из врановых птиц. Сойка процветает повсюду.

Держатся эти птицы сообществами, и если вдруг слышишь надтреснутый горловой крик сойки, не удивляешься, если где-то откликнулась ее соплеменница. Сообща сойки перемещаются по избранной территории. Причем в суточных перелетах придерживаются определенных маршрутов, следуя друг за другом. В Тверской области два года назад осенью я караулил медведя, сидя на лабазе у овсяного поля. Медведя я не дождался, зато видел, как с равными промежутками друг за другом летели на ночлег сойки, присаживаясь на верхушки одних и тех же елок.

Весною сойки у какого-нибудь «любимого дерева» собираются числом десятка в два-три на смотрины. Тут они беспрерывно порхают, принимают затейливые позы, демонстрируя краски перьев, и верещат. В такой обстановке происходит воссоединение распавшихся осенью пар и образование новых. Ухаживание начинается с того, что самка, как птенец, просит ухажера ее покормить. И тот либо кормит, либо исполняет ритуальное подношение корма. А когда пара образовалась, самочка становится иждивенкой поклонника. Неутомимо он носит ей все необходимое для формирования яиц. И на гнезде, когда яйца насиживаются, еду наседке поставляет самец - кормит каждые два часа. Птенцы и самка вместе с ними (она распределяет еду) первое время находятся на довольствии у отца, и только когда молодежь начинает орать, требуя больше и больше еды, оба родителя «сбиваются с ног», чтобы утолить голод быстро растущих чад. Вот когда вспоминаются припрятанные запасы - перекусить на ходу. Птенцам же нужно главным образом мясо, и сойки опустошают окрестные гнезда, таская своим едокам яйца и птенчиков.

Свое гнездо, скрытно с него слетая и также скрытно в него возвращаясь, сойки от чужого глаза тщательно берегут. И все же потомство иногда погибает (куница и, как утверждают, друзья-соплеменники постарались). Наверстать упущенное можно, только сделав еще одну кладку яиц, к чему сойки иногда прибегают.

К осени территориальная разобщенность соек в сезон гнездованья нарушается, и, по моим наблюдениям, на Хопре птицы, как и весной, собираются в любимом месте на некие праздники. Тут нет азартных стремлений кому-нибудь приглянуться, но всем, в том числе молодежи, видимо, нравится этот фестиваль общности.

А потом начинается - «своя рубашка ближе к телу» - заготовка провизии впрок. Каждая птица бдительно наблюдает: не видит ли кто ее схрона? А в случае неурожая орехов и желудей сойки, объединяясь в большие стаи, подобно сибирским кедровкам, покидают родные леса в поисках мест кормных. Пережив трудное зимнее время, птицы так же организованно возвращаются в края обжитые.

Несколько слов об особом характере «Соньки-болтуньи». (Так птицу называл не только хоперский волчатник, латинское название сойки Garrulus, что значит болтунья.) «Эта птица все видит, все знает, обо всем успевает уведомить лес, но кое-что обязательно утаит в свою пользу. Характер у сойки лукавый, хитрый, птица осторожна, но в то же время дерзка, предприимчива, расторопна. В поисках пищи ей равных нет», - писал Брем, признаваясь, что сам он соек не любит. Я бы добавил к сказанному: сойка, как и лиса, никогда не теряет присутствия духа. На Куршской косе в Прибалтике огромными сетями орнитологи ловят для кольцевания птиц. Скопившись в «мотне» ловушки, все хищники, почуяв неволю, как бы теряют инстинкт охотников, только сойки и тут норовят прищучить тех, кто слабее.

Кроме подачи крика тревоги, сойка временами и музицирует. Помню, я сидел, наслаждаясь мартовским солнцем, на скамейке в поселке Малеевка (Рузский район Подмосковья). И вдруг слышу какое-то странное незнакомое бормотанье. Оглянулся - никого нет. Поднял глаза кверху и на суку дуба увидел сойку. Забыв обо всем на свете, птица негромко плела странный мотив, состоявший из обрывков пения других птиц, лая собаки, скрипа железной калитки. Пишут, сойка - редкостный подражатель. «Летит над колонией цапель - кричит цаплей, видит сову - кричит совою, повторяет крик петуха, хор болотных лягушек». И все это, видимо, только для удовольствия.

Есть у сойки много разной родни. На Аляске я видел поразительно небоязливых птиц, ожидавших на дереве, когда мы закончим лесной обед. Не дождавшись, они слетели на стол и стали хватать еду из-под рук. Этих милых нахалок зовут на Аляске пикниковыми птицами. Обликом - это сойки, но мельче наших, с ярко выраженным хохолком и дымчато-голубым опереньем. Вот только не помню: болтливы ли?

16.01.2003 - Рога и копыта

Серна на копытцах своих - великолепный ходок по горам.

Незабвенная радость детства. По сельской улице едет «лохмотник». Худая мышастая лошаденка тянет телегу, а в ней рядом с грудой тряпья сидит веселый человек и кричит: «Берем тряпье! Берем кости, рога и копыта!» Для нас, ребятишек, «подмоченный» этот басок был музыкой - за кости, рога и копыта получали мы драгоценности. Старик открывал облезлый зеленый сундучок и клал тебе на ладонь пару-тройку рыболовных крючков. А бабы меняли тряпье на иголки, булавки, гребешки, брошки, цветные ленты. Благозвучней назвать бы дарителя маленьких радостей старьевщиком, но все называли его «лохмотником». И это было необидное слово. Кто-то младший из нас однажды сказал: «Вырасту - стану «лохмотником». Мы, помню, смеялись, понимая, что не первый человек на селе - «лохмотник», но владеть зеленым сундучком с крючками, ножичками и свистульками желал бы каждый.

«А зачем собирает он тряпки, мослы и рога?» - спросил я отца. Он показал мне частый гребешок, какой раньше был непременно в каждой семье: «Смотри, он сделан из рога...»

Все это я припомнил недавно, в бессонную ночь, когда мысли цепляются друг за друга, как канцелярские скрепки, и, направив ручеек памяти в нужное русло, записал на обрывке бумаги много всего, что, подобно рогам и копытам, шло в дело, когда еще не было всевозможных пластмасс.

Ну вот, например, на полке памятных вещичек, привезенных с разных концов земли, стоит (и лежит) у меня посуда. Вот туесок из березовой коры (бересты). Туесками и сейчас еще пользуются на нашем Севере - хранят в них зерно, грибы, ягоды, молоко, масло, творог. А вот посуда из Африки. Жесткая фигурная оболочка тыквы-горлянки - посуда довольно обычная для многих мест Черного континента. Пользовались ранее в Африке как посудой страусиными яйцами. Сейчас это делают разве что бушмены в самых глухих уголках жаркого пояса. Проще скорлупку яйца продать туристу, а на выручку купить целую гору дешевой посуды. Вспоминаю, как отказался в Абхазии от подарка (громоздок!), кожаного бурдюка, посуды, в которой когда-то по всем местам, где растет виноград, хранили вино.

А рога! Из рога пили, в рог трубили во время охоты. Рога сохатого (лося) были главной частью сохи (сошником), веками служившей людям в обработке земли. А рог оленя, когда он еще мягкий, содержит в себе целебное вещество пантокрин. Панты (рога) добывают в тайге охотники либо срезают их у животных на специальных фермах. И ни за что ни про что страдают из-за своих выростов носороги. Тут польза от трофея мифическая, и это доказано медициной, но все равно зверей убивают - форма рога очень уж привлекательна для восточных мужчин, и они верят... и платят за эту веру большие деньги.

И кости животных всегда шли в дело - наконечник копья, строительный материал во времена охоты на мамонтов, костяная мука для добавки в корма домашним животным. А на Мещере в районе Святых озер нашли, возможно, самую древнюю флейту. Она была сделана из трубчатой кости оленя.

Пойдем дальше. Шкура животных с давних времен - это одежда, обувка, шапка на голову, это подстилка под бок и одеяло, это покрывало для чума, обивка для лыж, помогающая охотнику легко ехать под гору и не дающая лыжам заднего хода, когда в гору он подымается. И даже деньги когда-то были на Руси «кожаными». Их роль выполняли беличьи шкурки. Но постепенно люди поняли: нелепо ходить на ярмарку с кошелем шкурок, проще отрезать ушки. Денежная единица «полушка», упоминанье которой встречаем мы иногда в книгах, не что иное, как пол-ушка (половина ушка), денежная единица более мелкая. «Кожаные деньги» - всего лишь страница истории, а вся ее книга свидетельствует: меха животных, шерсть и пух остаются поныне ценнейшим даром природы - никакой искусственный воротник не может заменить меховой. Настоящая шуба - енотовая, легкая - лисья, заячья, не индевеющий капюшон - из росомашьего меха, самый теплый спальный мешок - из волчьего либо собачьего меха, самый красивый мех - соболиный, самый прочный - морской выдры (калана), а мехом речной выдры поныне народы Севера обшивают (для прочности) края одежды.

Зубы... Слоны из-за своих бивней страдали больше, чем от охотников за мясом. Плотная масса бивней - великолепный материал для бильярдных шаров и клавиш роялей. От спроса на этот продукт зависела судьба слонов на Земле. И если бы не пластмасса, сегодня африканских великанов мы видели бы лишь на картинках. Зуб медведя, по древней традиции, носят на шее как амулет, а зубом волка палехские мастера полируют свои шкатулки.

Что там еще у животных... Перья! Не будем говорить о том, что известно всем - о подушках, перинах. Жесткие перья издавна шли на оснащение стрел, у индейцев - на украшенье волос и одежды вождей племен. А сколько канцелярских бумаг и прекрасных поэтических строк написано гусиными перьями. (Россия в девятнадцатом веке была главным поставщиком гусиных перьев в Европу.) Не какой-нибудь щеткой, а гусиным крылышком при огребании роя и чистке улья пользуется уважающий себя пчеловод. Мода у дам и рыцарей на страусиные перья едва не извела самую крупную из птиц на Земле. То же самое могло произойти с цаплями из-за моды на их белоснежные перья, с крокодилами - из-за моды богатых людей иметь саквояжи и чемоданы из узорчатой прочной кожи. Черепахи на островах истреблены были на гребни красавицам, а моряки загружали «тортилами» трюмы парусников, чтобы иметь под рукой живые, не портящиеся консервы.

Что еще приспособил для нужд и прихотей своих человек, охотясь в разных местах Земли? Оленьи жилы всегда служили лучшими нитками в шитье одежды из меха. Тюлений жир освещал и отапливал жилье эскимоса. Лодку каяк он шил из шкуры моржа. Ребра китов в безлесных местах океанского побережья служили остовом для жилья, китовый ус шел на полозья для нарт, распускался на прочные нитки. Изощренный ум охотников Аляски упругие полосы китового уса приспособил для умертвленья волков. Заостренные с двух концов спиральки уса облепляли тюленьим жиром, замораживали и разбрасывали в нужных местах. Жир в животе волка таял, ус, расправляясь, убивал зверя.

А что такое шелк? Это бережно собранная, подобно паутине, нить насекомого-шелкопряда. Изделие бабочки по блеску и красоте не удалось превзойти химикам. Шелк остается шелком, окупается трудоемкий процесс его получения.

Тысячу лет крадет человек у пчел мед, воск и прополис, «доит» змей, получая целебный яд. В Южной Азии для гурманов собирают гнезда, слепленные ласточками из слюны. Повсеместно самых разных животных используют люди для получения молока, в том числе особо ценного на лосиных фермах. Из шкуры лососевых рыб туземцы Аляски шили ранее обувь. «Удобно, - пишет путешественник позапрошлого века Загоскин. - В пути, если вынудит обстановка, обувь можно поджарить и съесть». Барсучий жир, железы бобра и кабарги, медвежья желчь использовались в медицине и парфюмерии. Белок куриных яиц прибавляли в раствор, которым скрепляли кирпичные кладки крепостей и церквей.

Драгоценность прежних веков - жемчуг - это песчинка, обросшая перламутровой массой в створках моллюска. Кое-кто еще помнит перламутровые пуговицы, точенные из створок речных беззубок. Я еще застал промысел на Дону перламутра.

Немыслимо перечислить все, что использовал человек в своем быту, заимствуя у живой природы. Что означает выраженье «червлёный щит»? Означает это, что щит воина имел красный цвет - краска добыта перетиранием насекомых под названьем «червец». Желтую краску давала шелуха лука (вспомним пасхальные яйца), коричневую - кора ольхи. Кора ивовая и дубовая - источник дубильных веществ, береста - это деготь, материал для посуды, «шитья» индейских пирог, для плетения пестерей (заплечных мешков). А древесина березы - это лучина, сапожные гвозди. Соседка березы липа сотни лет обувала людей лесной зоны - из коры молодой липы плели недолговечную, но легкую и удобную обувь для лета.

И еще кое-что из записанного по памяти. Ежовые шкурки использовали когда-то для чесания шерсти. Заячьей лапкой бережно собирали пылинки золота на столе в таежной избе старателей. Словом «губка» мы называем пористую резину, которой трем тело в ванне. Между тем губка - это «скелет» животного, которым пользовались для тех же целей давно. На Севере в одном музее я видел непромокаемый кисет и мешочек для хранения пороха из воздушного пузыря налима. В Дар-эс-Саламе мне показали «наждачную бумагу» - лоскут жесткой шкуры акулы. А в наших лесах растет древняя травка, похожая на маленькие елочки. Ее название - хвощ. Растение содержит в себе больше кремния, чем углерода. Вряд ли знали об этом краснодеревщики прошлого, но порошком из высушенного и тонко растертого хвоща они полировали дорогую мебель.

Или вот символы. В деревне масаев (Кения) глава общины приветствовал нас символом власти - хвостом зебры на рукоятке. Этой штуковиной он, правда, и мух отгонял, но, кроме старейшины, никому в деревне хвост зебры не полагалось иметь. Знак высшей власти в некоторых государствах Африки - накидка и шапочка из леопардовой шкуры. А монархи Европы предпочитали мантию из горностаевых (с черными хвостиками) шкурок... Ну и под занавес. Что такое «стимул»? Все скажут, что это способ побудить кого-то к делу, к работе. Верно. Но «стимулом» изначально назывался высушенный половой отросток осла, которым древние римляне побуждали (стимулировали) рабов трудиться.

А эта козочка с названием серна к нашей беседе прямого отношения не имеет. Я выбрал ее фотографию к заголовку «Рога и копыта». Заголовок напоминает о конторе Остапа Бендера в городе Черноморске, остроумно высмеянной юмористами. Но, говоря образно, «контора» эта работает с далеких пещерных времен. В ней собирался, копился опыт использования людьми во благо и для прихотей всего полезного, что обнаружено было в живой природе.

23.01.2003 - Барибал

В Йеллоустонском парке.

Барибалами называют в Америке черных медведей (в отличие от серых - гризли).

Я познакомился с барибалами в Йеллоустонском парке-заповеднике, представляющем собой квадрат сто на сто километров. Медведей тут много, и летом все они промышляют попрошайничеством, выходя на дороги. Сначала мы увидели медведицу с двумя малышами. Опасаясь, что медвежата могут попасть под машину, матушка на дорогу не выходила, принимая подаяние на обочине. А ловкий одинокий медведь в другом месте не страшился лавировать среди не быстро идущего транспорта. Он заглядывал в окна, не обижался, если стекло поднимали, направляясь сразу к другой машине. Мы дали сборщику дани два апельсина. Чуть склонив голову, он секунду помедлил - не дадим ли третий? - и побежал далее, мелькая в потоке автомобилей.

О нравах черных медведей я кое-что знал и вылез на асфальт с фотокамерой. Медведь на меня покосился - не конкурент ли? Но, поняв, что апельсины меня не интересуют, продолжал свое дело. Таким образом, сборщика дани я минут пять снимал.

Медведь обликом был забавен. Задние ноги у барибала длиннее передних, и медведь «косолапил» очень заметно. Время от времени попрошайка бежал с дороги и, опершись спиною в какое-нибудь деревцо, чесался. «Массаж, что ли, делает?» - засмеялся мой спутник. Я высказал другое предположенье и оказался прав. Пробежав с машинами по шоссе километров пять, косолапый вдруг развернулся и, подбрасывая зад, побежал в обратную сторону. Почти тут же на дороге появился другой сборщик дани. Он вел себя так же, как первый, и тоже время от времени сбегал почесаться. Все объяснялось просто. «Промысловая территория» у медведей поделена и помечена запахом, оставляемым на деревьях «чесаньем». Граница во избежание драки не нарушается. Исчез один - появился другой «хозяин дороги».

Всякое иждивенчество к добру не приводит. Дороги хорошо кормят, и медведи отвыкают добывать пищу обычным способом. Но приходит сентябрь. Дети идут в школу. Семейные путешествия в национальные парки прекращаются. Медведи выходят к дорогам, а они пусты, никто не кормит. В результате звери не набирают жира для зимнего сна. Множество надписей в парках призывает не кормить медведей, но это мало кого останавливает. Хронических попрошаек, усыпляя, вылавливают и в сетках, подвешенных к вертолетам, увозят подальше от туристских дорог. Но медведи вновь и вновь находят путь к «легкому хлебу».

Барибал во времена переселенцев из Европы, двигавшихся по Америке с востока на запад, был очень распространенным зверем. Он и сейчас живет на всей территории Северной Америки, включая Аляску. Этот медведь значительно мельче гризли и не такой «грузный» - голова и ноги у него небольшие, морда более вытянутая, тело гибкое и подвижное, мех черный, иногда отливающий синевой. (Колоритные шапки английских церемониальных гвардейцев - из меха американских медведей.)

Барибал предпочитает высокоствольные леса. Обладая длинными и цепкими когтями, медведи - великолепные лазальщики. Почуяв опасность, они прыжком взлетают на нижний сук дерева и лезут к вершине с проворностью белки. На деревьях барибалы и кормятся, поглощая плоды и орехи, разоряя беличьи гнезда. Но и на земле, будучи зверем всеядным, барибал найдет себе пищу. Травы, коренья, ягоды, муравьи, мыши, птичьи яйца, личинки в трухлявых пнях, падаль - все идет на стол барибалу. Не очень умело медведи охотятся на мелкую дичь, предпочитая караулить бобров на ручьях и разорять их хатки. Как и все медведи, барибал душу отдаст за мед. В Америке изначально пчел не было. «Муха белого человека», - говорили индейцы, сразу, так же, как и медведи, оценившие достоинства меда. Барибалы сейчас разоряют пчелиные гнезда в лесу, наведываются, вызывая ярость фермеров, и на пасеки. Нападают медведи и на скот, и, понятное дело, постоянно преследуются. Бьют их главным образом на берлогах.

В южных районах Америки медведи обходятся без зимнего сна - там, где нет снега, они всегда найдут себе корм. А в северных штатах, в Канаде и на Аляске, медведь вырывает где-нибудь возле упавшего дерева яму и, натаскав в нее веток и травяной ветоши, так же, как гризли, спит до весны. Все жизненные процессы зверя в берлоге снижаются - реже удары сердца, температура тела опускается до десяти - семи градусов.

Много общего у барибала с бурым медведем в образе жизни. Но характеры различаются. Гризли свиреп. Встреча с ним - всегда угроза для жизни. Барибал же безоговорочно признает силу людей и всегда избегает столкновения с человеком - даже раненый предпочтет убежать. И американцы опасным зверем его не считают. Однако силы и вооружение барибала таковы, что убить человека он может так же легко, как и гризли. Это случается, когда зверь, что называется, загнан в угол. Вообще же барибала считают «робким, неагрессивным, сообразительным, благоразумным». Он, например, точно знает границы заповедников, в которых находится под охраной. Нашкодив где-либо на пасеке или в стаде телят, он, замеченный, удирает - «подай бог ноги». Но, как пишет один зоолог, останавливается сразу, как только достиг заповедника, и даже вызывающе поглядывает на гонителей.

Весной, после зимнего сна, барибалы держатся в пойме рек, где много травы и где легче чем-нибудь оскоромиться. А летом звери уходят в глубь леса. С медведями гризли пути их могут случайно пересекаться. Оба зверя сильные, но гризли находится в высшей весовой категории, и барибал постарается избежать встречи, ибо более слабому она стоит жизни. Наиболее верный путь спасения при опасности - вскочить на высокое дерево, куда гризли забраться трудно.

По всей Америке черный медведь - желанный объект охоты. Особое отношение к нему на Аляске. Тут живут самые искусные на земле охотники индейского племени атапаска. Основа их жизни - охота и рыболовство. Календарь тут - время той или иной охоты. В октябре, после первого снега, добывают медведей. Их тут, так же как в «нижних штатах», два - гризли и барибал. Гризли индейцы побаиваются, а барибал - это лучшее, что может добыть индеец. «Очень вкусное, сытное мясо! Один раз поел - на весь день. Милому другу - кусок медвежатины».

На Аляске, забравшись в самую ее глушь, в «комариную» деревеньку с названием Гуслея, я захотел познакомиться с самым хорошим охотником. Меня не поняли - «у нас все хорошие». Но есть же, кому удача сопутствует чаще? «О, таких называют Счастливый Охотник».

Счастливым Охотником оказался пятидесятипятилетний Стив Этла. Он не стал скромничать и ломаться: «Да, я Счастливый Охотник». На деревянных обручах около дома растянуты были шкурки добытых бобров, висели на стенах две волчьи шкуры. Но славу счастливому Стиву принесли барибалы.

Черный медведь осторожен.

Выслеживают его по берегам речек, когда на землю упадет снег. Еле заметные продухи выдают отошедшего ко сну зверя. Ищут берлоги усердно, по многу дней четыре-пять человек - «рано или поздно зверь отдает себя». Уважение и почет тому, кто заметит берлогу и, подняв руку кверху, скажет: «Он тут!»

- Эта минута очень волнует сердце, и я испытал это множество раз.

Известие о находке берлоги приносят в деревню. И сразу начинаются сборы. Все мужское население, включая стариков и детей, идет на охоту.

- Вам интересно бы это было увидеть, - говорит Счастливый Охотник, - но кое-что я и сейчас могу показать.

На полке, как книги в библиотеке, стоят кассеты. Стив берет нужную.

- Прилетал тут японец, снимал охоту и вот прислал мне подарок...

На улице нудный августовский дождь. И старику приятно показать гостю, как это все бывает тут в октябре. Деревня, все мужское ее население, включая стариков и детей, движется к лесу, где обнаружен медведь. Женщины знают, куда собрались мужчины, но с ними ни единым словом об этом - таков ритуал.

«Он тут!» - говорит теперь уже всем нашедший берлогу...

Убитому зверю сразу удаляют глаза, «чтобы не видел неловкого с ним обращенья». На большом костре варят мясо. На палочках поджаривают потроха. Чествуют нашедшего берлогу, вспоминают былые охоты, предания, пришедшие из «туманных времен».

Охота на медведя - больше, чем просто охота. Это - единение мужчин-атапасков, приобщение к духу природы, посвящение молодежи в таинства лесной жизни...

Костер догорает уже в темноте. Однако домой собираются без суеты. Идут, ориентируясь сначала по освещенным вершинам гор, а потом с огнями по следу. Так бывает осенью уже тысячи лет. И этот самый счастливый день для индейца связан с тем, что рядом с людьми живет удивительный черный медведь.

30.01.2003 - С гусями рядом

Созданный для полета, но не летает.

Недавно в серый, пасмурный день на деревенской улице встретил я стайку гусей. Они словно бы размышляли о том, что дни коротки, а зима долгая, что снег глубок, а пруд - подо льдом. И вдруг гусак, как бы ободряя товарищей, развернул крылья и с такой силой стал молотить ими воздух, что с кустов посыпался снег, воробьи, копавшиеся в соломе, взлетели на крышу сарая, а собака выглянула в калитку - что происходит?

Этот момент успел я снять и, когда проявил пленку, подивился красоте существа, природой созданного для полетов, но вынужденного жиреть, тяжелеть во дворе человека, тогда как дикие братья летают, одолевая большие пространства, жизнь их полна трудностей, риска и приключений, и очень интересна их групповая, стайная, как сейчас говорят, социальная жизнь. Многое в этой жизни стало известно совсем недавно.

С полки достал я книгу «Год серого гуся», прочитанную лет двадцать назад, но которую захотелось перелистать заново с карандашом - наковырять «изюма» из замечательной «булки» австрийца Конрада Лоренца - отца молодой науки этологии, науки о поведении животных. Свой жизненный путь ученого Лоренц закончил прославленным, признанным, увенчанным Нобелевской премией человеком. Тонкий, вдумчивый наблюдатель природы, Лоренц отвергал лабораторные эксперименты, справедливо полагая, что неволя подавляет инстинкты животных, искажает их отношенья друг к другу, дает ложные результаты наблюдений за их поведением. Изучать животных следует в естественной для них среде обитания.

Легко сказать, но как это сделать? Кто поверит тому, что рассказывает биолог? Не будут ли его выводы и суждения похожи на байки охотников? Вопросы законные. Но позиция Лоренца укрепилась: возможность фиксировать все интересное на фото- и кинопленку, записывать звуки и пытаться внедриться в группы диких животных, не нарушая обычной их жизни. Сегодня эти методы признаны и успешно используются.

Самого Лоренца особенно интересовали дикие гуси. Почему? «Гуси, выращенные людьми, остаются с приемными родителями там, где явились на свет». Они привыкают к людям, видят в них, как ни странно, себе подобных, и тогда вся их жизнь на свободе у вдумчивого наблюдателя - как на ладони. Но как заставить гусенка увидеть в человеке свою мать? Конрадом Лоренцем открыт был закон «запечатления». Вылупившийся из яйца птенец считает родителем того, кого видит в первые часы жизни. И если это «запечатление» подкреплять постоянным общеньем с птенцами, реагировать на все их сигналы, как реагировала бы мать, рожденная в инкубаторе птица признает своим родителем человека, всюду за ним будет следовать, отлетая, к нему возвращаться. Вся интересная жизнь свободных гусей происходит без помех на глазах человека. Радость таких наблюдений накладывает на приемного родителя груз непрерывных забот - надо с гусятами ходить, плавать, спать, угадывать их инстинкты и то, чему надобно их научить.

Свои работы с гусями Конрад Лоренц проводил в Северных Альпах, в долине горной реки Альм, где расположена его «полевая лаборатория», где он жил со своими помощниками-учениками и где до этого гусей не было. Что же удалось увидеть, узнать в этой жизни любознательным людям? Всегда особенно интересны брачные поведенья животных. «Мы совершенно объективно - и не без удивления - установили, что образование пары («брак») у серых гусей происходит почти так же, как у людей. Молодой гусак внезапно увлекается какой-то юной гусыней и начинает за ней бурно ухаживать, в чем ему порой очень мешает ее рассерженный отец. Ухаживанье это кое в чем до смешного походит на ухаживанье влюбленного молодого человека. Гусак всячески показывает свою храбрость: бросается отгонять других гусаков и даже тех, которых обычно побаивается, но, правда, лишь тогда, когда его избранница может это видеть. В ее присутствии он всячески щеголяет физической силой: взмывает в воздух, чтобы пролететь короткое расстояние, которое всякий, не ослепленный страстью, гусь благоразумно пройдет пешком».

Если ухаживанье принято благосклонно, начинается ритуальная брачная церемония, которая заканчивается «торжествующим криком» (одновременным парным криком влюбленных). Он означает, что брак заключен, что пара берет на себя все обязанности семейной жизни и в первую очередь готовность вместе растить потомство.

Не так уж много животных, у которых верность в семейном союзе сохраняется на всю жизнь. Гуси (как лебеди или волки) блюдут союз свой до смерти. Жизнь, однако, сложна, и у гусей иногда тоже (редко!) возникает «любовный треугольник». Например, гусыне приглянулся более привлекательный и очень настойчивый ухажер. «Много лет наблюдая гусей, мы всего трижды были свидетелями того, как распадалась пара, которая уже благополучно выводила птенцов. Любопытно, что в двух случаях «злодеем»-соблазнителем был один и тот же гусак по кличке Адо.

Но судьба иногда жестоко карает разлучников. Отбив у гусака Яноша его подругу, Адо, казалось, был счастливым супругом. «Но тут вмешалась судьба в образе лисицы. Однажды утром мы нашли в пустом гнезде нижнюю часть туловища гусыни, а глубоко горюющий Адо неподвижно стоял поблизости».

«Гуси обладают поистине человеческой способностью испытывать горе». Лоренц пишет о такой же способности у собак и выстраивает «эмоциональный ряд»: человек, собака, гусь. «Читая лекции, я часто говорю: «Животные гораздо менее умны, чем вы привыкли думать, но в чувствах и эмоциях они куда меньше отличаются от нас, чем вы считаете». Человек, собака, гусь в буквальном смысле слова вешают голову, теряют аппетит и остаются равнодушными ко всем стимулам, исходящим из окружающей среды. Горюющие люди, а также гуси легко становятся жертвами несчастных случаев. Первые гибнут в автокатастрофах и под колесами машин, а вторые задевают провода высокого напряжения или попадают в зубы хищникам, потому что чувства самосохранения и осторожности у них притупились».

И еще одна беда (социальная) подстерегает охваченного горем гуся. Его внезапная беззащитность сейчас же будет замечена соплеменниками, и все, кто до этого стоял ниже его на иерархической лестнице, будут гуся теснить, задирать, причем в этом процессе непременно примут участие самые слабые и трусливые в стае.

Лоренц пишет, что все лишенные партнера гуси обычно возвращаются в семью родителей, а если в их роли выступают люди - то к людям. Даже гордый Адо, который вырос в гусиной семье, не имея в живых родственников, стал искать общества человека. «Стоило мне отойти от стаи, помыкавшей беднягой Адо, как он робко крался за мной следом, весь тоскливо съежившись и застывая шагах в десяти от меня».

Все гуси колонии на реке Альм помечены были алюминиевыми и разноцветными пластиковыми колечками. Это позволяло ученым знать каждую птицу «в лицо», следить за ее положением в стае, семейной жизнью, характером.

Некоторые гусыни почему-то пользуются особой благосклонностью гусаков. (Кто постигнет тайну сию даже и у людей?) И если кокетка не тотчас склоняется в сторону какого-нибудь ухажера, между соперниками возникают жестокие драки. На Руси эти драки у домашних гусей были давнишней забавой. И поныне гусиные бои в Нижегородской области собирают немало людей, привозящих в корзинах матерых бойцов. Дерется гусь яростно только в присутствии «любки» - гусыни, которой он хочет понравиться. Противники стараются схватить за шею друг друга клювами и ударить сгибом крыла. Судя по описанию Лоренца, схватки домашних гусей в точности повторяют турниры диких. Но домашние лишены возможности схватиться в воздухе, а дикие это делают мастерски.

Два гусака - братья Блазиус и Маркус - одновременно влюбились в гусыню Альму и сошлись в поединке воздушном. Лоренц пишет, что гуси хорошо знают тактику схватки, стараясь занять положение выше противника. Пикируя вниз, как сокол, гусь бьет соперника в уязвимое место сгибом крыла. «Маркус ухитрился в воздухе ударить брата в основание шеи. Именно там находится нервное сплетение, обслуживающее крыло. Блазиус рухнул с двадцатиметровой высоты и не погиб потому только, что упал в воду». По всем законам гусиной жизни, невеста последовала за победителем. Но поди угадай свое счастье! Лихо победивший в любовном поединке Маркус оказался никчемным супругом - не сумел защитить гнездо Альмы от нахальных черных казарок, боялся даже своих сородичей. Робость и трусость Маркуса не позволили вырастить птенцов и из второй кладки.

Семейная пара, скрепленная актом «торжествующего крика», блюдет верность супружества. Но где без греха! В некоторых случаях глава семейства не прочь, как говорят, «сходить налево» с любой «делающей глазки» одинокой гусыней. Но дальше коротких «купаний в воде» дело тут не идет - гусак равнодушен к случайной любовнице и будет спокойно смотреть, если она тут же начнет «купаться» с кем-то еще. Свою же «законную» супругу в подобной ситуации он будет и ревновать, и защищать, даже с риском для жизни. «Такое разделение любви и полового акта («секса»), - пишет Лоренц, - характерно больше для гусаков, чем для гусынь», - материнство ставит гусыню в более строгие рамки.

Беседа о жизни диких гусей будет продолжена в следующем выпуске нашего с вами «Окна».

06.02.2003 - С гусями рядом (продолжение)

Конрад Лоренц с воспитанниками

В прошлой беседе мы рассказали, как ведут себя дикие гуси в брачную пору. Сегодня рассказ о том, что происходит позже, когда гусыня сидит на гнезде, когда из яиц появляются гусята и происходит их приобщение к жизни. Будем помнить: все наблюдения сделаны не над домашними гусями, а дикими - птицами чуткими, осторожными, подозрительными. Рассказано было, каким способом завоевано доверие к человеку колонией диких гусей в долине альпийской реки.

Итак, кончилось у гусей сватовство и ухаживание, утвердилась любовь, скрепленная «торжествующим криком». За этим следует выбор места гнезда. Когда гусыня, устроив его, делает кладку яиц, супруг ее превращается в чуткого стража.

Врагов у гусей не так уж много, но все опасные. От лис можно отгородиться, построив гнездо на каком-нибудь островке, но остаются вороны и вороны, готовые часами сидеть поблизости, ожидая момента, когда гусыня, пусть ненадолго, отлучится. Если гусак нападение «проморгает», гусыня, вернувшись, найдет в гнезде лишь скорлупки, и потому гусь всегда начеку и заранее гонит всех от гнезда, нападая на хищников в воздухе. Вороны хорошо знают силу атак гусака и чаще всего скрываются.

А вот картина, казалось бы, более опасная для гусиной семьи: к гнезду осторожно приближается человек - главный враг всего сущего на земле. Гусак угрожающе шипит, преграждая путь нежданному визитеру. Но гусыня сидит спокойно. Она позволяет себя погладить, берет с руки корм, разрешает взять и осмотреть яйца кладки. Это значит, что на гнезде сидит гусыня, выведенная не дикими родичами, а «усыновленная» в инкубаторе человеком, которого до конца дней своих она будет считать родителем. Яйца в гнезде ученые осматривают не ради праздного любопытства. Важно проверить: нет ли среди них «болтуна» - разбиваясь, яйцо погубит всю кладку (его жидкая масса залепит поры в скорлупках яиц, лишит зародышей воздуха). Появление человека в данном случае не тревожит гусыню, напротив, появленье «родителя» с кормом дает ощущение безопасности. А гусак, если он даже не является «усыновленным», волнуясь, все же не удаляется от гнезда далеко.

Четыре недели развивается в гнезде разбуженная теплом жизнь. На последней стадии насиживания гусыня ведет с еще невидимыми птенцами важные разговоры - прислушивается к писку в яйцах и подает нужный голос. Гусак то ли сам чутким слухом улавливает идущие из яиц звуки, то ли гусыня подает ему знак, но он появляется у гнезда, когда в нем вот-вот начнут копошиться зеленовато-желтые пушистые существа... А через неделю гусята, ковыляя вслед за родителями, могут пройти уже более пяти километров. «Удочеренная» их мамаша по-прежнему сохраняет к «родителям» полное доверие, приходит ласково пощипать их одежду и покормиться, приобщая к этому и птенцов, что облегчает наблюдение за всей гусиной колонией и за тем, чему и как гусей следует обучать.

Из яиц гусята появляются с трехдневным запасом желтковой массы, а потом жив будешь тем, что клюнешь. А что полезно клевать, гусята не знают и сначала клюют все подряд. Но постепенно, приглядываясь к родителям, они начинают понимать, что съедобно, а что несъедобно. «Усыновленных» же обучают этому самому важному в жизни делу люди, ползая среди них и пальцем стукая в нужное место. И гусята довольно скоро начинают понимать не только «съедобное - несъедобное», но и «вкусное - невкусное».

И вот приходит время стать на крыло. Как и плаванье, уменье летать у птиц врожденное. Но надо принимать в расчет ветер, который с летунами, не имеющими опыта, может сыграть злую шутку - бывают случаи, птицы, плохо ориентирующиеся в стихии воздушных потоков, разбиваются. Один из самых первых уроков для летунов состоит в том, чтобы понять: взлетать и садиться следует против ветра. Гуси-родители молодое потомство этому учат быстро. Людям птенцов, увидевших свет в инкубаторе, учеба дается труднее. Но, разбегаясь в нужную сторону, они указывают молоди путь против ветра, а падая в нужном месте - побуждают гусей садиться.

Конрад Лоренц пишет еще об одной проблеме, возникавшей, когда гусята бывали пуховичками. У гусей-родителей они никогда не намокали, а те, которых «усыновляли», из воды выбирались намокшими. Пробовали пух смазывать жиром из копчиковой железы гусынь, но птенцы почему-то еще более намокали. После долгих размышлений и наблюдений поняли: гусята, забираясь под крылья матери, терлись о ее перья и накапливали на пуховом своем покрытии статическое электричество, которое воду отталкивало. Попробовали натирать гусят шелковой тканью, и сразу проблема перестала существовать.

Наблюдая гусиные семьи в общей колонии птиц, ученые заметили много всего интересного. Открытием были, например, драки пуховичков по всем правилам взрослых птиц. Мать-гусыня при этом внимательно наблюдает за драчунами, но никогда не вмешается, не прекратит выяснение отношений. Единственное, что сделает, - приютит под крылом совершенно уж затюканного птенца.

Взрослея, гусята принимают участие вместе с родителями в схватках гусиных семей за утверждение себя на возможно более высокой ступени иерархических отношений в стае и таким образом узнают ранг, который родители занимают. «Этот же ранг, - пишет Лоренц, - они автоматически получают сами, и очень смешно наблюдать, как гусь-подросток нахально подходит к взрослому гусаку и, например, отгоняет его от кормушки. Однако увенчаться успехом подобная операция может, только если семья - и, главное, его отец - находится где-нибудь поблизости. Я не раз видел, как гуси низшего ранга задавали страшную трепку отпрыску гусей более высокого ранга, столкнувшись с ним вдали от семьи».

Гусята обычно пасутся рядом с родителями, но стоит появиться угрозе, как они моментально сбиваются в общую группу, а родители, забыв о рангах, распустив крылья, образуют вокруг малышей оборонительное кольцо и так заставляют отступить даже такого ловкого хищника, как ястреб-тетеревятник.

Лоренц не пишет о том, как взаимодействуют дикие гуси с домашними, которых тоже имели на биостанции, но замечает, что у домашних притупились наследственные инстинкты. Но, говоря об инкубации, отмечая и тут «недостатки» домашних гусей, он признает: ни один самый лучший инкубатор не может заменить гусыню-наседку. К помощи домашних гусынь прибегали ученые постоянно, но переносили яйца из-под наседки в момент, когда птенцы вот-вот проклюнутся, чтобы не упустить желанное «запечатленье».

А что касается жизненного пространства и чувства родины, то «для любой птицы родной дом находится там, где она впервые взлетает и исследует окрестности сверху». (Тоже «запечатленье»!) Долина Альма, где искусственно образовано гусиное поселенье, для жизни гусей удобна. Река не замерзает, и птицам нет нужды с приближеньем зимы лететь на юг. Это не значит, однако, что гуси не чувствуют себя исследователями. Они улетают из горной долины на многие километры, «но всегда с видимой радостью возвращаются».

Бывают случаи: гуси, рожденные в пойме Альма, улетали и исчезали. Возможны несчастные случаи, они бывают с птицами не так уж редко, но чаще гуси просто блудили. На биостанцию, в Австрии широко известную, в таких случаях отправляются письма и телеграммы: «Не ваши ли?..» Птиц едут забрать или, если позволяют возможности, просят поймать гусей и отправить на биостанцию в ящике поездом. «Однажды Сибилла (орнитолог - «приемная мать» нескольких птиц) явилась востребовать ящик с заблудившимся гусаком на ближайшую от нас железнодорожную станцию и спросила носильщика, куда пройти, в ответ донеслись громкие призывные крики и гогот: гусак в закрытом ящике узнал ее голос!.. Пусть это покажется сентиментальным, но можно наглядно убедиться, что наши серые гуси остаются там, где нам нужно, главным образом, из-за прочной дружбы с вполне конкретными людьми».

«Я стою в долине Альма, в том месте, куда мы иногда выходим навстречу гусям. Утро только занимается, горные вершины уже озарены солнцем, но долины еще окутывает серый рассветный сумрак. И вдруг в вышине над головой раздаются крики летящих гусей. Я испускаю ответный крик, и гуси откликаются тоже. Наблюдал это зрелище бесчисленное множество раз, но полет свободных птиц, направляющихся прямо ко мне, всякий раз завораживает!» Тут надо добавить несколько недостающих слов: это чудо, чудо, сотворенное любовью и мудростью человека.

13.02.2003 - Уральская сова

В полете.

Вот это летящее чудо, полагают, существует уже около двадцати миллионов лет. Но ученый человек Петр Паллас увидел сову не так уж давно (в XVIII веке) на Урале, и она вошла в его описание под названьем уральская сова, хотя живет по всей таежной зоне Канады, а в Евразии - от Балтики до Сахалина. Теперь сову за темную полосу перьев под клювом называют бородатой неясытью.

Неясыти от прочих многочисленных сов отличаются круглой головой без пучков перьев, характерных для филина или, скажем, ушастой совы. Из всех неясытей бородатая - самая крупная, чуть меньше филина. Но когда держишь ее в руках, обнаруживаешь обманчивость величины, создаваемой опереньем. Тело у этого великана довольно тощее.

Несколько лет назад обессилевшую от бескормицы неясыть я увидел в лесной палатке орнитолога Кирпичева. Он подкармливал ее мясом и таким образом спас от гибели. Эта встреча с бородатой неясытью на берегах Селигера показывает, что границы жизни таежницы размыты и птицу не так уж редко встречают и в лесах смешанных, хотя гнездится она в тайге.

Прекрасный снимок, сделанный, кажется, в Швеции, дает представление о полете неясыти - взмах и скольженье на крыльях. Видна на снимке и самая характерная примета внешности бородатой неясыти - ее лицевой диск: пронзительные глаза и концентрические круги узора из перьев по диску. Глаза у неясыти желтые, оперение - пепельно-серое с темными «языками». «Шасси», как видим, для удобства полета убрано, а крылья уверенно держат легкое тело.

Образ жизни неясыти тихий и скрытный. Охотится, пролетая так же вот над полянами, болотами, гарями днем и в сумерки, либо сидит в засаде, прислушиваясь ко всем звукам вокруг. Шевельнулась где-нибудь мышь - неясыть скользнет тихо вниз, и вот добыча уже в ее лапах. Для сильного филина мыши - «семечки», развлеченье в охоте, ему подавай зайца, тетерева, ежа. А для неясыти мыши - добыча главная. Много мышей - много птенцов в гнезде у совы, упала численность грызунов (повторяется это раз в три-четыре года) - неясыть даже гнездиться не будет: нечем кормить птенцов. Но при обилии пищи число их в гнезде обычно пять-шесть, а то и больше.

А что же зимой, когда мыши живут под снегом? За долгую эволюцию мышееды (в том числе лиса и неясыть) так хорошо приспособились слышать, что точно определяют, где возятся мыши, и врываются в снег - лиса носом, неясыть - головою вперед. (У Селигера сова обессилела потому, что снег весной был схвачен настом, и это стало препятствием для охоты).

Иногда (редко!) неясыть может прищучить белку, зайчонка, бурундука, рябчика, куропатку, но главное все-таки - мыши. И поскольку в урожайные годы в тайге бывает их много, совы терпимо относятся к близости соплеменников, границы жилых территорий не защищают.

Своих гнезд неясыти не строят - поселяются в гнездах канюков, осоедов, скопы, ястребов. Брачные игры эти совы начинают уже в январе - самцы глухо, не открывая клюва, «словно в трубу выдыхают - у-у-ух!» - и летают, летают, демонстрируя ловкость, способность самца добывать пищу и делиться ею с семьей. Ухажер приносит предмету своих страстей мышь, и самка угощение принимает, что означает скрепление брачных уз.

В апреле в гнезде появляются белые шарообразные яйца, а дней через тридцать - беспомощные, еле прикрытые пухом птенцы. Мать в это время неотлучно сидит на гнезде - греет и кормит потомство. А пищу неустанно носит отец. Выкармливая птенцов, сами родители в это время почти не кормятся и сильно худеют, особенно самка.

Неясыти в птичьем мире слывут родителями образцовыми - самоотверженно защищают гнездо, и все в тайге это знают, даже медведь знает, что будет волненье при его появлении, и предпочтет гнездо неясытей обойти. Естественных врагов у этой совы немного, разве что неразборчивый филин может подкараулить более слабую птицу. Но филины редки, а куницу неясыти в силах прогнать от гнезда. Излишне любознательного человека, пожелавшего узнать, что там, в гнезде, птицы решительно атакуют, и оружие у них на этот случай весьма эффективное.

Через месяц птенцы у неясытей уже могут летать. Но еще до этого, почему-то ночью, они покидают гнездо, отважно бросаясь вниз, в темноту, и родители кормят их уже на земле и на нижних ветках деревьев, продолжая зорко следить за возможной опасностью.

Шесть месяцев, взрослея, молодежь зависима от родителей. Позже начинается жизнь самостоятельная. Поскольку мышей кругом много, от «родильного дома» молодые неясыти далеко не летят - нашлось бы только где-либо чужое гнездо. Но иногда неясыти обходятся углубленьем в трухлявом центре на сломе дерева, а иногда кладки яиц находят даже и на земле.

Птиц этих в природе немного, но и немало. Их численность регулирует волнообразно меняющаяся численность грызунов. Край жизни бородатой неясыти на севере - южная Арктика, а ниже - южная кромка тайги.

20.02.2003 - Пишем, что наблюдаем

Если в ясную ночь, направив объектив вверх, хорошо закрепить фотокамеру и надолго открыть затвор, то вращенье Земли оставит на пленке следы, дающие иллюзию движения звезд.

В год Козы начнем с козы. «Хотите верьте, хотите нет, но часа в три под Новый год я проснулась, услышав легкий топот в квартире. И похолодела: в доме-то кроме меня - никого. Кто? Дотянулась до выключателя и что увидела? Козу! Стоит у кровати, словно пришла поздравить. Оказалось, я шмыгнула задвижку мимо запора, а дверь коза у меня открывает зубами, вот и пришла. Рассказываю соседям - не верят. А зачем мне придумывать, просто бывают в жизни вот такие веселые совпаденья. Н. В. Проскурина, Лебедянь».

А вот что пишет Виктор Васильевич Соколов (Запорожье). «После войны жили мы в поселке Унжа. Лет восьми отец взял меня в большой город - в Кострому. Много всего интересного я увидел, но запомнил козла. Отец встал в очередь за сахаром, а я, увидев возле пивной толпу, пролез узнать, чего там люди хохочут. А хохотали оттого, что в середине круга мутными глазами на всех глядел пьяный козел. Он уже еле стоял на ногах, а ему все подносили - кто водки, кто пива, кто-то дал папиросу, и козел, как заправский курильщик пускал дым из ноздрей. Чем-то я козлу не понравился, нетвердой походкой он приблизился и приготовился боднуть. Я схватил его за рога, думал, что разойдемся. Ан нет, козлу хотелось подраться. Он опрокинул меня на спину и рогами прижал к земле. Все хохотали, а я заорал и стал звать отца. Он подбежал возбужденный - откинул козла и поставил меня на ноги, зло обругав весельчаков, приучивших козла к выпивке и курению».

А в письме Натальи Владимировны Логиновой из Ульяновска три действующих лица: коза, козел и пес по кличке Пират. «У нас было несколько коз. С одной у Пирата была платоническая, прямо-таки шекспировская любовь. На лугу, во дворе ли - все время вместе, даже спать в конуру своего друга коза иногда забиралась.

Но пришла пора Катьке «выходить замуж». Привели во двор белого с бородой жениха. Пират все понял. Когда после короткого знакомства козел приступил к делу, Пират вцепился зубами «жениху» в зад и стал его стаскивать с Катерины. Козел от боли ревет, но миссию выполняет. Мама попыталась образумить ревнивца. Шум поднялся на всю деревенскую улицу - соседи решили, что режем козу. Мама не выдержала драматической сцены, схватила пса за ошейник, а козла отпихнула от Катьки ногой. Его, изрядно помятого и слегка окровавленного, отвели хозяину, заплатив сверх положенного «за травмы»... Но дело свое бородач сделал. В положенный срок появились у Катьки козлята. И что вы думаете, Пират во дворе стал их главным опекуном. Поищем глазами: где же они? А они греются в будке Пирата».

Письма о кошках. Известно, за свежую рыбу кошка душу отдаст. Но сама не ловит - не любит воду. Однако есть исключенья. Вот что пишет из Тулы Алексей Вячеславович Живчиков. «Мы с женой работали в пионерском лагере. Однажды вечером, когда у Оки все утихло, увидели: к воде не спеша спускается кошка. «Хочет напиться», - сказала жена. Нет, кошка шагнула в воду и пошла, пошла. Остановилась, когда на поверхности оставались лишь кончик хвоста и верх головы. И замерла. Мы тоже притихли. Что происходит? Минуты три кошка не шевелилась, а потом вдруг всплеск, и кошка выскочила на берег с рыбешкой в зубах. Тут же, на берегу, на песочке она ее съела. Думали, еще полезет в Оку, нет, кошка стряхнула с шерсти явно ей неприятную воду и отправилась к пансионату, где, как видно, жила. Добытчица рыбы явно не голодала, просто тешила необычным образом охотничий свой азарт, самостоятельно добывая желанное лакомство».

А вот как кошка может за себя постоять. Пишет об этом из Владивостока М. А. Дюльдина. «На кошку моей соседки напала собака. Кошка вырвалась из зубов, но почти оскальпированной. Хозяйка натянула ей кожу на голову, и она прижилась... Обидчицу пострадавшая не забыла. Встретив ее однажды, она пулей кинулась на собаку и выцарапала ей глаза. Хозяину ослепшего пса пришлось пристрелить».

И теперь несколько писем о взаимоотношениях людей и животных. Все живое, исключая обитателей моря, человека боится, признает его силу, коварство и старается встреч с человеком всячески избегать. Но бывают встречи нежданные. Возбужденья с обеих сторон случаются очень серьезные. Известны случаи, когда от близкой неожиданной встречи погибали даже медведи и волки (разрыв сердца). А вот случай с крысой - существом выносливым, стойким. Пишет о нем москвичка Т. Шульгина. «К мышам на даче в Абрамцево мы привыкли - зимой они всегда жмутся к людям. Но тут в перегородке завелась у нас крыса. Такое соседство, конечно, всем не понравилось. Добыли мы крысоловку с сильной пружиной, насторожили и на неделю укатили в Москву. Возвратившись, увидели: ловушка сработала, но крысы в ней не было, крыса лежала мертвая, не поврежденная, рядом. Я полагаю, погибла от страха и стресса в момент, когда пружина сработала». Что ж, вполне возможная ситуация. Вот что пишет о том же москвич Н. А. Волков. «Осенью шел я по парку и вдруг прямо надо мной на яблоню с чириканьем села стайка воробьев. Я поднял голову и неожиданно оглушительно громко чихнул. Воробьи мгновенно вспорхнули, а один упал замертво к моим ногам. Я кое-что понимаю в механизме стресса и решил, что чиханием загубил воробья. Но на ладони у меня он вдруг ожил - зашевелился и улетел».

А вот встреча серьезная. «В погожий день знакомым маршрутом шел я по ягоды и вдруг вижу в редких кустах медведя. И он меня видит - то поднимется на задних лапах, то опустится, как физзарядку делает. Я замер от ужаса. Бежать? Знаю: догонит. И тут вспомнил поучение своего деда: «Встретишь близко медведя, посвисти ему, тем и спасешься». Сложил я трубочкой губы, а свиста от страха нет. Но все-таки что-то медведь услыхал и свистнул в ответ. Сам вертит мордой, словно ждет отклик. И тут свист у меня получился отменный. А медведь свистнул громче, чем я. Так несколько раз мы перекликнулись. И все окончилось миром - медведь неспешно заковылял в чащу, а я, вытирая холодный пот со лба, пятясь, прошел метров сто и - быстро-быстро к деревне. Д. Ушаков, Москва».

И случай трагикомический. «В снежную и морозную зиму кабаны голодали. Знакомый егерь, желая им как-то помочь, выпросил в колхозе подгнившей картошки и рассыпал, где кабаны кучковались. Через несколько дней, наведавшись в лес, егерь увидел: картошка съедена, но рядом с прикормкой лежит подохший кабан. Егерь ругнул председателя за гнилую картошку, ругнул себя за оплошность и в сердцах пнул ногой кабана. И тут случилось невероятное: мертвый зверь подскочил, как пружина, нечаянно сбил егеря с ног и с визгом умчался в ельник. Оказалось, кабан, наевшись, тут же решил и поспать. В. Соколов, Запорожье».

Кабан в описанном случае был опасен, все могло обернуться вовсе не смехом. Даже заяц, и тот... Прочтите, что пишет из Гороховца Кулыгин Евгений Михайлович. «Наш сельский охотник дядя Демьян в день шестидесятилетия получил от хозяйки дома подарок - рубашку из красного репса. «Обмыв» обновку, пошел с ружьишком на полчаса за зайцем - друзей угостить. Было у дяди местечко возле болота, где зайцы, тронутые собакой, непременно выбегали почти на охотника... Все было, как всегда: заяц выкатился из леса, дядя шарахнул по зверю из курковой двустволки, но, видно, двоилось в глазах у стрелка - заяц не кувыркнулся, а мчался прямо под ноги охотнику. Бросив ружье, дядя Демьян упал, накрыв косого распахнутым полушубком, но крепко удержать не сумел, заяц так работал сильными задними ногами, что дядя вскочил, упустив даже не раненного зайца. У самого же рубаха - в клочьях. И если бы только рубаха - лоскутами висела кожа. Держась за живот, дядя Демьян затрусил к дому. Я заглянул к нему в момент, когда жена смазывала живот имениннику барсучьим жиром. Протрезвев, дядя Демьян объяснил мне, почему заяц бежал прямехонько на охотника...»

Объясненье такое. Глаза у зайца на голове посажены так, что видит он впереди, справа, слева и даже частично сзади, зато «прямо по курсу» есть мертвое пространство - узкая полоса, зрением не охваченная. Этим и объясняется случай с охотником и другие нередкие истории: «заяц сбил с ног мальца», «наскочил у колодца на бабу». Обретая что-то сверх нормы, все неизбежно при этом что-нибудь и теряют.

Теперь немного о лисах. Борис Матвеевич Савельев из станицы Калининской Краснодарского края пишет. «Жарким днем стоим на платформе, ждем электрички. Вдруг кто-то кричит: «Лиса! Глядите - лиса!» В самом деле - лиса. Бежит по пустоши метрах в ста от платформы рывками, дергаясь в разные стороны - пытается сбросить с головы... сапог. Видимо, гналась за мышью, а та шмыгнула в брошенную кем-то обувку. Лиса за мышью! И оказалась в смешном положении - никак не может с сапогом разлучиться. А тут еще крики. Вертится рыжая на одном месте, трясет головой. Мелькнула мысль: побежать, выручить... Но тут подошел поезд, и уже из окон мы наблюдали, как лиса продолжала воевать с сапогом».

Другая история - сплошная идиллия. «Три года назад на покосе я подружилась с лисой. Наши места глухие, людей немного, и лиса приходила наблюдать, как я на поляне в лесу управлялась с травой. Станет и смотрит. Заметила я однажды: место, где обедала, лиса обследует. На другой день специально оставила ей угощенье - куриных костей и хлеба. Все подчистила и в другой раз уже вижу ждет, когда я уйду, чтобы сразу - к месту обеда. Стала я оставлять кусочки сырого мяса, и это лисе особо понравилось. Подходила - на пять шагов. Чуть отойду - она сразу за угощеньем. Если стою и гляжу на нее - остерегается, а повернусь боком - действует смело. Детей на покос привезла - «лису показать», но Лизавета не появилась. А когда приехала я одна - опять тут как тут. Три лета мы с ней готовили на зиму сено. И была у меня радость, как будто все это в сказке. Валентина Васильевна Вострякова, Челябинская область».

На сегодня довольно. Помните: ваши письма мы любим и ценим.

21.02.2003 - Зимние вести

С Сергеем в тайге.

В начале февраля появился в Москве проездом в Харьков бородатый, пропахший тайгой Сергей Усик. У Агафьи Лыковой на реке Еринат мы встречались с Сергеем несколько раз (это тот самый художник Усик, который привез однажды сюда телескоп, и мы вместе с Агафьей «изучали» Луну). В прошлом году в июле с рюкзаком по еле заметной тропе Сергей прошел от Телецкого озера до реки Абакан триста километров, затратив на дорогу без малого две недели. Гостил у Агафьи в этот раз ровно полгода - не мог выбраться. Приземлялись два вертолета, но Сергей был в это время в лесной отлучке и лишь недавно смог улететь. Мне он привез от Агафьи большое письмо и рассказал о житье-бытье на реке Еринат.

Агафья пишет, как всегда, «печатными» буквами по-старославянски и, поскольку послание готовилось заранее, могла «излиться» на четырех больших листах, «изрисованных» с двух сторон. Пишу сейчас, изучив послание и справляясь в не вполне понятных местах у Сергея.

Как всегда, сначала жалобы на житье. Прошлый год был дождливым - не все удалось убрать с огорода, даже с помощью наиболее надежной рабочей силы - Сергея. На пределе оказались запасы муки, и Агафья прибегла к крайнему средству - написала об этом Аману Тулееву. Вскоре вертолет, привозивший на Горячие ключи горняков и охотников, завернул и в обитель Агафьи. Глава администрации городка Таштагола Владимир Николаевич Макута по порученью Тулеева привез все нужное и сам решил посмотреть, как и что.

Еще одна незадача - все трое жильцов Ерината (Агафья, уже привыкшая к тайге москвичка Надежда и Ерофей) остались без молока. Оказалось, шутка, что от козла молока не бывает, верна лишь отчасти. Без козла (Агафья залечила его таблетками) четыре козы не принесли козлят и перестали доиться. Новый губернатор Алтая Михаил Иванович Лапшин, знакомясь с «горно-лесным губернаторством», залетел к Агафье, проведав заранее о её нуждах, и привез плахи для пола в избушке, муку и, главное, в очень хорошей форме козла. Все необходимое у отшельников теперь, кажется, есть.

Из происшествий главное - вблизи жилья два раза видели следы барса. (Это может быть интересно зоологам, барс - животное очень редкое.) Как всегда, навещал жилую точку медведь, свалил стоявший на двух опорах лабаз, но покуситься на коз не решился.

Событием в монотонной жизни была опасная немочь от попытки лечиться не очень знакомым растением. Агафья с Надеждой, оставив на хозяйстве Ерофея, ушли далеко в горы по ягоды-орехи. И там решили подкрепиться отваром некоего копеичника. Но то ли средство оказалось «не ко двору», то ли переборщили с питьем, но Надежда в тайге слегла. И Агафья отхаживала ее несколько дней - «питанье кончилось, кормились только грибами и ягодами». Теперь таежницы, надо думать, будут копеичник обходить. Отказалась Агафья и от таблеток, но не только потому, что я ей настойчиво объяснял опасность глотать все подряд, что привозят, а еще и потому, что на лекарствах стоит «дьявольский знак» (штрих-код). История с копеичником теперь уже и Агафье позволяет делиться советами. На этот раз пишет: «Василий, в кореньях и травах надо тоже знать меру. Выше нормы ничего нельзя употреблять».

«Жизнь там, как всегда, монотонная. Я развлекался тем, что на несколько дней уходил в тайгу - фотографировал, надеялся встретить зверей, но видел только следы», - рассказывает Сергей.

В усадьбе, однако, всегда что-нибудь строится. Сергей поставил для коз небольшой сруб, настелил в «горнице» у Агафьи из привезенных алтайцами сосновых плах хороший пол. Сама Агафья осенью разобрала и заново сложила, чуть передвинув, печь. Все сообща ставили рыболовную загородку на Еринате, но рыбы поймали мало. Осенью паводок был большим, и хариус скатился поверх загородки. «Скучный был год - ни рыбы, ни молока. И хлеб уже было начали экономить», - пишет Агафья.

Сергея таежница впрягла в заготовку сена для коз. Для этого ходили в горы на «старое место», то есть к избушке и огороду, где семья в тайге жила более тридцати лет. «Избушка - на месте, а огород зарос иван-чаем и березами толщиной в руку. Кресты на могилах попадали. Но Агафью почему-то это не тронуло - «пусть все тайга забирает». В избушке все тот же давнишний «лыковский» запах. Когда затопили печку, из темноты к окошку вдруг подлетела нарядная бабочка, как видно, вылупившаяся из куколки. Агафья выпустила ее наружу со словами: «Всем жить хотца».

Поход за сеном.

Сена летом заготовили много. А уже по снегу на лыжах стали переправлять к жилью. «Расстояние неблизкое - десять километров в горы, десять - обратно с тюками. Сделали с Агафьей пятнадцать ходок. Заметил: в тайге при деле она чувствует себя лучше, чем сидя в доме, - шутит, неутомимо все вспоминает. Несколько ночей провели мы с ней у костра. Я человек, можно сказать, бывалый в тайге, а для Агафьи лес этот - «родные стены». Рад, что мог чем-то помочь сведенной судьбою троице. Надежда - человек городской, привыкающий к этим диким местам, а Ерофей мается на протезе. По моим наблюдениям, он сейчас - главный тут мученик. Некуда ему податься в нынешней жизни. Тут заботы его - дрова: пилит, колет. А каково это делать все на протезе!»

Порадовал Сергей рассказом о том, что человеческие отношения у «таежной троицы» смягчились, живут заметно дружнее, чем прежде. Надежда, крещенная Агафьей, получила новое имя - Ульяна и называет Агафью «Матушкой» («Матушке» в этом году исполнится пятьдесят восемь.) Живут по-прежнему порознь, и живность у каждой своя, но вместе трудятся, вместе молятся, иногда обедают вместе. Во время рождественских праздников в этом году женская половина устроила нечто вроде праздничного обеда для всех. «Мы с Ерофеем за одним столом, Агафья с Надеждой (Ульяной) - за другим. Ели припасенную с осени рыбу с картошкой, редьку, запивали черничным и березовым соком, лущили после орешки. Вели тихие разговоры - все, как полагается на Рождество».

Большинство разговоров Агафьи связано со здоровьем. Об этом, как бывает везде, говорит она особо охотно. Все надежды на облегчение связывает с посещением Горячих ключей. Ранее, когда вертолеты бывали чаще, она ежегодно «парилась» на ключах и, как пишет, «всегда чувствовала умаление немочи». Но вот уже четыре года, как на ключи доставить ее и забрать потом невозможно. Но в этом году зимой горняки и охотники прилетели лечиться. Вертолет завернул и к Агафье. «Мигом перетаскали мы к вертолету дрова, нехитрые пожитки, на три недели еды. С этим вертолетом выскочил из объятий Ерината и я. Агафью заберут, как только вертолет прилетит за охотниками и горняками».

- Как ты мог полгода выдержать там? - спрашиваю Сергея.

- Но я ведь вырос в тайге, причем более строгой, иркутской. Конечно, скучна монотонная жизнь, но я либо работал, либо куда-нибудь вверх или вниз по реке уходил, иногда на неделю и более. Ночевал под елками у костра. Рисовал, фотографировал. В город возвращаюсь с радостью. Но с радостью его и покину, как только заработаю деньжат на очередную поездку. Такая «полосатая» жизнь мне нравится.

27.02.2003 - В упряжке жизни

Давний и верный спутник людей на Севере.

Собака в конуре, корова в загоне, лошадь под седлом, кошка в печурке или на коленях хозяина перед телевизором... Все так привычно, что кажется, всегда так было, домашние животные, кажется, всегда сопровождали людей на всем пути его истории.

А было не так. В начале человек на Земле жил только охотником и лишь тысячу, две-три тысячи, семь - десять тысяч лет назад приручил, привязал к себе, сделал из диких животных домашних, стал использовать с большой выгодой для себя их силу, возможность быстро передвигаться, их чутьё, способность давать молоко, мясо, яйца, шерсть, шкуры. Произошло это параллельно окультуриванию растительных богатств планеты. Человек из бродячего существа стал оседлым - сделался землепашцем и скотоводом.

Животный мир огромен, многообразен, но если мы сосчитаем животных, живущих сейчас с человеком бок о бок и так или иначе служащих ему, то удивимся, как мало их одомашнено. Из многочисленных хищных зверей лишь два - собака и кошка, непарнокопытных тоже два - осёл и лошадь. Парнокопытных и мозоленогих больше: корова, коза, овца, свинья, северный олень, як, верблюд, лама, буйвол... Из зайцеобразных - лишь кролик. Насекомых два - шелковичный червь и пчела, два обитателя вод - карп и золотая рыбка. Более всего птиц, но тоже не так уж много: куры, утки, гуси, индюшки, цесарки, голуби, канарейка, японский перепел. И всё - менее пятидесяти.

Человек, правда, в своем обиходе использует много других животных - разводит, например, в клетках пушных зверей, использует ловчих птиц, охотится с гепардами, работают на него слоны, рыбу помогают ловить бакланы, на ярмарках раньше ходили с ручными медведями и сурками, можно и еще назвать случаи службы человеку животных. Но это животные всего лишь ручные. Плененных в раннем возрасте, особым воспитанием и дрессировкой, сделать ручными можно даже удава, льва, даже хищных китов-касаток, не говоря уж о лебедях, хищных и врановых птицах, волках, лисицах, белках. Но это, подчеркнем, лишь звери и птицы прирученные. Привязанность их к человеку индивидуальная, не видовая. Животные же одомашненные обретаются рядом с нами, человек в своих интересах пользуется природными их достоинствами, они размножаются под покровительством человека, он о животных заботится, обеспечивает их кормом, иногда лечит, одомашненные животные не стремятся человека покинуть.

Из некоторых видов животных человек вырастил множество разных пород - вспомним собак, голубей, свиней, коров, лошадей. Некоторым из животных человек искусственным отбором настолько изменил формы, что на дикого предка сейчас они не похожи. Ну кто в собаке болонке, комнатном пуделе или таксе признает их праотца волка?

Все одомашненные животные в той или иной степени изменили форму тела, окраску и поведение. Даже начальная стадия доместикации (одомашнивания) в облике животных сразу что-то меняет.

На моих глазах происходил любопытный эксперимент по созданию генетической линии «спокойных» чернобурых лисиц. В клеточном разведении звери спокойные давали два помёта в году, беспокойные - один. Академик Дмитрий Константинович Беляев в Сибири решил вывести линию «спокойных» лисиц и в эксперименте выбраковывал всех агрессивных. Что ж получилось? Искусственным отбором он вывел нужную «линию». Лисы спокойные бегали по загону, как ласковые собаки, - позволяли гладить себя, одна попыталась из-под ног утянуть фотографическую сумку. Казалось бы, дело в шляпе. Но! «Спокойствие» изменило и внешность лис - хвосты у них начали загибаться крендельком кверху, изменилось качество меха. Звероводам такие лисы были не нужны. Хозяйственной пользы эксперимент не принес, но очевидно было его научное значенье - наглядно выявилось: изменение форм поведения, то есть вторжение в психику животных, меняет их облик, повадки, чутьё, слух, зрение. То, что было крайне важно в природе, частично теряется во дворе. Например, умная собака овчарка, оставаясь равной волку по общему весу, имеет мозг на двадцать процентов меньше волчьего, меняются длина кишечника, строение зубов, домашней свинье не нужна обильная волосатость дикого кабана. Под крышей забот человека притупляются дикие инстинкты, искусственным отбором это часто и поощряется.

Но отчего ж так немного животных удалось одомашнить? Дело не в лености человека - в подобных делах люди неутомимы. Одомашнивались и приживались на службе у человека те животные, которые, во-первых, хорошо переносят неволю. Сразу же скажем: таких животных немало. Главное, чтобы они во многих других отношениях были подходящими для службы, имели, если можно так сказать, многоцелевое назначение. Человек, например, рано понял, сколь большое значение как пищевой продукт имеет молоко. Млекопитающих животных много, но лишь корова оказалась наиболее подходящим объектом для одомашнивания: дает молока много, довольно просто обеспечить ее кормами, кроме того, корова - это еще и мясо, и тягловый скот (волы). Коровы устойчивы к болезням, долго живут, почти ежегодно приносят телят, спокойны в жизни рядом с людьми. «Конкурс» корова выигрывала по множеству показателей и потому распространилась по всему свету. «В коровах наша сила!» - говорят в некоторых племенах Африки. В Индии корову считают священной, в российской деревне ее называли кормилицей - молоко, творог, масло, мясо.

То же самое лошади. Оседлав лошадь, человек на долгое время решил транспортные проблемы, нашел верного работника на пашне, сильное существо в перевозке тяжестей, обзавелся помощником быстроногим (при необходимости всадник может проскакать 300 километров в день!). Лошадь была самым верным союзником людей на войне, позволяла передвигаться на огромные расстояния. В Америке, не знавшей лошадей, конкистадоры малым числом покоряли аборигенов благодаря лошади - коня и всадника индейцы поначалу считали одним существом, приводившим их в ужас. (Но до тех пор, пока сами лошадью не завладели, став наездниками более искусными, чем пришельцы из Старого Света.) Не забудем, что для многих степных народов лошадь была также источником мяса, из молока кобылиц готовят поныне целебный кумыс. Конкурировать в равнинной зоне с лошадью было некому.

Среди прирученных птиц на первом месте мы видим курицу. Это одновременно: яйца, мясо, пух, перья, плодовитость при разведении, неприхотливость в хозяйстве. На земном шаре сейчас три миллиарда кур. Средняя яйценоскость - двести - двести пятьдесят яиц в год, а рекорд - 365!

А свинья - это скороспелое превосходного вкуса и качества мясо, это плодовитость, нетребовательность в еде (в Антарктиде на станции «Мирный» держали свиней на отходах столовой).

Вспомним еще и о том, что каждая природная зона требовала «своего» главного животного для одомашнивания. Жизнь Севера была бы немыслимой без местного оленя, дающего человеку всё: пищу, транспорт, одежду, обувь, шкуры для легких жилищ. И при этом олень сам себя кормит. То же назначенье в полупустынных местах у верблюда, в горах - у яка, в тропических лесах главный помощник у человека - слон. Слона, правда, оказалось выгодней не одомашнивать, а приручать (самки со слонятами беспокойны, неработоспособны). Ловят диких слонов, используя для этого уже прирученных их сородичей. Пленников умело и методично воспитывают, и слон становится послушным, живет долго и трудится там, где даже современная техника непригодна.

Из «конкурентов» на одомашнивание некоторые животные приживались во дворе человека, но потом выбывали, другие остались как «дополнение» к «фавориту». Такова, например, рядом с коровой коза. В некоторых случаях козы - это «корова для бедных», в других местах - в горах и полупустынях - коза заменяет корову. А рядом с верблюдом человеку для «мелких работ» служат ослики. Неприхотливые, фантастически выносливые, они, так же, как и верблюды, способны, не жалуясь, себя прокормить. Правда, зычные крики ослов походят иногда на жалобы, да и есть основания: работает, работает - и никакой благодарности, еще и пнут ногою, если упрямится.

Гуси не конкуренты курам по яйценоскости, зато мясисты (до тринадцати килограммов!), красивы, умны, хорошо приживаются возле людей, и, судя по всему, одомашнены были в самых разных местах Земли. В Англии их держали сначала просто из удовольствия видеть рядом прекрасную птицу.

Есть ли сегодня среди диких животных кандидаты на одомашниванье? Есть, и если не «кандидаты», то объекты, хорошо поддающиеся одомашниванию, например, лось. К нему, судя по историческим хроникам, присматривались давно. В Швеции на лосях ездили экзотики ради в санях и верхом, пробовали возить почту, пытались пахать. Но «проходного балла» в хозяйство людей лесной великан не набрал - оказался, как ни странно, мало выносливым, подверженным стрессам. Все же и в наше время лосей попытались одомашнить для лесной зоны как животных под вьюки. Подошли к делу не любительски, во всеоружии знаний и опыта. В Печоро-Илычском заповеднике вывели стадо домашних лосей, возили на них по тайге вьюки. Но появившийся вертолет оказался более удобным транспортом для тайги, и дело с лосями на Печоре заглохло.

В следующем выпуске «Окна» мы продолжим беседу о животных на службе у человека

06.03.2003 - В упряжке жизни (продолжение)

Самым первым из одомашненных человеком животных была собака. Случилось это в каменном веке (пятнадцать тысяч лет назад). Предположенье, что предками собаки были волк, шакал и в некоторых местах лисица, сейчас наукой отвергнуто. Волк!

Он был конкурентом людей на охоте. Можно предположить: человеку иногда доставалась добыча волков, при возможности убивающих больше, чем можно съесть в один раз. Не исключается, что и волки могли кормиться возле людей-охотников и даже вели совместную с ними охоту. Как удалось «отщепить» от древа волчьей натуры росток и «вынянчить» из него собаку - антагониста волков и верного друга людей? Скорее всего, одомашнивание начиналось с воспитания малышей. Приносили охотники из логова для забавы детишкам волчат. Подрастая, некоторые из зверей проявляли покорность людям, привязывались к ним. Отбором выявляли наиболее послушных. Так постепенно из хищного дикаря вырастало животное, привязанное к человеку, зависимое от него.

Известно: чем раньше попадает звереныш или птенец к нам в руки, тем больше шансов сделать его ручным, а это шаг к одомашниванию. Но лишь малое число животных имело смысл одомашнивать. Некоторых целесообразно было лишь приручать. Это хорошо видно на примере ловчих животных. Зачем одомашнивать гепарда, орла, кречета, ястреба? У одомашненных птиц и зверей многие качества дикаря, в том числе качества ловчие, убывают. Лучше дикарей приручать, пользуясь исключительными их способностями.

Пчелу лишь условно можно назвать домашней - не привязана к человеку и никак от него не зависит. Люди просто переселили ее поближе к жилью и научились беззастенчиво обирать. Если во время роения пчеловод «проморгает», пчелиная семья, покинув улей, улетит в лес и будет жить так же, как жили на Земле миллионы лет ее предки.

Путь пчелы из леса на пасеку был «механическим». Во времена бродячего собирательства и охоты дупло с пчелами было для первобытного человека, конечно, самой желанной находкой. Постепенно человек в местах «пчельных» стал делать дупла (борти), и пчелы охотно их заселяли. Грабить пчел подчистую было уже нерасчетливо - бортники брали лишь часть запасенного меда, оставляя пчелам еду на зиму. Потом борти (колоды) человек попробовал переносить к жилью. Пчелы охотно жили и тут. Но каждый раз, огребая колоду, серным дымом пчел умерщвляли, а мед из сотов выпаривали. На Черниговщине пчеловод П. Прокопович, имевший на пасеке несколько тысяч пчелиных семей, додумался построить рамочный улей (первый поименован был «Петербургом»). Рамки из улья легко вынимались, а придуманная вслед за этим медогонка извлекала мед из рамок, не повреждая сотов.

В «хозяйственной упряжке» человека пчелы работали, оставаясь дикими. Человек не вывел ни одной пчелиной породы. Работают на него лишь различные природные расы этих общественных насекомых - африканские пчелы, итальянские, кавказские, пчела «бурзянка» в Башкирии, не погибающая в дуплах и ульях при морозах в пятьдесят градусов.

У большинства же животных человек вывел множество разных пород - тонкорунные овцы, яйценоские куры, коровы с повышенной жирностью молока и высоким надоем, мясные породы скота, животные с большой плодовитостью (кролики, свиньи). Рекордсменом по числу пород являются куры, собаки, но первое место - за голубями. Экспериментирование, уже с учетом генетических знаний, продолжается. Удовлетворяются, например, разнообразные вкусы владельцев собак. На Аляске выведены две их породы, до недавних пор служившие главным транспортным средством, - маламуты (сильное тягловое животное, помесь древней северной собаки с волком) и скоростная ездовая голубоглазая хаски (потомок сибирской лайки). Самолеты и снегоходы почти вытеснили собак из житейского обихода, но аляскинцы нашли способ поддержать их существование, устраивая разнообразные спортивные гонки, в том числе очень трудные, через весь большой штат. Тут отбор идет на резвость, выносливость.

Уже говорилось, что некоторые животные так далеко ушли от своих прародителей, что совершенно на них не походят. Вспомним к месту и знаменитых золотых рыбок. Эти «модницы» с огромными плавниками и таким же большим, роскошным хвостом не похожи на всем знакомого белого карася. А между тем именно эта рыбка есть прародитель дивного чуда в аквариумах. При снижении температуры воды в дни нереста до критических величин белые караси вырастают уродцами - безглазые либо с выпученными глазами и измененными плавниками. Это и было использовано в целенаправленном отборе при выведении декоративных рыбок.

Каждая порода животных, приобретая при отборе что-то важное для человека, что-нибудь непременно теряет. Иногда потери даже полезны - домашние гуси почти не умеют летать, ну и хорошо - не улетят. Но есть потери весьма нежелательные, важнейшая из них - снижение жизнестойкости, выносливости. Животные начинают болеть, становятся требовательными к качеству кормов, «тепличному» содержанию, их надо лечить. Но, как говорят, на леченом коне далеко не уедешь. Жизнестойкость важно поддерживать иными средствами. Главное из них - прилив кровей давних аборигенных пород. В Венгрии я видел стада коров, сберегаемых для такой цели. У нас на Алтае в хозяйстве Черга (не знаю судьбу его ныне) собраны были самые разные животные, способные передать изнеженным своим потомкам неприхотливость и жизнестойкость.

Не всегда известно, где был зажжен огонек одомашниванья животных. Но кое-что все же известно. Лошадь была приручена и одомашнена в южно-русских степях. Ее предок (мышастой масти дикий тарпан) исчез всего сто пятьдесят лет назад, когда уже миллионы его потомков повсеместно были на службе у человека.

В хозяйстве американских индейцев я видел лошадей, кур, гусей. Между тем в Америке, после открытия ее Колумбом, у аборигенов обнаружены были только два домашних животных - собака мясной, бесшерстной породы и индейка. Индейки мореходов сразу заинтересовали, и птицы быстро распространились в Европе (особенно популярными стали в Турции). Переселенцы в Америку везли с собой все, вплоть до воробьев. Привезли и индеек. Их и поныне называют тут «туркен» - птица вернулась на родину с европейским названьем. Похожая метаморфоза случилась с цесаркой (одомашнена в Африке). Из Гвинеи она попала в Америку, а оттуда, привезенная португальскими моряками, мнимая «американка» завоевала Европу.

А могут ли домашние животные выжить, потеряв контроль над собой человека и оставшись наедине с природой? Хотя и не все, но могут. Те же цесарки с птичьих дворов Европы, одичав, расселились в Италии и южной Франции. Без каких-либо проблем (было бы жизненное пространство!) дичают лошади. Американские мустанги - не что иное, как потомки отбившихся от рук коней, на которых «въезжали» в Америку конкистадоры и первые поселенцы. Число их еще недавно достигало почти миллиона. Они благоденствовали, став своеобразным символом государства. Распашка прерий и беспощадная охота (на консервы для кошек) число мустангов сократили до двадцати тысяч. В полупустынных местах созданы заповедники, их охраняющие. В одном из них я видел мустангов - очень пугливые, осторожные (жизнь научила!) лошадки. Одичавших коней (все белой масти) снимал я также в Камарге (дельта Роны у Средиземного моря). Несколько табунов одичавших лошадей обитало у нас в Крыму и в дельте Волги после гражданской войны. Табун мустангов живет сейчас на границе ростовских степей и Калмыкии.

Собаки... Пудель и дог вряд ли способны выжить в природе. А псы беспородные выживают, подчищая все живое в лесах, вплоть до лосят, оленят, становятся мышеедами и даже, как волки, нападают на кошек, коз, гусей, кур.

Коровы очень зависят от человека. Им выжить (где?) трудно, но дикий нрав и у них пробуждается, если условия этому могут способствовать. Лесник в междуречье Волги и Ахтубы мне рассказал: его коровы, вольно пасущиеся в лесу, телиться в сарай не приходят, телятся где-нибудь в потайном месте, оберегая теленка.

Два любопытных примера возвращенья животных в природу - у меня на глазах. В Москву, для украшения города, недавно, в 50-х годах, завезли немалое число голубей. Где сейчас эти белые птицы? Их нет, живут рядом с нами неуклюжие, глуповатые сизари - потомки породистых белых. Природа за короткое время провела «возвратную селекцию» - вернула голубей к облику дикого скального голубя.

Нечто подобное наблюдалось и с кроликами. Эти дичают быстро. В лесах под Серпуховом я знал двух лесников-братьев, державших живность не в клетках, а на свободе. Возле кордона кролики вырыли норы, летом сами добывали корма. Лесники, когда надо, выходили с ружьями и охотились прямо с крыльца.

А на Лебяжьи острова в Черном море, где гнездятся в норах утки-пеганки, орнитологи выпустили кроликов - «пусть роют норы для уток». Был риск, что кролики, размножаясь, сожрут всю зелень и выдохнут. Но кролики, обеспечив пеганок жильем, не пропали, однако изменились неузнаваемо - из жирных клеточных увальней стали поджарыми, резвыми, жизнестойкими, точь-в-точь как дикие, обитающие в Западной Европе.

Вот так впряженные в хозяйственные заботы людей некоторые дети дикой природы нам служат. Без этого союза, выгодного главным образом человеку, жизнь людей на планете была бы иной, чем сегодня.

13.03.2003 - «Мышиная возня»

Слова «мышиная возня» вошли в поговорку и означают мелкую, докучающую суету, часто лишенную смысла. А что означает эта возня у мышей: играют, что-то делят, ссорятся? На этот вопрос ответа не было. Хорошо изучив поведение крупных животных - слонов, львов, леопардов, волков, медведей, лисиц, обезьян, - люди мало что знали о мелкой братии, живущей рядом - в подполье, амбаре, стогу соломы.

Возня мышей бывает настолько шумной, что ее хорошо слышат совы, ее сквозь снежное одеяло слышит лисица и, подпрыгнув, лихорадочно роет снег там, где услышала писк.

Одинокая мышь пищать не будет. Суета, писк - это следствие каких-то общественных отношений. Каких? Вопрос этот заинтересовал этологов (представителей науки о поведении животных) и тех, кто ведет войну с грызунами - нахлебниками человека.

Трудное это дело - проследить перипетии жизни маленьких хлебоедов. И все же нашлись терпеливые и настойчивые люди, отдавшие наблюдениям за мышами тысячи часов времени. Англичане создали полигон с названьем «Мышиный дом», куда выпускали сотни мышей. В сумерках красного освещения (мыши активны главным образом ночью) наблюдали за мышами, прослеживая закономерности их общественной жизни. Сразу же обнаружилось большое неудобство в работе. Дежурить на лестницах-стремянках в «Мышином доме» надо было во время, когда все добрые люди спят. Но мышей удалось обмануть - днем помещение затемняли, а ночью освещали яркими лампами, создавая впечатление дня. Через неделю эту подмену мыши приняли - при свете спали, а в затемненном помещении при красном свете бегали, кормились, дрались, миловались.

Непростым делом оказалось разобраться в суете поднадзорной серенькой мелкоты. Мышей пометили. Но постепенно и по облику (мыши, как и китайцы, отнюдь не все на одно лицо), по способу передвижения стали их узнавать, понимать побуждения, интересы, симпатии и антипатии друг к другу. Мышиная возня понемногу становилась понятной.

Первое, что удалось выяснить: мыши вовсе не кроткие, тихие существа, а агрессивные, неугомонные в преследовании ближнего и драках по разным поводам. (Писк в мышиной возне - это голос тех, кто убегает или обороняется.) А в чем причина таких раздоров? Первая - установление иерархии в данном сообществе. Сильные подавляют слабых, и постепенно в результате «возни» - запугивания, преследования и укусов - выявляется деспот, который может появляться повсюду и всех сметать с пути, подавляя малейший протест. Выявляется и второе лицо в этой цепочке - мышь, которая деспота избегает, но, как только он задремал, сама становится деспотом, за ней идет третий, и так далее вниз по лестнице, где оказываются изгои, которые боятся всех, и эта боязнь объединяет их в группки, где тоже есть свой «царёк», но такой же, как все, нерешительный, слабый и тоже покусанный. Изгои ютятся где-нибудь на задворках мышиного государства, «молчат в тряпочку» и даже кормиться выходят при свете, когда вся «элита» ложится спать.

Итак, первый повод к «возне» - установление иерархии, выявление кто есть кто. Это влияет на выбор самок. Обычно у мыши-мужчины одна подруга, но сильный и особенно «деспот» имеет двух, а иногда и трех жен, живущих единой семьей в гнезде повелителя. Причина вторая «возни» - территориальная. Доминирующие самцы стараются занять лучшие угодья для жизни и, утвердившись на них, уже никому не позволяют появиться в своих владениях. Но все мыши - страстные исследователи, им важно знать «топографию» территорий - все ее норки и бугорки, препятствия и убежища. Изучив территорию, мышь при опасности без ошибки бежит в свой дом-крепость, минуя препятствия.

Исследуя пространство, мыши неизбежно могут вторгнуться в чьи-то владения, хотя осмотрительно этого избегают. Нарушение территории немедленно и жестоко карается. Нарушителя, подняв для острастки шерсть дыбом, преследуют, пытаясь на бегу укусить. Но вот бедолага заскочил наконец в свою резиденцию, и тут вдруг сразу его поведение изменяется - мышь становится смелой, решительной: «А это - моя территория. Тут я стою и готов дать тебе бой!» Преследователь хорошо понимает, что значит стоящая дыбом с оскалиной мордочкой фигура противника, и пыл преследователя угасает - в дом он не сунется, разве что угрожающе постучит хвостом и удалится. Но это сделает только самец, равный по силе другому. Ярость же деспота-премьера такова, что собрата, нечаянно заглянувшего в его владенья, даже укрывшегося в своем жилище, укусом в шею может даже и умертвить. Обычно же в драках самцы (самки не пекутся о границах владений) стараются укусить противника в основанье хвоста. Хвост у мыши - не только руль-балансир при беге и «пятая нога» при лазанье, но и сигнальный инструмент: «Нападу!» (Любопытно, что и лев, прежде чем сделать прыжок нападенья, бьет хвостом по земле.) Потеряв или повредив хвост, самец мыши скатывается на низшую ступень сообщества, его место теперь - в среде изгоев.

Наблюдая все это, исследователи поняли: в «Мышином доме» не хватает убежищ, барьеров, гасящих распри, и оборудовали территорию ящиками, загородками. Это упорядочило жизнь ушастой братии, но в принципе все сохранилось в рамках законов их бытия.

Самки в этом сообществе спокойны, их агрессивность начинает проявляться во время беременности и выкармливания потомства. В это время они нападают на других самок, на всех, кто сунет нос в их обитель, могут напасть даже на повелителя-мужа. Обычно он в это время уходит жить в какое-нибудь убежище на своей территории.

Растущая семья (размножаются мыши быстро - беременность длится всего двадцать дней) определяет «своих» по запаху. Чужака с другим запахом встретят в штыки, причем в обороне участвуют все разновозрастные поколения семьи.

Может ли семья расти бесконечно? Нет, наступает момент, когда повзрослевшие братья начинают драться, посягают (чаще всего безуспешно) на статус папаши. И, наконец, покидают родное гнездо, чтобы в бурном море мышиной жизни утвердить себя на лестнице иерархии и завладеть лоскутком территории. Шансы для этого есть, поскольку врагов у мышей много - кто-то попал в когти кошки, в зубы ласки, наконец, в мышеловку. Освободившаяся жилплощадь немедленно кем-нибудь занимается, и завладевший ею уже имеет вес в обществе, уже может укрыться от сильных мышиного мира, и, главное, с обретением жилой территории у молодого самца появляется уверенность в своих силах и шансы создать семью. Но если вида на жительство не оказалось, да еще и обидчики неприкаянного искусали, он примыкает к группе «бомжей» - уже кормится в светлое время (многим рискуя при этом), спит вповалку со всеми на куче мусора. Истощенные, покусанные собратьями (утверждавшими победой над ними свой статус), больные, со взъерошенной грязной шерсткой, ни о какой «женитьбе» изгои, конечно, не помышляют, хотя несколько самочек могут обретаться в «общежитии» по соседству.

В напряженной жизни мышей бывают, однако, моменты, когда законы привычного бытия не действуют. Чаще всего это случается в жестокие холода, когда не помогают даже затычки из ваты и сена в жилье. Тогда, забыв о всяких границах и табели о рангах, обитатели колонии собираются в тесные группы и спасаются, согревая друг друга (беда сближает!). Но потеплело - и все возвращается на круги «мышиной возни».

Проверяли ученые и что происходит на территории, заселенной мышами до предельной плотности. Срабатывал механизм торможения роста численности. Все мыши при обилии корма были здоровы, но размножение прекращалось. Увеличили территорию - численность за короткое время выросла сразу в три раза. Но это происходило в искусственно созданных условиях. В природе же, например в стогу пшеничных или овсяных снопов, такая плотность не возникает, и механизм торможения численности если и работает, то не так явно.

Но время от времени в природе случаются «мышиные годы». Недавно, перечитывая Историю России Карамзина, я встретил извлечения из летописей о таких бедствиях. Мышиный год был на памяти и у нас - 1942-й. Я помню, как в крайних домах села рыли канавы, чтобы мыши с полей не попадали в жилье. Маршал Рокоссовский вспоминает: под Сталинградом мыши, забираясь в самолеты, обгрызали оплетку проводов, летчики болели туляремией (мышиным тифом). Телохранитель маршала Жукова рассказывал мне: «Под Воронежем, в городке Анна Жуков ночью позвал меня громким тревожным голосом: «Бедов, ко мне!» Разобрались: в постель маршала забралась приблудная мышь». О нашествии грызунов в землянки у Сталинграда пишут и немецкие мемуаристы.

Необходимость присмотреться к скрытной и всегда существующей рядом с нами жизни маленьких, но многочисленных грызунов объяснима. И уже первые результаты невообразимо трудных исследований, как видим, интересны не только ученым. В который раз мы видим, как каждый вид всего сущего на Земле приспособлен выживать при всех гонениях и хитросплетениях бытия.

20.03.2003 - Мартовский свет

Над поляной, окаймленной полосой леса, токовали сороки. Белая целина снега, еще не тронутая теплом, отражала ввысь обилие света. Солнце сияло на горбинах сугробов, на белых боках сорок, видна была зелень их черных длинных хвостов. Птицы то резко взмывали вверх, то ныряли навстречу друг другу почти до земли. Сороки словно бы понимали, что ими любуются, и раз за разом повторяли свои весенние пируэты.

В пойме Пры под солнцем уже побурели приречные лозняки, но нигде еще не было ни проталин, ни ручейков. И все же зима уже явно сдавала позиции. Наступило время, которое Пришвин назвал весной света. Одиноко пролетел высоко над поляной в сторону леса ворон. В его гнезде, возможно, уже грелось первое в этом лесу яичко, и добытчик корма спешил к подруге, греющей это сокровище.

На опушке мы задержались, слушая, как шуршит лапками в лоскутах отслоившейся сосновой коры дымчато-сизый поползень. Этот жизнерадостный житель леса, не терявший присутствия духа в пасмурном декабре, теперь торопил приливы света мартовской песней, напоминавшей озорной свист.

Мы ехали в дальний, затерянный в мещерских лесах кордон заповедника. Через месяц лес тут затопят полые воды. Пока же под пологом сосен еще чувствуется зима. «Она в этом году классическая, - написал мне лесник. - Морозы, снега. И все пока держится, как в прежние времена. Обитателям леса голодновато. Многие птицы куда-то откочевали. Благоденствуют лоси. Все время вижу следы волков. А лиса каждый день навещает кордон. Я вываливаю ей возле сосны остатки гречневой каши. И она лопает - до мышей добраться ей трудно».

Это место в письме меня подхлестнуло. От Рязани до Брыкина бора мы с другом то и дело вспоминали об этой лисе. Но то ли каша рыжей приелась, то ли отвлекли ее лисьи свадьбы, но лесник виновато развел руками: «Перестала ходить. Кашу теперь едят только сойки».

Не беда. Оставив птицам еще и кусочки сыра от завтрака, углубляемся в бор на охотничьих лыжах. На легких беговых делать тут нечего. Зима натрусила в лесу перину рыхлого снега - держат только широкие, чуть ли не в лист бумаги, но легкие лыжи.

В лесу тишина. Как будто ничего нет живого. Только барабанная токовая трель дятла в мачтовом сосняке оповещает мир о том, что света будет теперь все больше и больше. И все же обитатели в медноствольном бору есть. То и дело видишь глубокие ямы лосиных следов и тут же - строчка лисьего бега. Много куниц. Вот видно: прыгнула с дерева в снег и пошла печатать сдвоенные пятнышки-углубленья. Вот глубокую борозду пропахали в снегу кабаны, вот мышь-белошвейка бежала. А вот оплывшие, большие, как чайные блюдца, следы рыси. Эту кошку явно занимали тут зайцы. Но кто и когда прошел, не узнаешь - последние две недели были погожими, и каждая ночь оставляла следы. Временами следы исчезают. Это значит, зверь, экономя силы, бежал по лыжне, и, если что-то его внимание задержало, сворачивал в сторону и снова потом на лыжню возвращался.

А вот явственный знак середины марта - редколесье, истоптанное глухарями. До апрельского тока еще далеко, но мартовский свет уже пробудил весенние страсти царственных птиц. В погожие дни глухари навещают место грядущих турниров. Наглотавшись сосновой хвои, они слетают с деревьев вниз и ходят, ходят по снегу, в возбуждении распустив крылья, и оставляют по обе стороны от набродов косые полосы. «Ну что, чертят?» - спрашивает обычно охотник приятеля, побывавшего на токовище. «Чертят!» - радостно отвечает тот, кто видел волшебные эти свидетельства окончанья зимы.

Большое пространство истоптано глухарями. Легко проведать, как они тут ходили, как под вечер взлетали опять кормиться на сосны, оставляя на рыхлом снегу веерный отпечаток перьев. У каждого тут свое любимое дерево, ничем от других как будто не отличающееся, но именно его глухарь общипывает так, что хвои на сосне почти что не остается. Набив зоб грубым смолистым кормом, глухарь планирует вниз и зарывается в рыхлый снег на ночь так же, как это делают тетерева и рябчики. Шесть больших лунок насчитали мы на пока что заснеженном токовище. На память о ночлеге в снегу глухарь оставляет аккуратную кучу помета - шнурки спрессованных хвоинок, обесцвеченных пищеварением. Тут же, рядом, следы пребывания лося - тяжелым телом умят заледеневший под боком снег, а рядом - орехи помета, в коем, судя по следу, не нашла ничего интересного выходившая на прогулку из толщи снега лесная мышь. С улыбкой вспоминаю рассказ, услышанный в Швеции. Лосей там много. «Орешки» зверей занимают туристов из стран, где лосей уже нет. И предприимчивые шведы наладили производство смешных сувениров: в стеклянные баночки запаивают занятный лесной навозец.

По соседству с сосняком на болотце - березовый лес. При луне в нем светло почти что как днем. Но это только кажется после сумрака сосняков и еловников. Днем в березах от света больно глазам. Тени в гущине дымчатые, а в разреженном лесе - синие. Снег от них похож на полосатую шкуру зебры.

При солнце сгустились, стали яркими все краски бора. Кажется, руки можно согреть у медно-красных сосновых стволов. Елки заметно позеленели. С них осыпалась серая, отжившая свое хвоя, а зелень нестарых иголок солнцем отмыта и сочно лоснится. Чуть забурелись верхушки берез. До сокодвижения далеко, но какие-то силы в деревьях дневное тепло уже пробуждает. У прогретых стволов - круги проталин. Упавшие сверху сучок, отломок коры, желтый лист дуба, согретые солнцем, впечатаны, утоплены в снег. Лыжный след на поляне оплывает, а с крыши кордона почти до земли дотянулся хрусталь сосулек.

В чаще и по просекам добираемся к лесному пруду, где обжились бобры. Пруд неглубок, кое-где стоит над ним бурый дым тальников, а среди них белой остроконечной шапкой возвышается бобровая хатка, сложенная древогрызами из сучков и покрытая снегом.

В марте по продухам бобры начинают выбираться из-подо льда покормиться. Недлинные их путешествия помечены умятым снегом и стрижкою тальников. Волки явно интересуются этим очагом жизни - их след из леса тянется прямо к хатке. Но тут хищникам, как сказал лесник, «ничего не обломится», бобровое жилище - сооружение прочное, волкам его не разрушить, могут только раздразнить себя запахом скрытой жизни. Но подстеречь бобра, когда он вылезет покормиться, они вполне могут. И если б терпенья у них хватило, могли бы всю колонию грызунов извести. Но волки нетерпеливы, а бобры, заплатив им дань молодыми бобрами, держатся осмотрительно.

Три волка постоянно рыщут поблизости. Живется серым сейчас нелегко. Скота в деревнях мало. Везде таскают собак. «Берут прямо из будок. У одного в желудке после облавы обнаружили кусок цепи и ошейник собаки - так жадно ел». Копытных зверей повсюду тоже почти не стало. Остатки кабанов и лосей жмутся в лес заповедника. От охотников это спасенье, а волкам в заповедник преграды нет. Три зверя держатся тут постоянно, остальные приходят набегом. Стрельба в заповеднике запрещена. Что делать с волком? Под скрипы лыж обсуждаем проблему. Я вспоминаю, как укрощают волков на Аляске. Заостренная полоска китового уса скручивается спиралью. Ее окунают в тюлений жир и морозят. Этот человеческой изощренности механизм описан еще Джеком Лондоном, а мне охотники его показывали. Жир в желудке волка тает, распрямляя смертельную палочку уса. Надежное средство! Но где возьмешь этот ус? Обещаю леснику написать друзьям на Камчатку. (И уже написал.) Может быть, давний опыт индейцев-атапасков пригодится и на Мещере - повадки волков везде одинаковы.

Придя уже к вечеру на кордон, по следам обнаружили: сыр съеден лисой, а кашу клевали сойки. Прямо под окном видим не замеченную утром лунку ночевавшего рябчика. Размышляя, что его сюда привело, решаем: надежная глубина снега около дома.

Закат погожий. Лес внизу заливается сумраком. Но долго еще освещенными остаются верхушки берез. Слегка морозит. Луна над лесом сияет в окружении звезд - обещает новый солнечный день. Листая у печки пожелтевший отрывной календарь, отыскиваю нужное мартовское число. «Восход Солнца в 6 часов 38 минут, заход - в 18 часов 38 минут. Долгота дня - 12 часов». День равен ночи. Это значит: зима уже кончилась.

27.03.2003 - Еще о мельницах

Уж и не помню, сколько раз писал я о мельницах. Что привлекательно в этих всюду исчезнувших механизмах, силой воды и ветра многие сотни лет снабжавших людей энергией? Мельницы были неотъемлемой частью пейзажа в любой стране. Чаще всего они были посредниками между полем и печью - крутили жернова, превращая зерно в муку. В любом месте мельницы были местом, куда люди съезжались по важному деревенскому делу. Пока крутились водяные колеса и скрипело дерево ветряков, обсуждались житейские проблемы и новости, обговаривались текущие дела. По украшению пейзажа с церковью мог поспорить только ветряк. А водяные мельницы - это радость прудов и речек. Под шум колес купались, ловили рыбу, поили лошадей, тут плавали гуси, утки.

Энергетических «мамонтов» повсюду убили пар и потом электричество. Но память о мельницах сохранилась в литературе, на множестве живописных полотен, в песнях, воспоминаниях тех, кто помнил предвоенные годы, когда уже редко, но еще можно было видеть мельничные колеса и крылья ветряков на буграх. Писал я об этом, понимая, что невозвратно ушла поэзия с природой связанной энергетики. И не было границ радости, когда в Брянской области нашел я работавшую водяную мельницу. Рассказывая о человеке-энтузиасте, возродившем ее, я помечтал о том, что и в других местах можно было бы, пусть не в хозяйственных целях, но как выразительные, дорогие человеческому сердцу памятники народного быта восстановить мельницы хотя бы в усадьбах-музеях. И вот первая «поклёвка» на удочке мечтаний. Хранитель усадьбы Пушкина в Михайловском Семен Степанович Гейченко прислал письмо, что «как только стает снег, построим ветряк». Я приглашен был в Михайловское, когда мельница уже красовалась над Соротью. И все, кто в Михайловском был, знают, как оживила она, «приблизила к временам Пушкина» здешний пейзаж.

Потом пришло письмо из Марийской Республики. Просили совета в строительстве водяной мельницы и, заранее уверенные в деле, приглашали «к мельнику на блины». Я побывал, конечно, в гостях и написал о водяной мельнице, оказавшейся крайне нужной в хозяйстве.

Вода камень точит. Сегодня уже можно загибать пальцы: восстанавливается водяная мельница в московском музее «Коломенское», ветряная и водяная мельницы строятся в музее-усадьбе Тютчева, проектируется водяная мельница для Ясной Поляны, для музея «Бородино» (того самого Бородино!), намечено строить мельницу в лермонтовских Тарханах, сооружение, теперь уже водяной, мельницы заканчивается в Михайловском.

Напомним: это вовсе не погоня за старинной экзотикой. Во всех названных усадьбах мельницы были, они восстанавливаются как часть старинных построек, как «живой, действующий экспонат».

И ВОТ ЕЩЕ хорошая новость. Научно-исследовательский институт энергетических сооружений неделю назад провел семинар на тему «Сохранение водных систем на историко-культурных территориях России». Для заинтересованного разговора пригласили ученых-гидрологов, инженеров, ученых строительного университета, историков, экологов, реставраторов, хранителей усадеб-музеев и просто «болельщиков» вроде вашего покорного слуги за восстановление памятников народного быта. Рамки семинара были широкими и касались сохранения и реставрации прудов (например, Патриарших в Москве) и разных водных систем. Но ключевым моментом обмена мнений стали мельницы. Ходатаев по этому делу окрестили тут «мельниками». Их позицию полностью поддержали все участники семинара. Начальник гидравлических исследований института Виктор Борисович Родионов устроил для всех экскурсию по огромному полигону, где моделируются разнообразные гидротехнические сооружения, в том числе гидростанции на сибирских реках, представленные тут в одну пятидесятую и двадцатую их реальной величины. А рядом вода вращала деревянное колесо для водяной мельницы в усадьбе «Коломенское».

О мельницах было сделано много интересных сообщений. Профессор Валерий Валентинович Волшаник привел интересную статистику энергетических сооружений (мельниц) в разных странах до появления пара. В России было 200 тысяч ветряных и 60 тысяч водяных мельниц. А строитель Алексей Юрьевич Гусев показал уникальное собрание старинных открыток (250 видов!) с водяными и ветряными мельницами всего мира. Есть тут и русские ветряки северной постройки, и ветряки южные, с полотняными, похожими на паруса крыльями, мельницы, у которых вращалась голова-шапка и которые целиком, «как сказочная избушка», поворачивались по кругу в любую сторону. Алексей Юрьевич собрал также выписки из литературных произведений, где речь шла о мельницах, назвал пословицы и поговорки («Крыльями машет, а улететь не может»). По общему мнению, уникальное это собрание может составить интересную памятную книжку для посетителей любой старинной усадьбы, где мельницы восстановят.

Разумеется, речь тут идет о скромных цифрах этих построек. Пусть они будут хотя бы в половину из 35 музейных усадеб, учитывая и те, где мельницы уже восстановлены. Но это очень важные экспонаты. И это не должны быть макеты, а действующие сооружения с профессиональным мельником (возможно, и с пекарней где-нибудь в стороне, где можно было бы купить сувенирный хлебец).

Секрет строительства мельниц не утерян. Саранские реставраторы привезли в Москву фотографии действующей модели водяной мельницы в одну пятую величины и заявили, что готовы принять заказы.

Конечно, как всюду сегодня, дело упирается в средства. Музеи никогда богатыми не были. Но деньги на поддержание в порядке национальных ценностей им выделяются. Очень важно, чтобы, распределяя средства, Министерство культуры и местные власти учитывали сохранение природных ландшафтов и памятников народного быта. О растущем интересе к мельницам говорили приехавшие на семинар люди из нескольких усадебных заповедников. Они в один голос заявили: мельницы будут везде объектом особого интереса людей.

Министерство культуры у нас всегда небогатое. Уповая на него, подумаем о помощи, откуда ее естественно ожидать. Самые состоятельные из нынешних промышленных компаний - нефтяные. Почему бы руководителям их не «скинуться», а может быть, и одна какая-нибудь компания могла бы взять на себя патронаж над проектом, который, несомненно, будет замечен и оценен всеми. Мельницы были когда-то главными поставщиками энергии. Кому же позаботиться о памятных символах минувшего, как не добытчикам энергетического сырья! Рискну обратиться с этой просьбой напрямую к главе ЮКОСа Ходорковскому. Михаил Борисович, откликнитесь! Благородное деяние люди оценят. А «Комсомолка» готова стать посредником между вами и «мельниками». С радостью и немедленно опубликуем уже первое ваше слово и будем следить за продвижением проекта.

Дон Кихот воевал с мельницами. Давайте вместе повоюем за восстановление символов времен минувших.

ГАЗЕТУ нашу читают, я обнаружил, в Голландии. Степан Григорьевич Кожевников, осевший в стране тюльпанов, сыра и мельниц, прислал мне книжечку с фотографиями и любопытную информацию о тамошних ветряках. Вот кое-что из письма соотечественника.

Сто с лишним лет назад в Голландии действовало десять тысяч мельниц. Это были уже заслуженные работяги. По указу 1693 года (времена бывавшего в Голландии Петра Первого) каждой мельнице, как живому существу, присвоено имя. Сегодня мельниц чуть более девяти сотен. И, конечно, все они с именами, часто забавными: «Железный кабан», «Корова», «Толстяк», «Забулдыга», «Старый заяц», «Слепой осел»... Представляете, сколько надо было фантазии, не повторяясь, поименовать мельницы.

Помол зерна - не основное назначение энергетических снарядов. Есть тут мельницы-лесопилки, выжиматели масла, мельчители пряностей и нюхательного табака, чесалки шерсти, двигатели бумагоделательных машин, но главное назначение механизмов, ловящих ветер, - откачка воды. Изрядная часть Голландии расположена ниже уровня моря и отделена от него дамбой. Но дожди заполняют низины. И если мельницы остановятся хотя бы на день, одна восьмая страны будет затоплена. Поскольку этого не происходит, надо восхититься надежностью сооружений и слаженностью работы.

Тысячу двести лет голландские мельницы помогают людям общаться. И не только по каким-то общим делам. Нужное положение крыльев скажет любому, что в доме у мельника свадьба, либо родился ребенок, или же траур. Особым положением крыльев вызывается плотник, на кружку пива приглашается друг. И были времена, «мельничным языком» передавали сообщения посерьезней. Во времена войны против испанского владычества Вильгельм Оранский, как пишут, передавал приказы войску о передвижении врагов. Но то средневековье. А вот что было недавно. В 1940 году фашистские войска вторглись в Голландию. Авиация союзников нуждалась в важной для нее информации. По радио и телефону не передать - есть риск подслушивания. Обратились к «мельничному языку». На самолет сажали голландского мельника, и он, наблюдая за вращением крыльев, записывал то, что по специально разработанной системе передавали мельницы.

Голландцы любят и берегут свои мельницы. Увидеть их приезжают тысячи туристов из разных стран.

НАША СТРАНА обширная. Мельниц было в ней много больше, чем в славной Голландии. Выглядели они победнее, попроще. Но это наша история. И следы народного быта должны присутствовать хотя бы в музеях-усадьбах.

03.04.2003 - Домой!

Иногда для радости человеку надо много чего-то, иногда же - самую малость. Звонит приятель: «Он прилетел! Сидит прямо перед окошком, перышки чистит». Прилетел, оказывается, скворец.

Обычно самыми первыми в наши края прилетают грачи. Следом - на первые проталины - жаворонки, трясогузки прилетают, когда на реках у берегов появляются водяные закраины («трясогузка хвостом лед колет»). И каждый день новость: скворцы уже вытряхивают воробьев из скворечен, за ними чибисы появляются, цаплю кто-то увидел. Маршруты к дому у этих птиц не слишком далекие. Грачи зимовали у границы снегов, чибисы - на европейском западе, скворцы - на севере Африки. Ну а те, кто любит тепло, кто кормится мошкарой и иной всякой живностью, улетают рано и возвращаются к месту гнездовий, когда земля от снега уже очистится, когда леса и рощи наполнятся зеленым дымом первой листвы.

Многие животные не «сидят» на одном месте, они либо кочуют в поисках пищи и жизненного уюта, либо ежегодно совершают большие миграции (у млекопитающих - киты, олени, летучие мыши, у насекомых - саранча, бабочки и стрекозы). Но лучше всего к странствиям приспособлены птицы. Осенью крылья уносят некоторых птиц на юг из-под самых метелей (лебеди, гуси), другие улетают заранее и далеко (иволги, ласточки, соловьи, щурки, скворцы, аисты, журавли), одни довольствуются незамерзающими болотами и морскими мелководьями вблизи Средиземного моря, другие любят тропическое тепло. Щурок я видел в обществе африканских дроф, аисты чувствовали себя дома под ногами антилоп и жираф, а вездесущих скворцов с удивлением мы увидели на самой оконечности Африканского континента, у мыса Доброй Надежды. Бодрый вид птиц, выраставших, возможно, где-нибудь близ Тамбова, был вызывающим - «могли бы и дальше, но некуда».

Сейчас все, чья родина - в средней полосе северного полушария или даже близ Арктики, взбудоражены предстоящим отлетом или уже в пути. В пустыне Калахари, на одном из редких в том уголке Африки мелких озер, мы с профессором Галушиным увидели около тысячи аистов. Это был сбор перед дальней дорогой на родину.

Домой, на север, птицы лететь торопятся. Те же аисты сюда, на зимовку, летят без спешки - целых три месяца, как бы наслаждаясь путешествием (сто километров в день). Домой же двигаются вдвое быстрее - надо успеть починить гнезда, обзавестись птенцами и вырастить их к августовским отлетам. А те, кто гнездится в тундре, имеют еще больший дефицит времени и рассчитывают прилет так, чтобы не быть застигнутыми запоздавшими холодами, но и не упустить ни единого дня короткой весны и недолгого лета, чтобы поставить на крыло молодняк и снова двинуться на зимовку в Голландию, Англию, Африку, Юго-Восточную Азию.

Перелеты для птиц трудны, но кто знает, может быть, это лучшая часть их жизни, может, они, как и люди, странствия любят. Рекордсмен в перелетах - полярная крачка. Выводит птенцов в Арктике, а потом летит в Антарктиду. Долетела, на крайнем юге чуть побыла и снова летит на север - вся жизнь в дороге: семнадцать тысяч километров туда и обратно!

Есть среди летунов любимцы неба - орлы и аисты, по воздуху они не летят, а плывут. Набрав высоту в восходящих потоках, они потом скользят, снижаясь, в нужную сторону, чтобы снова в прогретом месте набрать высоту. А есть летуны с мускульной силой. Среди них - утки: машут крыльями непрерывно. Но утки могут сесть отдохнуть, а есть рекордсмены полета без перерыва. Незнакомая нам американская бурокрылая ржанка пролетает над океаном без остановки 5500 километров! Лучших марафонцев на Земле не сыскать - в час постигают без малого сто километров.

Весной на север птиц гонит попутный ветер. Направление ветров стабильно, но бывают атмосферные сбои, и тогда птицы теряют силы - гибнут или пытаются отдохнуть, где только можно. Однажды на Каспии утром меня разбудил капитан парома, ходившего из Баку в Красноводск: «Посмотри...» Верхняя палуба судна была устлана спавшими соловьями. Птицы не слышали ни шума машины, ни осторожно ходивших людей. А в Красноводске, почуяв землю, они встрепенулись и улетели.

Ласточек в перелетах иногда застигает бескормица. Даже при мелких морозах мошка исчезает - нечем подкрепить силы. Но эволюция жизни изобрела способ, помогающий ласточкам и стрижам пережить несколько дней бескормицы, - они впадают в анабиоз и, дождавшись повышенья температуры, продолжают полет.

Как птицы ориентируются в перелетах? На этот вопрос до сих пор четких ответов нет. Считают, не сбиться с маршрута птицам помогают Солнце, звезды, долины рек, береговые линии материков, но все чаще главным компасом странствий называют магнитные силовые линии Земли и наследственную программу ориентации. (У некоторых птиц первыми на зимовку, соблюдая вековые маршруты, улетает молодняк.)

Преграды на пути перелетов... Их несколько. В Европе почти всех птиц заставляют делать немалый облетный крюк Альпы. Только ласточки и стрижи летят над горами (тут-то их иногда тормозят холода). Птиц, улетающих на юго-восток из Сибири, встречают хребты Памира, Тянь-Шаня и Гималаев. Но есть в горах несколько понижений (перевалов), и в эти коридоры устремляются летуны. Только гуси способны бросить вызов горам - летят на юг кратчайшим путем на высоте знаменитых, покрытых вечным снегом вершин.

Еще препятствие - Средиземное море. Тут в Африку большинство европейских птиц летит над Босфором и восточным побережьем моря, другие пролетают над узкой полоской воды Гибралтара. Еще один путь между Африкой и Европой пролегает над «клочками» суши в Средиземном море. Птицы, летящие этим путем, одолевают изрядное водное пространство, потом через Мальту, Сицилию и «сапог» Апеннин, как через бутылочное горлышко, попадают на просторы Европы.

Есть в Африке на пути в обе стороны пространство, которое ни одна птица преодолеть не может, - это пустыня Сахара. Летуны обтекают ее вдоль Красного моря на востоке и летят узкой полосой Атлантического побережья на западе.

Места «густого» пролета птиц давно известны. К ним относятся Куршская коса в Прибалтике и перевал Чокпак в горной Азии. Тут птиц без большого труда ловят сетями для кольцеваний.

Маршруты весенних и осенних пролетов не всегда совпадают. Причины этому разные. Наличие мест для отдыха, направленье ветров, безопасность. Гуси, например, на север весной из Голландии летят через приокскую Мещеру. Тут на разливах три недели они отдыхают, ждут прихода тепла на Каму и Вятку. Там они тоже делают остановку в ожидании, когда тепло придет в тундру. Обратный путь ни Вятка, ни Мещера обеспечить не могут - осенью нет безопасных кормных разливов, и гуси летят на зимовку северным краем Европы.

Зачем устремляются птицы в северные края? Затем, что летом на огромных пространствах Евразии и Америки бурно развиваются все формы жизни, создавая богатые кормовые угодья в безопасных местах гнездований.

В южном полушарии происходят те же процессы, но они менее интенсивны. Крайний юг (Антарктида) летом - в декабре, январе, феврале - привлекает только пингвинов. А над Северной Америкой и Евразией крылья несут миллионы разновеликой летающей братии, даже колибри одного вида добираются до Аляски.

Некоторые птицы сбиваются с вековых маршрутов, что вовсе не удивительно при огромных расстояниях и превратностях путешествий. Удивительно, что большинство птиц достигают желанных, узнаваемых мест, находят даже знакомый куст, поляну, скворечник. Родное место остается в памяти птицы, когда она делает первые облеты территории у гнезда. Где-нибудь поблизости она и поселяется, вернувшись с зимовки.

Летящие птицы - это знамя, с которым весна наступает на зиму. Биологический вал с юга движется со скоростью пятьдесят километров в сутки. От первых грачей, жаворонков и чибисов еще далеко до майских иволг и соловьев, но каждый день, радуя нас, кто-нибудь прибывает на родину.

Послезавтра, 6 апреля, - День птиц!

Понемногу возрождается давняя наша традиция: в первое воскресенье апреля праздновать День птиц. Главные участники праздника - школьники и сами птицы. Но направлять дело должны взрослые люди: родители, учителя, орнитологи, активисты в охране природы. «В. М., помню ваши слова в «Комсомолке»: «Зажжем эту свечку...» Мы в Калуге к призыву прислушались сразу и уже пять лет загодя готовимся к славному дню», - пишет Владимир Симачев. Он не учитель и не ученый - диспетчер на калужской пекарне, но любит птиц. Минувшей зимой, посещая с орнитологом Юрием Галчёнковым школы, они помогли ребятишкам построить и развесить кормушки для птиц, а в марте активно готовились к весеннему празднику. С их помощью в 20-й школе построено три десятка птичьих домиков и дуплянок, а в школе-интернате № 20, где учатся дети, нуждающиеся в особой опеке, - сорок пять домиков. К празднику птиц они привлекают также молодых рабочих и их детишек на Турбинном заводе. Побольше бы таких энтузиастов! Владимир Симачев делится опытом: «К празднику готовимся загодя, не спеша, так, чтобы было интересно работать, - строим домики, слушаем рассказы о птицах, обдумываем, как лучше организовать их встречу».

Весенний привет калужанам! Следуйте их примеру!

10.04.2003 - Животные и война

Сдается, люди никогда не жили без войн. По мере приручения животных их тоже вовлекали в кровавые распри. Самый давний участник в ратных делах человека, конечно, лошадь. Всадник с оружием - символ войны. Три васнецовских богатыря, стерегущих степь, сидят на конях. А на этом старинном рисунке - монгольский всадник. Степнякам лошади помогли одолеть громадное пространство от Монголии до середины Европы. Каждый всадник, кроме лошади под седлом, имел еще трех-четырех заводных лошадей, устала одна - пересаживался на другую. Конское мясо служило пищей в пути, а сами лошади довольствовались подножным кормом.

Лошадь помогала сражавшимся одолевать противника быстрым натиском. Выезженные, тренированные лошади не боялись сражений. Звук боевой трубы, хлыст, шпоры и крики «ура!» лошадей возбуждали («Бубном и копытом дрогнул эскадрон...»). В бою лошади разделяли судьбу всадников («Смешались в кучу кони, люди...»). В решительный момент лишиться коня означало часто гибель и всадника. Слово «опешить», то есть стать в бою пешим, вошло в поговорку как положение крайне невыгодное и опасное.

Защищая себя от стрел и мечей, в средние века броней покрывали и лошадей. За относительную неуязвимость, правда, приходилось платить неповоротливостью, и постепенно тяжелой броне предпочли резвость, подвижность. Казачья лава, с пиками и шашками летящая в бой, была сокрушающей силой. Конное войско решило исход сражений в российской гражданской войне («Конница Буденного рассыпалась в степи...»). Но позже лошадей постепенно вытеснила техника. Именно она определила силу и дух победителей в Великой Отечественной войне. Но и лошадь в сраженьях участвовала - вспомним рейды Доватора по тылам немцев, тягловую силу для пушек и санитарных обозов.

Обращаясь к истории, вспомним испанских конкистадоров. Горстки людей на конях положили начало завоеванию Нового Света. Индейцы панически боялись конников, вооруженных мушкетами, - лошадь и всадника они принимали за одно страшное существо. Но недолго. Завладев лошадьми, индейцы стали наездниками более ловкими и стремительными, чем сходившие с кораблей завоеватели.

Кого еще из животных привлекали люди к ратным делам? Вспоминаются сразу слоны. Символом воинской славы у африканского Карфагена был боевой конь. Об этом говорит изображенье на дошедших до нас монетах. А появление в войсках Ганнибала слонов можно сравнить с появлением танков в начале минувшего века. Шеренги слонов с сидящими на спинах животных стрелками сеяли панику в построениях римлян. Слоновое войско, однако, долго не продержалось. На рисунке, изображающем битву, мы видим слонов в щитках, оберегавших особо уязвимый их хобот. И все-таки копья слонов достигали и делали их непослушными - возбуждаясь, великаны переставали разбирать, где свои, где чужие. Их участие в войнах осталось лишь историческим эпизодом.

На Параде Победы в Москве летом 45-го года наряду со всеми родами войск прошло подразделенье солдат с собаками. Солдаты вели овчарок, натренированных со взрывчаткой бросаться под танки. Конечно, нельзя сравнить собаку-камикадзе с противотанковой пушкой, ракетами знаменитых «Катюш», самолетами-штурмовиками, но были моменты в войне, когда и собаки смертью своей помогали выиграть бой. На волокушах собаки вытаскивали из-под огня раненых. А немцы во множестве использовали овчарок для поимки бежавших из плена и окружений.

Столетьями, до появления телефона и радио, средством надежной и быстрой связи служили на войне голуби. Известен случай, когда с парализованной, лежавшей на дне английской подводной лодки выпустили голубку. В записке, принесенной птицей на базу, сообщались координаты терпевших бедствие. Энергичными действиями экипаж лодки спасли.

Интересны экзотические случаи использования в войне животных. Вот любопытная запись в дневниках Константина Симонова. «Полковник рассказал, как он мучился на войне с оленьим транспортом. «Уж слишком неприхотливые животные! Такие неприхотливые, что ничего, кроме своего ягеля, не жрут. А где его возьмешь, этот ягель? Даешь сена - головой мотает, даешь хлеба - головой мотает. Дай ему только ягель. А ягеля нет! Так я и воевал с ними, с оленями. Я на себе груз таскал, а они ходили свой ягель искали».

У Волги боевые грузы подвозили на верблюдах. Одного приспособили тягать пушку. «Силы в ём много, но больно беспечен был, нехристь. Умные лошади, заслышав гул самолетов, норовили забраться в окопы и лечь. А рослый верблюд стоит. Но пощадила его судьба - до Берлина дотопал».

Для войны человек приспособил лишь нескольких животных, но косвенно всего живого война касалась. Вспоминаются 40-е («роковые») годы. Из-за того, что не было в то время ни охотников, ни ружей, повсюду сильно расплодились волки. Там, где война проходила, собирали звери кровавую дань. И собаки дичали. В тех же дневниках Симонова читаем: «Идешь и видишь - собака бежит и тащит человеческую кость. Но усталость такая, что даже лень в нее выстрелить...»

Во все времена войны благодеянием были для воронов. Умная птица, кажется, даже заранее чувствует поживу («Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной...»).

Дикая природа от войны, конечно, страдала, но не очень заметно. Соловьи весной пели как ни в чем не бывало, даже если рядом ухали пушки. Летели над фронтом весною и осенью гуси и журавли. А вдалеке, где ни взрывов, ни стрельбы не было, волки теряли страх перед человеком и, случалось, на людей нападали. Ученый-охотовед Михаил Павлович Павлов, приводя письменные свидетельства, рассказывает о нападении волков во время войны и сразу после нее на людей в Кировской области.

Удивительно много было зайцев в 40-е годы. Их плодовитость охотой не укрощалась. Помню: в любое время в поле можно было спугнуть рысака. А к ночи зайцы собирались в сады покормиться корою яблонь и поиграть при луне. Их тропы усыпаны были орешками помета. Мой друг, чье детство прошло вблизи Оренбурга, рассказывает: «Заячьим пометом топили печки. С салазками мы, ребятишки, отправлялись в кустарник и вениками сметали орешки. По мешку привозили!»

И тут же надо сказать: без счета для провизии фронту били в Сибири и на Камчатке медведей. Перед Грюнвальдской битвой (1410) в Беловежской пуще для армии было заготовлено много кабаньего и оленьего мяса. Войско Ивана Грозного, двигаясь на Казань, кормилось лосятиной. Разумеется, и позже не щадили вооруженные люди на войне любую случайную дичь. Но животные, как от пожара, умеют скрываться от опасностей, создаваемых человеком. Рассказывают: из горной части Чечни волки откочевали на равнинное Ставрополье - сытнее и безопасней.

Много было случаев и бережного отношения к животным как к символам жизни, хрупкость которой на войне человек чувствует особенно остро. Где-то у меня затерялась тетрадка с записями любопытных рассказов: собака при фронтовой кухне, аэродромная собака, по звуку определявшая самолет опекавшего ее пилота, в сталинградских развалинах кот ночью пробирался от наших окопов к немецким и обратно, получая там и тут угощенье. Записан случай, как во время позиционных боев под Полоцком вдруг сразу с обеих сторон прекратилась стрельба. Оказалось, на нейтральную полосу выбежал заяц и стал беспечно чесать задней лапой линявший бок.

Всяких случаев с животными на войне было много. Немного осталось рассказчиков. Но если кто-нибудь интересное вспомнит, напишите, пожалуйста, в наше «Окно».

Сейчас в связи с отвратительной этой войной в Ираке всех волнует судьба невинных людей, гибнущих под очень «умными» бомбами. Спрашивают и о животных: страдают ли от бомбежек и нефтяной гари? В пустыне животных немного. Пролетные птицы, скорее всего, районы опасные обтекут. А что касается животного мира Месопотамии (пространство между Евфратом и Тигром), то жизнь там замешана густо, и все живое, конечно, страдает.

В связи с опубликованным недавно снимком (дельфин с видеокамерой на ласте - мы повторяем снимок сегодня) можно сказать: американцы всегда любили подобного рода экзотику. Отчаиваясь обнаружить в джунглях неуловимых вьетнамцев, они попытались вживить какой-то микроскопический приборчик в клопов, очень чувствительных к присутствию человека. Эффекта не получилось. Эффективней оказались «ковровые» бомбежки (удары по площадям) и «химические дожди», сделавшие джунгли прозрачными... и мертвыми. (Это резко сократило ареал обитанья слонов.)

Позже в печать проникли сообщения о работах американских морских специалистов по тренировке дельфинов - подрывать корабли. Наши военные тоже решили не отставать. Но дело закончилось, кажется, только цирковым дельфинарием в Батуми. Но вот на снимке снова дельфин, на этот раз с видеокамерой. Это курьезное дополнение к «умным» и неумным бомбам, которые сыплются на Ирак...

Дикая природа от войны, конечно, страдает. Но больше животных гибнет в мирное время от химикатов, от разливов нефти в морях, от разрушения среды обитанья, браконьерства, ловли зверей на продажу, от привычки стрельнуть по живому. Пустыни вокруг себя делают люди.

17.04.2003 - Готовность к жизни

Сидели спокойно, как полагается при съемке...

Во время больших весенних разливов в мещерских лесах в беде оказывается много животных. Зверей прибывающая вода выжимает на маленькие островки. В одной компании иногда можно увидеть зайцев, лисицу, енота. В годы, когда вода заставляла снимать людей с крыш лесных кордонов, спасительные островки заливало. Я видел бредущего неизвестно куда лося, видел погибшего кабана, на котором уже сидели вороны. Лисы в этих случаях ухитряются залезать на деревья. Больше всего гибнет в это время молодняк зайцев и кабанов. Кое-кого работникам Окского заповедника удается спасать. Во время одной из лодочных экспедиций мы подобрали полосатого кабаненка величиной с рукавицу и зайчика, умещавшегося на ладони, - бедняге было три-четыре дня от рожденья. Спасенных зайцев выпускали на Липовой горе - незатопляемом островке суши. Собралось их тут более трех десятков. Идешь - заяц выскакивает из-под ног или терпеливо лежит за кочкой, кося на идущего глаз...

Уже в мае, появившись на Липовой горе, я обнаружил несколько обжившихся зайцев и двух зайчат. Малыши были уже крепенькими, но я легко их поймал и, соображая, как лучше снять, усадил на спилок старой сосны. Вот так спокойно они позировали, освещенные утренним солнцем. Лесника, стоявшего рядом, я попросил постеречь малышей, а сам, обойдя сарай, приглядывался, нет ли близко зайчихи? Я обнаружил ее сидящей у тележного колеса. Телеобъективом зайчиху удалось снять. Меня она не видела. Соблюдая осторожность, зайчиха следила за лесником, державшим в руках зайчат.

Все живое появляется на свет с разной степенью готовности к жизни. Некоторые из рожденных совершенно беспомощны. Голые и слепые, они умеют только разевать рот и голосисто требовать пищу. Таковы, например, все так называемые гнездовые птицы. Им обязательно требуются хорошее гнездо (лучше в дупле), материнское тепло и, конечно, обильный корм, доставляемый родителями, а иногда только одним из них. Птенцы у клестов появляются еще зимой - мать не может покинуть их даже на короткое время. Всю семью снабжает отец, благо корма (сосновых или еловых семян) вокруг сколько угодно. В гнезде воронов птенцы появляются ранней весной. И тут кормлением занимается только ворон-добытчик, самка сидит на гнезде. У хищных птиц (сов, орлов, соколов) самка не покидает гнездо по причине соблюдения безопасности. У цапель родители покидают гнездо по очереди, соблюдая строгий ритуал «смены вахты».

У многих птиц потомство появляется, когда уже хватает тепла. Но в еде они полностью зависимы от родителей. И, даже вылетев из гнезда, некоторое время «канючат» - требуют себя покормить.

То же самое наблюдается у части млекопитающих. Кенгуренок родится величиною с фасолину и долго обретается в маминой сумке на животе. У опоссумов малыши, как бородавки, прикрепляются к хвосту матери. У обезьян, ведущих подвижный образ жизни, детеныши мертвой хваткой цепляются за шерсть матери и вместе с ней кочуют в кронах деревьев. Слепыми, беспомощными появляются на свет мыши и крысы, волчата, еноты, котята, щенки. Если при опасности надо покинуть логово, волчица-мать переносит малышей в зубах. Добыча корма, по крайней мере в первое время, тоже забота одного из родителей. Малыши питаются молоком, а когда приходит пора мясной пищи, волчица остается на страже логова, а волк отрыгивает еду и ей, и щенкам.

У кошек (рысей, гепардов, лесных диких кошек) на охоту вынуждена отправляться мать-одиночка. И в это время котята, конечно, подвергаются немалой опасности. Из всего помета самке гепарда, например, удается вырастить менее половины котят.

Есть животные, готовые к жизни с первого-второго дня после рожденья. Обсохнув, они уже способны двигаться и сразу добывать корм, оставаясь, конечно, под контролем матери. К таким относятся так называемые выводковые птицы. Понаблюдайте во дворе за цыплятами. Обсохнув, желтые пуховички уже не только ходят - бегают и сами начинают клевать. В непогоду их надо еще согревать, и наседка делает это очень умело, собирая цыплят под крылья. То же самое происходит у куриных птиц (глухарей, тетеревов, рябчиков, куропаток, перепелов) в дикой природе. Обсохнув, птенцы их немедленно вместе с матерью покидают гнездо. Наседка ничего им в клюв не сует - сами добывают, приглядываясь к тому, что клюет мать. Она, конечно, водит птенцов по кормным местам, где можно клюнуть козявку, травинку, ягодку, зернышко.

И на воде та же картина у лебедей, гусей, куликов, уток. Вывелся, обсох - и сразу долой из гнезда! Иногда это сделать непросто. Птенцы уток-гоголей выводятся в дуплах и по зову матери с немаленькой высоты бросаются вниз. Парашютом им служат пух и растопыренные перепончатые лапки. После приземления мать с выводком спешит к воде. Путь посуху очень опасен. А достигли воды - уже победа, первая в самом начале жизни.

Еще более впечатляет первое путешествие птенца кайры. Грушевидное яйцо эта птица греет на камнях высокой скалы. Чуть возмужавший птенец уже должен совершить прыжок до воды с очень большой высоты. Он, конечно, еще мало что понимает в суровой жизни, но снизу слышит настойчивый зов матери. И вот с высоты эта крошка падает. И благополучно воды достигает.

А малыши огромных кожистых черепах матерей своих и не знают. Вылупляясь из яиц, отложенных в песок пустынного океанского острова, черепашки скопом устремляются к океанской воде. Этот час караулят пернатые хищники. Смертельно опасный отрезок первого в жизни пути лишь для немногих оказывается благополучным. Но и этого хватает, чтобы древний род кожистых черепах не исчез.

Пингвины еще в яйце подвергаются суровым опасностям Антарктиды. Единственное яйцо бескрылые птицы высиживают, вернее, «выстаивают», накрыв его на лапах теплой складкою живота. И, вылупившись из яйца, при жестоких метельных морозах птенец спасается в том же убежище под животом у родителей, получая из их желудка полупереваренный корм. А когда взрослые исхудавшие птицы отправляются к океану кормиться, птенцы сбиваются в тесные группы («ясли») и согревают друг друга, нередко покрытые одеялом из снега.

Природа для спасенья от холодов снабжает некоторых малышей теплой, темного цвета одежкой - темный пух у пингвинов и у енотов, у птенцов коростелей и чибисов. (Темный цвет лучше вбирает солнечное тепло.)

У крупных животных тоже драматичны первые часы жизни. Гиены, заметив беременных антилоп-гну, преследуя их, ждут отела. И нередко маленькое существо еще в плаценте попадает в зубы беспощадного хищника. Чтобы выжить, малыши антилоп и зебр уже в первые часы жизни становятся на ноги, на второй день уже следуют за матерью, а через неделю способны бежать со всем стадом.

И страусы в Африке уже в первые дни жизни - хорошие бегуны и следуют за вожаком-страусом, который в турнирных схватках с другими самцами добивается почетного права водить и защищать страусят.

А каково малышам северных оленей из теплой утробы матери оказаться иногда на снегу. Выживают! Такова их готовность к существованию.

Вернемся к зайчатам. Они родятся готовыми к жизни, когда апрель еще не растерял снег и хорошо прогреты только проталины. Защищает малышей плотная шерстка, прилежная неподвижность и природная выносливость. (У близкой родни зайцев - кроликов - новорожденные беспомощны, спасают их только норы.) Зайчата же, насосавшись густого материнского молока, подремывая вполглаза, терпеливо ждут, когда мать их снова покормит. Зайчата почти не двигаются, а если и чуть попрыгают, то не потеющие их лапки не оставят запаха, по которому их могла бы выследить, скажем, лисица. Мать зайчиков держится где-нибудь поблизости и находит проголодавшихся деток по писку, доступному только уху зайчихи (так уверяют некоторые наблюдатели). На писк может откликнуться не только мать, но и любая зайчиха, оказавшаяся в этом месте.

Совсем маленькие зайчата могут стать жертвами одичавшей кошки. Но бывают и удивительные случаи. Есть у меня снимок из немецкого журнала: кошка рядом со вскормленным ею зайчонком. А вот письмо нашей читательницы Татьяны Федоровны Макаревич из Одессы. Прочтите, что она пишет. «Мы с мужем каждое лето ездим к его матери в черниговскую деревню. Есть у нее хорошая кошка. В прошлом году в очередной раз она окотилась. Слепых котят у нее, как обычно, забрали. Кошка два дня ходила, печально мяукая, а потом ушла в лес - он рядом, и кошка летом в нем чувствует себя как дома. И вот появляется Мурка в зубах с зайчонком, потом принесла второго... Три серых комочка оказались в гнезде, где лежали котята. Велико было удивление наше. Стали зайчат кормить - кошка кормит, мы козьим молоком из соски кормим. Зайчата росли очень быстро, стали бегать по саду, а однажды исчезли. Не сомневаемся - подались в лес».

Вот такая сложная и бесконечно интересная штука жизнь.

24.04.2003 - Турнир

Турнир у змей.

Недавно получил письмо Алексея Комолова, живущего в Пензенской области. «Объясните, пожалуйста... Вечером, в марте я возвращался в деревню и увидел вблизи от опушки леса сразу четырех зайцев. Из-за дерева стал наблюдать: зайцы как сумасшедшие прыгали, бегали друг за другом и даже, поднимаясь на задних лапах, передними действовали, как боксеры. Что они не поделили?»

Алексей наблюдал характерные для зайцев в конце зимы свадебные турниры, иначе говоря, состязания в силе, ловкости, умении прыгать и бегать. Делают это они не только ради удовольствия порезвиться - турнир, за которым внимательно наблюдают зайчихи, выявляет самых жизнеспособных для продолжения рода. Происходит это не только у зайцев. «Биологическая цель соревнования и выбора состоит в том, чтобы обеспечить воспроизведение наиболее полноценных особей и воспрепятствовать размножению неполноценных».

Поговорим о турнирах, которые доступны наблюденью людей - ученых, охотников, натуралистов-любителей. Некоторые из них захватывающе интересны, волнующие иногда больше театрального представленья. Таковы, например, токованья тетеревов, глухарей. Происходят они весной. Наблюдатель заранее, ночью приходит в шалаш к месту тетеревиного тока и весь обращается в слух. Перед рассветом, еще в темноте раздается хлопанье крыльев. Это приземлился зачинщик турнира. Сразу за ним слетаются все участники состязанья. Свое присутствие они сразу обозначают «чуфыканьем» и руладами переливчатых, гулких звуков. Полоска зари выявляет на токовище силуэты угольно-черных птиц с букетами белых перьев надхвостий. Яркость и красота оперенья немаловажны на этих смотринах. Важны и голос, и готовность показать силу, выносливость. Тетерева, как и полагается петухам, наскакивают друг на друга, гонят соседей, нарушивших границы токовых территорий, за всем этим со стороны внимательно наблюдают неприметно-серые тетерки. Близкое их присутствие распаляет страсти на токовище.

Для новичка-наблюдателя интересно все зрелище в целом. Скрытые пружины состязанья ему не видны. Но постепенно становится понятным: в самом центре держатся лидеры - зрелые, опытные драчуны. Способность много дней удерживать территорию от посягательств соседей является показателем силы и выносливости главного петуха. Выдержать напряжение это он может не больше недели. Но каждое утро бывает избранником практически всех прилетевших сюда тетерок. Остальных они вниманием обойдут.

Есть рядом с главным токовиком один или два почти равных ему по силе. Им на празднике жизни редко что достается.

А что же периферия? Ее участь - всегда находиться в «кордебалете»? Нет, ток - не окостеневшее действо. У «премьера» все время кто-нибудь «сидит на хвосте» и готов занять его место. У молодежи шансов пробраться в центр поначалу немного - выясняют отношения с равными по силе соседями. Главное - участвовать в турнире и помнить: у каждого солдата в ранце - маршальский жезл. Все зависит от данных природой сил, настойчивости, умения себя показать и стремиться превзойти тех, кто рано или поздно сдаст позиции в центре. И жизнь вносит свои поправки в диспозицию тока - кого-то схватила зимой лиса, кто-то попал под выстрел - все течет, все меняется. Прошлогодний аутсайдер, глядишь, уже борется близко от центра.

Тетеревиные тока привязаны к какому-нибудь полюбившемуся месту. Если птиц не тревожить, токовище они посещают многие годы. Самки при этом не привязаны к одному току. Они знают и другие свадебные места. Но закон - «любовь самому достойному» - везде соблюдается одинаково.

Глухари относятся к семейству тетеревиных птиц. Их тока - тоже зрелище исключительное. Начинаются они в апреле в потайных, часто малодоступных уголках хвойного леса. Особенность глухариного тока в том, что самки по голосу определяют возлюбленного и на этот голос летят. Видимо, в нем закодированы силы певца. Глухарь не терпит близко соперников, гонит их и камнем падает вниз, когда стайка жаждущих любви глухарок опускается на его токовой территории. Часто и соперник слетает сюда же. И уже не песня определяет главного из любовников, а стать, способность успешно подраться. Дерутся глухари в отличие от тетеревов серьезно. Преднамеренных убийств не бывает, но случается, одержимый страстью петух другого заклевывает. Самки на эти «зверства» не реагируют. Главная их забота: знать победителя. «В очередь стоят!» - говорил мне знакомый охотник.

Токовые повадки глухарей привлекают добытчиков. Подход в темноте к птице «под песню» - одна из самых волнующих древних охот. В глухариной песне есть два момента. Первый, когда в темноте слышишь звуки, похожие на падение костяных шариков на мраморный стол: тк-тк-тк! В это время глухарь еще слышит, но потом он начинает «точить». Этот звук буквами передать сложно. Лучше всего его изобразил один мой знакомый лесник. «Говорите быстро «шестьсот шестьдесят шесть»... - это и есть «точенье». Под этот звук охотник, делая спешно три-четыре шага, приближается к птице и замирает до момента, когда глухарь снова начнет «точить».

Можно назвать еще много животных, у которых продолжатели рода определяются победами в любовных играх. Не всегда эти игры бывают такими же зрелищными, как у тетеревиных птиц. Турниры у мух-дрозофил не все заметят - они проходят на нижней стороне шляпки грибов. У мелких пернатых в зарослях самке трудно оценить ухажера на взгляд. Зато голос много скажет о нем, причем значенье имеет не только сила его, но и уменье певца, соловья, например. Именно песня поначалу останавливает самку. А когда она убедится, что певец и гнездовую территорию выбрал удачно, - брачный союз заключен.

Турниры у крупных животных проходят по-разному. Самцы у жирафов дерутся, ударяя друг друга с размаху длинными шеями. Кто окажется слабым - уходит. В лобовых столкновениях определяются победители у оленей, лосей. Закон сближения с самкой непременно требует победы над кем-то. Подзывая для схватки противника, лоси негромко стонут, олени - ревут.

Драки бывают серьезными, но все же это только турниры. Цели убить противника нет. Хорошо вооруженные животные - те же олени, ядовитые змеи, звери-хищники - могли бы прикончить соперника, ударив рогами в бок, вонзив ядовитые зубы либо переломив хребет мощным ударом лапы. (Это легко бы мог сделать лев.) Но этого не происходит. Природа выработала «табу» - запреты смертельных ударов, укусов. Олень не боится подставить сопернику бок, змея знает, что противник ее не ужалит, а лев будет бить его по ушам, но хребет не сломает. Даже волки, живущие по особым законам, имеют средство остановить атаку - добровольно подставляют противнику горло: «Подчиняюсь!» И агрессия немедленно затухает. Волчьи турниры - долгий изнурительный бег по кругу. Проигрывает тот, кто раньше сойдет с дистанции. Но бывает, что поединок равных по силе зверей заканчивается грызней, причем самка, уже сделавшая свой выбор, помогает партнеру прикончить его соперника.

Кабаны дерутся всерьез, но у каждого ко времени турниров на груди вырастает мозолистый щит - калкан, защита от опасных ранений.

Медведи не щадят побежденных. Могут не только убить, но и сожрать. И потому каждый из них действует осторожно, заранее объявляя о своей силе царапинами когтей на деревьях. И запахи, оставленные медведем, много скажут противнику и уберегут его от ненужного риска.

Самцы у змей стараются возможно выше поднять туловище и с этой позиции пригнуть соперника к земле. Это и означает победу, признаваемую более слабым и дающую право на внимание самки.

Турниры проходят не у всех животных в одно время. Они приурочены к срокам беременности. От предвесенних игр зайцев малыши рождаются, когда апрельский снег сошел еще не везде. Эта «спешка» дает возможность вывести до зимы еще два потомства зайчат. У собак и волков свадьбы приходятся на конец зимы, у лосей и оленей - на осень. Все сроки турниров приурочены к тому, чтобы потомство появилось уже в теплое время и успело до новой зимы возмужать.

Выбор полового партнера - за самкой, но есть исключенья. У обезьян самки напоминают рабынь в гаремах. А у страусов в турнирах участвуют самки, победительниц выбирают самцы. Зато позже, когда появляются страусята, самцы бьются за право водить потомство. (Дело крайне ответственное - нужен сильный и смелый защитник.)

Часто уже одна только внешность рождает «любовь с первого взгляда». Рога олени и лоси каждый год сбрасывают, и к турнирам у них вырастают новые. Легко представить, сколько жизненных сил тратит организм на это украшение и оружие. И потому рога - наилучшая «реклама», определяющая симпатию самок еще до сраженья самцов.

Чаще всего драчуны никаких забот о воспитании потомства не проявляют - олени, лоси, кабаны, медведи, тетерева, глухари - но только не волки. Волк и волчица - это семейная пара. Таких союзов в природе не очень много - лебеди, гуси, хищные птицы и некоторое число других однолюбов.

Человек живет отчасти по описанным выше законам. Но тут не всегда можно выяснить, кто кого выберет. И не все, что сказано о животных, имеет отношение к человеку. Осанка, красота, рост, сила, признаки здоровья оцениваются с первого взгляда. И этого часто довольно для случайных сближений, именуемых ныне нерусским словом. Выбор же спутника жизни зависит еще от ума человека, умения говорить, слушать, петь, шутить, уменья прилежно работать, от терпения, честности - всего, что свойственно нормальному Homo sapiens.

28.04.2003 - Пишем, что наблюдаем

Все коммунальные услуги...

Сегодня из ваших писем я выбрал те, что касаются птиц. И даже снимок подходящий нашелся. Полюбуйтесь, в каком месте гнездо устроила горлинка - и тепло, и светло, и дождик не помешает...

Начнем с воробья. Почитайте, что пишет из Курска Мария Ивановна Семенова. «В начале марта я ожидала на остановке автобус. Мужчина рядом ел булку. Вдруг подлетел воробей. Часто махая крылышками, он завис у лица человека и ущипнул булку. Все засмеялись, зная, что воробьи вообще-то осторожны. Автобус уехал, а я не спешила - осталась на остановке и, отломив в сумке кусочек батона, показала его воробью на ладони. Он немедля схватил угощенье и сел рядом на елку обедать... Минувшая зима была суровая. Голод и холод кого угодно сделают смелыми».

А из Рязани мой друг Иван Павлович Назаров пишет о совах. «В голодное время совы не страшатся залетать в города. Интерес - чисто гастрономический, большими группами собираются там, где много мышей и крыс, мелких птиц. На такой «лагерь» навели меня орнитологи. Удивительно, что в этот раз ушастые совы собрались в шумной части городского парка - в десяти шагах от дороги. В сумерках совы были активны, а днем затаивались, но не улетали - снимать их было очень удобно. Причина таких собраний - трудности при глубоком снеге ловить мышей. Как узнают совы места, где все-таки вблизи от людей можно кормиться, как оповещают друг друга об этих местах - не ясно. Но факт налицо: собралась компания более чем в сотню птиц. На некоторых деревьях сидело по десять - пятнадцать. И это ведь не вороны - совы!»

О самой крупной сове - филине - пишет Вячеслав Филин из Донецка. «Фамилия у меня «совиная», и этими птицами я с детства интересуюсь. Одного филина вырастил из птенца. Жил он в сарае. Я регулярно поставлял ему корм - крыс, мышей, воробьев. А потом он вдруг показал себя врожденным охотником. При мне в сарай зашла курица. Филин ее увидел и сразу преобразился. Обычно сидит, как пенек, а тут шею вытянул, пружинисто присел, переступает и вдруг бесшумно спланировал вниз. Курица даже не пикнула в цепких лапах...

Брал я Фильку иногда на прогулки к реке. Сидит на руке, и нас сопровождает шлейф из разных птиц - вороны, сороки, дрозды, синицы. Для всех филин - враг.

Потом Филька начал летать. Я в кино вечером, а он - на охоту. Но всегда возвращался в сарай. Как-то я обнаружил за кизяками его столовую. Чего там только не было - шкурки, жилы, кости... Однажды принес я друга своего в дом. Кот как увидел - начал метаться, сбивая со стола чашки-ложки, и орал так, как будто шкуру с него снимали.

В сарае, в кладовке филина, я обнаружил как-то остатки зайца и понял, что птица теперь в силах себя прокормить. И филин перестал возвращаться с охоты домой... А через год на кур во дворе было совершено нападенье. Ночуют они у меня на деревьях. И одна в общем переполохе исчезла. Думаю, это мой воспитанник появился порадовать меня, мол, жив-здоров».

В большинстве писем о птицах главные герои - вороны. «Первый случай, о котором хочу рассказать, давнишний. В Переделкине под Москвой лежала куча убитых морозом и вырубленных яблонь. Моя собака облаяла сидевшую на ветках ворону. Она почему-то не улетала. Это оказался слёток с поврежденным крылом. Я покормила страдальца, приговаривая: «Карлуша, Карлуша...» Несколько раз навещала Карлушу, возбуждая окрестных ворон. Они тоже вроде заботились о Карлуше. Каково же было мое удивленье, когда собака вдруг облаяла какую-то ворону у нас во дворе. Это была Карлуша. От места, где мы ее встретили, было больше ста метров петлявшей по саду дорожки. Ворона одолела расстояние это пешком. Но как она нашла наш дом? Может, по лаю собаки, который запомнила?»

Далее Елена Сергеевна Володина пишет, что давно наблюдает ворон на территории Московского Кремля. «Я в Кремле работаю и давно знаю здешних прилетных гостей. Они портят позолоту на куполах, вредят посадкам цветов, забавляясь, вытаскивают защитные жгуты из промежутков между гранитными плитами Дворца съездов. С птицами борются всякими средствами. Но их по-прежнему так много, что Ивановская площадь вечером превращается в воронье царство. Один из способов борьбы с воронами - пугать их соколом. Но зрелище это больше смешное, чем действенное. Вороны отлично знают, что привязанный сокол не полетит, и собираются специально вокруг посмотреть, как он трепыхается на руке у «сокольничего» или привязан к ветке яблони. Умным птицам, мне кажется, нравится видеть, как «мучают» их врага».

А вот рассказ Виктора Васильевича Соколова из Запорожья: «Я ловил удочкой рыбу и видел, как рыжий кот переплыл речку. Воду кошки не любят, и рыжий уже на песочке долго отряхивался. Тут его заметила ворона и сразу с оглушительным воплем атаковала. На крик невесть откуда прилетело еще не меньше десятка ворон. Кот упал на спину и стал лапами отбиваться. Полетели мелкие перья, но больше страдал сам кот. Его спасением были кусты, но до них надо было порядочно пробежать. И кот устремился к кустам короткими перебежками - падал, лапами отбивался и снова бежал. Спасся, забившись в чащу, но вороны долго еще орали над этим местом».

Кошка, филин, ястреб для ворон - враги смертельные. И птицы объединяются, чтобы выручить кого-нибудь из своих или просто врагу досадить, прогнать его, оттеснить. И свойственно это не только воронам. Евгений Михайлович Ражев из Кудымкара пишет, как заступилась за беззащитных утят сорока. «Ранним летом на речной старице мы с дочерью услышали беспокойное кряканье утки. Мать с десятком утят искала спасенья от коршуна. Когда коршун пикировал, утка подавала сигнал, и утята ныряли под воду. Но такая тактика долго не могла продолжаться. Утка это хорошо понимала и как бы призывала на помощь. И помощь пришла! Мы увидели сороку, которая бросилась наперерез коршуну. Интересно было видеть эту защитницу, ведь и сами сороки иногда не прочь утащить утенка-пуховичка, а тут побудило ее что-то «выступить» против разбойника. К сороке присоединилась пара каких-то пташек, и при общем гвалте коршун предпочел удалиться».

А вот как сороки сообща выручили молодого, еще не летавшего сорочонка. Геннадий Калиниченко из Краснодарского края: «Моя Жулька вспугнула сорочонка и, не имея желанья ему навредить, стала играться. Но это, понятно, не понравилось сороке-маме. Она с оглушительным стрекотаньем стала пикировать на собаку. Жульку это не проняло, и я, каюсь, с любопытством наблюдал интересную сцену. Дело кончилось тем, что появилась еще сорока, отвлекавшая Жульку щипками за хвост. Потом на шум прилетели еще три сороки. Наиболее сообразительная, дернув собаку за хвост, прикинулась раненой и отвела Жульку от сорочонка, которого родня укрыла в кустах».

И еще о сороках. «Однажды на даче собирался я делать ремонт. Надо было чем-то размешать краску. Первое, что попалось, была блестящая хромированная палочка. Ею я начал работать и вдруг услышал характерное стрекотанье. Оглянулся - сорока! Села от меня в метре и сердито продолжала что-то мне «выговаривать». Дальше произошло нечто невероятное. Сорока схватила палочку клювом и стала вырывать из руки. Отдал... Я и раньше знал, что сороки неравнодушны к блестящим вещицам, но чтобы так!..» - Мэльс Гуллямович Мустафьин (г. Казань).

«Расскажу об утках, - пишет Всеволод Викторович Макаров из Удмуртской Республики. - Работал я агрономом. В селе Арзамасцево был очень хороший пруд, и мы разводили домашних уток. Чуть окрепших утят сажали в корзину и несли к пруду - утка бежала сзади. А осенью мать приводила во двор взрослый выводок. Однажды таким образом мы отнесли на пруд два выводка. В первом никто не убыл, и осенью утка явилась во двор с детьми. А во втором выводке мать, возможно, схватила лиса, и молодняк вырастал беспризорным. Некому было вести его к дому. Вот-вот морозы, а выводок плавает. Что делать? Устроить охоту? Как-то неловко, хотя судьба уток осенью всегда одинакова. И вдруг видим: идут! Мы сразу калитку - настежь... Каким образом птицы, которых мы отнесли на пруд пуховичками в корзине, поняли, что надо идти во двор, и каким образом определили, в какой именно двор?

И об утиной страсти. Весной прошлого года собрались мы с приятелем на охоту. У соседа попросили корзину с подсадной уткой. Но зря она крякала - лёту не было. Вынули мы корзину на берег, постояли в тростниках зорю без единого выстрела. Вернули корзину с уткой хозяину. А утром он позвонил: «Зачем вы с уткой привезли еще и селезня?» Мы так и ахнули: вот это ухажер - в корзине нашел! По мужской солидарности решили селезня выпустить».

И в окончании обзора - две милые истории. Одну рассказывает Баранова Валентина Емельяновна из города Петушки. «На летней кухне, под кровлей загнездились у меня ласточки. Радость такая - соседи приходили полюбоваться на птиц! А я нечаянно выводок загубила - передвинула стол, и кошка с него до птенцов сумела добраться: гнездо лежало разломанным на столе. Я плакала. А что сделать? Родители с криком горестно летали туда-сюда. И чем, вы думаете, все окончилось? Вдруг возле кухни на проводах и на крыше появилась целая стая ласточек. И началась восхитительная работа - все сразу начали строить новое гнездо: одна за другой появлялись с комочками грязи в клювах. Через два часа гнездо было готово! Ласточки торопились, ведь шла уже вторая половина лета, несчастной паре надо было до холодов вырастить птенцов. Успели! Я с восхищением вспоминаю эту историю. Людям бы так!»

А письмо Анатолия Яковлевича Романова из Рязани я приберег на конец. «Шел лугом, и вдруг почти прямо под ноги садится чибис и с криком, не взлетая, бежит в сторону. Я догадался за ним пойти. Что увидел? Двух чибисят, увязших в липкой грязи высыхающей лужи. Я их выручил, и пленники с матерью вместе сейчас же исчезли в травах». Любопытная история! Животные обоснованно людей опасаются. Но они хорошо знают и возможности человека - в критической ситуации ищут у него защиту и помощь.

Пишите нам! Конечно, не только о птицах. Пишите обо всем интересном, что наблюдали в природе.

06.05.2003 - Сорные куры

Неутомимый труженик за работой

Мы ко всему привыкаем. Ну разве не чудо - птичье яйцо: отдельно - белок, отдельно - желток, прочная пленка, жесткая скорлупа-«бочка». Стукнул ножом над сковородкой по этой «бочке» - через две минуты готова яичница. Но при строго определенной температуре в яйце зарождается жизнь, и через три недели является свету маленькое существо... «Все живое - из яйца!» - один из постулатов жизни. И очень немного надо, чтобы запустить дремлющий в яйце механизм. Самый простой и надежный способ для развития жизни вне тела матери - у птиц. Наседка, садясь на яйца в гнезде, иногда выщипывает перья на животе, чтобы они лучше соприкасались с теплом ее тела. И все! В яйце начинается бурное развитие жизни. Простоту поддержания этого процесса люди давно заприметили. Египтяне изобрели специальную «печь», названную римлянами «инкубатором». На Филиппинских островах цыплят выводили в длинном ящике, в котором на сетке лежал обнаженный человек, теплом тела создавая нужную температуру. Один пчеловод мне рассказывал, что вывел цыпленка, поместив куриное яйцо в улей. «Биологически оптимальная температура», - по-ученому объяснил это любознательный человек. (Почему бы не повторить эксперимент кому-нибудь из пчеловодов?) Сейчас в инкубаторах в огромном количестве выводят цыплят. А у биологов есть термостаты, управляемые с помощью электроники. «Но все равно лучше наседки инкубатора нет», - сказал как-то опытный орнитолог.

Что касается природных инкубаторов, они существуют. Самки крокодилов зарывают свои «пергаментные» яйца в прибрежный мусор. Яйца согреваются теплом гниенья. Крокодилы кладку бдительно охраняют от других хищников и помогают маленьким крокодильчикам добраться к воде и выжить. А морские черепахи яйца кладут в теплый песок на безлюдных маленьких островах. И на этом их миссия как родителей оканчивается. А из птиц только сорные куры не насиживают яиц и действуют так же, как черепахи, ужи, крокодилы. Для некоторых из этих большеногих кур нехитрый процесс превращается в мучительную работу, поражающую своей громоздкостью.

Большеногих кур, живущих в Австралии и на нескольких островах Тихого океана, известно двенадцать видов. Все они яиц не насиживают, а выводят птенцов, пользуясь природным теплом, - кладут их в теплый прибрежный песок (совершают для этого из джунглей до океана неблизкие путешествия), зарывают в вулканический пепел, кладут между камней или в кучу компоста (гниющие растения). И есть вид большеногих кур, особенно нам интересный.

Парочку этих птиц я, помню, с большим любопытством разглядывал в зоопарке Сиднея. Некрупные (с обычную курицу) буровато-серые птицы сидели в вольере, явно скучая, и привлекали внимание лишь тех, кто что-нибудь знал о жизни удивительных кур, обитающих в засушливой зоне юга Австралии. Название их - лейпоа...

Удивительны куры тем, что для выведения цыплят строят в земле поражающие воображение инкубаторы. Для начала голенастый петух мощными ногами роет яму глубиной в метр и диаметром более двух метров. В яму с большой площади петух сгребает всякий растительный сор - листья, траву, ветки кустарников (отсюда название сорные куры). Начинают процесс австралийской осенью - в апреле. Растительный сор в яме заливается дождевою водой. Теперь петух сверху насыпает гору песка, ее диаметр - четыре с половиной метра, высота - метр. Представьте рядом с этой возвышенностью нашу обычную куру, и вы поймете объем работы, исполненной за три месяца.

Но это только начало! Бурный процесс гниения сора под куполом выделяет излишне много тепла. Петух температуру инкубатора понижает, регулируя высоту песчаной насыпи и делая в ней норы-отдушины. Нетерпеливую курицу, уже готовую класть яйца, петух прогоняет, и она вынуждена их бросать где попало. Но вот температура инкубатора достигает 33 градусов. Время класть яйца. Курица кладет их в песчаные норы, а петух опускает в компост, обязательно тупым концом вверх, чтобы птенцам было легче выбраться из «кургана».

Кладутся яйца с перерывами в несколько дней. Они большие - в три раза крупнее знакомых нам куриных яиц: птенец должен быть обеспечен питанием до возмужанья, когда самому надо будет выбираться из подземелья.

Курица приходит и уходит, а петух все время при инкубаторе - опускает яйца в компост и бдительно следит за температурой, регулирует ее отработанными приемами. Термометром служат распростертые крылья над отдушинами насыпи и раскрытый клюв, который петух опускает в «шурфы». Специалисты пишут, что нет термометра, который мог бы сравниться по точности с петушиным чутьем.

Кладка большая - до тридцати с лишним яиц (иначе работа петуха была бы «нерентабельной»). А курица, израсходовав всю энергию несушки, удаляется обессиленная. (Вес отложенной кладки - семь килограммов - в четыре раза превышает ее собственный вес.) Судьба выводка ее не волнует. Кладка остается на попечении петуха.

Рост птенцов в яйце при переменчивости погоды - от 50 до 85 дней. И каждый день петух-землекоп начинает работу еще до восхода солнца. В жаркое время разгребает песок (два кубометра!) ровным нетолстым слоем. Утренний ветерок песок охлаждает. Петух поспешно его сгребает в курган, и запасенная прохлада не дает инкубатору перегреться. А когда наступают прохладные дни, курган петух разгребает в полдень, чтобы песок хорошенько нагрелся, и этой теплой подушкой накрываются погребенные внизу яйца. И так ежедневно! При этом надо петуху покормиться и следить за врагами - змеи и пернатые хищники не дремлют. Австралийский ученый Г. Фрит, написавший прекрасную книгу о сорных курах, восклицает: «Большего труженика на Земле не существует!» И это воистину так. Изможденный петух на два месяца оставляет предписанную ему судьбой каторгу - подкормиться и отдохнуть, чтобы снова нести свой крест.

А что же птенцы? Они в затхлом своем подземелье развиваются, и приходит час, по одному, в разное время, разломив скорлупу, начинают выбираться наверх. Нелегкое это дело. Работая клювом, лапами, крылышками, они движутся, как кроты, затрачивая на подъем иногда двадцать часов. И вот он, Белый Свет! Возвышаясь над песчаной горой, еще один житель планеты осматривается. Видит он почти бесплодную, выжженную солнцем равнину с колючим кустарником. И никто его не встречает - ни матери, ни отца! - полная сирота в суровом, негостеприимном мире. Братьев-сестер он тоже не знает. Увидит, может случиться, когда-нибудь позже, не подозревая, что родом они из одного «кургана».

Запасы питанья в большом яйце позволяют птенцам явиться миру нехилыми - они уже сразу готовы с песчаной горы бежать в кусты и там затаиться, боясь всего, что движется. В оперении с ними никто из птенцов других птиц не может сравниться. В студенистых чехлах птенцы вынесли из яйца даже маховые перья. При движении в толще песка чехлы стираются, и птенчик уже через несколько дней начинает робко в кустах перепархивать.

Вот так распорядилась эволюция жизни. Весь птичий мир высиживает птенцов кто в дуплах, кто в очень уютных гнездах (вспомним рукавичку синицы-ремеза или гнезда-шары ткачиков). Кое-кто, пусть даже без гнезда, прямо на земле (козодой) греет кладку из двух яиц. Дело, в сравнении с геркулесовыми трудами сорных кур, прямо скажем, не пыльное: сиди прилежно - и все. Даже страдальцы-пингвины в своем суровом краю греют единственное яйцо складкою живота. И только у сорных кур случился в истории существования их на Земле странный зигзаг: выведенье птенцов для них - нескончаемый, изнурительный труд.

15.05.2003 - Наша радость: Василий Песков награжден орденом

Благодаря Василию Михайловичу о таежных затворниках Лыковых узнал весь мир.

Почти пятьдесят лет Василий Михайлович распахивает перед читателями «Комсомолки» свое чистое «Окно в природу»

Увидеть в длинном редакционном коридоре подвижную фигуру в неизменной серой кепке не так просто. Песков то в Африке, то в Сибири, то уехал к друзьям в заповедник. Новость о награждении орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени услышал по телефону от друга.

- Гонца, принесшего хорошую весть, принято награждать, - с улыбкой объясняет Василий Михайлович. - На радостях сразу подписал ему новую книжку.

Книг у Василия Пескова больше двадцати. Точное их число знаменитый «природовед» страны даже не вспомнил. А сейчас в издательстве готовятся еще две книги из серии «Василий Песков рассказывает»: «Любовь - фотография» и очередное «Окно в природу». Знаменитую рубрику Василий Михайлович ведет в «толстушке» двенадцать лет. Ни одну пятницу газета не выходила без душевного и умного рассказа Пескова.

- Итак, почти пятьдесят лет в газете...

- У нас с «Комсомолкой» счастливый брак по любви. Мы всегда были друг другу нужны. Но есть в любви этой для одной из сторон горчинка. «Комсомолке» всегда 25, а мы, увы, старимся. И чтобы брак не распался, надо стараться работать так, как будто тебе хотя бы только за пятьдесят. Всем, что имею в жизни, я обязан газете. Корреспондентом «Комсомолки» объездил нашу большую страну, побывал во многих уголках мира. Писал о многом - об интересных людях, о путешествиях, был на космодроме, писал о Гагарине, встречался с маршалом Жуковым и многими другими интересными людьми. Но главной темой всегда была природа. Моя первая заметка в воронежской молодежной газете была о природе. Первая заметка в «КП» - тоже о природе. И вот сейчас я уже больше десяти лет веду страничку «Окно в природу». К природе я отношусь не только как зоолог и биолог. Природа для меня - это познание жизни, ее законов. Рассказ о природе - не только просвещение человека, но и формирование его мировоззрения, основанного на знаниях.

Но на статьях Василия Михайловича воспитывались несколько поколений наших читателей. Сам Песков к читателю относится с большим уважением. Отношения эти взаимны:

- Пришла однажды большая посылка от пожилой женщины - три толстых «тома» вырезок из газеты. И письмо: «На Ваших публикациях я вырастила сына и воспитала внука. Теперь посылаю Вам с благодарностью».

Внимание почитателей к Василию Михайловичу постоянно.

- Однажды в заметке, размышляя о поэтичной сущности некоторых вещей, я обронил слово «барометр». И вдруг посылка с подарком. Потом еще. Получил восемнадцать барометров! Раздал друзьям. Но три оставил себе на память. Один - от капитана атомного ледокола, другой - от охотников с Вятки. Встаю иногда утром с головной болью, чувствую, с атмосферой что-то происходит. Стукаю пальцем по барометру - стрелка дрогнула. «Ага, говорю. А я это раньше узнал».

Не любить и не восхищаться талантом Василия Михайловича невозможно. За несколько минут этот человек становится близким. И в этом, наверное, его умение рассказывать обо всем тепло и сердечно.

- Василий Михайлович, а вот Лыковы... Часто бываете у Агафьи?

- К Лыковым я езжу уже двадцать лет. Раньше бывал в год два-три раза. Последнее время чаще всего - один раз. Трудно стало в «Таежный тупик» добираться. Всегда ищешь редкого теперь попутного вертолета. А недавно из «Тупика», смешно сказать, позвонили. Добрался туда мой приятель: «Звоню тебе по спутниковому телефону от Агафьи». - «Ну дай ей трубку». - «Она не берет, боится, что грех». - «Пусть что-нибудь скажет в трубку». И слышу вдруг очень знакомый голос: «Василий, приезжай! Привези кота и сеть».

Вот и все. Василий Михайлович сказал: «До свидания». Он спешил куда-то на Север. Уже не в шапке, а в знакомой всем кепке.

Бёхово на Оке.

Когда плывешь вниз по Оке из Калуги, уже от Тарусы на правом берегу видишь церквушку и не можешь глаз оторвать - так уместно она стоит, «перекликаясь» с зеленью, небом, рекою внизу. И это на взгляд стороннего человека. А как, представляю, дорого это место для тех, кто тут родился и вырос.

Чувство Родины - важнейшее чувство для каждого человека. У взрослого это чувство подобно большой реке. Но есть у каждой реки исток, маленький ключик, с которого все начинается. В детстве человека это могла быть речка, текущая в ивняках по степи, зеленый косогор за селом с березами и пешеходной тропинкой. Это могла быть лесная опушка с выступающей в поле грушей, запущенный сад за околицей, овраг с душистыми травами и холодным ключом на дне. Это могли быть копны сена за огородом и сельский пруд. Перечислять можно до бесконечности.

Доказано, птицы в первом полете запечатляют место, где родились. И поразительно: это место они находят, возвращаясь с дальних зимовок. То же и у людей. Чувство Родины непременно связано с тем, что запомнилось с детства. К этому месту тянет, часто его вспоминаешь. Живописный пейзаж, оставшийся в памяти, является важной ценностью из многих ценностей жизни. Замечено это давно. Великий русский педагог Ушинский уделял огромное внимание воспитательной силе природы, воздействию пейзажа на формирование человека. «Зовите меня варваром в педагогике, но я вынес из впечатлений моей жизни глубокое убеждение, что прекрасный ландшафт имеет такое громадное влияние на развитие молодой души, с которым трудно соперничать влиянию педагога».

Это хорошо понимал и Константин Симонов, обращаясь к лучшему в человеке в страшном 41-м году: «Но в час, когда последняя граната/ Уже занесена в твоей руке,/ И в краткий миг припомнить разом надо/ Все, что у нас осталось вдалеке./ Ты вспоминаешь не страну большую,/ Какую ты изъездил и узнал./ Ты вспоминаешь родину - такую,/ Какой ее ты в детстве увидал./ Клочок земли, припавший к трем березам,/ Далекую дорогу за леском,/ Речонку со скрипучим перевозом,/ Песчаный берег с низким ивняком». Именно такие стихи работали в дни войны! Я помню, осенью в 42-м году молодой лейтенант читал их в облетевшем нашем саду двум десяткам солдат. Мы, ребятишки, как воробьи, сидели тут же. И помню, меня, двенадцатилетнего, это чтение взволновало. Я робко попросил у лейтенанта тетрадку - переписать стих. Лейтенант, тоже взволнованный чтением, внимательно на меня посмотрел и вырвал листок из тетради: «На! Я стихи эти знаю на память».

Недавно, вспоминая, что давно уже не был в Третьяковке, я поехал в знаменитый музей специально - постоять у пейзажных полотен. И обнаружил вдруг то, что многим давно известно. В русском изобразительном искусстве пейзажа долго не существовало: лики святых, портреты вельмож - на досках и холстах... Значит ли это, что в жизни картины природы не волновали людей? Волновали! Судя по раскопанным стоянкам, люди селились в живописных местах. У археологов есть даже принцип: окинув взглядом ландшафт, почти безошибочно сказать, могло или не могло тут быть поселенье. Летописи тоже свидетельствуют: древние хорошо понимали красоту природы. «Красна ты, земля Володимирская!» А церковь Покрова на Нерли близ Владимира (XII век)! Этот шедевр зодчества особенно впечатляет потому, что изначально вписан в живописный пейзаж и образует с ним единое целое.

Постепенно у художников появляются полотна с пейзажами. Но любопытно, что видим мы поначалу не образы русской природы, а что-то «голландское», романтическое - таинственные древеса, клубы розовых облаков. И вдруг останавливаешься у небольшого скромного полотна с названьем «Грачи прилетели». Ничего особенного: рощица молодых берез, церквушка, последний снег и грачи. Все просто, но глаз невозможно оторвать - так дорога, узнаваема каждому эта картина русской природы.

Пейзажная русская живопись начинается с саврасовских «Грачей». Далее наблюдаем волну живописцев: Шишкин, Куинджи, Васильев, Остроухов, Нестеров, Айвазовский, Левитан, Поленов, Рылов, Юон, Ромадин, Нисский. И какие шедевры искусства оставил после себя этот ряд живописцев. Присев на скамейку - в музеях, по понятным причинам, устаешь очень быстро, - я подумал: если б сказали мне, куда-нибудь уезжавшему, улетавшему надолго, взять всего лишь две картины с собой, что бы я выбрал? Я выбрал бы «Март» и «Золотую осень» Левитана. С поразительной проникновенностью запечатлена в них русская природа, ее переменчивость по временам года.

А о том, как влияет на человека деревенский пейзаж, можно судить по судьбе Пушкина. Юность поэта прошла в Царском Селе, где весь зеленый мир был подстрижен на версальский манер. Из впечатлений от этой природы не могло родиться чудо, где «леший бродит, русалка на ветвях сидит». Все поправила ставшая благодатной ссылка в Михайловское. Тут поэт увидел и почувствовал подлинную красоту русской природы. И так же почувствовал ее Лермонтов: «Люблю дымок спаленной жнивы,/ В степи ночующий обоз/ И на холме средь желтой нивы/ Чету белеющих берез».

Есть среди русской природы места, открытые живописцами, куда уже десятилетиями ездят, как в Мекку, художники и все, кому дороги на холстах запечатленные эти места. Два таких места я хорошо знаю. Одно на Волге - городок с названьем Плёс, зеленые кручи которого покорили Левитана; тут были написаны несколько лучших его полотен. Другое место прославлено Поленовым. Плыл он из Серпухова на пароходе и как раз вот тут, где снята белая эта церковка, очарованный буграми и живописным изгибом Оки, решил на берег сойти. И так сложилось, «сошел на всю жизнь» - построил тут дом, насадил лес, выстроил церковь. К счастью, и поныне это место волнует всех, сюда приезжающих.

Вернемся еще на минуту к пейзажам Версаля и Царского Села. Было время - человек боролся с природой, «покорял» ее, «облагораживал» - отсюда стрижка кустов и деревьев. И вдруг наступило время, когда природа оказалась настолько «остриженной» и подмятой под себя человеком, что наиболее ценимыми стали уже редкие уголки первозданных ландшафтов. Перемена эта произошла на глазах нескольких поколений. Куприн, поехавший на Мещеру в самом начале ХХ века, ужаснулся ее глухомани, но уже через тридцать лет Паустовский, увидев эти места, глухоманью этой был покорен. И именно его глазами сегодня мы смотрим на природу приокского края.

Пейзаж надо беречь! Живописное место легко загадить. Срубили, помню, явно по глупости, четыре громадных сосны, росших посредине соседнего с нашим села. И все. Село сразу потеряло привлекательность. Варварством выглядит высоковольтная линия как раз по соседству с уже упомянутой церковью Покрова на Нерли. Будучи в Набережных Челнах, я разыскал место, где Шишкиным была написана знаменитая его «Рожь» (сосны во ржи). Увы, эпической картины без сосен, срубленных или умерших по старости, уже не было. Иногда привлекательность пейзажа создает одно стоящее в поле дерево. В ином месте умные люди это дерево оберегают, и оно украшает равнинный пейзаж (вспомним дуб на шишкинском полотне «Среди долины ровныя»), в другом равнодушные люди одинокое дерево в поле «для удобства пахоты» потеряли. И теперь пахарь пообедать сядет не под шатер дуба или какой-нибудь дикой груши, а под вышкой электролинии. Есть разница?

Интересный разговор у меня состоялся с крестьянином одной деревеньки в Швейцарии. Ему по каким-то важным хозяйственным соображениям надо было срубить стоявший на его земельном участке вяз. Оказалось, не может он это сделать без разрешения сельской власти. Обратился. И ему отказали - «испортишь пейзаж». Пейзаж в Швейцарии - это валюта, но к тому, что создано тут природой, много красоты прибавил и человек, изначально заботясь не об ахах и охах туристов, а о том, чтобы видеть землю свою нарядной.

На наших равнинах важно беречь и кустик леса, и одинокое дерево в поле, и на холме «чету белеющих берез».

...Лучше засыпаешь, когда начинаешь перебирать в памяти дорогие сердцу картины русской природы.

22.05.2003 - Олонецкие гуси

Гуси - славные путешественники. В Индии на заповедном озере я видел гусей, только что окончивших дорогу с сибирского севера. В отличие от всех птиц, огибающих Гималаи, гуси летели над снежными вершинами на высоте, где увидеть могли бы их разве что альпинисты. Достигнув желанного озера в теплой стране, гуси явно радовались окончанью пути - плескались в воде и словно бы поздравляли друг друга сдержанным гоготаньем. Они понимали, что находятся в безопасности - я мог снимать их шагов с двадцати...

А у Ладоги гуси, летевшие в тундру с зимовки в Германии и Голландии, делают четырехнедельную остановку - передохнуть, подкрепиться - держались сторожко. Подойти близко к ним было нельзя. Их станция представляла собой равнину вблизи старинного городка Олонца. Издревле эти земли пахались или были залужены - гуси тут собирали опавшие зерна злаков, щипали весной молодую траву, ожидая, когда в тундре на Канином носу и Таймыре хотя бы местами обнажится земля и можно будет с олонецкой равнины рывком, со скоростью шестьдесят километров в час, достигнуть района гнездовий.

Близ Олонца, присматриваясь друг к другу, гуси кормятся, разбившись на множество стай. На желтых коврах прошлогодней травы видишь их постоянно. Мелиорация, проведенная тут в 70-х годах, канавами расчертила равнину на ровные прямоугольные карты. Проложены тут и дороги, по которым можно проехать в автомобиле. Пешего человека гуси боятся, подозревая в идущем охотника. На машине к стае можно подъехать ближе, но гуси все равно вовремя настороженно вытянут головы и взлетят недостижимыми для дроби. Умные гуси хорошо чувствуют это расстояние. На всем пути в тундру и на обратной дороге к зимовке птицы всегда платили дань охотникам, маскировавшимся в шалашах, в бочках, зарытых в землю, и в копнах сена. Но тут, на олонецкой равнине, десятилетья действовал неписаный закон: в довольно обширной «зоне покоя» гусей не трогать. Эту зону гуси хорошо знают. Но и тут подобраться к ним даже с добрыми намерениями трудно. Я вспомнил рассказ охотника в Казахстане. На открытом пространстве он подбирался к гусям на выстрел, вывернув полушубок и двигаясь на четвереньках - гуси принимали его за овцу. На олонецких полях этот маскарад не удался. Вывернув припасенный в заповеднике полушубок, я, не щадя штанов и коленок, стал с фотокамерой подбираться к кормившейся стае. Гуси «овцу» заметили сразу, как по команде подняли головы и, видя, как я, хотя и медленно, приближаюсь, дружно взлетели.

Дело закончилось веселой съемкой моей персоны в маскарадной овчине. Утешились мы объездом полей на машине, то и дело поднимая стаи гусей на крыло. Птицы были осторожны еще и потому, что канавы мелиорации, в последние годы оказавшиеся беспризорными, заросли кустами, а гуси всякой растительности опасаются, им важно находиться в совершенно открытом пространстве. В кустах их может подкараулить волк, лисица, барсук. Самое безопасное место - середина поля. Будь в запасе у нас хотя бы три дня, можно было бы сделать скрадок, подманить птиц россыпью ячменя - любимого ими корма, но такого времени не было, и мы ездили по извилистым дорогам, надеясь на какую-нибудь удачу.

Олонецкая равнина - самая крупная станция отдыха и кормежки на пути гусей весной в тундру. Их тут с конца апреля до третьей декады мая пролетает около двухсот тысяч. С гусями вместе летят воздушные хищники - орланы и совы, кроншнепы, чибисы, коростели, дикие голуби. Но эта «мелочь» не очень заметна, главное - гуси. Их тут считают, изучают, по обочинам «зоны покоя» на них охотятся. В последние годы, опасаясь нарушенья границы «зоны», энтузиасты охраны гусей на олонецкой равнине пытаются моральный запрет обратить в юридический. Окрестные угодья, прилежащие к «зоне покоя», отданы в аренду некой охотничьей фирме, зазывающей стрелков в «гусиное Эльдорадо». Ученые из Петрозаводска и местный охотовед Владимир Игнатов считают, что «зону покоя» у Олонца надо сделать, как это уже сделано во многих странах мира, абсолютно запретной для охоты во время сезонных пролетов птиц. Фирма это тоже вроде бы понимает - «Нельзя рубить сук, на котором сидишь».

Но всем сегодня известно: жажда сиюминутных прибылей моральные запреты легко опрокидывает, и потому заботы карельских ученых и охотоведов о законодательной охране «зоны покоя» надо решительно поддержать. Поддержат этот закон и международные организации охраны природы, уже помогающие обустроить олонецкую равнину как безопасную станцию на пути птиц. Пока же гусей стреляют только по периметру «зоны». Снизить пролетающих гусей для верного выстрела помогают испытанные приемы. Рядом с засидкой охотники втыкают в землю так называемые «профиля» - плоские силуэты гусей в позах спокойно пасущихся птиц. Пролетающая стая почти всегда снизится - увидеть внимательно, что это значит. И тут гуся настигает выстрел из сверхсовременного ружьеца с усиленным зарядом и бьющего сразу из двух стволов. Гусь на убой крепок. Мы видели, как один, пролетая на высоте в шестьдесят метров, от выстрела как бы наткнулся на стену и стал падать. Торжествующий крик стрелка оказался, однако, преждевременным. Гусь, видимо, только контуженный дробью, упал на пружинящие кусты ивняка и прямо из-под ног подбежавшего без ружья человека тяжело, но взлетел. Он, возможно, отыщет свою компанию (гуси знают друг друга «в лицо» и по крику), но может, ослабленный, в тундру не полететь и загнездиться тут, вблизи Ладоги. Нам рассказали случай, когда раненый гусь прибился к домашним и даже нашел себе пару на каком-то подворье близ Олонца.

Неспешно объездили мы все дороги на олонецкой равнине, наблюдая в бинокли сторожких гусей. На второй день мы их видели редко и решили, что теплая, солнечная погода подтолкнула летунов на пути в тундру. Нет. Собрались гуси почему-то в крайнем углу «зоны покоя». Мы увидели их взлетевшей многотысячной стаей. «Что-то гусей подняло... - сказал сопровождавший нас орнитолог профессор Владимир Борисович Зимин. - А-а... вон, посмотрите...» Высоко в небе, распластав крылья, парил белохвостый орлан. Всегдашнего своего врага гуси заметили и каким-то особым сигналом всполошили все гусиное общество. Небо как маком посыпали. А некоторые стаи, сопоставляя, видимо, две разные опасности, пролетели низко почти над нами. Орлан не спешил. Скользя по синему небосводу, зоркий охотник высматривал сверху объект для атаки - какую-нибудь отстающую ослабевшую птицу. Так природа оберегает сильных и отдает на заклание слабых. Действует мудрый закон отбора: и волки сыты, и овцы целы.

29.05.2003 - Олонецкие гуси (продолжение)

На ярмарке в Олонце.

Начнем издалека - с Урала. Там, в Башкирии, уже сотни лет с началом зимы по деревням шествует замечательный «Праздник гусиного пера». Связан он с тем, что гусей в Башкирии держат едва ли не в каждом дворе и, когда выпадет снег, а речки покрываются льдом, гусей забивают. Совершается это с веками сложившимся ритуалом.

Я был приглашен однажды на этот замечательный праздник в село Бурангулово. Вот запись тех дней. «Все, что я увидел на улицах, напоминало картины Кустодиева: снег, смех, пестрота красок, лошади, люди, самовары возле ворот, столы с печеньем-вареньем, пляски, музыка, ребятишки на деревьях и на заборах. Все неподдельно, естественно, полнокровно. Костюмы не только что сшитые, а видавшие не одно торжество, музыка не из репродуктора, а рожденная гармониками, медным гонгом, бубнами, тростниковыми дудочками кураями, мандолиной. Мелькают в пляске цветные платки, звенят монисты, мальчишки, завладев лошадьми, носятся в нарядных санях по деревне. И гогочут возбужденно во дворах гуси.

Обыкновенно процесс обработки забитых гусей идет синхронно во всех дворах. В одном видишь - щиплют пух, в других - на кострах гусиные тушки смолят. Девушки набивают гусиным пухом свадебные перины и огромных размеров подушки, куриные перья для этого непригодны - «пахнут»... А потом вся деревня наблюдает «гусиную иордань» - янтарного цвета тушки на коромыслах, увитых лентами, несут омыть в большой речной проруби.

А потом в домах зажигались праздничные огни и начинались застолья. Меня с дареным на празднике гусем в корзине привели в большой недавно срубленный дом. Светло, тепло, весело! Стол уставлен разными деревенскими яствами, все названья которых я не запомнил. В середине стола на блюде лежал огромный, с шапку, беляш, а на тарелках рядом - беляши маленькие, тут же печенье, варенье, блины, халва, башкирский мед, ягоды, масло с вишнями, масло с брусникой, пел на столе самовар, но центром всего был гусь. По ритуалу молодой хозяйке дома надо было разрезать жареного гуся на сорок частей и подать. Девушкам - по крылышку, бабушке - гузку, ножку - самому знатному за столом, грудку - наиболее терпеливому, шею - мальчишке...

На празднике я не увидел ни одного пьяного, и сейчас на столе в пиалы наливали лишь чай и айран. От этого песни за столом были стройными, шутки лишь в меру солеными. Всем было радостно, хорошо от прожитого дня, от тепла в доме, от улыбок его хозяев. Говорили о всем, в том числе о международном положении, но больше всего о гусях.

Допоздна светились окна в домах Бурангулова. Слышалась из домов музыка, смех молодого народа. Праздник, понемногу стихая, продолжался под светом звезд. Над ночной деревней висел синий морозный дымок, и пока мы, разговаривая о том о сем, прошли с приятелем по заснеженным улицам, в крайнем дворе ход времени заливисто громко обозначил петух».

Гусь - птица видная, разумная, несуетливая, исполненная достоинства. Всюду она любима. Каждый с детства помнит пруд, речку, луг с белыми пятнами гусиных стай и «строевые» цепочки гусей, идущих вечером к дому. Многие из деревенских людей помнят и детские игры с хоровым причитанием: «Гуси, гуси!..» - «Га-га-га!» - «Есть хотите?» - «Да, да, да!..» А в Швеции, на поляне среди дубрав я видел памятный монумент в честь героев известной книжки «Путешествие Нильса с дикими гусями»...

Мог ли быть равнодушным к скопленью пролетных гусей карельский старинный маленький городок Олонец? Праздников тут не было, гусей постреливали у деревень, лежащих за Олонцом на равнине, иногда приручали дикарей, попавших в руки людей желтыми пуховичками. Они вырастали во дворах, подтверждая догадку, что птица эта была одомашнена во многих местах Земли.

Литературный Нильс, пролетая с гусями над Олонцом, увидел бы близ Ладоги селение у слиянья двух речек - Мегреги и Олонки, - текущих в озеро, увидел бы равнину у Ладоги, издревле привлекавшую сюда рыбаков, хлебопашцев и гусей на пролете.

Конечно, не гуси интересовали основателей древнего деревянного городка, упомянутого в летописях в те же годы, что и Москва. Тут был один из самых знаменитых на Севере погостов (торговых мест, где встречались гости - купцы). Сама земля олонецкая поставляла на торный торговый путь хлеб, рыбу, лен, изделия из дерева (главным образом ложки) и предметы кузнечного производства - ножи, замки, топоры. Весь край, лежащий к востоку и северу от торгового городка, с частью архангельских и вологодских земель именовался Олонецким. Он постоянно подвергался набегам воинственных шведов. Чтобы поставить предел разбою, московский царь Алексей Михайлович повелел, «не мешкая», построить у слияния рек, к которым льнул городок, деревянную крепость. Она, конечно, не сохранилась, но в местном музее по модели ее можно иметь представление о защитной силе постройки.

Сегодня Олонец - тихий, как говорят, заспанный провинциальный северный городок, покоряющий тишиной, несуетностью, завидным порядком и красотой. Улицы Олонца вытянуты по берегам речек. Деревянные домики аккуратны, возле каждого - груды наколотых дров, у берега - лодки, повыше - копенки сена, домашние гуси. В центре - несколько «этажных» зданий, не задавивших аккуратные деревянные мосты и домики. Как везде, на площади - памятник Ленину, но необычный. Олончане понимали, что в северном их городке в кепке Ильич будет выглядеть странно, и скульптор изобразил его в шапке.

Как и во всяком месте, историю Олонца украшают имена знаменитых людей. В Олонецком краю губернатором был Гаврила Державин, а позже какое-то время жил в городке поэт-крестьянин, друг Есенина Николай Клюев.

Сегодня город жив близостью к земле, водам, лесам. Промышленности никакой. Кормится народ приусадебным хозяйством, лесными промыслами - древесина, грибы, ягоды. Кочующий в поисках впечатлений люд Олонец привлекает чистотой, тишиной, хорошим воздухом. Финны, переделавшие свои поселки на современный лад, охотно приезжают сюда, в коренную Карелию, - увидеть, какими были их собственные дома и постройки при них лет шестьдесят назад.

Городку с былою торговой славой и широкой известностью хочется и сегодня как-нибудь о себе заявить, привлечь вниманье туристов, привозящих хоть какие-то деньги в обмен на ягоды и сувениры непорушенной северной старины.

Неожиданно в этом помогли олончанам дикие гуси. При нынешней тоске по исчезающей дикой природе в Карелию приезжают рыболовы, охотники и просто любители еще «не затоптанных мест». Особый интерес весной проявляется к гусям. Шведы выделяют даже средства - держать в порядке поля, на которых гуси, летящие из Германии и Голландии в тундру, могли бы тут, на самой крупной их станции, хорошо отдохнуть, и можно было бы за жизнью их наблюдать. Интерес этот городок учел. Поля, насколько возможно, облагораживаются, ученые с охотоведами пытаются добиться законной охраны зоны, где гуси на весеннем пролете чувствовали бы себя в безопасности. И городок оживился. Кажется, уже четвертый год в начале мая тут устраивается «Праздник гусей». Он, конечно, придуман, но, кажется, прививается. Основа его - ярмарка, на которой пришедшие и приезжие могут купить, что им приглянется, а олончане покупают кое-что из привозного товара. Но изюминка ярмарки - гуси. Тут можно обзавестись большими важными птицами или купить поджаренные туши гусей, купить набитую прекрасным гусиным пухом подушку. В этом году мы видели на городском торжище соленья, ягодные варенья, клюкву, саженцы для фруктового сада, берестяные туески, поделки из древесины, рыбу.

Атмосферу веселого праздника создает ожиданье гусиных бегов. Им предшествуют хоровое пение в старинных костюмах, потешные гонки на лыжах по расстеленному сену и, наконец, на старт в «просеке» ярмарочной толпы выходят люди с гусями в корзинах. Исполненные достоинства птицы, правда, не понимают, чего от них тут хотят, и лишь озабоченно вертят головами. Но понукаемые хозяевами и шумом зрителей гуси начинают бежать, потом бегут, помогая себе крыльями. Замечают того, кто приблизился к финишу первым, а потом выясняют, кто при забегах показал наилучшее время. Хозяевам гусей, завоевавших три первых места, - призы. Первый вполне приличный - телевизор! В прошлом году завоевали его гуси семьи Калашниковых, переселившейся в эти края из степной Белгородчины. А в этот раз победила гусыня по кличке Шляпа. (Ее недоумевающую: что кругом происходит? - держит над головой - смотрите снимок - «тренер» Вадим Ильницкий.) При этом нехитром зрелище можно и улыбнуться: де, голь на выдумки хитра. Ну а почему и не выдумать что-то, чем можно людей привлечь и развлечь. Все ярмарки этим славились. Ходили по ним с медведями, показывали на ярмарках силачей или каких-нибудь монстров. А тут - гуси! - близкая родня тех, что летят в это время над Олонцом в направлении тундры.

А для тех, кто живет в Олонце и в окрестностях, потеха с гусями - повод завести на подворье дородную живность. В селе Ильинском кое-кто держит до сотни гусей. Вот-вот появится на местной дороге знак, оповещающий автомобилистов: «Осторожно - гуси!»

Под конец этого писанья вспомнил я разговор в Бурангулове. Хорошо обработанный, подсоленный и прокопченный гусь три года может храниться без холодильника. А на Аляске я был в школе, где учитель, показывая детишкам-эскимосам плакат с царственной птицей, спрашивал: «Кому нужен гусь?» И класс отвечал дружным хором: «Гусь нужен всем!» Всем нужен - кому жаренный с яблоками, а кому летящий на лето в тундру.

05.06.2003 - Пишем, что наблюдаем

Великий инстинкт материнства.

Посмотрите сначала на снимок. Он очень красноречив - под крыльями наседки нашли приют котята, возможно, потерявшие мать. А может ли кошка проявить такое же чувство, скажем, к цыпленку? Может. Вот что пишет из города Кромы Надежда Николаевна Лепсепекова. «Никудышной, неопытной матерью оказалась на нашем дворе утка - затоптала вылупившихся из яиц малышей. Спасся только один, забравшийся на спину матери. Другая утка птенца не приняла, и он, неприкаянный, устремился к котятам. Те, играючи, поддавали его лапами - утенок катался, как мячик, но чувствовал себя в компании лучше, чем в одиночестве. Когда котята, проголодавшись, бросились к появившейся матери (кошке по кличке Дашка), утенок тоже сунулся к ней под живот и, почувствовав тепло, блаженно закрыл глаза. Мы настороженно ждали: что будет? Ничего страшного не случилось. Дашка, вопросительно посмотрев на нас, стала утенка облизывать, и он в одночасье стал членом кошачьей семьи - корм брал из блюдечка, а грелся в густом мехе Дашки. И вырос в хорошего селезня».

Инстинкт материнства, скажете вы. Верно. Но вот еще случай, уже с котом, а не с кошкой, и тут к месту будут слова «инстинкт родительский». Вот что пишет Н. Ф. Мясников из Белгорода: «Под наседкой вылупились цыплята. Мы их, беспомощных, мокрых, отсаживали в решето, поставленное в тепле на стол. И вдруг, когда вышли во двор, кот, услышавший жалобный писк, прыгнул на стол - и сразу же к решету. Мы обомлели, увидев торчащий из решета хвост, - кот-то был большой мастер ловить не только мышей, но и воробьев. Нет, катастрофы не произошло. Напротив, кот решил цыплят приголубить: лег в решете, и они сразу перестали пищать, согревшись под его теплым брюхом. Цыплят, спустя день, мы вернули наседке и, таким образом, не потеряли ни одного, а кот, продолжая охоту на воробьев, цыплят как бы вовсе не замечал».

А вот еще одно наблюдение Н. Ф. Мясникова: «Щенок у нас во дворе рос со странной привычкой гоняться за курами - схватит за крыло и водит по двору. Пытались воспитывать его ремнем - не помогло. А курам вдруг надоело беспардонное хулиганство. Однажды мы выбежали во двор, услышав жалобный визг щенка и ошалелое кудахтанье кур. Увидели мы уморительную картину: куры все сразу бежали на выручку приятельнице, которую пес, как уже не раз было, таскал по двору. Мы поняли: щенок получал по заслугам, но все-таки надо было его выручать. Раскидываем кур в стороны, а они продолжают клевать обидчика. Еле удалось ему от разъяренной «толпы» скрыться в будке. С того дня щенок не то что хулиганить, даже близко подходить к курам боялся».

Промежуточной зоной между городом, деревенским двором и дикой природой являются вкрапленные в лес дачные и садовые поселенья. Тут с человеком и домашними животными нередко соприкасается неукрощенная жизнь: подкормиться сюда прилетают снегири, свиристели, сороки, прибегают вечерами ежи, мыши, много любителей попастись на грядках земляники и разных других посадок, а некоторых из животных интересуют остатки пищи людей или какая-нибудь домашняя живность. Лиса, например, не преминет прищучить тут курицу, а волки по нынешней скудности корма охотятся на собак. Бывают при этом и романтические, запоминающиеся на всю жизнь встречи. Об одной из них пишет из Владивостока Полина Шваряк. «Возилась я на клубничной грядке возле своей «скворечни» за городом. И вдруг вижу на садовом столе какую-то странно крупную и несколько неуклюжую кошку. Она, спокойно оглядываясь, поедала с тарелок остатки обеда. Я позвала: «Кис-кис!..» Кошка, подняв морду, стала меня изучать, и тут я увидела на ушах ее кисточки. Рысь! Чувство удивления, радости и страха одновременно я испытала от этой встречи. Слегка испугана была и кошка. Она легко прыгнула со стола и, оглядываясь, направилась к дырке в заборе.

Приезжая за город, я теперь стала ждать гостью. И рысь пришла. Опять интересовалась едой. На этот раз я приготовила ей кусочки сырого мяса. Зверь оценил угощенье. За лето рысь приходила на мой участок, заметно взрослея, несколько раз. А осенью домик я заколотила и с нетерпением ожидала весны: придет моя рысь или нет? Пришла! Теперь это был уже взрослый, очень красивый зверь. Приходила рысь постоянно. Меня не страшилась, но панибратства не позволяла. Я всегда чувствовала расстояние, на которое можно приблизиться. Сама же рысь решалась зайти на веранду и там полежать, с любопытством все изучая большими зеленого цвета глазами. Два лета рысь жила где-то рядом с моей «фазендой», и в памяти у меня осталось ощущение сказки, в которой мы с рысью были понимающими друг друга друзьями».

И еще вести с «шести соток» загородной земли. Пишет Лариса Болл со Псковщины: «Прошлогоднее засушливое лето было бедствием для людей и зверей. В горящих лесах животным нечем было кормиться - ни ягод, ни живности, ни грибов, ни даже травы. Возвращаюсь однажды с собакой в сумерках с речки в свою «усадьбу» и вижу вдруг возле компостной кучи, куда я выливаю остатки еды, какой-то шевелящийся неопределенной формы силуэт. У собаки - шерсть дыбом, в ногах моих путается. Медведь? «Силуэт» разворачивается, и в трех шагах я вижу медвежью морду с лапшой на губах. Глядим друг на друга, и я чувствую, что могу подвергнуться приступу «медвежьей болезни». За полминуты мы с собакой одолели дорожку к крыльцу, и я захлопнула дверь. Через разбитое стекло слышала удаляющийся треск - медведь был напуган не меньше нашего.

На другой день я героически изучила оставленные зверем следы, рассказала о случившемся соседям. Меня успокоили: медведи уже давно ночами из-за реки приходят к помойкам. Каким же трудным было для зверей лето, если они решались так близко подходить к людям и что находили - отбросы!

Наблюдала я на реке за нашими садами и огородами, как медведица с двумя медвежатами охотилась в мелкой воде на вьюнов. Потом вся троица увлеченно стала что-то в воде давить и отправлять в рот. Потом узнала: ловили медведи ручейников (шитиков - по-псковски). Раздавят лапой домик из палочек и с червячком вместе - в рот. Наблюдала я, как медвежонок гонялся за бабочкой в мелколесье. Мать хватилась его и задала трепку старшему - пестуну. Тот бросился в лес и приволок малыша за загривок. Вот такие картинки подарило нам прошлогоднее лето...»

Две охотничьи истории. Алексей Постельных пишет из Окского заповедника: «Михалыч, случай как раз для твоих публикаций. Иду с собакой. А она вдруг нос в землю и приносит мне мертвую птичку. Хотел наказать - не собачье дело душить что-либо в лесу. А она приносит еще одну жертву, потом еще. Заинтересовался... Оказалось, собака взяла лисий след и по нему натыкалась на лисьи заначки. Видно, охотилась рыжая не голодной и добытое прятала впрок».

А это из письма В. Шишкина (Лебедянь Липецкой области): «Охотились в ноябре двумя группами человек по десять на зайцев. Добыли одного. Когда собрались кагалом возле костра, стали упрашивать счастливца Володю Петронина показать свой трофей. «Ну что вы, зайца не видели?» - «Нет, покажи!» Развязал Володя рюкзак и вытряхнул зайца. А он как рванет... Два десятка собак, сорок стволов в руках у людей, а заяц (вот счастливец!) прыг-прыг - и скрылся. Никогда я не был свидетелем более веселого случая. Все спрашивали Володю: «Что шептал заяц, когда ты целый день носил его в рюкзаке?»

И в заключение - о тонких взаимоотношениях людей и животных. Остерегаясь, а иногда просто панически боясь человека, в безвыходном положении животные все-таки ищут помощи у него, а домашние животные на эту помощь рассчитывают «по закону». Вот что пишет из Пензенской области А. Е. Тушина. «Отец был у нас лесником, и жили мы на кордоне в бору. Однажды утром я проснулась от громкого мычанья возле окошка нашей коровы. Все выбежали: что такое? Субботка возбужденная подбежала к отцу и сразу же к лесу бегом - за мной, мол, скорее! И мы не ошиблись в догадке. Корова привела нас к поляне, где еле стоял на ногах теленок. Песок кругом был изрыт, истоптан копытами, и были видны волчьи следы. Отец понял, как отважно защищала Субботка теленка, а когда прогнала волка, то побежала домой за подмогой».

И еще случай. «Кормила на подоконнике голубей. Все осторожны, а один не боится. Я чуть отошла - он на кухню, сел на стол и на меня смотрит. Пшена насыпала - не клюет, блюдце с водой поставила - не притронулся. В руки дался. И тут я увидела вокруг шеи и под крыльями голубя жгут из бинта. Ножницами осторожно я срезала эту удавку, она была грязная, и на перьях от нее - глубокие вмятины. Жгут был завязан узлом. Ясно, что это дело рук человека. Кто и зачем так жестоко «забинтовал» птицу? Подростки могли это сделать или, возможно, владелец голубя чего-нибудь добивался? Не в этом главное, главное в том, что голубь понимал: вызволить из беды может лишь человек. Он улетел сразу, как только почувствовал облегченье. Л. С., пенсионерка».

Как всегда, ждем ваших писем.

09.06.2003 - Жук-олень и другие

Красив и внушителен

Поговорим о жуках. И начнем с Сицилии. На конференции в городе Палермо я познакомился с прокурором италийского острова. Сидели мы рядом, слушая скучные речи политиков. О чем хотелось поговорить? Конечно, о мафии (только что был на экранах знаменитый фильм «Спрут», а на улицах Палермо перед тюрьмой, где сидели знаменитые мафиози, патрулировала бронетехника), но прокурору тема, видно, уже набила оскомину. «Давайте поговорим о жуках...» Я подумал, что собеседник пользуется иносказанием - «жуками» нередко называют людей зловредных, скрытных и хитрых. Нет, прокурор предлагал поговорить о самых обычных жуках-скарабеях, божьих коровках, колорадских жуках. От него первого я узнал, что на Земле обитает триста тысяч видов этих насекомых - в семьдесят раз больше, чем всевозможных млекопитающих.

Оказалось, прокурор был страстным коллекционером жуков. Вечером он пригласил меня домой - показать свое сокровище. После чая пошли по комнатам, не имевшим мебели, но уставленным от пола до потолка шкафами. В маленьких выдвижных ящиках в идеальном порядке хранились жуки, собранные за многие годы жизни, жуки всей планеты - от крошечных, с маковое зерно, до огромных - африканского голиафа и южноамериканского жука-титана, чудовища длиной с карандаш. Я не только для приличия ахал и охал, доставляя удовольствие коллекционеру.

Есть кое-что общее у жуков. Их тело покрыто жесткой броней хитина, охраняющей нежные крылья и мягкое тело. Когда надо взлететь, жук поднимает створки брони и, расправив крылья, летит. Похож он в это время на автомобиль, едущий с поднятой крышкой капота. Некоторые жуки семейства жужелиц, например, утратили способность летать. Створки брони поверх крыльев срослись, но зато жуки научились хорошо бегать. Кто был в Крыму, наверняка видел этих больших, великолепной дымчато-синей окраски жуков с мощными «бегательными» ногами.

Окраска всех жуков разнообразна и нередко очень красива - в пятнах и черточках, часто с металлическим блеском надкрылий, либо блеклая, покровительственная, или, наоборот, ярко-красная, предупреждающая врагов: не трогай - я несъедобен! Пример - божья коровка. У некоторых жуков неимоверно длинные усы либо пластинчатые, похожие на веер, антенны. Все это очень чувствительные органы, помогающие жукам ориентироваться в мире разнообразных запахов. А мощные жвала (а также шильца, буравчики, ножницы, щипчики) позволяют проникнуть под кору деревьев, грызть саму древесину, утилизировать разнообразные останки умершей живности.

Мне приходилось наблюдать, как в пустыне жуки-скарабеи (их, как почти у всех жуков, множество разновидностей) спешат на пир, нечастый в голых песках. Уронил верблюд на бархане помет, и к этому месту с разных сторон сразу же устремились жуки. Каждый отваливал себе порцию корма, проворно обращал его в шар и, пятясь задом, спешно катил в укромное место. Этот шар - пища жука, а в «грушу», изготовленную из помета овечьего, скарабей откладывает яичко. Личинка, вылупившаяся из него, вырастает, питаясь запасом того, что оставили овцы на пастбище.

Древних египтян завораживала работа по катанью навозных шаров скарабеями. Они уподобляли ее движению солнца по небу, и скарабея почитали как священное существо.

Сродни скарабеям жуки-могильщики. Эти утилизируют все, что отжило, и почитать их надо как санитаров земли. Помню, вблизи Новохоперска неожиданно ослепленная светом автомобиля лиса, ища спасенья, бросилась в темноту ниже фар и, конечно, погибла. Мы положили ее вблизи наблюдательной вышки на заповедной поляне в расчете увидеть, что кто-то погибшим зверем заинтересуется. Зимой, возможно, стали бы прилетать сороки, вороны. Летом же никто лисьим трупом не интересовался. Но сверху, с вышки, мы вдруг заметили: тело лисы вдруг потеряло округлость и стало похожим на расстеленную плоскую шкуру. Тронули палкой и увидели: от лисы только шкура осталась, все остальное съели жуки-могильщики. Подобно скарабеям, запасом еды они обеспечивают и личинок. Погибшую мышь или птицу прячут в землю - отработанным приемом выгребают в стороны грунт, и добыча сама опускается в ямку. Поэзии в этих процессах нет, но эта работа жуков и бактерий необходима. Представьте, что было бы, не существуй в ткани жизни этих неутомимых санитаров.

Но есть жуки, заставляющие вспомнить и о поэзии. Кто в сумерках первых дней мая не видел майских жуков! Все они, выбравшись из земли и привлеченные запахом первых молодых листьев, летят не быстро - мы в детстве сбивали их кепками. Приятно щекочет ладонь зажатый в кулаке шоколадного цвета жук. Если посадить его в спичечный коробок и положить под подушку, то, засыпая, можно слышать возню жука в коробке. Для меня время полета майских жуков с детства - лучшее время в году: прилетела кукушка, поют соловьи и, как вестники радости, слетаются на пахучие, клейкие листья ив и берез жуки... Лесники, однако, не любят этих красавцев - грызут жуки листья, а личинки в земле повреждают корни деревьев.

Воплощеньем поэзии летней ночи в июне являются светляки. С виду они на жуков даже и не похожи - скорее мягкие белые червячки. Некоторые насекомые находят в травах друг друга с помощью звуков и запахов. А светлячки сигналят друг другу зеленоватыми огоньками.

А в тропиках, в Танзании, я видел феерическое зрелище - «токование» светляков. На дереве синхронно вспыхивали сотни искорок, напоминавших фейерверк. Как достигается эта синхронность, не ясно, но недавно стало известно: вовсе не светящиеся бактерии обеспечивают эти вспышки и тленье зеленых огоньков в травах наших широт, а особая химическая реакция («медленное горенье»). КПД горения этого очень высокий. Если электрическая лампочка превращает в свет только пять процентов энергии, то тропический светлячок - девяносто восемь!

Сила у жуков тоже немалая. Скарабей, весящий четыре грамма, катит по пескам навозный шар в десять раз тяжелее себя. А прожорливость и умение настигать живую добычу демонстрирует жук-плавунец, нападающий в прудах на головастиков, лягушат и маленьких рыб.

Отменны у жуков прочность «брони» и стойкость цвета ее. В тропических странах девушки прикрепляют жуков к платью и волосам, как брошки. А жуков-светляков американские индейцы использовали, когда надо было не терять друг друга при скрытых переходах ночью в лесу - прикрепляли светляков чуть выше пяток к ногам. Готовили из некоторых жуков лекарства и возбуждающее питье... Но поскольку многие из жуков вредят растениям и поедают зерно (например, знаменитый жук-кузька), с ними приходится вести изнурительную борьбу в полях, в амбарах и на элеваторах.

Обилие жуков в природе, конечно, делает их объектом охоты многих животных. Птицы лакомятся мякотью жуков, ловко очищая ее от хитиновой защиты, ежи и барсуки ловят жуков по ночам. Есть у жуков, кроме брони, и иная защита от многих врагов: у иных - резкий, отвращающий запах, у других - ядовитость, о чем жуки заявляют яркой окраской. Покровительственная окраска, наоборот, маскирует жуков, делает их незаметными на земле, на древесной коре и листьях. Есть и еще одна форма защиты - притвориться мертвым. Делают это небольшие жуки-притворяшки (их более трех тысяч видов). Увидев опасность, жучок подгибает под себя лапки и падает. Непросто отличить притворяшку от крупинки земли.

Самая оригинальная защита у жука-бомбардира. Спасаясь от преследованья, этот жук выпускает из отверстия на брюшке струю жидкости, которая, соприкасаясь с воздухом, взрывается с облаком пара, ошеломляя преследователя и давая возможность жуку ускользнуть.

Обилие разных форм и приспособленность к разным условиям жизни, надо думать, заставили энтомологов решить непростую задачку: прежде чем жука описать, надо его как-нибудь обозвать. Немыслимо все названия перечислить даже в специальном издании. Вот несколько без выбора: вертячки, мукоед, музейный жук, кожеед, ветчинный косарь, шпанская мушка, щелкун, точильщик, прыгун, нарывник, типограф, одних «карапузиков» - три с половиной тысячи видов, жук-носорог, жук-олень. И если карапузиков можно и не заметить, то жук-олень внимание на себя обратит каждого. Он очень велик (самый большой в наших российских лесах, вместе с рогами - с указательный палец). Красив. Черный, с оттенком темно-шоколадного цвета, он выглядит отлитым из какого-то прочного материала. Особо обращают внимание на себя рога, в самом деле напоминающие оленьи. Увидишь жуков, скорее всего, в дубравах - кормятся соком, вытекающим из какой-нибудь ранки на дереве. В детстве у таких «столовых» на старых дубах я видел десяток, а то и два «рогачей». Из-за места возле «поилки» они дерутся, поднимаясь на задних ногах перед противником почти вертикально, пуская в ход внушительное свое оружие. Но раненых драчунов видишь нечасто, цель жука - спихнуть противника с ветки, и это удается довольно часто. Неплохо жуки летают, иногда хороводом, над дубом - выясняют любовные отношения, тоже, разумеется, с драками.

Крупные яички самки жуков-оленей кладут в дупла дубов, в трухлявые пни, в гнилую ветошь у корней дерева. Развиваются личинки жука долго - пять лет - и, превратившись из мягкотелых существ в бронированных древолазов, летом празднуют венец жизни. После брачных скоплений, судя по пустотелым, опорожненным муравьями рыцарским доспехам, жуки погибают.

Наблюдать жуков-оленей интересно. Но численность их, по неясным причинам, повсюду катастрофически снизилась. Жук «залетел», уже как редкость, в Красную книгу, и тем, кто увидел его, можно сказать, повезло. Этого «рогача» я снял в позапрошлом году в дубняках у Хопра.

19.06.2003 - Кенийские модницы

Сидя рядом, щурки повторяют позы друг друга.

В прошлом году плыли мы с другом в лодке по донской старице и вдруг вблизи берега увидели сухой вяз, осыпанный птицами. То была стая щурок. Они тут явно охотились и отдыхать собрались на «любимое место».

Щурки не улетели, когда мы остановились как следует рассмотреть их в бинокль. Каждая в отдельности была необычайно красива, а все вместе выглядели на дереве разноцветным царственным покрывалом. Птицы негромко перекликались - «щюрр-щюрр...» Две сели на сучок вблизи лодки, и мы имели возможность как следует их разглядеть. Это явно была семейная пара, но кто есть кто, определить у щурок трудно - птицы выглядели близнецами: обтекаемость тела подчеркивал длинный, слегка изогнутый книзу клюв. И особенной была расцветка их оперенья - бирюза на груди сочеталась с оранжево-белым подклювьем, «шапочка» и спина были кирпично-красными, и все обрамлялось чернотой крыльев, черной, похожей на маску линией, на которой блестели выразительные глаза, черным пояском внизу украшено было горлышко.

В наших краях нет птицы наряднее щурки. Можно вспомнить еще зимородка, удода, сизоворонку. Эти южане состоят в родстве с золотистыми щурками и являются экзотическими гостями в наших широтах из тропиков.

Щурок двадцать четыре вида. По образу жизни (ловцы насекомых) и облику они очень похожи, разнятся только окраской. Все любят тепло и живут всюду (кроме Америки) оседло либо совершая недальние перелеты. И лишь знакомая нам золотистая щурка одолевает огромной протяженности путь из Африки, где зимует, в Испанию, Турцию, на Ближний Восток и в Восточную Европу, являясь почему-то лишь редкой залетной гостьей в Центральной Европе. В России она встречается всюду южнее Курска, однако нечасто.

Держатся щурки открытых мест, тяготеют к воде, поскольку гнездятся, подобно ласточкам-береговушкам, в норах, которые роют в песчаных или гнилистых обрывах. Прародина щурок - Африка. Сюда они, проделав длинный путь с севера, собираются на зимовку. Я часто видел наших летних гостей в кенийской саванне. Табунятся они там, где могут ловить насекомых. Видел однажды занятную картину: по саванне шествует дрофа, а на спине у нее - щурка. Дрофа спугивает насекомых, а щурка их ловит. Дрофе такое сообщество не в тягость, а щуркам подобный способ охоты весьма удобен, поскольку ловят они главным образом только движущуюся добычу.

В наших краях щурки появляются в мае, когда начинают летать насекомые. Полагают, что семейные пары у них образуются еще в Африке, а на месте гнездовий семейные узы укрепляются взаимным ухаживанием и ритуальным подношением самке добычи - осы, шмеля, пчелы, стрекозы, - пойманной у нее на глазах.

Для колониальных своих поселений щурки предпочитают места, ими уже обжитые, и часто поселяются в норах прошлого года, слегка их подправив. Но если условия как-нибудь изменились, колония щурок выбирает новое место для гнезд. Каждая парочка птиц строит убежище - нору длиной иногда до двух метров. Работа, особенно в глиняном грунте, нелегкая. Длинным клювом щурки орудуют как киркой и за десять дней непрерывной работы выгребают наружу до двенадцати килограммов грунта. Нора кончается гнездовой камерой, в которую с интервалами в день или два кладутся пять-шесть (иногда больше) белых яичек. Насиживают их поочередно оба родителя, но ночью только самки - самцы улетают на облюбованное вблизи дерево и спят на ветках, спрятав голову под крыло.

Страдная пора для родителей наступает, когда начинают вылупляться птенцы. Растут они быстро и постоянно просят еды. Когда они начинают уже оперяться, родителям приходится прилетать с добычей почти непрерывно. По этой причине семейная пара имеет иногда еще и «помощника» - самца двухлетнего возраста (живут щурки до семи лет). В три клюва работает пищевой конвейер. Каждый птенец стремится занять позицию поближе к лазу в тоннель. Если получивший корм место не уступает, остальные птенцы втягивают его в глубь тоннеля за хвост. Насиживанье у щурок начинается с первого отложенного яйца, и преимущества у тех, кто вылупился раньше. В борьбе за еду выживают лишь самые сильные и здоровые. Половина выводка в каждой норе погибает. Таков суровый закон естественного отбора. Погибших родители из норы не удаляют. И, если учесть, что подстилкой в гнезде птенцам служат несъедобные остатки корма (птенцы сидят, погруженные в них по горло), жизнь в гнезде с точки зрения человека кошмарна. Однако в конце июля из норы родители выманивают уже оперившихся красавцев, способных летать. Инстинкты ловцов сразу же побуждают их добывать пропитанье, но почти до самого отлета на юг (в конце августа) родители детей подкармливают.

Питаются щурки исключительно насекомыми, причем ловят их на лету. Превосходное зрение позволяет птице заметить пчелу с расстоянья в сто метров и моментально в виртуозном полете ее догнать и поймать. Избирательность зрения птиц такова, что ту же пчелу, сидящую рядом, щурка не замечает.

Добыча ярко окрашенных летунов специфична - перепончатокрылые насекомые: пчелы, осы, стрекозы, шмели, но ловят они и жуков, склевывают иногда гусениц. Добычу ядовитую проглотить они не спешат. Схваченный длинным черным «пинцетом» поперек тела шершень не способен поразить птицу ядом. А присевшая щурка прижмет его несколько раз к сучку - выдавит яд. Предохраняя глаза, она в это время их закрывает. Конечно, бывают случаи, когда оружие жертвы цели все-таки достигает. Но ничего страшного не происходит - организм щурки к яду достаточно стоек. При весе, чуть превышающем тридцать граммов, три-четыре раза подряд ужаленная (чего практически не бывает) щурка остается живой. Млекопитающие, втрое превышающие вес птицы, от такого количества яда всегда погибают.

Медоносные пчелы - любимое лакомство щурок везде. В Африке птицы держатся там, где висят на деревьях колоды с пчелами. И в Европе они охотятся вблизи пасек, хватая летящих с добычей пчел, а иногда садятся даже на улья. Пчеловоды имеют все основания не любить щурок. Но преувеличивать ущерб от них пчеловодству не стоит. Он невелик, поскольку невелико число щурок, а пчелы - лишь часть их питанья.

В последние годы орнитологи пристально изучали интересное поведение экзотических птиц. Живут они колониями - так легче (скопом) защитить гнездовые норы. Основой всякой колонии является семейная пара (в одном случае из пяти в ней присутствует холостой «помощник» по выкармливанию птенцов). Семейные группы объединяются в кланы - десять - пятнадцать пар, узнающих друг друга по характерной тональности криков. Несколько кланов образуют колонию.

Крики птиц буквами выражаются одинаково - негромкое «щюрр-щюрр...», но тональностей насчитали в криках пятнадцать. Из них большая часть - средство коммуникаций в семье. Птенцы, вылупившись из яиц, уже «разговорчивы» и понимают сигналы родителей.

Ярко выраженная черта поведения щурок - охрана своей маленькой территории: присады возле гнезда. Ею может быть куст либо только сучок на кусте, камень, глыба глины. Тут можно отдохнуть, оглядеться, причесать оперенье. Место это для другой птицы неприкосновенно. При нарушении порядка возникают драки («Ты сел на мой сук!») с весьма чувствительными ударами клюва.

Колонии щурок часто соседствуют с водой. Птица в ней может оказаться нечаянно либо захочет выкупаться, поэтому щурки подобно многим водоплавающим птицам, пропуская перья между створками клюва, смазывают их секретом жировой железы. Это делает оперенье непромокаемым.

Особый талант всех щурок - виртуозность полета. Свечой взмывают вверх, камнем падают вниз и выписывают в воздухе всевозможные арабески, хватая даже таких изворотливых летунов, как стрекозы.

И большие расстояния эти нарядные птицы одолевают не хуже, а часто лучше других пернатых. Их пролетная норма в день - пятьсот километров «с посадкою на обед». Над Сахарой щурки летят даже ночью, стремясь скорее покинуть пространство бесплодное и опасное. Без посадки птицы минуют также экваториальные леса, стремясь скорее достичь открытых пространств саванны.

На гнездовьях щурок часто кто-нибудь беспокоит (больше всего близким присутствием люди), и потому птицы всегда готовы покинуть обжитое место в поисках безопасности и покоя. А норы их заселяют скворцы, воробьи, удоды, сычики, галки. Природных врагов у щурок немного - мелкие соколы, ласки, змеи, заползающие в норы, и одичавшие кошки. Некоторых из этих врагов щурки прогоняют гвалтом и стремительным пикированьем. С ласточками-береговушками они уживаются в мирном соседстве. Терпят и близкое присутствие друг друга. Спят они часто, сидя рядком, а когда днем сидят на сучке, подражают друг другу, принимая одинаковые позы.

Подсчет, конечно, весьма приблизительный, но полагают: место на Земле со всем на ней сущим делят четыре миллиона таких вот модниц из Африки.

26.06.2003 - Карасик счастья

Анастасия Тимофеевна Тебекина.

- Заедем-как бабке Настасье, узнаем, каков нынче клев, - сказал приятель, с которым при наездах в Воронеж балуемся мы рыбалкой.

Надо было у Дона близ Павловска не проглядеть поворот к деревне с названием Бабка. В ней и живет Анастасия Тимофеевна Тебекина - бабушка семидесяти восьми лет, известная в здешней округе завзятой удильщицей.

- Ее дом?.. Повернете за церковью и сразу увидите, - показал нам дорогу прохожий.

Это была избушка с окнами, затененными изнутри листами бумаги и глядевшая на мир глазами, пораженными бельмами. Вокруг избушки на шестах висели линялые старые кофты, а сверху на каждом - некое подобие головы: худая кастрюля, ночной горшок и ржавый бидончик. Так, оказалось, бабка обороняется от птиц, налетающих в садик у хаты - поклевать абрикосов.

Калитка была на запоре, но на ржавом листе железа мелом было написано: «Покричите. Я в огороде». Мы покричали. И бабушка появилась, разглядывая нас сквозь толстые стекла очков. Приятеля моего узнала и сразу стала благодарить за дареные в прошлом году крючки и лески. Потом долго отпирала забаррикадированную деревянными брусками калитку, а впустив гостей, спохватилась: «Ой, почтальон-то, наверное, был...» Письма Анастасии Тимофеевне приходят из Смоленска от дочери. Почтальон опускает их в кастрюльку, прибитую с внутренней стороны забора, - надо только приподнять крышку и бросить письмо в этот «почтовый ящик».

- Дочь у меня - инженер на заводе. Тянет к себе, а я, как рак в норе, упираюсь. Чего мне в городе делать? Живу одна. Живу, как видите, небогато, да ить что богатство - не всегда оно счастье приносит, а у меня хоть маленькое, оно есть...

Мы не стали с порога расспрашивать о счастье одиноко живущего человека и проследовали в избушку, сопровождаемые пугливым взором кур и молодецки на мир глядевшего их ухажера.

- Было два петушка. Но одного схарчила - шибко дрался и кур беспрестанно топтал. Теперь вот спокойней.

Старуха высыпала на лежавшую во дворе сковородку остатки гречневой каши из чугунка, и мы вошли в пахнувшую неухоженностью избушку.

- Садитесь где захотите и не корите за беспорядок - я ведь весь день в огороде или же на пруду. Под крышей бываю - только поесть и поспать.

Жизнь у Анастасии Тимофеевны, как сказала она, «птицею пролетела: зима - лето, зима - лето...»

- Чего только не делали руки! В войну у Москвы почти девчонкою торф рыла, потом тут, у Дона, работала в детском саду, потом телят в колхозе растила, овец. Муж, пришедший с войны без ноги, рано умер. С тех пор, как лодочка без весла, плыву по теченью.

- Вот-вот, бабушка Настя, поближе к воде, - выправил разговор в нужное русло Сашка, приводивший в порядок никелированные свои снасти.

- Клев-то как?

- Клев... - Бабушка весело поглядела на Сашку, - какой сейчас клев! Июнь - на рыбу плюнь, - сказала она тоном знатного рыбака.

Все ж мы решили побывать у воды.

- Сымать будешь? - поглядела бабушка на мои фотографические причиндалы. - Ну тогда я оденусь как следует.

Из загородки Тимофевна явилась в свитере и в стареньком, но опрятном цветастом платочке. Из прохладного погреба достала банку с червями, помяла в кулаке хлебный мякиш, сдобренный постным маслом, и стала греметь в углу удочками. Такими и я ловил в детстве - два ореховых удилища, поплавки из гусиных перьев. Знаками того, что и большую рыбу Тимофевна знавала, были массивный подсак с кругом из прочной лозы и ведерко.

Донских пойменных стариц тут больше десятка. Тимофеевна по дороге с бугра их все перечислила. Припомнила, что и когда памятное в них ловила.

- Сейчас далеко не хожу. С огорода спускаюсь и тут вот ловлю. Лодки у меня нет, сижу обычно на пеньке в камышах.

- Тимофевна, может, попробуем?! - скороговоркой предложил Сашка, навостряя городское оружие против рыб.

- Да нет, клева не будет. Мы вот тут, на пригорке при солнышке, посидим, покалякаем.

- Рыбу я приучилась с детства ловить. Замуж вышла - забот прибавилось, но меня все равно тянуло к воде. Первый петух прокричит: я уже всколыхнулась - и к Дону. Часа три посижу - и бегом на гору, надо завтрак сварить и к восьми быть на ферме в колхозе. А вечером зорька опять к воде манит. Муж к рыбалке был равнодушный, но мне не перечил - понимал, что этого душа моя просит.

Высоких отличий Тимофеевна в благородной страсти своей не имеет.

- Всю жизнь ловлю окушков, плотвичек, карасиков. Конечно, попадались и щуки, и лещи попадались. А однажды тяну - и что же, вы думаете, на крючке? Ужак! На крик мой на лодках подплыли удильщики. «Нет, говорят, Тимофевна, не ужак это - угорь!» И сами дивятся: откуда в донских-то наших местах угри? Бросила я эту нечисть кошкам и курам. Дочке об этом случае написала. А она приезжает и в гостинец привозит - что бы вы думали? Угря копченого! Ну я попробовала - матерь небесная, какая же сладость! Дорого, говорю, стоит? Дочь замахала руками: «Не скажу, мам, ругаться будешь».

Своей обычной рыбешки ловит Тимофевна немного - на сковородку или ушицы сварить. И кормятся возле старухи местные кошки. Увидят - пошла на старицу, - на бугре ее ждут.

- Всех оделяю, потому что знаю: кошка за рыбу душу отдаст. Но главное все-таки не добыча, главное - радость возле воды. Открыто скажу: такая радость, как, бывало, в церкви пение слышишь. Но, конечно, приятно и поймать что-нибудь. Люблю карасиков. Кругленькие такие и уж больно хороши со сметаной.

Разговор наш подходит к тому, что видит рыбак, сидя возле воды.

- О, милый, то и радость, что много чего увидишь. Видишь, как ужачок охотится на лягушек. Один приучился обедать возле меня. Однажды бросила ему рыбьи кишки, и он стал в урочное время каждый день приползать - свернется на песочке возле воды и ждет. Видишь тут, как водяные курочки ходят по листьям кувшинок, как вороны, чуть отойдешь, норовят у тебя из ведерка рыбешку уворовать. А то на стрекоз заглядишься. Сядет на конец удилища и ждет. Вот ловцы - на лету комаров истребляют! Часто видела: норка вдоль берега рыщет. Может, и рыбу ловит, но я однажды заметила: рака в пасти зажала. Я хожу сюда с удочками до упора, пока зазимки берега не побелят. Однажды пришла, а вода уже подо льдом. Присела, вспоминая денечки летние, и, что вы думаете, - с другого берега наискосок по льду бежит волк. Спокойно бежит, на меня - ноль вниманья, следы на снегу остаются, как писаные.

- А зимой скучновато?

- Зимой я ловить не люблю. Зимой у печки сижу, вспоминаю и нового лета жду. Заметила: жизнь во младости идет, открыто скажу, не быстро, хотелось, помню, чтобы быстрее шла. А когда ты в годах, то жизнь не бежит, а летит: зима - лето, зима - лето...

Мы глядим с Тимофевной, как ветер качает у воды ольхи и ветлы, как Сашка упорно хочет поймать хоть что-нибудь в подернутой рябью воде. Темнеет у берега притопленная плоскодонка, на другом берегу у осоки застыла в неподвижности цапля. Две осы сели на кусочек несъеденной колбасы. Моя собеседница не прогнала их - нагнув голову, с интересом наблюдает за их возней и говорит словами своей философии: «Да, у всякого свой горизонт...»

Семьдесят лет Тимофеевна ходит к воде. Я живо представляю, как с волнением рано утром разматывает она леску, как, глядя через толстые стекла очков, насаживает на крючок червяка, как наблюдает за поплавком... Сложная штука - счастье в человеческой жизни. Иногда для него надо много всего, а бывает, что человека в старости утешает какой-нибудь маленький островок радости - вниманье детей, посильная возможность что-нибудь делать руками, что-нибудь дельное посоветовать или, как в этом случае, ловить карасиков для себя и для кошек. И дело, конечно, не только в страсти охотника. Человек видит, как начинается и как кончается день, как вьются осы над остатком еды, как караулит цапля лягушек и шуршат слюдяными крылышками стрекозы. Анастасия Тимофеевна маленькое это счастье свое понимает и ценит: «А что я там буду в городе делать?!»

Наблюдая молчаливо за осами, которых на скатерти-самобранке с названием «Комсомольская правда» собралось уже больше десятки, мы вдруг услышали радостный вопль Александра: «Есть!» Но далее последовало лишь смущенное бормотанье. На прекрасном шведском крючке висела лягушка. «Что за оказия? - Деликатно посмеиваясь, Тимофевна спустилась к воде. - У меня такого за семьдесят лет не случалось».

Бережно освобождаем лягушку и, отправив ее в зеленые кущи воды, пытаемся понять: что ее соблазнило? Сашка ведет леску над песочком по отмели. У крючка, мотая хвостиком, движется зеленоватая рыбка, сработанная все теми же шведами из какого-то мягкого пластика. Лягушка, хватающая только то, что движется, бросилась на приманку.

Посмеявшись и подразнив Сашку (Александра Елецкого, нашего корреспондента в Воронеже), что будет он непременно в «Комсомолке» прославлен, поднимаемся с поймы к избушке.

Разбегаются ничего не получившие кошки, разлетаются воробьи со двора. Попрощавшись, уже от машины видим: Анастасия Тимофеевна стирает тряпкой с обрывка жести старую надпись и пишет мелом: «Стучите, я дома».

03.07.2003 - Путь запаха

Живые антенны самца бабочки-шелкопряда.

Однажды в гости ко мне пожаловал шмель. Готовясь к чаю, я открыл банку варенья, и почти сразу на земляничный запах в форточку прицельной пулей он залетел. Пришлось нарядного, в бархатных одежках красавца как следует угостить. В ложке с вареньем шмель изгваздался так, что был похож на курортника, принимавшего грязевые ванны. Насытившись, гость не мог улететь. Пришлось его как следует вымыть и под лампою обсушить. Когда визитер улетел на свободу, я стал размышлять о пути его в форточку. Во-первых, как оказался он в чахлой зелени городского двора? И каким образом безошибочно выбрал нужную форточку? Конечно, шмеля привлек запах. Но каким же надежным был его чувствительный механизм, чтобы очертя голову ринуться в незнакомое место!

Обонянье - одно из важнейших чувств у животных. У человека, получающего девяносто процентов информации из окружающего его мира с помощью зрения и слуха, обонянье играет второстепенную, но, конечно, важную роль - позволяет распознать качество пищи, почувствовать запах гари, опасных летучих веществ, насладиться ароматом цветов, вина и духов.

У животных роль обонянья зависит от среды, где они обитают. На открытых пространствах - в степях и саваннах - главную роль для многочисленных антилоп, грызунов, хищников и практически всех птиц играют зренье и слух. В лесу же, где видимость ограничена, на первое место у кабанов, волков, лисиц и оленей выходят обонянье и слух, обонянье - в первую очередь. Только идущему против ветра охотнику удается к зверю приблизиться.

Потомки волков - собаки некоторых пород - имеют обонянье феноменальное. Они чувствуют запах следов, оставленных зверем, идут иногда «верхним чутьем», улавливая летучее вещество, оставленное зверем и птицей. Это качество самых древних своих помощников человек улучшил селекцией, и сегодня собаки помогают людям выслеживать дичь и преступников, по запаху обнаруживать взрывчатку, наркотики, утечки газа, искать невидимые глазу грибы трюфели. (У французов это делают свиньи, унаследовавшие от дикарей-кабанов прекрасное обонянье.) В носу собаки находится 225 миллионов чувствительных запаху точек, тогда как у человека их всего 500 тысяч.

Запахи хорошо чувствуют рыбы. Это знают удильщики, приваживающие их в нужное место с помощью всяческих ароматов - анисовых капель, жмыха, растительных масел. Водных хищников запахи не волнуют, но акула на большом расстоянии чувствует кровь и стремится в нужное место.

У птиц обонянье почти отсутствует, но есть исключения. Чувствуют запах, и довольно неплохо, некоторые морские птицы (альбатросы, буревестники, глупыши), можно назвать еще североамериканских грифов, а в Южной Америке на острове Тринидад в пещерах живут птицы с названием гуахаро, ночами они по запаху находят зрелые плоды масличных пальм.

В природе обоняние запахов служит множеству целей - выслеживание добычи и поиск пищи, меченье границ своих территорий (метят мочой, пометом, выделеньем слезных каналов и разных желез), средством коммуникации, узнаванья «своих» и «чужих» даже в рамках одного вида (крысы, муравьи, пчелы). Запах может служить защитой. Американский скунс, например, полностью на него полагается и не спешит убегать от врагов. Получив в морду струю отвратительно пахнущего вещества, даже медведь будет впредь стороной обходить маленького зверька. Вонью гнезда отпугивает всех любопытных и тех, кто не прочь поживиться яйцами и птенцами, щегольски нарядный удод. Некоторые змеи испускают неприятные запахи, отпугивая тех, кто на них покушается. Особо это свойственно змеям не ядовитым. Многие знают, как неприятно пахнет возбужденный чем-нибудь уж. А однажды это же свойство мы обнаружили у анаконды. Принесенная из зоопарка в телестудию в корзине большая змея так разволновалась от незнакомой для нее обстановки и обилия света, что всем участникам передачи «В мире животных» пришлось зажать носы, а анаконду спешно увезли в зоопарк.

С помощью запахов животные передают друг другу важную информацию. Удивительно видеть болонку с нарядным бантом, вдруг решившую поваляться на пахучей помойке или остатках падали. Такое поведенье - наследство, сохранившееся у собак от прародителя волка, - важно принести сородичам в стаю сообщение, что где-то есть чем поживиться, но, возможно, на мехе собаки приносят волнующие сородичей запахи, действующие на них как музыка.

В лесу, где много разных животных, иногда видишь некое справочное бюро - «чесальное дерево», о которое трутся, оставляя шерсть и запахи, разные звери. И каждый сюда приходящий знает, что может в здешнем лесу его ожидать, чего надо остерегаться, с кем стоит встретиться.

Запаховая метка собаки может много рассказать о пробежавшем тут «маркировщике»: во-первых, что он тут присутствовал и как бы «застолбил» территорию, какого он пола и возраста, каков здоровьем, каковы его сексуальные потенции. К этому «параграфу» информации животные особенно чувствительны - суку в течке кобель почувствует и найдет, находясь от нее на значительном расстоянии.

Некоторые из животных подают друг другу запаховые сигналы опасности. В детстве, помню, когда рыба сходила с крючка, мы говорили: «Ну все, теперь расскажет другим и клёва не будет». Это было наивное перенесение образа мыслей людей на животных. Но вот установлено: раненые рыбы распространяют «запах опасности», что побуждает других к осторожности. Этот запах химиками даже выделен, и, когда в аквариум капали лишь чуточку этого вещества, среди рыб начиналась паника.

Особую роль играют запахи в жизни множества насекомых. Я видел в пустыне, с какой поспешностью слетаются к помету, оставленному верблюдом, жуки-скарабеи; видел, как быстро обнаруживают падаль жуки-могильщики. Пчел и других насекомых - охотников за нектаром - растения привлекают опыления ради не только яркостью цветов, но также и запахом. (Вспомним шмеля, привлеченного даже вареньем.) Вся сложная жизнь общественных насекомых - пчел, ос, муравьев и термитов - регулируется почти исключительно запахами. Ульи стоят рядом, но пчелы летят только в свой дом, в чужой их не пустят - пропуском им служит запах. Матка начинает откладывать яйца, когда запах, разносимый по улью многотысячным семейством, ей сообщает: «Нас становится маловато». В свою очередь, запахи, исходящие от матки, которые пчелы быстро разносят в улье, побуждают их делать те или иные работы. Запаховая информация действует и в таинственной для нас жизни муравьиной семьи. По запаху тут тоже отличают своих от чужих, которые могут нагрянуть, чтобы пограбить колонию: утащить главную ценность - «муравьиные яйца». По запаху муравей находит еду, по запаховой дорожке даже в сумерках находит дорогу домой.

И особенно впечатляют фантастические способности некоторых ночных бабочек почувствовать по запаху полового партнера, находящегося на расстоянии в несколько километров. Рекордсменом являются наши ночные бабочки сатурнии и некоторые виды павлиньего глаза, но «олимпийцами» считаются некоторые виды тутового шелкопряда. Феромоны (выделения половых желез самки) улавливаются самцом на расстоянии, в которое трудно было поверить. Но опытами последних лет, с мечением самцов, доказано: каждый пятый находит самку на расстоянии одиннадцати километров, а на расстоянии в четыре километра уже почти каждый второй.

Улавливают молекулы пахучие вещества самцы бабочек при помощи таких вот (смотрите снимок) разветвленных антенн. Одной молекулы феромона, попавшей на эту чувствительную конструкцию, уже довольно, чтобы самец возбудился, а два десятка молекул заставляют его полететь в нужную сторону. Но важно отметить одну особенность: живой приемник настроен только на единственный запах, только его принимает, все остальное проходит мимо.

У людей давно замечена таинственная связь между картинами, запечатленными зреньем и запахом, который был доминирующим в этот момент. Помню, по пути в школу в доме приятеля я услышал крики: «Куликовы горят!» Выбежав, мы увидели: горит соломенная крыша соседнего дома. На крыше нашей избы стоял отец и, подхватывая ведра с водой, поливал готовую вспыхнуть солому. «Мишака, прыгай - сгоришь!» Отец быстро с крыши спустился, и она тут же взвилась кверху в огненном вихре.

Вернувшись из школы, я увидел наш дом без крыши. Поразил меня резкий, до этого незнакомый запах сгоревшей, политой водой соломы. С тех пор подойдешь где-нибудь в поле к куче сожженной весной соломы, прикроешь глаза и сразу видишь картину драматического пожара, увиденного в детстве.

По запаху знакомых духов вспоминаются встречи с любимым человеком (об этом знаменитый рассказ О’Генри «Меблированная комната»). А индейцы племени майя в момент какого-нибудь важного для юноши события давали ему понюхать сильно пахнущее вещество (забыл названье), и всю жизнь, почувствовав этот запах, человек сразу вспоминал картины важного, увиденного события... Каждый припомнит что-то подобное.

10.07.2003 - Спутница лета

В мире насекомых, среди бабочек, муравьев и божьих коровок, особой нашей симпатией пользуются стрекозы. Их знают все, кто бывает где-нибудь возле воды. Сидит ли стрекоза на прутике, отражаясь в зеркале водоема, отдыхает ли, избрав для насеста поплавок удочки, или стремительно «пляшет» в воздухе, охотясь за комарами, всегда мы любуемся ею. Шуршат слюдяные крылышки летуна, радужным блеском сияют громадные, загадочные глаза стрекозы, вся она - олицетворенье изящества, красоты, чистоты. И это не случайные наши чувства - стрекозы в самом деле очень опрятны, очень чувствительны к чистоте вод, возле которых они обретаются, являясь важной приметой лета.

Стрекозы - древнейшие существа на Земле. Их предшественники порхали над папоротниками и хвощами далеких времен, достигая размаха крыльев в восемьдесят сантиметров. Многое на Земле с той поры либо исчезло, либо изменилось в облике и размерах. Стрекозы стали мельче, но «конструкция» их осталась прежней. В нынешнем виде они радовали глаз первобытного человека, и сегодня мы глядим на них с восхищением.

Всего на Земле стрекоз более ста видов. Присмотримся к той, что чаще всего попадается нам на глаза и почему-то называется «коромыслом», хотя похожа на крошечный вертолет.

Главное, на что сразу обращаешь вниманье, глядя на «коромысло», - огромные, шлемовидные, с радужным блеском глаза. В отличие от наших глаз, уподобить которые можно оптике фотографической камеры, большие глаза стрекозы имеют иное строенье и представляют собой конструкцию из двадцати восьми тысяч оптических элементов (фасеток), и каждый шлет в мозг стрекозы изображение части объекта, попавшего в поле зрения, и потому изображение, которое стрекоза видит, представляет собой мозаику, напоминающую картину, сложенную из мелких камешков. Такое зрение свойственно насекомым (стрекоза - пример наиболее характерный). Насекомые сами часто быстро перемещаются в пространстве, их враги и добыча тоже подвижны. Фасетки помогают видеть в секунду триста моментов движенья. Человеческий глаз воспринимает их примерно четыре десятка, и потому кинокадры, чуть отличающиеся друг от друга, при смене двадцать пять картинок в секунду создают на экране иллюзию движенья. Стрекозе бы кино не понравилось - она бы движение не заметила - сменяя друг друга, проходила бы череда неподвижных картинок. Но зрение стрекозы помогает ей ориентироваться в мире всего, что движется быстро. А сферичность глаза позволяет ей видеть «все вокруг», поэтому не так-то просто подобраться к стрекозе сзади, не так просто прихлопнуть ладонью муху, имеющую такое же строение глаз. Но не меняющие фокусного расстояния фасетки не позволяют обладательницам их увидеть что-либо вдали. И стрекоз надо считать близорукими, им надо к объекту приблизиться, чтобы его рассмотреть.

Вторая примета стрекозы - крылья. Прозрачные, армированные жилками, они кажутся эфемерными. Но две пары крыльев держат в воздухе великолепного летуна. Мощный мускульный мотор стрекозы позволяет ей делать крыльями двадцать с лишним взмахов в секунду и маневрировать так, что, кажется, нет ничего невозможного для этого воздушного акробата.

При брачных полетах, когда самец вертится на своей токовой территории, низко пролетающей самке он демонстрирует не только превосходное зрение, но и способности акробатической ловли всего, что движется. Самка сама горазда вертеться. И тут в чистом виде мы наблюдаем демонстрацию жизнеспособности для продолжения рода («Догонишь - буду твоя!»). Всё в этот момент мобилизовано парою летунов - зрение, акробатика, мощность полета. Схватив самку лапками, «стрекозёл» соединяется с ней в причудливой позе, и счастливые любовники летают некоторое время в парном тандеме, чтобы десять минут любви закончить где-нибудь на тростинке возле воды. Но природа не вполне доверяет и этой проверке жизнеспособности. Дотошные энтомологи (специалисты по изучению насекомых) установили: любовники ищут себе и новых партнеров. В организме самочек, полагают ученые, идет «соревнование» за оплодотворение яиц уже сперматозоидов. Вот что значат способности выжить в течение миллионов лет.

Вернемся к крылышкам стрекозы. Если их она повредила, то это означает конец - ни успешно охотиться, ни спастись от врагов, ни преуспеть в брачных полетах она не может.

Охотится стрекоза преимущественно за мелкими насекомыми - хватает их передними цепкими лапами и прямо на лету пожирает. Но покушается она и на бабочек. С тяжелой добычей приходится сесть и уже не спеша пообедать. Любимое блюдо стрекоз - комары. С наступлением темноты охота на них прекращается, но часто приходится наблюдать: стрекозы не дремлют, если видят комариное общество возле лампочки на столбе. Тут они терпят близость друг друга и охотятся, выныривая на мгновенье из темноты и тут же скрываясь. Карусель эта может длиться всю ночь. Комаров мы не любим. И, возможно, такая охота повышает наши симпатии к стрекозе, хотя серьезно влиять на численность комаров летуны эти, конечно, не могут.

Сами стрекозы врагов тоже имеют, но не очень уж много. Хватают стрекоз лягушки, азартно и очень умело ловят их щурки, из других птиц - разве что верткие чеглоки и пустельга способны напасть на стрекозу. Но пробуют многие. Однажды в жаркий день на опушке леса я видел занятный поединок стрекозы и сороки. Стрекозу без бинокля видел я плохо, но мог следить за ее акробатикой в воздухе по пируэтам сороки. Длинный хвост помогал ей вертеться и так и сяк, и, возможно, сорока всего лишь ради забавы встряла в соревнованье со стрекозой. Поймать ее сороке не удалось. Я видел, как усталая птица села на куст, а стрекоза сверкнула крыльями уже над водой.

С водою стрекозы связаны накрепко. Яички самка после брачных полетов кладет в разную ветошь на поверхности озера, пруда, болота. Из яичек в воде, несколько раз линяя, вырастает чудовище (личинка стрекозы), угрожающее всей мелкоте водоема, вплоть до рыбьих мальков.

К последней линьке в середине мая личинка всплывает к поверхности воды и с наступлением темноты (это важно) выбирается из воды на какое-нибудь растенье. Тут из куколки, уже готовой к дышанию кислородом воздуха, вылупляется существо, совершенно не похожее на личинку. Это наша знакомая стрекоза. Расправленные крылышки у нее еще мягкие, полететь она не может, и потому таинство рождения стрекозы проходит в темноте - никто не видит, не клюнет! А занялась заря на востоке - новорожденная уже готова к полету. Учиться приемам охоты и спасению от врагов ей не надо - наследственная программа действий проверена, «отшлифована» миллионами лет эволюций. Если, вылупившись из «армячка» куколки, стрекоза вдруг почувствует угрожающий холод, она немедленно опустится в воду и попробует счастья полета, обсохнув на следующее утро.

Нет ничего приятнее на рыбалке, чем видеть стрекозу сидящей на поплавке твоей удочки. Кажется, она села, чтобы тебе не скучно было ждать желанной поклевки. Часто стрекоза первой почувствует шевеление поплавка и, взлетая, известит тебя: не зевай!

Иногда в жаркий день стрекозы играют, гоняясь друг за другом. Баснописец, сравнивая стрекозу с муравьем, представил нам ее беспечной гулякой, которая о приходе зимы не тревожится. Но стрекозе тревожиться и не надо. Большинство «танцовщиц» погибает почти сразу после брачных полетов. Видишь их еще живых, но уже обреченно сидящих где-нибудь возле воды, крылья обтрепаны, взлетать стрекозам не хочется. Но некоторые доживают до холодов осени. Тут часто видишь трогательную картину: на ржавой трубе, на железных перилах мостка, на случайной железке видишь компанию летунов, еще недавно сверкавших крыльями в резвых полетах, а теперь сидящих недвижно, небоязливо. Они как будто собрались обдумать что-то для стрекоз важное. Но дело обстоит просто. Стрекозы осенью, как к печкам, слетаются на железки погреться. Протянешь руку - могут и на ладонь сесть.

Так кончается жизнь стрекозы. Зимы она не знает. В покрытом льдом и снегом пруду или речке из яичек, отложенных уходящими в небытие летунами, вырастут сначала личинки, а потом майской ночью над водою, расправив крылья, будут обсыхать пришедшие в мир новые стрекозы. Так происходит уже миллионы лет.

17.07.2003  - Мгновение - выжить

Так они могут друг друга пугать очень долго.

Что делает котенок, когда видит что-то незнакомое и, возможно, опасное для себя? Старается сам неизвестного напугать - выгибает спину, чтобы казаться больше, чем есть. То же самое можно наблюдать у еще не летающих птенцов филина - они превращаются во внушительные шары из перьев, щелкают клювом и в самом деле испугают кого угодно.

Пугая противника, некоторые животные взъерошивают шерсть. И у человека есть врожденный, унаследованный с далеких времен прием. Рассказывая о чем-нибудь нас напугавшем, мы говорим: «Волосы на голове встали дыбом». Один лесник советовал мне при встрече с лосем осенью в пору возбуждения гоном поднимать на палке вверх кепку или хотя бы поднимать руки. Внушительный рост, мол, зверя может остановить.

Некоторые животные всю жизнь сохраняют способность мгновенно каким-нибудь образом прибавить себе величины. Жаба, заметив ужа, превращается в шар и поднимается на задних лапах. Озадаченный столь внушительным видом объекта охоты (не проглотить!), уж предпочитает с жабой не связываться. В теплых морях таким же образом поступают унизанные колючками рыбы-ежи. При опасности они раздуваются (водой или воздухом) и превращаются в почти правильной формы шары, проглотить которые даже очень голодный хищник не соблазнится. Показать зубы и зарычать - обычный прием у многих зверей. Лев рыком парализует жертву или предупреждает льва-соперника о своей силе. Дикобраз того же эффекта достигает громыханьем иголок. Собаки, волки, лисы запугивают противника оскаленными зубами и вздыбленным на загривке мехом.

Некоторые рыбы тоже показывают друг другу зубы, широко разевая пасть. К ним относятся желторотики, хорошо описанные Конрадом Лоренцем в замечательной его книге «Агрессия». Пасть у каждого желторотика для пущей выразительности ярко окрашена. Силы у двух столкнувшихся рыб часто оказываются равными, и они долго стоят неподвижно, пугают друг друга.

На другом снимке вы видите знаменитую плащеносную ящерицу, обитающую в Австралии. Этот монстр, достигающий восьмидесяти сантиметров, способен бегать на задних ногах. Запугивая противника, ящерица широко разевает рот, шипит, приседает и бьет хвостом. Но козырь ее - поднимающийся вокруг шеи подвижный кожистый воротник - «плащ». Эти средства защиты цели почти всегда достигают.

И все же искушенные хищники, уже имевшие дело с ящерицей, начинают понимать, что их всего лишь пугают, и тогда носителя плаща может спасти только бегство. Кстати, бегает ящерица совсем неплохо. Имея длинный хвост-балансир, она бежит только на задних ногах и очень напоминает некоторых ископаемых динозавров. Очень возможно, что плащеносная ящерица представляет собою «осколок» той очень далекой жизни.

Ну а что делать тем, кто бегать или летать не может - птенцам, например? Тут следует затаиться или опять же чем-нибудь врага напугать. На севере, обнаружив около моря гнездо буревестника, я захотел снять сидевшего в нем птенца. Но как только приблизил фотокамеру к взъерошенной птице, отпрянул - в объектив из раскрытого клюва полетела зловонная маслянистая жидкость. Пока я пытался вычистить объектив, налетели взрослые буревестники, явно недовольные моим присутствием у гнезда. Опасаясь атаки еще и с воздуха, я поспешил удалиться. А недавно прочел: таким же образом защищаются птенцы альбатросов, направляя в лицо обидчику вонючую струю желудочной жидкости.

И многим известен удод, гнездящийся в южных районах России. Его кое-где называют вонючкой, хотя щегольский вид очень красивой птицы повода к этому не дает. Дурно пахнет гнездо удода. Подрастающие птенцы сидят в дупле, и, если кто-то их настойчиво беспокоит, оборачивают к неприятелю зад, и происходит то же самое, что и в гнезде буревестника.

Ласточки криком и бомбардировкой пометом стараются напугать тех, кто хочет покуситься на их птенцов. Однажды я наблюдал кота, кравшегося по карнизу к гнезду. Это был прожженный разбойник, но и он бомбардировки не выдержал - с немаленькой высоты прыгнул. А друг мой рассказывал, как ласточки атаковали ондатровую его шапку. «Я лег в прибрежном рыбацком сарае передохнуть. Шапку положил рядом. Просыпаюсь, а она белая. Ласточки ее приняли за притаившегося зверька и бомбили пометом, пока я спал».

Есть в природе и вовсе экстравагантные способы напугать. В северной части Америки живет рогатая ящерица, которая надувается - испугать нападающих. Если это не помогает, ящерица делает резкие выпады, демонстрируя, что и сама готова напасть. Если не помогает и это, в противника из глазных впадин летят струйки крови, подобные фонтанчику из шприца. Механизм этой защиты связан с резким повышеньем давления крови от возбуждения ящерицы, и тонкие мембраны в глазницах рвутся, создавая впечатление выстрелов жидкостью. Кровь в этом случае содержит неприятные на вкус и запах вещества, что повышает эффект обороны. Сама ящерица от подобной потери крови мало страдает - главное, избежать зубов нападающего.

От запугивания следует отличать средства отпугивания. Яркая окраска, дурной запах, угрожающий звук предупреждают: «Остерегайтесь - я ядовит, живуч, несъедобен!» Змея-гремучник заявляет о своем присутствии роговой погремушкою на хвосте. Обжигающая рот птицы божья коровка предупреждает об этом яркой окраской. Осы тоже окрашены броско. Черно-желтые их «тельняшки» хорошо запоминаются всем, кто соблазнится ос тронуть. Американский скунс, окрашенный в контрастные черно-белые цвета, настолько уверен в силе своего оружия, что не убегает, а лишь демонстрирует свое присутствие и намерения. Кто по незнанию все же решается тронуть косматого малыша, получает в морду заряд жидкости столь отвратительного запаха, что уже никогда в жизни к скунсу и близко не подойдет.

Эволюция жизни не прошла мимо возможности снабдить некоторых безобидных животных формой или окраской, похожей на облик тех, кого все боятся. Гусеницы одного из насекомых имеют голову, в точности повторяющую голову ядовитой змеи. Безобидная вертишейка (родня наших дятлов), заметив опасность, высовывается из дупла, подражая движенью змеи, и шипит. Те же самые способности обнаружил мой друг Сергей Кулигин, работавший в заповеднике у Оки. Косари указали ему обойденное ими место с гнездом коростеля. «Я осторожно подполз к гнезду с фотокамерой, - рассказывает Сергей. - Самка, заметив меня, не убежала, а стала, вытянув шею, шипеть». Некоторые безобидные мухи, питающиеся нектаром и тлями, похожи на ос и явно имеют от этого выгоду.

Животных сильно пугают глаза чужака. Некоторые бабочки не способны ничем себя защитить, кроме демонстрации пятен на крыльях, похожих на большие выразительные глаза. Особенно отличается этим бабочка - павлиний глаз. В момент, когда ящерица или птица готовы ее схватить, бабочка, шевельнув крыльями, показывает эти «глаза», ошеломляя охотника, и выигрывает время - взлететь и спрятаться. Другая бабочка (мертвая голова) имеет на спине рисунок, почти повторяющий затылочное украшение на капюшоне кобры. А зачем кобре нужен этот пугающий, похожий на чей-то лик с большими глазами рисунок? Возможно, для того, чтобы обезопасить свой тыл. Распущенный капюшон означает возбужденье змеи. Вниманье ее приковано к тому, с чего она обязана не спускать глаз. Остановить нападение с тыла в этот момент крайне для кобры важно.

Конечно, тут рассказано лишь о некоторых примерах защиты. Испугать - лишь один из способов уберечь жизнь. Есть еще способы защититься - стремительно убежать, затаиться, наконец, показать силу. Но силы многие не имеют, потому-то и важно выиграть время, прикинуться сильным.

24.07.2003 - Все начиналось с козы

Машка на страже.

Сразу представлю вам Любовь Николаевну Осипьянц. На снимке она с лошадью Майкой. На лошади Любовь Николаевна, по ее словам, «ездит, как казак», но кобылка сейчас жерёбая, и сняться решили вот так, в обнимку. «Странные повороты бывают в жизни, - рассказывает владелица резвой кобылы, - родилась я в Москве, жила в Рязани, училась в Смоленске, потом оказалась с мужем в Ташкенте. Делом жизни были физкультура и спорт - преподавала, несколько раз подряд была чемпионкой Рязанской области по велосипеду. А сейчас уж и не знаю, как себя называть, - вожусь со скотиной и птицей. Хотите посмотреть - приезжайте».

Познакомились мы с Любовью Николаевной в автобусе, шедшем из Рязани в Москву. Когда она стала перечислять все, что имеет в своем хозяйстве, я с удивлением открыл рот. «Но это ж настоящий Ковчег! Иные с одной коровой едва справляются...» «Приезжайте летом - сами увидите».

И ВОТ С РЯЗАНСКИМ другом Иваном Павловичем Назаровым на его «жигуленке» едем мы в деревню Насурово, а оттуда - в сельцо с названием Вёшки, образованное будто бы казаками с Дона в 1647 году. Сельцо живописное, со взглядом в луга с перелесками, над которыми кричат чибисы. Летом сельцо оживает - много приезжих из тех, кто тут обретался когда-то, но зимой «только из одной трубы идет дым».

Изба Любови Николаевны - крайняя к лугу, и нас, оглядываясь на хозяйку, встречает приземистая овчарка с прозаическим именем Машка. Как оказалось, это вторая правительница всей жизни в этом дворе. «Она мгновенно понимает мои желания. Покажу рукой в сторону далеко ушедших коров, и Машка с «подпаском» - маленькой преданной ей Бимкой - немедленно пригоняют коров поближе».

Да, все тут, как и рассказывала в автобусе моя попутчица. В пруду напротив избы плавают выросшие уже в этом году пятнадцать гусей. «С ними какие заботы! От лисы сами себя берегут - чуткие. Ночевать во двор вечером аккуратно - часы проверять можно - приходят». Три десятка кур ходят во дворе, на лугу и рядом на огороде. У трех наседок - цыплята. Шесть кошек, живущих тут же, могли бы цыплят извести. «Нет, Машка приучила их понимать: это - табу! Выволочка последует сразу, как только в кошке заподозрено будет естественное для нее желание». Независимы тут индюшки. Нарядный и важный, как заслуженный генерал, ходит индюк в полной уверенности, что он тут главный. Он всех задирает, но соперника главного видит тут в петухе. Петро, не единожды битый, со спесивым американцем не связывается и, если что, бежит к Машке, знает: она в обиду не даст. Уверенно во дворе ведут себя и индюшки. Петух попытался установить над сообществом их контроль, но был потрепан индюшками так, что уже и не думает этими странными курами верховодить. Пять индюшек ведут себя вольно: совершают экскурсии со двора в луговые дали - ловят кузнечиков и всякую, заметную только им, мелюзгу. Машке надо в оба смотреть, чтобы глупые, с ее точки зрения, птицы все-таки знали границы дозволенного, - в прошлом году вдали от двора лисы порешили больше десятка индюшек.

Сами по себе живут жадные до еды утки. Покормившись во дворе, они строем идут к пруду и в обществе степенных гусей хватают ряску и что-то еще со дна. Им опасаться надо разве что ястреба, который имеет засаду на старой ветле - кого-нибудь сцапать. «А в прошлом году несколько кур утащила каким-то чудом залетевшая сюда полярная сова. Белая, как снег. Небоязливая. Сядет вот там на кол и головой крутит».

Что же еще... На виду дремлет, отмахиваясь хвостом от мух, лошадь Майка. У нее тут много разных работ - возят на ней дрова, сено, пашут на огороде. Но этим летом жалеют - ждет жеребенка. Рядом с ней, силуэтами на зелени луга, виднеются бык, четыре коровы и три бычка. Раздолью, которое они тут имеют, позавидовала бы любая корова. В этом году трава по пояс. Дело хозяйки двора - следить, чтобы не объелись, не раздуло бы, как это бывает с коровами. Тут хорошо видно: молоко у коровы на языке. Старшая сейчас, в середине лета, дает более сорока литров в день. Три бычка жиреют, беспечно нагуливают тело в лугах, не ведая того, что будет с приходом осени...

Есть в хозяйстве еще пугливое, очень послушное Машке стадо овец (с ягнятами - более тридцати). Эти благодарно бегут на луг, если с тесного двора их выпустят попастись, но Машка знает, когда водворять их на место, и стоит овцам только увидеть бегущую к ним собаку - немедленно, тычась мордами в зад друг другу, бегут в загородку.

Знаменитость во дворе - тесно живущий хряк и подруга его - свинья какой-то особой американской мясной породы с шестью поросятами. Все они необычного кирпичного цвета, и если у старших это не очень заметно из-за любви всеми свиньями к грязи, то чистые поросятки похожи на большие зажаренные сосиски.

- ДА ЭТО почти Ковчег! - говорим мы с Иваном Павловичем, изумленные обилием жизни на этом дворе. - Но как удается вам всех обиходить?

- Управляемся вдвоем с сыном. На нем еще и забота об огороде. Я ковыряться в земле не люблю, а он по профессии - агроном.

- С чего же все началось?

- Когда в 92-м уехали из Ташкента, ломали голову: чем заняться? И, поселившись тут в маминой избе, завели для начала козу.

- Где же она?

- Расстались. Уж больно непоседливая и строптивая бестия оказалась - все кругом обглодала. Продали (почти отдали) за банку меда. А потом пошло, пошло - куры, гуси, корова, овцы...

Любопытно, что обилие живности во дворе - не желанье разбогатеть. Главным мотором столь необычного животноводства являются любознательность, интерес к животным, страсть наблюдать за их повадками, сообразительностью.

- Я, Василь Михалыч, была прилежной зрительницей передачи «В мире животных», много о животных читала. И вот, представляете, практически городской человек, окружила себя этим «миром». Солнце не успело взойти, а этот «мир» уже блеет, мычит, кукарекает, квокает, лает. С точки зрения экономической много во дворе лишнего и ненужного. Но у меня нет желания разбогатеть. Пойдемте в избу - увидите.

В избе стоят два продавленных старых дивана, на столе - алюминиевый чайник, термос и кастрюлька с гречневой кашей. Никакой даже видимой заботы о сколько-нибудь устроенном быте.

- На это времени, как понимаете, не хватает. Весь день и до часу ночи - на ногах. Все ведь живое, все требует внимания и ухода. Но мечтаю еще и страусов завести...

Соображение: в увлечении этом все же надо иметь пределы, Любовь Николаевна понимает.

- Вы правы, до безумных размеров все умножать нельзя. Кое-какие границы я уже определила. Но принцип все-таки остается: мне это все интересно.

Разговор наш, сидя на кровати, наблюдает глухая, почти столетняя бабушка Настя - мать Любови Николаевны. Она вряд ли что-нибудь из происходящего за порогом избы понимает, но кивает головой, соглашается.

- А с экономикой так. Молоко почти тут же, во дворе, потребляется - поросята, ягнята, кошки. Литров сорок могла бы и продавать, но кому? Никто сюда не заезжает, а самой отлучиться нельзя. Главный доход на жизнь - выращенные к осени бычки и овцы. Все богатство мое перед вами: инкубатор, сепаратор, соковыжималка, да вот еще радость - сотовый телефон. Берегу еще чемпионскую майку в память о временах, когда безумно любила велосипедные гонки. И вот еще ветеринарный ящик с лекарствами и разными причиндалами - подопечные-то мои иногда и болеют, да и соседи бегут: «Люба, зайди - что-то с моим поросенком...»

ОБЕД Любовь Николаевна приготовила у подруги-соседки - «там поуютнее». За столом много было рассказов о происшествиях и разных случаях во дворе. «В прошлом году маленьким поросятам настелили овечьей шерсти. Они так к ней привыкли, что, когда уже стали бегать, валили овцу и рядком ложились на ней погреться. Будете смеяться: овца не противилась».

А под вечер, когда мы собрались уже уезжать, Любовь Николаевна выпустила из загона кирпичного цвета семейство свиней. Справные поросята катались по мураве, как ртуть. Но снять их хотелось рядом с мамашей, и мы старались их удержать. Овчарка Машка сначала с недоумением глядела на нашу возню, но через две-три минуты хорошо поняла, чего мы хотим, и сразу взялась помогать. Как только какая-нибудь «сосиска» отбивалась от общества, Машка вежливо, но уверенно водворяла ее на место и садилась внимательно наблюдать за порядком. Даже привыкшая к жизни двора Любовь Николаевна расхохоталась: «Видите сами, что происходит тут ежедневно, - истинный «мир животных». Нет, «Мерседес» мне не нужен, велосипедом довольна. Мне интересен этот вот двор... Каждый в жизни по-своему с ума сходит. Так или нет?»

31.07.2003 - Речка моего детства

Олины гуси

Возраст нас тянет в родные места, туда, где прожито было детство. Эти годы в человеческой жизни самые памятные. Не случайно сказано: все мы родом из детства.

Тридцать три года назад (сколько времени! а кажется, это было вчера) мне почему-то захотелось увидеться с речкой, на которой я вырастал. И я предпринял, возможно, главное из своих путешествий - с посошком за две недели прошел нашу Усманку от истока до впаденья в Воронеж. Много интересного, волнующего увидел, в том числе и грустных на реке перемен. Попытался осмыслить причины. На очерк в газете пришло восемь тысяч писем-откликов. Главная мысль в них: «Вы написали не только о своей речке, но и о моей тоже». Я понял тогда: у каждого человека в жизни есть своя речка, и человек помнит о ней, куда бы ни заносила его судьба.

В этом году праздновали в Воронеже 80-летие молодежной газеты, и я в Москве еще замыслил и маленькое ностальгическое путешествие по местам детства: «Годы. Будет ли еще случай?»

ПЕРЕМЕН к лучшему на реке я не увидел, да их и быть не могло. Но речка текла, и село наше Орлово стояло над ней, как прежде. Рожденьем своим, как многие села и деревеньки, оно обязано было речке. Но обстоятельства появления тут селенья были серьезными. Усманка (Усмань - по-татарски Красивая) в середине семнадцатого века была пограничной - отделяла уже обжитое хлебопашцами черноземье от Дикого Поля, откуда крымцы совершали грабительские набеги. Для «береженья» селений, выраставших вокруг Воронежа, на Усманке (часть знаменитой Белгородской черты) были созданы сторожевые поселения-крепости, в том числе Орлов-городок, «имевший шесть башен, одна из которых была проезжей, и тайный ход из крепости к воде». Великих битв на Усманке не случилось, но стычек с осадой крымцами городка было много.

Через полтораста лет крепость на Усманке стала ненужной, городок превратился в большое село на тракте Воронеж - Тамбов, а к реке от большака потянулись отростки - Низ, Большой угол, Малый...

Странно, но в школьные годы ничего этого на уроках истории мы не узнали. Пунические войны, Карфаген, греческие дела - это знать полагалось, а что было тут, рядом, никто не знал, думаю, и сама учительница тоже. Позже, наезжая из Москвы, пытался я угадать, где могла бы стоять шестибашенная крепость с тайным ходом к воде. Но ни в беседах, ни в книжках, ни в хождениях по высокому правому берегу поймы на место здешнего «Кремля» ничто не указывало. И в этот раз ритуально постояли мы на бугре, глядя через речку, где было когда-то Дикое Поле и куда вглядывалась со стены крепости стража: не покажется ли пыль под копытами лошадей?

СПУСТИВШИСЬ к Усманке, увидели место, где пасли мы в детстве телят, где купались, ловили «топтухой» рыбу. Постояли у бережка, где (странное свойство памяти) при первом забросе удочки ранним утром поймал я однажды плотвицу с ладонь. Над речкой стоял туман - вода была теплее, чем воздух, и первая эта плотвица была на удивление теплой... А вот место, где с отцом видели на отмели мы сома. Вот тут доставали раков из нор, а тут в жаркий день подростком стрелял я горлинок, прилетавших с полей напиться.

Усманка оказалась едва ли не последним местом в стране, где сохранились истребленные всюду бобры. Бобровый заповедник выше по речке стал питомником, откуда во время весеннего половодья бобры расселялись и доплывали аж до Орлова. Потом их стали планомерно расселять по речкам России и европейскому зарубежью. Встречая где-нибудь древогрыза, я улыбался: «Здорово, земляк! Я тоже с Усманки».

В ОДНОМ месте, где, возможно, был когда-то через Усманку «перелаз» (сейчас перелазь в любом месте!), увидели мы большую стаю гусей. Девушка-пастух, увидев нашу машину, позвала птиц, и гуси немедленно на голос ее торопливо полезли на луг из воды. Когда познакомились, состоялся разговор-перекличка через реку. Пасшая гусей молодуха Оля Тимофеева рассказала: оставшись с ребенком без мужа, взялась разводить гусей. Весной покупает две сотни однодневных гусяток, кормит сначала с руки их творогом и рублеными яйцами, а потом все лето - каждый день! - с ними около речки. Гуси щиплют траву и купаются, а Оля, когда все спокойно, от солнца прячется в шалаше. Для гусей она мама - по первому зову все стадо к ней. Из двух сотен (где лисы, где злые люди убавят) десятка два птиц теряется, остальных с приходом морозов забивают, и Оля из Болдиновки (соседнее с Орловым село) везет урожай свой в Воронеж или в Москву. «По дороге и на месте продажи меня, как гусыню, все норовят общипать. И если разложить прибыток по дням пастьбы, то на зиму остается совсем немного. На производстве получала бы больше, но где оно, производство?»

У МОСТА через речку - лужок, на который в полдень пастух, мой дальний родственник, пригоняет коров на дойку. Приходят сюда бабенки с подойниками и скамеечками, все, как принято, в белых кофтах и белых платочках. И незнакомая прежде картина: приезжают на дойку и мужики. Одни с бидонами на велосипедах, другие на мотоциклах с колясками, стоят даже несколько «Жигулей». «Мерседесы» пока не наблюдаются», - усмехнулся пастух, ковыряя кнутовищем дырку в кирзовом сапоге.

ЗАНЯТНУЮ картину увидели около речки минут через двадцать, когда пастух угнал стадо в луга. Подъехали к мосту обвитые лентами, с пластмассовыми куклами на капотах машины. Свадьба! Вышли на берег нарядные жених и невеста. Обычай на свадьбах ездить к памятникам и к «вечному огню» сложился давно. Но тут ничего такого нет. Куда поехать, где постоять на память в торжественный день? К Усманке! Вот и приехали, удивив меня и очень растрогав. Венчались тракторист из Болдиновки Александр Беляев и Светлана, теперь уже тоже Беляева, из Новой Усмани. Меня узнали. «Василий Михайлович, да вас сам Бог нам послал. Снимите на память...» О чем говорить! Снимаю двух нарядных людей над речкою с удовольствием. Тут же на капоте машины друзья жениха и невесты устраивают стол и нас заставляют пригубить старинный здешний напиток из сахарной свеклы под названием самогон.

А ПОТОМ мы едем с другом по улице, где стояла когда-то наша изба. На ее месте давно уже выстроен новый дом. От того, что помню, остались погреб и старые яблони. От сада к речке уходит луг - на ветру серебрятся изнанкою листьев приземистые вербы и качаются кустики конского щавеля.

Почему-то захотелось заглянуть в погреб... Несколько ступенек из кирпича ведут в прохладную темноту. Знакомый запах сырости и каких-то солений. В войну, помню, в этом погребе солдаты ночью опорожнили кадку с солеными огурцами. Кто-то посоветовал сходить с жалобой к командиру, но мама махнула рукой - «Какие жалобы! Люди-то голодные». А кто-то, видно, узнав, что в доме четверо малышей и отец на войне, украдкой положил на крыльцо в тряпице два куска сахара и несколько сухарей.

САМОЙ любимой была для меня дорога от дома к речке и к дедушке Павлу. У него возле сада стояли ульи. Идешь под яблонями, и к ногам тебе вдруг падает духовитое румяное яблоко с таинственным названием воргуль. Пчел следовало опасаться. А дедушку, чья латаная рубаха и мятый картуз пропитаны были запахом воска и меда, пчелы не трогали. Самым интересным местом в хозяйстве был старый амбар. В нем дедушка мастерил ульи, в похожей на бочку оцинкованной медогонке извлекал из рамок («гнал») мед. Множество разных запахов держалось в амбаре - запах сосновых стружек, меда, воска, лежавших в соломе яблок, каких-то трав, висевших пучками на стенах. Дедушку огорчало, что гость его съедал ложку, ну две свежего меда. «А ты с печеным яблочком или вот с огурцом...» Однажды дед меня озадачил. Вон видишь, за речкой Резников сад? Если поставить там бочку меда, пчелы за неделю весь его перетаскают в ульи. Я в это не мог поверить, а теперь знаю: это возможно.

Ни одной приметы от дедушкиного хозяйства не осталось. На месте сада - скучный картофельный огород, там, где стояли ульи, - капуста и свекла, а вместо амбара и аккуратного деревянного дома какой-то «шанхай» дворовых построек. И только Резников сад, как прежде, виднелся за речкой темным пятном.

А ПО ДРУГУЮ сторону от давней нашей избы в отросток села с названием Низ забежали мы, спасаясь от июньского ливня, на чье-то крыльцо. Встретила нас месившая в ведре глину старушка веселого нрава. «Уж не Васятка ли Ку/ликов?» - спросила она, вытирая краем платка слезящиеся глаза. По-дво/рному нас звали Ку/ликовы, и я удивился: «Мне было двенадцать лет, как же узнали?» - «Узнала. По поличью. Ты был черноголовый и все просил на тракторе посидеть».

В войну трактористами были девушки лет восемнадцати - двадцати. Чаще всего видели их несущими в мешке с поля на ремонт части от трактора. Так и говорили: «Вон трактор в мешке понесли». На этих людях держалось в войну полевое хозяйство. Вспоминая то время, Мария Петровна Лесных пересыпает веселый свой говорок мужскими словами. «В те года научились?» - «Да, бригадир наш говаривал: с такими словами трактор легче заводится». - «С кем же живете?» - «Одна. На всем свете одна», - вздохнула Петровна и вдруг заплакала.

СЪЕЗДИЛИ еще в заповедник и по пути заглянули в село «Парижская коммуна». Сюда, боясь, что немец пойдет из Воронежа дальше, всех жителей Орлова в 42-м году выселили - готовили в селе новую линию обороны. Захотелось мне увидеть в «Парижской коммуне» избу, где наша семья - мама и четверо ребятишек - жила у тети Кати Карпёновой. Жили тесно, голодновато, но дружно. Это было то самое время, когда все взоры и мысли обращены были на Сталинград, хотя мы тут, не имея ни радио, ни газет, мало что знали о тех событиях.

Дома тети Кати я не нашел - разрушился. Но поговорил с милой старушкой, опиравшейся руками и подбородком на палку. Удивительно, но она помнила наше житье. «Ты, Васятка, ловил воробьев и все ходил в сельсовет искать от отца письма». Сельсовета теперь тоже нет. Но я хорошо его помню. Письма для всех выселенных из Орлова привозили сюда, и они лежали в большой комнате сельсовета горой, достигавшей портрета Ленина на стене. Все приходили искать письма с фронта. Я проводил тут много часов вечерами, перебирая солдатские треугольники со штампами «Просмотрено военной цензурой». Но писем от отца не было. Уже позже узнал, почему не было, отец об этом после войны рассказывал, и Жуков пишет в воспоминаниях. Готовилась стратегическая операция, и, чтобы немцы не узнали про замысел, письма писать запрещалось. Отец был в то время как раз в Сталинграде - «ночами переправляли на правый берег продовольствие и снаряды». Отец выжил и даже не ранен был там, на Волге, но от цинги потерял зубы. Поразительно, но во время войны вставили ему зубы. Я летом в 45-м году бежал его встретить на станцию. Но отец шел уже полем. На гимнастерке сверкали медали, а во рту - металлические зубы. Я подумал: какой отец старый. Отцу было тогда сорок лет.

А ОБ ЭТОМ уж и не знаю, как рассказать... Друг детства Анатолий Костин настоял, чтобы мы по пути в Воронеж заглянули еще раз в Орлово. Свернули на улицу, на которой я жил, по которой бегал с удочкой к речке, а в другую сторону - в школу. В самом начале этой «стрит» с известным мне названием Большой угол Анатолий попросил машину остановить, а меня - выйти и глянуть направо. Я, заинтригованный, повиновался. И что увидел? На избе Петьки Утенка (прозвище), с которым сидели когда-то за одной партой, висела табличка: «Ул. В. Пескова». Меня одолел вдруг приступ смеха, но тут же я понял: смеяться глупо, и мысленно поблагодарил земляков за то, что Большой угол, ведущий с большака к Усманке, они со всей серьезностью нарекли распространенной в нашем селе фамилией. Подумал, что больше всего порадовалась бы этому мама. Это она после войны, при крайней бедности уговорила отца купить мне фотографический аппарат. У нее образование было - два класса. Письма отцу на войну она писала «печатными» буквами.

И ПОТОМ поехали мы на кладбище, где похоронены родители и Анатолия, и мои. Положили на камень надгробья с дорогими именами цветы, собранные у речки. Постояли у памятника отцу Анатолия Митрофану Ивановичу Костину и вспомнили историю, которой надо закончить эту экскурсию в детство.

В 1943 году в село прислали нового директора МТС. Выбрался он из-за фронта раненый после стычки с немцами маленького, крайне уязвимого в степной местности партизанского отряда. Прислали Митрофана Ивановича к нам на леченье и на работу. Было с ним четверо детей. Младшему из сыновей Анатолию было тогда десять лет. После бомбежки у линии фронта он заикался. Подростки - народ жестокий, стали Тольку дразнить, щипать, как щиплют хромую уточку во дворе здоровые утки. А мне Толя понравился своими рассказами с заиканьем о всем, что видел вблизи тех мест, где были бои и бомбежки. Мы подружились. И однажды Толя, благодарный за эту дружбу, явился с отцовским биноклем. Я первый раз держал в руках эту невероятно интересную штуку: с одной стороны глянешь - все близко, с другой - все ошеломительно удаляется. Сколько радости доставило нам это изделие Цейсовского завода, добытое Толькиным отцом на войне! Мы искали места повыше, с которых открывались бы дали. Видели мы, как купаются вечером девчонки на Усманке, как полют бабы картошку в заречной Гудовке, как кошка за огородом пытается поймать бабочку, как дед Павел ходит с дымарем около ульев, как пылит за селом по дороге полуторка, как галки дерутся на облупленной колокольне. Бинокль чудом приближал все, что хотелось.

А потом в доме нашего сельского доктора поражен я был диапроектором. Вставлялась в этот «фонарь» метровая пленка фильма, и один за другим на простыне, повешенной на стене, появлялись неподвижные, но яркие, как и в кино, картинки. Наверное, было заметно, что это «кино» мне очень понравилось, и добрая Елена Павловна подарила гостю-зрителю две коробочки с лентами: «Дети подземелья» и «Фриц на войне». Эту ценность принес я домой, и стали мы с Анатолием размышлять, как бы и нам устроить «кино». Проблемы возникали непреодолимые: фонаря для показа нет и нет в селе электричества (в больнице был автономный движок). Но голь на выдумки хитра. Отцовской стамеской продолбили в дверях пристройки к избе окошечко как раз в размер кадра на пленке.

А далее дошла очередь у двух дураков до бинокля. Шилом мы вынули из него большую переднюю линзу, обернули ее полоской жести - получилось что-то вроде лупы с плоскою ручкой. Пропилив в деревянном брусочке длинную щель, укрепили брусок торцом как раз под дыркой в двери и вставили в прорезь жестяную ручку с линзой. Ума не приложу, откуда мы тогда могли знать, что движемся верным путем. Но путь был верным. Прибили по бокам все той же дырки две деревянные планки - удерживать пленку. Потом я снял в избе мутноватое, но большое зеркало и велел Тольке наводить со двора в нужное место солнечный зайчик. Зарядив пленкой устройство и двигая в прорези бруска оправу линзы, я увидел на побеленной стене настоящее чудо - картина была ярче, чем в доме доктора от электричества. «Толя, давай сюда! Иди смотреть!..» Теперь уже я наводил на дворе зеркало, а Толя, еще более заикаясь от удовольствия, двигал пленку с похождениями незадачливого Фрица.

За неделю вся детвора Большого угла перебывала в пристройке, где ночевали обычно козы. Их ночные орешки мы тщательно выметали. Все же в «кинотеатре» попахивало. Но кто ж обращал на это вниманье! Сидели кто на скамейках, кто на полу. Кому-то доставалось почетное дело ловить зеркалом солнце. А мы с Анатолием двигали пленку и громко читали текст, подправляя наводку на резкость. Радость была всеобщей. Слегка беспокоил нас только бинокль с покореженным левым «глазом». И вот расплата за это пришла.

Однажды утром в окно я увидел: стежкой меж огородами к нашей избе идет директор МТС Митрофан Иванович и ведет за руку Анатолия... К моему удивлению, Митрофан Иванович не закричал и не стал нас с ходу ругать. Спокойно сказал: «Вася, вы с Толей, говорят, показываете кино. Покажите и мне». Я поставил важному (и страшному!) зрителю табуретку, дал Тольке зеркало и, закрыв дверь, в темноте дрожащими руками стал заправлять пленку в наш агрегат.

Митрофан Иванович молча просмотрел историю Фрица, попросил показать и «Детей подземелья» и, открыв дверь, осмотрел все, что мы соорудили. Мы с Анатолием приготовились к заслуженной выволочке. Но Митрофан Иванович вдруг почти ласково сказал: «Интересно. Но разве вы не понимаете, что испортили дорогую и редкую сейчас вещь? Попробуем бинокль починить. Ну а пока крутите ваше кино». Это все, что было нам сказано в летнее утро 43-го года.

Такие истории не забываются. Лет пятнадцать назад по приезде Анатолия в Москву мы вспомнили наше «кино», вспомнили Митрофана Ивановича. Уже взрослые люди, мы понимали: он мог и почти должен был высечь нас как сидоровых коз. Но рассудил человек: в неимоверно трудной жизни, без электричества, без каких-либо советов-инструкций двое мальчишек проявили себя настоящими Эдисонами. И все нам простил. В Москве я повел Анатолия в оптический магазин. «Выбирай любой, какой понравится, - показал я ему на бинокли. - Это память о замечательном, мудром твоем отце».

«А знаешь, как отец умер?.. Никогда не бравший в рот алкоголя, он начал вдруг попивать - уйдет вечером на полчаса и вернется на себя не похожим. Мы забеспокоились. А отец, улучив момент, мне сказал: «Толя, у меня рак. От боли я не могу уснуть и вынужден сделать несколько глотков спирта. Матери не говори». Через два месяца без единого стона, без жалоб он умер».

ТАКИМ было двухдневное путешествие наше в детство. Детство - такое близкое и такое далекое.

07.08.2003 - Пишем, что наблюдаем

Карпов можно приучить к соске.

Начнем, как обычно, с собак и кошек. Мой друг Мансур Гизатулович Абдулин из Новотроицка пишет: «В нашем городе знают собаку, которая провожает свою хозяйку до места работы. Едут с пересадками на трамваях. Домой собака возвращается одна. Ты представляешь, знает, на какой трамвай сесть, на какой пересесть. А вечером едет хозяйку встречать, опять же без путаницы - трамвай нужного номера, потом пересадка. Вряд ли нюхом определяет, есть для нее и иные какие-то приметы».

О том же самом письмо из Калининграда от Е. П. Морозовой: «На трамвайной остановке у знаменитого Кафедрального собора наблюдаем бездомного пса. Рискуя попасть под автомобили, явно ожидая кого-то, бросается к каждому подходящему трамваю. И вот наконец дождался: из вагона выпрыгнула ухоженная, чистенькая собачка неопределенной породы без хозяина (!) и бросилась навстречу тому, кто ждал. Вместе они радостно побежали к речке Прегале. Все мы весело улыбались - свидание состоялось».

Письмо от Тамары Михайловны Заборовой из Днепропетровска: «Получила на днях письмо от тетушки Анны Сергеевны. Ее кошка явила на свет в гараже трех котят. Но это место ее не устроило, и кошка перенесла котят - куда бы думали? - в собачью конуру. Поразительно, но Борзик наш безропотно уступил новоселам свое жилище». Добавим: это не первый случай, о подобном мы как-то писали. У многих животных развито чувство покровительства малышам. Собака, например, может укусить взрослого, но очень редко - ребенка.

«Животные бывают сильно привязаны к людям, - пишет из Иркутска Михаил Михайлович Моторный. - По моим наблюдениям, это в первую очередь собаки, лошади, кошки, гуси. С гусями была у нас поразительная история. Вырастили мы стайку гусей - весной были крошечные пуховички, а осенью - дородные, важные птицы. К нам гуси были трогательно привязаны. Но перевели меня на работу в новое место. Упаковали вещи - перевезти их к вагону. А что же делать с гусями? Соседи советуют: забейте и закоптите в дорогу. Мы замахали руками: да вы что! Решили гусей раздать в поселке по разным дворам. И хотя знали, какая судьба у гусей бывает с приходом зимы, все-таки утешались - будь что будет, но не от нашей руки. И настал день отъезда. Грузили вещи в машину, и вдруг с разных сторон, кто бегом, кто крыльями себе помогает, собрались наши гуси. Как поняли они на закрытых дворах, что мы уезжаем, кто им и как сообщил? Гогочут, трутся о наши ноги. Надо ехать, а мы плачем, не можем тронуться. Смотрим, соседка наша тоже расплакалась. Много лет прошло, а случай этот позабыть не могу».

Добавим к этому строчки из письма Виктора Григорьевича Магарадзе из донского Ростова: «Я убедился: гуси очень чувствительны к ласке. Погладил однажды по спинке гусыню, и она стала каждый день приходить - погладь! Мало того, подружка ее однажды пришла, наблюдает и тоже, вижу, хочет, чтобы ее погладили. Так вместе и приходили: сядут и ждут, когда я буду гладить одну левой рукой, другую - правой».

В Германии проводили опыты и обнаружили: коровы заметно повышают удои, если давать им слушать спокойную, мелодичную музыку. Не знаем, как насчет молока, но что коровы так же, как и собаки, гуси, медведи, восприимчивы к музыке, замечено многими. Вот что пишет из Перми геодезист И. Х. Иванов: «Искал я в лесу тригонометрический знак. В одной руке аэроснимки, в другой - бинокль, а на шее приемник. И вдруг замечаю: на поляне, где пасутся коровы, одна из буренок, забыв о еде, как-то странно навострив уши, за мной наблюдает. Чувствую, нравится ей музыка из приемника. Для проверки удаляюсь на край поляны - корова за мной. Несколько раз прошел туда и обратно - не отстает. В лес углубился - меломанка туда же. Я выключил приемник и позвал пастуха. Он, на лошади, быстро завернул любительницу музыки в стадо».

И случай веселый. Известно, что ястребы жучат ворон. Но иногда вороны, объединяясь, гонят врага ненавистного так, что он не знает, где скрыться. И вот о каком случае пишет Светлана Троянова из города Гулькевичи: «Случилось это летом у всех на виду. Гнали вороны какую-то птицу, и она вдруг спикировала к ногам нашей сотрудницы и шмыгнула под длинную, до щиколоток, юбку и там заметалась. Баба наша от страха и неожиданности завизжала, замахала руками, что делать - не знает. А вороны понимают, куда схоронился ястреб (это был он!), кружатся совсем низко и орут что есть мочи. Страдалица, закрыв голову руками, бросилась в ближайшую дверь. Ястреб выскочил из-под юбки, и вороны погнали его к леску. Когда все успокоилось, пришла пора посмеяться. И потом еще часто приятельницу мою, приветствуя, спрашивали: «Ну как ястреб?»

ПОГОВОРИМ теперь о том, что любят животные есть, к чему питают гастрономическую страсть. Начнем с письма Николая Сергеевича Петрова из Иванова: «На речке мы с приятелем ловили плотвичек и клали в кастрюльку сварить уху. Считали, что поймано нами восемь рыбешек. А их оказалось пять. Кто-то украл. Стали осматриваться и заметили ужака - он, не заглатывая, тащил в маленькой пасти своей плотвичку к месту, где лежали ранее украденные рыбешки. Рыба была испоганена, и мы махнули рукой - какая уха! - оставили плотвичек запасливому ужу».

И еще две истории из рассказов Николая Сергеевича: «После школы я был рабочим геологической партии. Однажды, возвращаясь в лагерь из дневного похода, я вдруг услышал «свист бомбы». Такой звук не раз слышал в кино, когда показывали войну. От неожиданности я даже присел и слышу вдруг, «бомба» упала на камни (дело было в горах) шагах в двадцати, но не взорвалась. И сразу увидел я в небе орла. Оказалось, бросил сверху он черепаху. Панцирь ее раскололся, и я понял, что мешаю птице начать обед и, пятясь, потихоньку ушел.

Расскажу еще о любителе сгущенки - варане. Вели мы изыскания в Кызыл-Кумах. Жарища! Работали с шести утра до одиннадцати, а вечером после пяти часов. Днем же дремали в палатке на раскладушках. Вечером как-то начальник партии нам рассказал, что в палатку его нагрянул варан. Варан - почти метровая ящерица. Питается грызунами, жуками и мелкими ящерицами. Что искал варан в палатке начальника - не ясно, но наткнулся на открытую банку сгущенки и всю ее вылизал. Мне так захотелось варана увидеть, что я попросился в палатку начальника - вдруг опять явится. И он явился! И надо же - прямо к приготовленной мною банке направился, языком, как у змей, стал вылизывать сладость... Варан стал для нас развлечением - аккуратно являлся, пока сгущенка у нас не кончилась. Не найдя угощенья, варан стал с любопытством оглядывать палатку - а где же банка? На другой день он снова пришел, но, видно, понял, что лафа кончилась».

Сладкое все любят, но лисы, как оказалось, не только в баснях душу положат за сыр. Из Рыбинска Александр Левашов написал: «Нашел я в лесу земляной городок, где по соседству в норах жили барсуки и лисята. Взрослых зверей увидеть не удавалось. А молодняк днем из норы выходил. Но как выманить лисят для съемки в нужное место? Я вспомнил о сыре. Нарезал его ломтиками и наколол на ветки кустов. Страх не мог удержать лисят - запах желанной еды (а они ведь никогда сыра не пробовали!) заставил их не просто покинуть нору, но подниматься на задних ногах - доставать сыр с сучков».

И всеобщая страсть лесных едоков - пчелиный мед. За медом охотятся медведи, куницы, дятлы. И вот еще новость - и кабаны. «Холодной зимой 1985 года в урочищах Кызыл-Унгурского лесхоза Ошской области кабаны повадились ходить на пасеки и раскурочили около двух сотен ульев», - пишет А. Петрова. Пчелы, надо полагать, без боя свое богатство не отдавали. Но кабаны и их потомки - домашние свиньи устойчивы к ядам. При освоении Америки фермеры привозили на застолбленный участок одолженных у соседа свиней. Они пожирали в окрестностях гремучников (очень ядовитые змеи), и только тогда фермер начинал обзаводиться хозяйством.

Путь к дружбе с животными часто лежит через их желудок. На этом во многом основана дрессировка зверей. Даже рыб удается кормить (смотрите снимок) из бутылочки с соской.

МЫ ПРОСИЛИ написать о наблюдениях над животными на войне. Несколько откликов получили. Вот что пишет Алексей Ипатович Шведов: «После освобождения города Калинина бои от наших мест ушли в сторону Вязьмы, Смоленска. И сразу оттуда в наши леса пришли разные звери. Зайцами, в обход деревни, в сторону Бежецка была протоптана и усыпана орешками помета широкая тропка. Следом шли лисы. Я видел остатки их трапез. И волки из фронтовой полосы шли тем же путем. У нас в деревне они выловили всех собак и кошек. Ходили, не прячась, средь бела дня».

Интересное письмо прислал из Киева Александр Васильевич Четвериков: «Во время ленинградской блокады я воевал на знаменитом «Невском пятачке». Раненых было вывозить трудно - все пространство простреливалось. Помогали собаки. Впряженные четверкой, они тянули похожие на лодочки волокуши с раненым. Если снаряд настигал, собака и раненый погибали... Против танков собаки использовались очень успешно. Дрессированные овчарки с минами в сумках под танками гибли. Но некоторые были обучены так, что, сбросив ношу, стремительно убегали. Случалось, немцы останавливали танковые атаки, если слышали лай овчарок в наших окопах».

А вот пометки в моей записной книжке: «Знаменитый советский летчик Арсений Ворожейкин летал на «Яке» с собачкой по кличке Варвар. Собака вела наблюдение за задней полусферой и лаем предупреждала пилота о самолетах противника». И еще: «Верблюд, возивший пушку, с артиллеристами от Сталинграда дошел до Берлина».

До свидания. Пишите, что вспомните и что увидите летом.

14.08.2003 - «Водяные коровы»

На Каракумском канале. В правой руке толстолоб , в левой - амур.

«Водяными коровами» называют рыб - амура и толстолоба. Повод так называть не случайный. Обе рыбы питаются водной растительностью, причем едят ее много - за сутки каждая поглощает столько, сколько весит сама.

Толстолоб и амур, обитающие в Амуре, живут рядом, и это первый признак, что они не являются пищевыми конкурентами. Толстолоб питается фитопланктоном (мелкой растительностью, делающей воду зеленоватой), амур же ест грубую пищу - камыш, тростник, рогоз, в прудах ест всякую растительную подкормку - кукурузу, жмых, сено, отруби, овощи. Но это уже «ресторан». В дальневосточной реке рыба довольствуется тем, что находит в воде.

Сегодня амуров и толстолобов можно увидеть не только на Дальнем Востоке. Спрос на мальков этих рыб повсюду большой. Их поселяют там, где хотят избавиться от засилья водной растительности и иметь в прудовых хозяйствах ценную рыбу.

Я впервые увидел амуров и толстолобов в Средней Азии. Сидим, помню, на горячем песке у воды и наблюдаем любопытное зрелище: тростинка в заводи тихо подрагивает и вдруг исчезает. Глянув в неглубокую воду, видим: тростинку жует огромная сильная рыба. Съела - за новую принялась. Неосторожным движением мы спугнули вегетарианца. Но в месте поглубже увидели вдруг картину еще более интересную. Большие серебристые рыбы выпрыгивали из воды, с ловкостью акробатов хватали нависший над водою тростник и увлекали его под воду. Было это на Каракумском канале.

В 1957 году я видел, как строили этот канал - прорва техники, песчаные скучные берега и в них мутноватая амударьинская вода. Рыбе, зашедшей сюда, нечем было кормиться - на дне канала ни живности, ни травинки. Мы - поверите ль? - сазанов с палубы земснаряда ловили удочками на живца - на маленьких, пойманных сеткой, сазанчиков. Рыбы-вегетарианцы стали тут с голоду хищниками. Но ненадолго.

Спустя три года я снова увидел канал и поразился - теперь берега его были в богатой зеленой опушке, тростник и рогоз непролазной стеной стояли у воды и в воде. Сазанам и лещам лучшего места для жизни не было. Но строителей канала зеленое буйство не радовало - теченье воды растительность замедляла в три раза. Грандиозное сооружение грозило превратиться в болото. Растительность пытались срезать косилками, поставленными на лодки, таскали по руслу канала тяжелые тросы и цепи. Но все это оказалось дорогим и малопроизводительным делом - зелень росла со скоростью десять сантиметров в сутки и поднималась над водой вслед за прошедшими механизмами. Химический способ очистки тоже не подошел - и дорог, и убивал все живое.

Быть каналу или не быть? - почти так заостряла вопрос неожиданная помеха. Тогда и вспомнили о дальневосточных рыбах - амуре и толстолобе. Несколько миллионов мальков, привезенных с Приморья в канал, сразу же в нем прижились, и скоро подросшие рыбы показали, на что способны. Водяные зеленые джунгли быстро стали редеть, и скоро вода потекла в русле с предназначенной скоростью.

Наблюдения показали: белый амур поедает зелень с огромной жадностью - сотни десятикилограммовых амуров поглощают за сутки тонну зеленой массы! С чем сравнить такую прожорливость? Саранча... Да, пожалуй. Но саранча усваивает лишь малый процент поедаемой зелени. Амур же имеет рекордный кпд усвояемости. Ни одно из наших травоядных животных с этой рыбой сравниться не может. На канале таким образом одним выстрелом убили двух зайцев: эффективным, здоровым способом разрешили проблему очистки вод от растений и сразу в несколько раз повысили их продуктивность. Кто из жителей Каракумов до этого слышал о рыбе? Теперь она стала обычным блюдом. Начался ее промышленный лов. В канале водятся сом, сазан, жерех, усач, плотва, щука, лещ, но чаще всего попадаются рыбакам новоселы - амуры и толстолобы.

Рыбакам поначалу эти рыбы доставляли много хлопот. Они пугливы и осторожны - при малейшей опасности и испуге высоко выпрыгивают из воды, легко уходят из неводов. На Амуре это хорошо знают. Но на канале рыбаки приспособились не в воде, а в воздухе подхватывать акробатов. Возле одной из плотин мы наблюдали эту занятную ловлю. Чернотелый от солнца рыбак садится с сачком у стока в плотине. Возбужденная сильным течением рыба начинает играть, делает «свечи», и тут не зевай подставить сачок.

Переселенье животных из одной зоны Земли в другую, как показал опыт, дело рискованное, с непредвиденными последствиями. Дальневосточные аборигены - рыба ротан и енотовидная собака, - в разное время завезенные в европейскую зону страны в одном случае по оплошности, в другом - с сознательной целью, благом не оказались. Что касается растительноядных рыб, то тут дурных побочных явлений как будто не обнаружено, а выгоды, и немалые, налицо. Это действительно тот редкий случай, когда единым выстрелом добывают сразу двух зайцев.

Расселились амурские рыбы повсюду. Но, оказалось, наиболее благоприятные для них места теплые. Родная дальневосточная их река является границей, выше которой к северу рыбы уже не выдерживают длительные холода. Зато Каракумы оказались для амуров и толстолобов раем. Превосходно чувствуют они себя в рыбоводных прудах Кубани, Ставрополья, Молдавии, в низовьях Волги. Они нерестятся в воде с температурой, близкой к 30 градусам, и очень быстро растут: в пятнадцать дней это уже жизнеспособные рыбки - маленькие копии взрослых родителей. В Амуре половозрелыми они становятся в восемь лет, а в южных зонах сроки взросления сокращаются вдвое, на Кубе же для этого требуется всего два года. В средней полосе России рыбы живут, но крупными я нигде их не видел.

К сожалению, в непроточной либо медленно текущей воде рыбы не нерестятся. В водоемы мальков приходится завозить с Приморья. Но в Каракумском канале (особый случай в расселении этих рыб!) стали они нереститься. Тут нет быстряков, которые выбирают амуры и толстолобы в брачную пору, и все же скорость течения местами оказалась достаточной, чтобы рыбы стали давать потомство. «Окаракумились», - шутил мой туркменский друг Джомарта Самедович Алиев.

Но и расселенье мальками - дело благодарное. Толстолобы, вырастая, очищают теплые воды, нередко превращенные фитопланктоном в кисель, а амуры поедают водоросли и прибрежные заросли. В Ясной Поляне меня специально сводили к пруду - полюбоваться чистой водой и увидеть с плотины косяки толстолобов. «Совсем недавно каждое лето доставляло нам много забот - чистили пруд всякими волокушами, но все равно он был похож на то, что мы видим на картинах художников с красноречивым названием - «Заросший пруд». Сейчас с водою, как видите, полный порядок. Навели его сами рыбы».

Этот пример характерный. Но амуров и толстолобов в последние годы стали разводить и в промысловых прудах - рыбы скороспелые и превосходного вкуса. «Если еще и подкармливать амуров растительными кормами, результат получается - лучше желать не надо», - рассказывал мне рыбовод Краснодарского края.

Интересно, что амурские рыбы оказались терпимыми к повышенной солености воды и превосходно живут в прогретых приморских лиманах.

В Амуре толстолобы и амуры - не самые многочисленные из рыб. Все же это промысловые рыбы. Но для удильщика желанная эта добыча почти недоступна. Чуткие и пугливые вегетарианцы - амуры даются в руки лишь очень умелым и терпеливым удильщикам, знающим повадки рыб и места, где могут они соблазниться наживкою из пучка сена, водяного «мха», соскобленного с коряг, или лакомой огородной растительностью. А толстолоба вовсе ничем заманить на крючок невозможно.

Среди рыб немало вегетарианцев. У экзотических пираний, способных за десять - пятнадцать минут обглодать не слишком поворотливую корову, оказавшуюся в реке, есть виды пираний-вегетарианцев. Ни грамма «скоромного»! Ждут, когда в воду упадет с куста ягодка или невысохший листик. Тем и довольны. Но пираньи - рыбы чуть больше ладони, а амуры и толстолобы - великаны, достигающие двухпудового веса. Растительной пищи этим стадным питомцам вод надо много. Амур режет и режет всякую жесткую и мягкую зелень - усердно потом измельчает ее острыми глоточными зубами. Усвоить все проглоченное можно только кишечником, восемь раз превышающим длину рыбы. Но если амур может иногда оскоромиться каким-нибудь червячком, то толстолоб, как правоверный монах во время поста, признает только «постную» пищу, а пост у него - вся жизнь. И что ест! Почти невидимую нашему глазу зеленую взвесь воды. Подобно киту толстолоб процеживает через «сито» в жабрах порции взвеси и то, что остается во рту, отправляет в глотку, где все уминается приспособленными для этого глоточными зубами, и отправляет на пищеварение лепешками зеленого концентрата. Поразительно, на этом корме толстолобы к зимовке в Амуре нагуливают тело, почти на треть состоящее из жира.

Вот такие они, уроженцы дальневосточной реки, получившие прозвище «водяные коровы».

21.08.2003 - C обезьяной в обнимку

Леонид Александрович Фирсов с любимцем Тарасом

В Москву по делам из Колтушей приехал мой давний друг приматолог Леонид Александрович Фирсов. Подарил только что вышедшую книгу, полистав которую я почувствовал себя электромонтером, решившим разобраться в устройстве компьютера, - книга, полная специальных терминов, доступна философам, физиологам, кибернетикам, математикам. Мы же с профессором всласть поговорили, вспоминая хорошее время, когда сделан был этот вот снимок. Вспомнили озеро Язно (Псковщина), на острова которого в летние месяцы выпускали обезьян - наблюдали их поведение в условиях, близких к полной свободе, ставили сложные эксперименты - понять, как работает чуть приоткрытый Павловым «черный ящик» под названием мозг. Леониду Александровичу сейчас восемьдесят четыре, но он по-прежнему деятелен, любознателен, по-прежнему полон планов и с завидной памятью вспоминает многие годы жизни с обезьянами, что называется, бок о бок.

- Жить вам до ста! - говорю я, наблюдая своего друга. - А подопечные ваши сколько живут?

- Долгожители - примерно лет шестьдесят. У обезьяны ведь тоже бывают болезни, травмы...

- Еще вопрос вам, физиологу: в близком ли родстве мы состоим с этими волосатыми существами?

- Организм шимпанзе почти на сто процентов тождествен человеческому. Работа сердца, легких, пищеварительный тракт, эндокринная система и все другое - такие же, как у людей. Не случайно во всех хороших зоопарках мира человекообразных обезьян лечат не ветеринары, а специалисты по человеческим болезням.

- Наблюдая собак, лошадей, кошек, частенько мы говорим: «Они соображают»... А обезьяны?

- Они соображают лучше. Но как работает их мозг, чем отличается он от нашего - по-прежнему тайна. Мы только-только подбираем ключи к процессам, происходящим в «живой кибернетике».

- Мы видим: среди животных есть существа заурядные, есть способные, а есть просто гении. Расскажите о ком-нибудь.

Леонид Александрович вспоминает случай, поразивший даже приматологов в Колтушах. «Жили в клетке у нас две обезьяны - Нева и Лада. Обе неутомимые исследовательницы и подражатели. Но если говорить о способностях, то первой назвал бы я Ладу. Обезьяны глаз не спускали с ключей, хорошо понимая их магическую силу открывать двери. Ключи мы, разумеется, прятали. Но однажды случайно оставили на скамейке вблизи от клетки. Хватились - двери в клетке открыты, обезьяны где-то разгуливают. Мы обнаружили их поблизости - увлеченно, как дети, позабыв обо всем на свете, они вертели в руках какую-то попавшую на глаза им вещицу. Без труда, поманив апельсинами, мы водворили эту парочку в клетку. Но как они из нее выбрались? Оставив ключи, как и прежде, на той же скамейке, мы скрытно проследили за действиями обезьян и, как говорят ученые, «реконструировали» происшедшее. Сначала Нева и Лада, видимо, попытались дотянуться к желанным железкам руками. Далековато! Тогда был сломан несколько лет стоявший в клетке столик. Инструмент в виде дощечки не помог достичь цели. После этого Лада дотянулась к портьере и, втащив ее в клетку, превратила в «лассо», которое обезьяны по очереди стали бросать на стул таким образом, чтобы стащить ключи на пол, а потом подвинуть тем же способом к клетке. Все остальное было делом одной минуты - замок щелкнул, и дверь открылась. Разве это не впечатляет?!

Примеров разумного, рационального, творческого поведения обезьян можно привести сколько угодно - они действительно соображают. Уже сам Павлов понял: «условным рефлексом» все объяснить невозможно. А вот как работает мозг, эта проблема продолжает нас занимать, волновать».

- Эта задача сама по себе интересна, либо изучение поведения животных служит моделью для пониманья поведения человека?

- И то, и другое, конечно, но приоритет - за последним. Изучение физиологии, общих с человеком болезней, действия разных лекарств, проявление социальной жизни, понимание того, что дано нам в наследство, а что является благоприобретенным опытом жизни, легче понять на упрощенных моделях - на животных. Но на все тесты обезьян не хватит - животные эти редки, да и не всякий раз опыты надо проводить с обезьянами - на многие вопросы могут ответить эксперименты и на мышах. Кстати, недавно обнаружено: число генов у мышей почти такое же, как у людей. Однако работу мозга продуктивней изучать на животных, которые нам ближе по своей конституции.

- А что из добытого в изучении обезьян годится для понимания человека?

- Ну есть пример особенно выразительный. Вы помните наших питомцев на островах? Выпускали их с опасением, что могут погибнуть, - змея ужалит, ядовитую траву съедят. Ничего подобного не случилось! Инстинкты (врожденное поведение) заставляли их поднимать тревогу при виде ужа. Ядовитость растений они чувствовали, и ни одна обезьяна не стала жертвою отравленья. А есть инстинкты, которые могут проявиться лишь при определенных условиях...

То, о чем далее рассказал Леонид Александрович, нашим читателям несколько лет назад мы уже сообщали. Выпущенные на остров озера Язно обезьяны чувствовали себя так же уверенно, как и в родных им лесах Восточной Африки. На острове в травах обезьяны проложили тропы, определили наблюдательные пункты, сложилась у них иерархия: вожак, его приближенные и те, кто обычно находится на низшей ступени принятых подчинений. Главою стал сильный, умный самец с кличкою Бой. У вожака много прав, но много и обязанностей. Он может, например, мобилизовать всех - сдвинуть камень, под которым был спрятан компот. Компот, разумеется, доставался самому «атаману», но зато, когда мы с кинооператором приблизились к острову, Бой бегал по берегу и стряхивал на наши головы сухие сучья деревьев. Это была обязанность вожака. Бой останавливал также распри, жалел обиженных, принимал важные для группы решенья, первым бросался в бой, если опасность была угрожающе велика, - по всем статьям лидер!

Но вот обычная для обезьян ситуация. Собирается дождик, все начинают сооружать на деревьях гнезда из веток, где ночью и при дожде сидеть теплее, уютней. И только две обезьяны гнезда не строят. Несчастные, неприкаянные, сидят они, прислонившись спиною к дереву, под дождем. Кто же это? Представьте себе, вожак Бой и его ровесница Гамма. Почему это происходило - было загадкой. Но до тех лишь пор, пока не заглянули в родословную обезьян. Все «островитяне» были пойманы в Африке в возрасте трех лет, а Бой и Гамма - совсем малышами. Все видели, как родители строили гнезда, и эта наследственная программа у молодых обезьян проявлялась - они тоже начинали строить убежища. А Бой и Гамма это «не проходили». Возникает вопрос: но теперь? Разве поздно теперь сильному, умному Бою научиться простому, казалось бы, делу? Выходит, всему свое время - «сесть на ушедший поезд нельзя». То же самое наблюдается у людей при обучении, например, музыке, иностранному языку, плаванию, катанию на коньках, трудовым навыкам. Все, что легко и свободно достигается в возрасте раннем, очень трудно дается человеку, когда «поезд ушел».

Мозг животных в отличие от человеческого почти лишен возможности к абстрактному мышлению, он реагирует на конкретный, зрительный, слуховой, запаховый раздражитель: сигнал - ответ. Именно поэтому основой всех объяснений поведенья животных долго было учение об условных рефлексах. Однако постепенно замечены были «тропки», ведущие от коры мозга к подкорке, где, как считают, происходит обобщение, «типизация», способность к воображению, образуется знаковая система восприятия информации. В «черном ящике» появились уголки света.

«Самый простой пример. Обезьянам мы предложили ящики разной формы - прямоугольный, квадратный, треугольный, круглый, но приманка-поощрение спрятана в ящике чуть большего размера. И уже только на это обезьяны стали обращать внимание, независимо от конфигурации ящика. Усложнили опыт: ящики одинаковы по размеру, разнятся по форме и все покрыты одинаковыми пятнами. Обычно уверенно и безошибочно выбирается ящик, на котором пятен больше. Значит, где-то в подкорке у обезьян сложился «алгоритм» предпочтенья величины. Подобных опытов проведено много, и все они фиксируют то, что происходит за рамками условных рефлексов. Иначе говоря, и наука копит доказательства, что высшие животные не являются автоматами, где все предначертано наследственной программой и приобретено опытом по схеме условных рефлексов. Они по-разному, но все-таки соображают. Здравый смысл усвоил это давно, наука же то же самое признает осторожно и осмотрительно. Но шаги за рамки рефлексов уже сделаны и закрепились.

Степень «рассудочной деятельности» (так выражаются ученые) у высших животных различная. В первом ряду стоят человекообразные обезьяны, слоны, собаки, лошади, у птиц - врановые: вороны, галки, сороки. Замечено, что общение с человеком, близость к нему и при жизни в дикой природе делают этих животных в наших глазах умнее. Это закономерно, они начинают действовать по правилам, которые мы им невольно диктуем. Особо это относится к обезьянам - неутомимым исследователям и подражателям, способным учиться друг у друга и у людей тоже. В них мы видим себя отражением в кривом зеркале. И догадываемся: им подражать человеку легко, поскольку корни нашей общей с ними истории одни и те же».

28.08.2003 - Дубы-кормильцы

Есть на что заглядеться...

В лесу на всё есть свои едоки. Глухари и тетерева, поедающие зимой хвою и березовые почки, летом ищут животный корм и очень любят всякие ягоды, особенно чернику и клюкву. Рябина - подлинный хлеб обитателей леса. Медведи нагуливают на ней жир на зиму. Рябиной кормятся многие птицы, и, случается, даже лисы и волки, поднявшись на задние лапы, едят рябину. Семена кленов, орехи - еда снегирей, поползней, дятлов. Едят лесные жители траву, грибы, пьют березовый сок, жуют одуванчики, роют коренья.

Есть в лесу и еще один плод под названием желудь. Все знают эти плотные, гладкие и тяжелые семена дуба в шершавых чашечках-тюбетейках.

Дуб - дерево, тяготеющее к югу. До европейской тайги дубняки тянутся лишь поймами рек. А лучшие вековые дубравы - в черноземном воронежском крае. Именно тут, вблизи Дона, царь Петр нашел то, что искал для строительства флота: еще не тронутые девственные леса с дубами возрастом за четыреста лет.

Дубы, растущие на свободе, коренасты, ветвисты, приземисты. А те, что живут в лесной тесноте, тянутся вверх, прямые, как сосны. Мое детство прошло вблизи таких мачтовых дубняков, которые Петр назвал «золотым кустом государства Российского». Для лесопосадок после страшной засухи 1946 года в этих дубравах мы собирали желуди. Помню, на станции Тресвятской они лежали золотистыми ворохами. Их грузили в вагоны и развозили по организованным тогда ЛЗС (лесозащитным станциям). В лесной полосе Воронеж - Ростов и в полевых посадках есть дерева, выросшие из собранных и мною вблизи Воронежа желудей.

Дубов для строительства кораблей срублено было много. Но две дубравы - Шипов и Теллермановский леса - сохранились в своих площадных очертаниях. Дубы в них - уже послепетровская поросль. Но за Хопром я добрался к дубу, которого миновал топор царских рубок. Выглядит он великаном среди лесного подроста: высота - тридцать пять метров, диаметр ствола - два метра, возраст - 370 лет. Богатырь этот помнит стук топоров корабелов. Но живут дубы и дольше. В Литве видел я дерево (Сельмужский дуб), которому, полагают, около двух тысяч лет.

На зрелый желудь смотришь, как на изделие ювелира. Достигающий иногда пяти-шести сантиметров дубовый плод изящен, золотистое гладкое тело его похоже на тяжелый литой снаряд.

В августе - сентябре зрелые желуди начинают падать с дубов. Однажды поздним вечером в плоскодонке мы плыли с другом по маленькой речке, текущей в дубраве. Замирали, слушая, как желуди в темноте прошивали гулкую крону дуба и падали в воду, заставляя качаться в ней отражения звезд.

Однако желуди ценятся вовсе не за изящество формы. Плоды эти - дар лесов всем, кто в нем обретается. В Москве в Тимирязевском парке однажды в сумерках я был озадачен шуршаньем опавших листьев почти у меня под ногами. Кто бы это? Оказалось, утки! Десятка два их шеренгой, вороша листья, азартно искали опавшие желуди. Теперь понятны нечаянные встречи с утками в глубине леса, вдалеке от воды.

Любителей желудей много. Первыми назовем кабанов. В «желудевые годы» осенью они непременно посещают дубравы. Запоминая места либо чувствуя запахи желудей, кабаны находят их позже под снегом. Едят желуди и олени, косули, медведи, куницы, белки и мелкие грызуны. Желтогорлые мыши запасают на зиму до полведерка отменного корма, который находят иногда люди и кабаны, обездоливая мышей.

Прежде чем сказать еще и о птицах, назовем самого мелкого истребителя желудей с названием долгоносик. Причудливой «конструкции» жучок величиной с обнаженный стержень карандаша, которым сейчас я пишу, имеет длинный тоненький хоботок-сверлышко. Сделав дырку в плотной кожуре желудя, мастер сверленья опускает в нее яичко и переползает на другой желудь. Сам он «дубовую кашу» не ест. Потрошит желудь личинка жучка. «Осемененные» желуди раньше других осыпаются. На земле в скорлупке плода к личинке присоединяются много других крошечных едоков, и в конце концов от желудя остается лишь жесткая скорлупа. Бывают годы, долгоносики поражают половину всех желудей - вот он, способ брать и числом, и уменьем!

Едят желуди птицы, главным образом дятлы и сойки. К осени сойки из разных мест перекочевывают в дубравы. Тут они кормятся и запасают желуди впрок на зиму, устраивая свои кладовки так, чтоб не заметили вороватые их подруги. Зимой сойки склады свои находят, но не все, чем способствуют расселенью дубов. Встречаешь иногда растущие от одних корней пять-шесть дубов-братьев и думаешь: сойкин посев...

Пищевая ценность желудей велика. Тело их наполовину состоит из хорошо усвояемых углеводов, главным образом крахмала. И эта ценность, конечно, давно замечена не только дикими обитателями леса, но и людьми. В древности средний пояс европейских равнин покрывали дубравы. Сбор желудей был знаком людям с первобытных времен. «Есть основанье предполагать: не злаки - рожь и пшеница - были первым хлебом людей, а желуди», - читаем в книге знатоков древности. На раскопке селений Трипольской культуры (нынешняя Кировоградская область Украины) были обнаружены растертые в муку желуди. «Помолу» этому пять тысяч лет!

О том, что и ныне люди знают ценность «дубовой каши», могут свидетельствовать те, кто пережил засухи и годы войны, когда в хлеб подмешивали желудевый размол. Я ел такой хлеб. Вкусным его не назовешь, но тут, как говорится, быть бы живу.

Поводом вспомнить о желудях послужил рассказ моего рязанского друга Ивана Павловича Назарова. Ему в дороге какой-то земляк поведал, вспоминая родное село Чернояр, о том, что там желуди собирали не только «в лихие годы». «Запасали для скота, в первую очередь для свиней. Дележ доброго урожая был упорядочен - за каждой семьей закреплялось пять - семь дубов».

Проезжая недавно по проселкам южнее Москвы, на стыке областей Рязанской, Тамбовской, Пензенской и Мордовии, на карте обнаружили мы село Чернояр. «Съездим?» - «Съездим!» И отправились... Село оказалось не таким уж далеким, но лежало за болотами и буграми. «В дождь попадете - сидеть вам в грязи», - сказал нам знающий человек. Рискнули... Всё, что знали мы о сборке вблизи села желудей, подтвердилось. Молодежь, правда, на наши расспросы пожимала плечами - не знаем... Стали искать стариков. И первый же (Марымов Тимофей Андреевич) всё подтвердил: «Да, так раньше было. А нынешние, что они знают! Приедут из города - разве что по грибы сходят».

Дочь старика Анна Тимофеевна, работавшая в селе агрономом, картину нам прояснила. «Земли у нас крайне бедные - супесь. Издавна кормились тут больше лесом, чем полем. Кто пилил древеса, кто уголь жег, гнал деготь, смолу собирали, кору бересклета, грибы, ягоды. Ну и желуди каждый двор для скота собирал. Дубов в наших лесах не очень-то много. Нельзя сказать, чтобы каждое дерево было у кого-нибудь «в подчинении», но порядок все-таки был - каждый знал, где ему собирать. Выезжали по желуди на подводах. Всего на зиму запасали мешков по десять - пятнадцать. Чернояр наш на всю округу поставлял маленьких поросят. Во многих домах оставляли на зиму свиноматок. А какой самый лучший корм для свиньи? Желуди! Вот и старались друг перед другом. Кроме свиней, желуди ели коровы, лошади, козы, овцы... и мыши. Вот так и сложился черноярский наш промысел. Сейчас всё в упадке. Коров немного. И свиней тоже. Овец до перестройки в совхозе было двенадцать тысяч. Сейчас ни одной! Вот такие дела. Но жизнь идет, крутимся, кто как может. Желуди тоже на зиму запасаем. В прошлом году собрала я восемь мешков».

Мы попросили показать нам дубы-кормильцы. Анна Тимофеевна, прихватив грибную корзину, села в машину... Таких дубов, как под Воронежем, мы не увидели. И растут редко: один - тут, другой - там. «Поневоле приходилось как-то делить. Теперь ходим гуртом - село обезлюдело, и нет азарта собирать много. Но все же в августе - сентябре ходим кто по грибы, кто по желуди...»

Жаркий день обещал дождь, и, вспоминая лесную дорогу, мы начали волноваться. «Дождя не будет!» - успокоила Анна Тимофеевна. И ошиблась. Двенадцать километров от Чернояра к асфальту добирались мы (Федора Конюхова бы нам в компанию!) пять часов. Но тяготы, которые позади, вспомнить даже приятно.

04.09.2003 - Натуралист

Николай Терентьевич Кошелев.

Слово «натуралист» как-то незаметно выбыло из нашей лексики. Его заменили слова: «биолог», «зоолог», «ученый». Между тем полтораста лет назад слово «натуралист» было очень распространенным. Им назывался человек, изучавший природу (натуру). Причем не было различия между изучающим ее профессионально или по любознательности, по страсти постигнуть тайны всего живого. Если выстроить натуралистов по значительности их постижений природы, первым станет великий Чарлз Дарвин. В путешествие на корабле «Бигль» он отправился натуралистом. В том же ряду окажется Фабр - «чудак, всю жизнь просидевший в бурьянах c лупой». Этот сельский учитель был признан и «канонизирован» в науке уже стариком, когда его знаменитая книга «Жизнь насекомых» завоевала мир. Натуралистом по призванию был канадец Сетон-Томпсон, чьи наблюдения природы уже более ста лет приобщают нас к тайникам жизни. Натуралистами были Брем и отец его - священник, изучавший птиц. У нас известными натуралистами были Сабанеев, чьи знания рыб России поныне не превзойдены, и орнитолог Кайгородов. На памяти ныне живущих - обожаемые молодежью середины прошлого века два «дяди Пети»: натуралисты Петр Александрович Мантейфель и Петр Петрович Смолин. Из ныне живущих в этот ряд по справедливости надо поставить моего земляка-воронежца Леонида Леонидовича Семаго. И вот еще - Кошелев.

Николай Терентьевич Кошелев был школьным учителем рисования и труда, столяром по профессии, а по призванию - страстным исследователем природы. Я слышал о нем не раз в Окском заповеднике - живет, мол, в глуши удивительный человек, к которому мы, случается, за советами ездим. Я собирался тоже съездить к рязанцу и, так бывает нередко, опоздал. Минувшей зимой натуралист умер, и я приехал лишь постоять у могилы, уже покрытой травой и цветами, которые приносят односельчане Николая Терентьевича.

Прекрасный портрет, сделанный другом Кошелева и, можно сказать, учеником его, рязанцем Иваном Павловичем Назаровым, избавляет от описания внешности человека. Фотография полностью соответствует тому, что я слышал о Кошелеве в рязанском селе Желанное. «Волевой, любознательный, с трезвым умом, золотыми руками и добрым сердцем. Он был знающ, никогда не терял присутствия духа и сразу становился любимцем, где бы ни появлялся».

За плечами Николая Терентьевича жизнь с десятью годами школы и годы войны, на которой был он разведчиком. По орденам и медалям, среди которых - не частый случай - три боевых ордена Красной Звезды, можно судить: воевал хорошо. Осел он после войны в Ужгороде, стал столяром-краснодеревщиком, но тянуло на родину, на Рязанщину. Привез он жену, рожденную близ Киева. «Я плакала, - рассказывает Софья Ивановна Кошелева. - Ехали на лошадке. Дывлюсь: все леса и леса. - Коля, серденько, ну куда ты меня везешь, тут, наверное, и людей-то нема? - Люди, - говорит, - есть. И хорошие. Ты их увидишь. Потом и я эти леса полюбила!» Прожили Кошелевы душа в душу сорок пять лет.

«Слова грубого от него не слыхала. Не курил, горилку выпил два раза в жизни: в День Победы в 45-м году и тут, когда провалился на озере под лед с велосипедом. В школе работу его всегда отличали. Но страстью Коли были лес, речка, поле - все, что называем природой. Дом, поглядите, завален книгами, но ему хотелось все видеть, до всего самому докопаться».

«Зверей, птиц, травы, грибы, бабочек и жуков наших мест лучше Терентьича не знал никто, - рассказывает друг Кошелева Иван Павлович Назаров, сам знатный натуралист. - С ним рядом я чувствовал себя мальчишкой. Он был настоящим исследователем - о всем судил трезво, разумно, знал, что и где надо искать, мог часами сидеть с биноклем, наблюдая за птицами, мастерил ловушки - поймать какого-нибудь обитателя леса. Вел регулярные записи фенологических явлений, сравнивал череду их по разным годам, писал заметки о наблюденьях своих в газеты».

На плечах натуралиста были неизбежные в сельской жизни хозяйские заботы об огороде, о дровах, сене, скотине. И школа. Все успевал! Рано утром, попив чайку, садился на велосипед (зимой становился на лыжи) и «в угодья», как он говорил. Ничем лишним не оброс в жизни. Линялая рубаха, вот этот картуз, делавший его похожим на казака с Дона, добротные сапоги, часы, бинокль, лупа, термос и записная книжка были спутниками его жизни. «А богатство... Вот оно!» - раскидывал он руки, имея в виду все, что зеленело, синело, уходило за горизонт. Отказался от мотоцикла, которым в школе его премировали, - только велосипед! «Из всех изобретений самые важные - бинокль, микроскоп, фотокамера, термос и велосипед», - любил он шутить. «Мы высоко ценили наблюдения Кошелева», - рассказывали в Окском заповеднике. «Его заметки были всегда самыми желанными», - пишет редактор шацкой газеты. Селяне доверяли ему во всем - в хозяйских делах, в разрешении споров и, конечно, особо ценили его знание леса.

Пойти с Николаем Терентьевичем в лес было мечтой всех мальчишек села. Брал не всех, лишь самых любознательных. Иной, видя приятеля в паре с учителем на велосипедах, с любопытством спрашивал: «Вы птиц ловить?» - «Нет, едем помидоры в лесу собирать!» Многие шутки Терентьича стали ходячими на селе. Например, любил он сказать: «Ну всё, теперь, ребята, скорее домой, пока ветер без сучьев!»

Но чаще в лес отправлялся один. Знал все тропы в округе, все потайные обиталища живности, знал, как взобраться на высокую сосну к гнезду, как пройти по болоту, как поймать зайца, перепелку, куницу. Мастерил ловушки, силки, имел фотографии всего, что казалось ему важным хранить в картотеке, аккуратно вел дневник наблюдений, сравнивал увиденное с тем, что находил в книгах, радовался совпадениям, а иногда торжествовал: «Это происходит иначе, чем тут написано!» «К Природе было у него тысячи разных вопросов. И на все увлеченно искал он ответы. Общенье с природой было смыслом всей его жизни, главной радостью в ней. И был он в лесу не «бухгалтером», а поэтом. Очень любил Есенина, знал почти всего наизусть». «Мог отличить любую птицу по голосу. Надо было изобразить - мастерски рисовал», - рассказывает Кошелева Наталья Николаевна, не без влиянья отца ставшая биологом.

«Особенно отец любил птиц. Дом наш в селе птицы знали. С первыми холодами под окнами верещали синицы, суетились воробьи, снегири, дятлы. Отец с осени готовил для всех корма - разные семена, калину, рябину, сало. Иногда от стука в окошко мы просыпались - птицы! Несли к отцу всяких лесных инвалидов - птицу с подбитым крылом, зайчонка, отнятого у кошки, сову, налетевшую на провода. Всех отец лечил, выхаживал, ходил с ребятишками выпускать в лес. А кое-кто оставался жить у нас в доме. Ворона Варька была, как говорят, «членом семьи». Улетала, но обязательно возвращалась и стучала клювом в окно - впустите! Отца она отличала. И ревновала! Если кто-нибудь из пришедших слишком долго с ним говорил, Варька развязывала у гостя шнурки на ботинках, а однажды у одного вырвала изо рта сигарету. За свою жизнь отец с ребятишками окольцевал более пятидесяти тысяч (!) разных птиц. Вряд ли кто-нибудь еще в России сделал такую работу. Кольца, надетые на лапки ласточек, чибисов и скворцов, возвращались из Южной Африки, Италии, Франции. Его любимцами были скворцы. Он знал все тонкости их жизни. Кольцевал в день иногда по семьдесят птиц. Придумал ловушку, в которую сразу могли попасть три летуна. Возможно, первым он обнаружил, что пара скворцов иногда выращивает птенцов сразу в двух домиках. Примером своим отец показывал детям, как надо относиться ко всему живому. Часто я слышала: «Любовь к природе - уже половина человеческого счастья. Прибавим еще трудолюбие, уважение к людям, здоровье - и счастье будет полным». Те, кто рос под влияньем отца, стали хорошими, трудолюбивыми людьми. Приезжая на родину, признаются: «Николай Терентьевич был для нас богом».

Особая страница в жизни села Желанного - строительство школьного музея природы. Николай Терентьевич был душою этого дела - выбирал деревья для сруба, сам работал и топором, и рубанком, и тонкими инструментами, когда создавались витрины задуманных экспозиций. Им сделаны для музея многие чучела птиц и зверей - природовед сочетался в этом человеке с талантом художника. Музей в пятьсот квадратных метров площадью, возможно, единственный в своем роде в сельской России. «Это памятник тебе, Николай Терентьевич, - говорили селяне. - И Бог тебе за это воздаст». «Николай Терентьевич останавливал велеречивых. В ничто сверхъестественное он не верил. «Всё, как травы, как звери и птицы, не исключая и человека, растет, отцветает, созревает и умирает. Такой закон. Бессмертье людей лишь в том, какую память они о себе оставляют. А с Богом просто: если веришь, что он есть, - он есть, если не веришь - нету!» Но он был против того, чтобы у верующего «отнимать» Бога, - рассказывает Иван Павлович Назаров. - Он откликнулся, когда местный священник обратился к нему за помощью устроить в церкви резной иконостас. Сделал. И как!»

Последние пять лет после инсульта Николай Терентьевич был прикован к постели. Мучился, что не бывает в природе: «В лес, в лес хочу...» Радостью были для него птицы возле окна. Последние его слова: «Сонюшка, покорми птиц...»

Хоронили Николая Терентьевича всем селом. Всем был он дорог. Много людей из разных мест приехали с ним проститься, много сердечного было сказано у могилы. Софья Ивановна Кошелева запомнила чьи-то слова, особенно ей понятные: «Солнечный был человек!»

11.09.2003 - Царская пасека

Осенние заботы в Измайловском парке.

Жил-был царь Алексей Михайлович Романов, прозванный современниками Тишайшим. Имел царь качества для подобного прозвища, но был он человеком энергичным и деятельным. При нем страна вернула себе Смоленск, произошло воссоединение России и Украины, введено крепостное право, шла внутренняя война с вольницей Степана Разина. При Алексее Михайловиче было много всего построено, в том числе первый в России корабль («Орел», сожженный на Волге Разиным), проведена реформа церкви, чем вызван был знаменитый Раскол.

В истории фигура сына его Петра заслонила отца, но именно Алексей Михайлович, а не сын начинал реформы российского уклада жизни. Только Тишайший делал это осторожно и постепенно, считаясь с национальными традициями и образом жизни народа, а Петр вздыбил страну, рушил всё во имя немедленных перемен...

Но в рамках публикации этой нас интересует особая черта в характере отца Петра I. Был он человеком, страстно любившим природу. Пишут, оставив невесту в слезах, прямо из-под венца сбежал на охоту. Охота была страстью молодого царя. «Травил медведей, гонял лосей, обкладывал волков, но особенно любил тешиться охотой с ловчими птицами». Названье в Москве местечка Сокольники - это память о временах Тишайшего.

Другое место - Измайлово - было в те времена вотчиной Алексея Михайловича. Взрослея и вникая в хозяйство страны, любимое место охот царь превратил в «образцово-показательное» хозяйство. Запрудами и плотинами на реке Серебрянке устроено было тридцать семь (!) прудов с семью водяными мельницами, с окрестными полями ржи, пшеницы, проса, гороха, гречихи. В Измайлове были разбиты сады с привезенными из разных мест плодовыми древесами, учинен был «аптекарский сад», где собиралось более тысячи разных трав. Выращивали в Измайлове виноград, арбузы и дыни. На скотных дворах и конюшнях разводили породистых лошадей, мясной и молочный скот, построены были кузницы, амбары, риги, на молотильных токах пробовали применять «водяную силу», действовали льняной и стекольный заводы, грибоварня, винокурня, в волчатнике (зоопарке) было много разных зверей, в том числе и заморских. Водоемы в Измайлове зарыблялись - были пруды «лещёвый», «стерляжий», «язёвый». К месту кормления рыб созывали звуками колокольчика. Можно предположить, что царь забавлял этим своих гостей.

И была в этом упорядоченном сельскохозяйственном «Вавилоне» очень богатая по тем временам царская пасека.

Будучи любознательным, царь вникал во все тонкости хозяйства и сезонных изменений в природе. Он был, возможно, первым российским фенологом - записывал и сравнивал по годам время прихода весны, пору цветенья растений, созреванья плодов, отлета-прилета птиц, причины неурожаев либо особо благоприятные для всего лета.

Мы легко можем представить царя в сапогах и холщовой куртке на скотном дворе, среди строителей плотины либо стоящим с пасечником у колоды с кишащими в ней пчелами...

Пасека Алексея Михайловича в славном Измайлове состояла из липовых колод. Мед из них извлекали, нарушая жизнь пчелиных семей. Насекомых выкуривали серным дымом, а мед из сот выжимали и «выпаривали».

Сахара в те времена не знали. Мед подавали на стол как лакомство, из него варилось хмельное питье, шел мед на печенье, варенье, много его продавали в другие страны. Царская пасека была образцовой. Колоды иногда украшались резьбой, делались в виде человеческого жилья с прилетным крылечком. Назидательная задача пчеловодства в Измайлове состояла в том, чтобы показать выгодность держать пчел под рукою, нежели лазать по деревьям «бортных ухажаев».

Алексей Михайлович жил недолго - почил в сорок семь лет, а пришедший к хозяйствованию и управлению страной сын его Петр не имел отцовской страсти к охоте и «огородничеству». Его занимали войска, корабли. И сельскохозяйственный «хутор» в Измайлове скоро пришел в упадок - постройки рушились, пруды высыхали и зарастали.

А теперь перенесемся в селение Пальчики на Черниговщине. Я был там двадцать пять лет назад, чтобы постоять у памятника легендарному пчеловоду Петру Ивановичу Прокоповичу. Родился он в 1675 году за лето до смерти царя Алексея. Ни сам он, ни отец его, местный помещик, мысли не допускали о занятиях пчеловодством - это было крестьянское, стариковское дело. Жизнь молодого барина развивалась так, что стал он военным. Разочарование службой кончилось отставкой в чине поручика. Но отец этого не хотел и отказал сыну в наследстве. Именно в это время 24-летний Петр Прокопович на какой-то из пасек познакомился с жизнью пчелиной семьи и, как многие из пытливых людей, был покорен удивительно слаженной жизнью «медоносящих мух». Он покупает клочок земли, роет на ней землянку-жилище и ставит несколько первых дуплянок. Став пасечником, он видит в этом жизненный интерес и средство к существованью. Все он делает сам, во все стремится проникнуть умом, подобно трудолюбивой пчеле, собирает крупицы опыта у крестьян-пчеловодов, стремится улучшить все что можно на пасеке. Через восемь лет на его пчельнике было уже шесть сотен таких ульев. А еще через восемь - его пасека была, возможно, самой большой на Земле - пять тысяч, а потом и десять тысяч ульев!

Пчеловод-практик и пытливый мыслитель не мог, конечно, мириться с первобытным извлечением меда, приводившим к гибели части пчел. И то, что он предложил - рамчатый улей, - сделало революцию в пчеловодстве.

Улей этот не сразу, не тотчас вытеснил с пасек дуплянки. Надо было преодолеть традиции, понадобилось изобретенье вощины («канвы», по которой пчелы «ткут» свои соты), изобретение медогонки с центробежным извлечением меда из рамок. За полтораста лет в улей-«комод» Прокоповича внесено шесть сотен разных добавок и улучшений. И все же первый улей от современных отличается меньше, чем, скажем, нынешний самолет от первых летающих «этажерок».

Прокопович сделал изобретение великое. И сам он хорошо понимал это. Первым своим ульям он давал имена. Самый первый был назван «Петербургом». Был улей «Гоголь», «Шевченко».

Авторитет и слава знаменитого пчеловода были очень большие. Ему посвящали статьи в петербургских, парижских, берлинских журналах, помещики всей России посылали на знаменитую пасеку к Прокоповичу учиться молодых пчеловодов. С открытием специальной школы (1828 год) сюда приезжали учиться венгры, поляки, чехи, итальянцы и немцы. Прокоповича назовут основателем отечественной пчеловодческой науки. Но уже при жизни учение пасечника перешло к народу, разошлось по России сотнями учеников и последователей.

Большую роль в этом сыграла «царская пасека» в Измайлове. Некогда «цветущий хутор» царя Алексея исчез. Но именно тут «Русское общество акклиматизации животных и растений» решило устроить пасеку, назвав ее «Царской». Она открылась в 1865 году и почти сразу стала «университетом» по изучению и пропаганде обновленного пчеловодства. Старые дуплянки-колоды были тут уже музейными экспонатами. Разборные ульи! Вот что требовалось внедрить в пчеловодство. Пожелтевшие фотографии сохранили нам облик той пасеки. Всюду рамочные ульи и деревянные терема построек. При пасеке были образованы курсы молодых пчеловодов, сюда приезжали «хоть на недельку» из дальних российских мест. При «царском пчельнике» был создан музей пчеловодства и организована передвижная пасека на речной барже. Сначала она плавала по Москве-реке до Бронниц, позже - по Оке до Коломны, Серпухова, Калуги. Повсюду колоды на пчельниках вытеснялись рамочными ульями...

После революции 17-го года измайловское «медовое место» было заброшено. Где стояли постройки царя, был создан рабочий поселок. Пасеки в нем не было, а сохранившиеся деревянные строения сгорели недавно, в 1972 году.

И вот пришла мысль возродить в Измайловском парке «царскую пасеку». Работа начата. Уже стоят под липами близ пруда несколько десятков разноцветных ульев. Побывав в Измайловском парке неделю назад, я застал молодого энтузиаста возрождения пасеки - пчеловода, окончившего Тимирязевскую академию, Кирилла Полякина. Пуская дымок, пасечник осматривал ульи, перед тем как поставить их на зимовку в омшаник. А под крышей управления пасекой директор Измайловского парка Валерий Михайлович Герасимов угостил меня прозрачным, янтарного цвета медом этого года. За чаем поговорили о пасеке.

«Школой она стать не может, для этого есть сейчас курсы и техникумы. Наша задача - напомнить: была в этом месте знаменитая пасека. Возрожденная полтораста лет назад, она сыграла большую роль в становлении современного пчеловодства. Если сумеем создать тут музей, история пасеки и пчеловодства в России в нем будет показана. Пасека важна нам также для опыления пчелами парковых насаждений. Городские дети приходят сюда на экскурсии - важно им показать, где и как рождается мед»...

Во время чаепития несколько пчел залетели в окно, немедленно сели на блюдечко с медом и, как следует нагрузившись, отправились в улей. Так же работают пчелы и на цветах, собирая нектар. Так работали они при Алексее Тишайшем и при Царе Горохе, и раньше, когда царей еще не было, и еще раньше, когда и людей на Земле не было. Человек, все кругом обращая себе на пользу, стал обкрадывать пчел, потом приспособил их жить рядом с собою и делит с этими трудолюбивыми летунами законную их добычу. Пчелам это не нравится. Они сердито могут ужалить, потому пасечник надевает на голову защитную маску и пугает обитателей ульев дымком. Пчелы, пережившие в своей истории много лесных пожаров, дыма боятся. Под его покровом и происходит дележка меда: «Это на зиму вам, а это нам...» - балагурит пасечник, стараясь не взять лишнего из улья.

18.09.2003 - Серпуховской страусятник

Сразу видно: очень рассержен. Нас разделяет высокая изгородь. Чтобы стать с птицей вровень, балансирую на ведре, перевернутом дном кверху. Все равно голова страуса выше, и обычным объективом я снимаю его снизу вверх. Птица не убегает, наоборот, старается клюнуть мой объектив. Он кажется ей глазом противника. Глаза самого страуса не меньше круглой моей стекляшки. Они лишь более выпуклы и похожи на крупные спелые сливы.

Огромные глаза, голенастые ноги и длинная шея - главные приметы экзотической птицы. На равнинах саванн и полупустынь первейшее средство себя уберечь - вовремя увидеть опасность и быстро от нее удалиться.

Страусов я видел и снимал много раз. Но впервые вижу голову птицы так близко. Природа позаботилась, чтобы выпуклая нежная оболочка глаза не страдала ни от колючек, ни от частиц почвы, поднятых групповым бегом страусов, - глаза прикрывают длинные, темного цвета ресницы, очень похожие на приклеенные нынешних модниц.

Сами страусы хорошо знают уязвимость своих удивительных глаз и в драках противнику целятся в око. В этом загоне есть сейчас страус по прозвищу Одноглазый. Он потерял око в драке. Но стал еще большим задирой, и на счету его смерть одного из собратьев, сбитого с ног и затоптанного. («Сила удара ногой страуса такова, что может переломить ногу лошади».)

Вот с этим взъерошенным героем мы мирно расходимся. Гася возбуждение, страус начинает щипать траву у линии загородки.

Происходит все это почти в Подмосковье, на коммерческой страусиной ферме. В Африке такие фермы - обычное дело. Проезжая по Южно-Африканской Республике, там, где земли не пригодны для обработки, то и дело видишь огороженное сеткой пространство величиной с три-четыре футбольных поля и десятка два страусов - самки в сером наряде, самцы - в черном с пеною белых перьев сзади. Ни разу мы не видели, чтобы за птицами кто-то присматривал. Молчаливые, малоподвижные, как перископы, держат над телом свои глазастые головы, наблюдая от скуки за проезжающими.

Сто с лишним лет назад белые страусиные перья пользовались большим спросом - на шляпы дамам, на пушистые юбочки танцовщицам в кабаре, для съемки в фильмах о старине, когда шлемы воителей украшали перьями страусов. В 1910 году из Африки на рынок было поставлено 400 тонн нежных перьев. Это грозило полным истреблением больших нелетающих птиц. Тогда-то и родились фермы. Самую давнюю (ЮАР, городок Оудехорн) мы посетили и увидели, как живут в неволе три тысячи голенастых бегунов Африки.

Сегодня хозяйственный интерес одомашненных страусов не в потребности перьев - в мясе. Годовалый страус дает более ста килограммов (вес хорошей свиньи), как считают, очень ценного продукта. Мясо рекламируют, как вкусное, не содержащее холестерина. В ближайшем от фермы ресторанчике мы соблазнились отведать экзотическое блюдо из страусятины и нашли, что предпочтительней все же свинина. Но, видно, не все так считают, либо экзотика делает свое дело - фермы рентабельны, больше того, уже лет пятнадцать одна за другой они появляются в странах Европы. Только в Швейцарии их больше шестидесяти, а в Польше есть ферма, где держат полторы тысячи птиц. И у нас сначала как диковина наряду с павлинами появились страусы в загородных «замках» разбогатевших людей. И вот теперь делаются попытки извлекать прибыль от страусиных ферм. Выглядит это курьезно - повсюду заброшены, порушены коровники, овчарни, свинарники, но вот, пожалуйста, - страусиная ферма. Спросил хозяина: «Рентабельна?» Улыбается, сохраняет коммерческую тайну: «На хлеб зарабатываем...»

Ферма эта находится в двадцати километрах от Серпухова в приспособленном для нелетающих птиц коровнике. Самый первый вопрос к тем, кто кормит и стережет «африканцев»: «А как зимой?» Оказывается, зима страусам не помеха. «При морозах за двадцать градусов прячутся в помещеньях, а снег и холод градусов в десять их, кажется, только бодрит». - «Корм?» - «Летом даем обильно всякую зелень: клевер, люцерну, овес, едят капусту и одуванчики. Зимой - сухие травы и комбикорма. И во всякое время - обилие камешков. Они нужны не только для размола пищи в желудке, но и для образования яичной скорлупы. Тут если не уследишь, яйцо появляется мягким, как в пластиковой оболочке».

На ферме, поскольку снесенные яйца, так же, как и у кур, забираются, каждая страусиха приносит до шести десятков яиц. «Насиживает» их инкубатор. Бывают яйца неоплодотворенные (есть способ это определить). Такие немедленно идут на продажу. Спрос хороший. Каждое яйцо - это яичница сразу на десять персон. Вкус такой же, как из куриных яиц. А, например, имениннику остается на память еще и скорлупка с отверстием, из которого содержимое вылито. Яйцо впечатляет размером. (Для побывавшего в Африке это лучший из всех сувениров.) Но если учитывать огромные размеры птицы, то яйцо ее надо считать небольшим - одна сто пятидесятая часть веса, тогда как у некоторых птиц она составляет одну десятую.

Малыши в инкубаторе появляются через шесть недель и весят 750 граммов. Растут скоро - через год их вес достигает 120 килограммов. Страусята пугливы. Держат их в отдельных помещениях и группируют по возрасту. Сейчас на ферме около ста сереньких страусят разного возраста, все удивительно походят на ежей-великанов с головой-«перископом». Воспитание страусят для фермы (знаю: и для зоопарков тоже) - дело тонкое, во многом малоизвестное. Отход молодняка - до 70 процентов. Это сильно снижает рентабельность фермы.

В природе несколько самок кладут яйца в одно гнездо, а семейная пара по очереди их насиживает. Тут, на ферме, при самце держат двух самок, лишая их родительской радости выведения и воспитанья птенцов, - технология этого требует.

Самцы соперничают из-за самок и дерутся при нарушении территорий. В брачную пору у самцов краснеют клювы, они становятся возбужденными и безрассудными. «Однажды страус буквально измочалил ручку метлы, оставленной зоотехником в щели ограды». В ритуале ухаживанья за самкой обязателен бег («Догони!»). Если симпатии обоюдны - самка присаживается, и совершается то, что происходит в природе без свидетельства человека.

Противоборство у самцов во избежание увечий стараются исключать, но врожденное поведение проявляется в их призывах: «Я тут! Я готов с кем угодно сразиться!» - страус присаживается, распускает угольно-черные перья, мельницей крутит длинную шею с головкой величиною с кулак.

Любопытно, что в природе самые жаркие схватки самцов бывают не в период борьбы за самку, а когда вылупятся цыплята. Независимо от того, кто сидел на гнезде, самцы сражаются за право водить и защищать малышей - очень ответственное дело уберечь и выходить молодняк.

Серпуховской страусиной ферме четыре года. На ней две сотни «товарных» птиц. Стоит ли игра свеч при хлопотах хозяйственного разведения страусов? Видимо, все-таки стоит, коль число ферм растет. Главный доход - от мяса, рестораны берут его по 600 рублей за килограмм. Яйца продаются по 500 рублей за штуку. Кое-что стоят перья, ценится очень крепкая, мягкая кожа птиц - идет на изготовление сумочек, ремешков для часов. Ну и кое-что дают экскурсии в страусятник. При мне в воскресный день сюда приехали три автобуса, полные любознательным людом.

Страусы признаны птицами глуповатыми. Люди у забора их не страшат, скорее возбуждают любопытство. Работники ферм особо предупреждают посетителей не кормить птиц. Из-за длинной шеи для них особо опасны пучки травы. Сами страусы щиплют ее мелкими порциями, а пучок в длинном пищеводе застрянет, и страус раньше времени попадет в ресторан.

Есть что-то грустное в судьбе вольных бегунов Африки, живущих на фермах, где судьба у всех одинакова. Но ведь и гуси, утки, куры, индюшки, лошади, свиньи когда-то тоже были вольными и свободными, а теперь мы знаем их как поставщиков мяса, яиц, молока, живой силы в хозяйстве людей. Вот уж верно: человек - царь природы.

25.09.2003 - Охота с Хемингуэем

Патрик Хемингуэй с егерем в то памятное утро.

Сразу, чтобы не было недоразумений, скажем: речь идет не о писателе Хемингуэе, на охоте мы были с сыном его - Патриком Хемингуэем. Познакомились в Кении, в тех местах, где были написаны отцом его знаменитые «Зеленые холмы Африки». В то время у нас не прошло еще увлеченье Стариком Хемом, и когда мы с другом узнали, что младший Хемингуэй преподает стрельбу в школе рейнджеров (охранников национальных парков), то заехали в школу хотя бы увидеться с ним.

Патрик нас встретил очень приветливо, пригласил в дом, где жил с маленькой дочуркой в одиночестве, как нам сказали, после какой-то семейной драмы. Фотографировались, обедали и много расспрашивали друг друга, мы - об Африке, а Патрика интересовала Россия и, конечно, охота у нас. Круглолицый, невысокого роста, мой примерно ровесник, сказал, что отец повлиял на него в выборе места для жизни. «И страсть к охоте - тоже его черта. Но о писательстве не спрашивайте, это не мое дело. Хватит одного Хемингуэя».

Расстались мы дружески. Было это, кажется, в феврале, а осенью в Москве открывался Всемирный конгресс биологов-охотоведов. В беседе с его организаторами мы, журналисты, посоветовали: «Если хотите, чтоб о конгрессе писали, пригласите на него хотя бы несколько людей с известными именами», - в числе их назвали и Патрика.

Его пригласили. И, желая отплатить Хемингуэю за радушие встречи в Африке, мы организовали охоту на лося, причем охоту с «вабой», то есть подзыванием зверя характерным для него звуком в пору осенних лосиных свадеб.

Помню дорогу в сторону Ленинграда. У края Москвы остановились возле знакомых «ежей», обозначавших место, где были остановлены немцы в 41-м году. Патрик, выйдя из машины, с волнением огляделся: «Неужели так близко все было?..»

В Безбородовское охотничье хозяйство приехали к вечеру, и сразу егерь повел нас в лес. Я понимал состояние гостя, гладившего ладонью березы, мявшего в пальцах колючую хвою елок: «Рашен форест...» (русский лес). Егерь показал, как будет изображать он страстный стон влюбленного лося. Сложив ладони лодочкой и приставив указательные пальцы к ноздрям, он исторгал негромкий, но выразительный горловой звук зверя, искавшего соперника, чтобы сразиться. Я знал об этой старинной охоте, но, как и Патрик, участвовал в ней впервые. Вчетвером мы тихо шли по лесу. Егерь «вабил», я наготове держал фотокамеру, а Патрик ружье - право выстрела было за ним.

Лосей в те годы в лесах было много, и егерь нас уверял, что какого-нибудь обязательно дозовемся. Нечаянно мы спугнули молодую лосиху, возможно, ждавшую поединка. Нам же был нужен рогатый боец. Но лес молчал, лишь сойка истошным криком обозначила наше присутствие. Возможно, она и испортила дело. Спустились сумерки, и мы вернулись к жилью, когда в окнах уже горели огни, а по стенам внутри дома бегали отсветы от камина. «Ничего, ничего, - утешал егерь, - будет еще и утро. Обязательно зверя докличемся».

За ужином вспоминали разные охоты в Африке и в здешних местах. Патрик с фонариком обошел наш приют, рассматривая на стенах рога лосей и оленей, чучела кабанов, глухарей и гусей. Спать легли уже за полночь. А в четыре часа нас разбудил вежливый стук в окно. Это был егерь: «Пора...»

Зарею светилось чудесное утро «бабьего лета». Мы ехали в темноту леса на двухколесных тележках. Резиновые шины гасили все звуки, лишь фырканье лошади нарушало покой еще спавшего леса.

Но вот заря осветила пожелтевшие верхушки берез, вот лучи восходящего солнца пронизали туман между елок. Вблизи какой-то поляны егерь сделал нам знак соблюдать тишину и быть наготове. Прислонившись спиной к стволу старой сосны, он огласил лес обманным призывным стоном. Еще раз... И тут мы услышали стон ответный. Вызов был принят. Мы замерли, не зная, куда глядеть. Егерь осторожно указал направление, и мы увидели в молочном, подсвеченном солнцем тумане фигуру лося. Ноги и низ живота были туманом скрыты, но спина с горбиною в холке и голова, увенчанная рогами, видны были ясно. До зверя не больше двухсот шагов. Егерь рукою подал сигнал, и гость из Африки, подняв ружье, стал старательно целиться... Гром выстрела был поглощен сыростью леса. Глухарь, хлопая крыльями, сорвался с дерева сзади нас, а лося мощная сила дернула с места, и он растворился в затуманенном мелколесье...

Промах. Егерь понял это сразу. А Патрик, на что-то надеясь, побежал к месту, где только что темнела фигура большого зверя, и убедился: промах. На росной желтой траве не было крови, следы лося ясно говорили, что пуля счастливо его миновала.

Лицо Патрика было озабоченно-виноватым: «Как же так? Я ведь неплохо стреляю...» Дружески-ласково ему были сказаны все подобающие слова утешенья: «Охота есть охота... Незнакомая обстановка, бессонная ночь. Волненье... Чужое оружие...» Но младший Хемингуэй знал цену таких утешений. Он хлопнул ладонью повыше колена и тоже сказал подобающие слова. Он понимал: в охоте бывают удачи и неудачи. Об этом хорошо писал старший Хемингуэй.

На полянке мы потоптались, прошли по росному следу на травах - убедиться, что нет подранка, и тронулись к дому. Лес приветствовал неудачный наш выстрел. Пировали на рябинах дрозды, перебежала, оглядываясь, дорогу белка, потом лошадь остановилась, увидев лениво переползавшего колею, озябшего за ночь ужа. Желтые кроны берез были пронизаны утренним солнцем, на траве стекляшками светились капли росы, остро пахло грибами и палыми листьями. «Хорошо...» - сказал Патрик, уже как бы и радуясь, что промахнулся.

В девять часов егерь провел нас к лодке. Доплыли до середины Волги и тут согрелись содержимым бутылочки, неизбежной при удачной охоте и неудачной тоже.

Течение снесло нас к другому берегу, в аккурат к дому, где егерь жил. Тут ждал нас завтрак. Под березами на некрашенном длинном столе со скамейками на врытых в землю пеньках появились сковородки с жареной рыбой, тарелки с солеными груздями и кастрюля горячей картошки. Но я увидел, как растерялся вдруг гость из Африки. Он стал поспешно класть себе на тарелку жареного леща, с испугом поглядывая, как мы набросились на грибы.

Американцы и европейцы грибов боятся. А тут еще и лес незнакомый. Патрик, делая веселое лицо, глядел на нас, как бы уверенный: что-то должно случиться. Ничего не случилось! Опорожнив две тарелки, мы облизывались, и хозяйка явилась с новой посудой грибов. Гость, видя такую картину, чуть осмелел - зацепил ускользавший из-под вилки грибок и, отрезав кусочек, сосредоточенно пожевал: «А что, пожалуй, вкусно...» Сказано это было так, как я бы в Китае одобрил вкус поданной на закуску маринованной змеи. Посмеялись. Вспомнили французов, у которых нет в еде предрассудков, но не признающих, однако, гречневую кашу.

Хорошее было утро! Волга несла тихую синюю воду, а все кругом было желтым с примесью красного. «Где-то теперь наш лось?» - весело сказал Патрик и попросил егеря научить его хитростям подзывания зверя. Егерь старательно изображал нужные звуки, а Патрик за ним столь же старательно повторял. Закончилось все веселым спектаклем. Хемингуэй-младший «вабил», а егерь из кустов ему отвечал и гордо выходил на открытое место. Вабильщик изображал рукой, что стреляет, и кричал «Пах!..», а егерь шутливо валился на куст.

Мне тоже интересны были уроки старинной охоты, и я не знал, что уже через день успешно сдам по этим урокам экзамен.

С Патриком в день отлета его в Найроби мы ездили по магазинам - искали хорошую куклу для дочки. А через день с приятельницей мы пошли в лес и с опушки через полосу пшеничной стерни, на другом крае березняка увидели лося. Шутя я сказал: «А хочешь, я его подзову?» И сделал то, чему учил нас егерь на Волге. К моему изумлению, лось кинулся в нашу сторону по открытому месту и так резво, что я, подсадив спутницу на березу, успел бегущего зверя снять и тоже вскочил на дерево.

Лось подбежал к нам шагов на пятнадцать и спрятался за ивовый куст. Сквозь ветки мы его видели. Он возбужденно топтался, а потом повернулся уйти. Тут я опять «завабил», и лося как будто какая пружина заставила развернуться. Нас он, конечно, видел. Но «мычанье» заставляло его раз за разом возвращаться к кусту. Из всех звуков на свете главным для него был этот - вызов на бой... Интересную и безопасную игру прервал мелкий дождик, означавший, что «бабье лето» закончилось. Я хлопнул в ладоши, и лось, словно опомнившись, ломая ветки, метнулся в чащу.

Было это тридцать четыре года назад. Где теперь младший Хемингуэй? Возможно, отрастил бороду, как у отца. Вряд ли уже охотится. И в подходящих случаях, наверное, тоже рассказывает, как встретился с лосем в «рашен форест» на Волге.

02.10.2003 - Очей очарованье

В погожий день октября.

«С берез неслышен, невесом слетает желтый лист...» - так поется в прекрасной песне, рожденной осенью 41-го года. Шла война, но природа жила по извечным своим законам - прифронтовой лес пылал осенними красками, до предела обостряя у людей любовь к жизни. И вспомним Пушкина: «Унылая пора, очей очарованье, приятна мне твоя прощальная краса...» «В багрец и золото одетые леса» всегда волновали и восхищали людей. Эти чувства находим мы в музыке, стихах, живописных полотнах. Вспомним хотя бы «Золотую осень» Левитана или тот же сюжет Остроухова - помните двух сорок на лесной тропке, кажется, освещенной не солнцем, а пламенем кленов?

Нет времени более поэтичного, чем время «пышного природы увяданья». Нам кажется: для людей специально природа устраивает этот праздник красок, тревожащих сердце, заставляющих думать о течении жизни, ее кругах с листопадами, снегопадами, майским «зеленым дымом», с благоуханием лета и опять с багрянцем и золотом предзимнего увяданья. Однако и до появленья людей на Земле этот круг перемен действовал так же, как и сегодня. Так же летели осенью птицы на юг, так же белели зайцы к зиме, пробуждались от сна медведи весной и трепетали от страха зайчата, рожденные на пороге осени («листопадники»), - шорох опадающих листьев их очень пугает.

А людей листопад всегда волновал. Это славное время у нас называется «бабьим летом», в Америке - «летом индейским», канадцы, очарованные полыханием теплых красок, кленовый лист сделали символом государства. А мы с канадцами живем в одном климатическом поясе - кленовые листья у нас такие же яркие.

Все сказанное - дань поэтическому чувству людей. А что значит преображенье лесов в начале серединного месяца осени? Ответ на этот вопрос существует: деревья готовятся встретить зиму.

Три дня назад напросился я в собеседники к ученым Института физиологии растений. Их так же, как Пушкина, как Левитана и всех нас грешных, волнует осеннее «багрец и золото». Но они знают и тайну, почему ежегодно повторяются праздники цвета, почему с весны зеленые листья вдруг начинают дружно краснеть и желтеть, а затем опадают.

Прежде чем тайны коснуться, заметим: зеленый лист - это «кладовая солнца» на планете Земля. Зарождение жизни связано с так называемым фотосинтезом, то есть химическим превращеньем энергии света в органическое вещество. Главным цветом растительного океана, начиная с травинки и кончая могучим разливом лесов, является хлорофилл. Энергия, накопленная в растениях, передается по цепям жизни всему сущему. Без растений не могла бы существовать ни одна форма жизни, начиная с крошечных тлей и жучков до вымерших гигантов с названием динозавры и ныне знакомого нам царства зверей, птиц и рыб. Мы, люди, - тоже в этом ряду. Без фотосинтеза в зеленой листве многоликая жизнь на Земле не была бы возможной.

Но почему осенью листья начинают желтеть и затем, тихой грустью очаровывая людей и пугая зайчиков-листопадников, покидают деревья?

Происходит это не везде, а лишь в зонах с изменяющимся по временам года климатом. В тропиках вы увидите яркие цветы на деревьях, но листья там всегда остаются зелеными, кое-где они опадают, но лишь для того, чтобы уменьшить испарение влаги деревьями. А там, где лету на смену приходит зима, деревья освобождаются от листьев, чтобы снежная масса не оседала на ветках и не ломала сучьев, а то и самого дерева. Вы скажете: а как же сосны и ели? У елей гибкие ветви, и они способны удерживать снежные шубы. Прочные стволы сосен противостоят снежной массе, но не всегда. Бывают случаи, когда мокрый снег, оседая в кронах даже столетних сосен, ломает деревья, как спички.

Вернемся, однако, к поре золотой осени. Что заставляет листья, прежде чем сдует их ветер, желтеть и краснеть? Какой механизм запускает появление пленяющего нас наряда? Вот что говорят ученые-физиологи. У деревьев есть некие «биологические часы», определяющие время появления в черенке листьев тонкого слоя пробки. «Часы» эти работают в соответствии с меняющимися к осени температурой воздуха и количеством света, поглощаемого листом. С появлением пробкового барьера «фабрика» фотосинтеза замедляет и прекращает работу. Хлорофилл распадается и перестает зеленой массой своей маскировать другие пигменты участников фотосинтеза: каротиноидов (желтый цвет), антоциана (красный) и фитохрома (синий пигмент). Вот вам багрянец, золото и сизый цвет. Огнем горят клены, раньше других готовые сбросить резные, поразительной красоты листья. Ярко-красной чеканкой выделяются трепетные монисты осин, желтую кисею одевают березы. А вот на склоне оврага в странном красновато-сизом наряде застыли дикие груши, вот темно-бордовый цвет листьев черноплодной рябины, плюща. Тут к золоту и багрянцу явно примешан и синий цвет. Разновеликое присутствие трех пигментов в листе творит цветную симфонию, о которой написано:

«Лес, точно терем, расписной,

Лиловый, золотой, багряный

Веселой пестрою стеной

Стоит над светлою поляной».

Прекрасные строки Бунина увлекают нас от таинства химических процессов природы в поэтичный мир осеннего леса. Неделю назад побывал я в орловском полесье, запечатленном для нас Тургеневым. Видел знаменитый, уже окрашенный осенью парк в Спасском. Потом директор усадьбы-заповедника Николай Ильич Левин увлек нас с другом на проселки, по которым Тургенев ездил в своем тарантасе и бродил возле них с охотничьим псом. Видели мы в солнечный день знаменитый Льгов, побывали под вечер в Колотовке, где писатель-охотник оказался свидетелем страстного состязания деревенских певцов. И уже на закате солнца приехали в Новосёлки, где родился и жил Афанасий Фет, воспевший в стихах любезную нам красоту серединной России.

Повсюду уже полыхали кострами клены, подрумянены были вершины дубов, березы светились желтыми прядями. Краски местами приглушал синий пахучий дым от горевшей стерни на полях, белели вблизи деревень гусиные стаи. Лошадь на взгорке темной мастью подчеркивала пестрое платье конца сентября.

Дорога в Колотовку от Бежина луга вела по распадку, где машину надо было оставить и идти по дорожке среди желтого лозняка, одиноких рябин, мимо мостка с березовыми перильцами, уводившего в гущу ясеней и берез.

От помянутой Тургеневым деревеньки остался старый забытый сад. Пробравшись по сизому цепкому ежевичнику, поискали мы в росной, еще зеленой траве одичавших яблочек и молчаливо потоптались, прикидывая, где стоял кабачок, в котором Тургенев слушал певцов. Было так тихо, что мы услышали шорохи поползня, прятавшего на зиму добычу в складках коры засохшего вяза, а в побуревших космах приречного бурьяна, еще на что-то надеясь, в маленькой страсти своей гремел кузнечик. Воздух в лесном распадке был пропитан осенним запахом дуба, приводной травы и дымом невидимого костра. С бугра из леса, возможно, как отклик на наши негромкие голоса, послышался хрипловатый басок: «Людмила, иди через кладки! Опят тут море!»

А вечером, перед самым заходом солнца, добрались мы в Новосёлки, где жил когда-то бородатый помещик Фет, оставивший нам в наследство много хороших стихов. От усадьбы его остались старые дерева, зеленые кусты нетронутой осенью сирени и бледно-желтые кущи шиповника.

Место для жизни Фетом было тщательно выбрано. С мыска косогора открывается вид на зеленеющую внизу долину, из которой на бугры во все стороны поднимался веселый лес и уходили в него змейки дорог. Лес подожжен был холодными кострами осени и затуманен предвечерней дымкой. Кое-что изменилось со времен Фета, но можно все же представить вечерний час, когда бородач-стихотворец, друг Тургенева и Толстого, стоял тут у въезда в усадьбу, прислушиваясь к тонким струнам своей души, звеневшим от тихого ветерка, от шуршания крыльев птиц и шмелей, от скрипа телеги в низине. «Ласточки пропали,/ А вчера с зарей/ Все грачи летали/ Да как сеть мелькали/ Вон над той горой...» Эти родные нам с детства стихи, возможно, родились вот тут, на взгорке. А там, куда уходили постройки усадьбы поэта, растет сейчас буйный кленовый лес. Кроны его сомкнулись над старой, незаросшей дорогой. Войдя под них, мы испытали волненье. Солнца, уже задевшего горизонт, не было видно, но под кронами устоялся красный загадочный свет. Было такое чувство, что исходит он от вершин кленов. Черные стволы деревьев в предвечернем разливе красного света были чудом погожего дня.

Из шатра кленов вышли мы, как из храма. Дали холмов были подернуты дымною синевой. Поблекли без солнца краски древесных костров. Где-то за краем леса фыркала и громыхала железом лошадь. Сетью внизу, в долине мелькнули пролетавшие птицы. Но не фетовские грачи, а большая стая дроздов, спешивших после ужина на рябинах к лесному ночлегу.

09.10.2003 - Рыбное поле

У пруда осенью.

Рыбоводный пруд видели многие. Но большое, хорошо организованное рыбоводное хозяйство встречаешь не часто. Ближайшее к Москве - в ста километрах к югу от Рязани, в Сараевском районе.

Когда подъезжаешь к хозяйству, с пригорка видишь пруды. С «межами» дамб и плотин они похожи на большое хлебное поле. Полторы сотни прудов! Большинство их соединены друг с другом обводными каналами - можно водой «дирижировать», спуская ее с одного «зеркала» и заполняя пруд, ранее осушенный. Рыбоводу работать труднее, чем агроному. Пруд для глаз человека - тайна. Только знание жизни в воде и хозяйская память - что в каждом закоулке воды происходит в данный момент, помогают растить урожай и собирать его без потерь.

Прудовое хозяйство у реки Пара всегда считалось образцовым в России. В поселковом музее видишь всего лишь два экспоната, но их впечатляюще много - знамена и дипломы за успехи в работе. До «перестройки» хозяйство ежегодно давало 1200 тонн живой рыбы. Разруха сократила урожай в шесть раз - многие пруды высохли, покрылись бурьяном, без работы остались и разбрелись рыбоводы. В одном повезло хозяйству - не позволил поставить крест на нем нынешний директор Владимир Егорович Акатов. Выросший в этих местах, в детстве ловивший удочкой рыбу в прудах, стал он сперва рядовым рыбоводом, потом учился, показал себя рачительным человеком и сумел поднять хозяйство, уже лежавшее на боку. Сегодня тут получают уже тысячу тонн рыбы, и есть уверенность: прежняя слава хозяйства сюда вернется - поселок рыбоводов ухожен, рыба в прудах здорова, во всем виден порядок. Карманная радиостанция, которую Владимир Егорович не выпускает из рук, сообщает ему, что где делается, куда следует немедля подъехать.

Владимир Егорович повез нас по дамбам, окаймляющим пруды, а когда солнце, встающее утром над прудами восточными, спустилось вечером за прудами на западе, пригласил «откушать ушицу» и до полночи рассказывал о хозяйстве, о рыбе и рыбоводах, обо всем интересном у воды и в воде.

«Вот откуда берется наша вода. - Владимир Егорович рисует в моем блокноте большой овал. - Две речки, Белая и Кулымер, образуют водохранилище - огромный мешок воды. Наше дело - разумно этим богатством распоряжаться, пуская воду по прудам так, чтобы ее везде хватало и нигде не была бы она в излишке. Одной смекалки тут мало, нужны механизмы, в том числе мощные насосы, механизмы аэрации, очистка воды от растений, возможность быстро воду из пруда спустить и быстро его наполнить. Ошибка влечет большие потери. Неглубоким водоемам свойственно зарастанье. Наше Бельское водохранилище за многие годы заросло сплошь, на сто процентов! Надо было его очистить. Кто, вы думаете, это сделал? Рыбы! Запустили мы в шумевшую камышом акваторию амура и толстолоба. Эти «водяные коровы», как их иногда называют, сделали всё быстро и чисто. Амуры сжевали рогоз, камыши и тростник, а толстолобы процедили воду через жабры - из зеленой стала она прозрачной - видели, как сверкает?!»

Но главный герой прудового царства - карп. Эта почти домашняя рыба неприхотлива, быстро растет, вкусная. Средняя полоса России не очень благоприятна для разведения карпа - коротки сроки активного «жора» рыбы - всего сто дней. Холодеет вода, карпы теряют аппетит и вовсе перестают кормиться - двести дней дремлют в зимовальных прудах. А в южных районах, например, в Краснодарском крае, все наоборот: двести дней рыбу кормят (и значит, растят), и только сто дней она зимует в прудах. Но все равно и в средней полосе для разведенья карп выгоден. В двухлетнем возрасте он живым идет на продажу. В хозяйстве для маточных и «ремонтных» прудов оставляют отборных рыб, отвечающих стандартам породы «карп парский», то есть породы, выведенной тут, у реки Пара.

Важный момент - икрометание - рыбам не доверяют, действуют более производительно, чем это происходит в природе. Там два-три карпа, следующие за самкой, спешат полить икринки молоками. Но лишь три малька вырастают из ста икринок. На рыбозаводах же, и, в частности, в инкубаторе Парского хозяйства, из ста икринок вырастает девяносто (!) мальков. Владимир Егорович рассказывает, что сам контролирует этот деликатный процесс. «Из маточного пруда придирчиво выбираем элитных производителей. Аккуратным уколом «забинтованной» в марлю самке шприцем вводим биологически активное вещество - стимулируем быстрое созреванье икры. Помогаем рыбе икру выпустить в специальную ванну, куда выпускают и молоки из карпов. Миллион оплодотворенных икринок бережно перемешиваем в разбавленном водой молоке, чтобы они не слипались, и через несколько дней из них появляются крошечные личинки. «Хлебнув» воздуха, они наполняют плавательные пузыри, и с этой минуты уже представляют собой маленьких рыбок, требующих нежного и добротного корма. Даем им почти невидимый глазом водный планктон, молоко. Через две недели выпускаем приплод в пруды мальковые. Тут они набирают вес в пятьдесят граммов. Эту молодь можно продать другим рыбоводным хозяйствам (раньше мальков ежегодно продавалось до 300 миллионов), и, сколько надо, выпускаем в свои пруды выростные. Они неглубокие, вода в них хорошо прогревается, и у рыб не притупляется аппетит. Кормим четыре раза в сутки в строго постоянное время, на постоянных местах. Через три дня с начала кормленья молодые карпы уже точно знают, когда и куда им являться к обеду. Места у кормушек рыбы «вытаптывают», делают дно «асфальтовым». Реагируют они на движение лодки с кормами. Голос, стук весел - это сигнал: «Еда!» Сыплют карпам гранулы комбикорма с примесью злаковых зерен.

В нагульных прудах ранее карпы общались только с собратьями. Сейчас к ним обязательно подселяют щук (сто голов на гектар пруда), а также амуров и толстолобов. Три этих рыбы выполняют роль санитаров - щука выбирает больных и ослабших карпов, толстолобы «фильтруют» воду, поглощая растительный планктон, а амуры пожирают грубую зелень.

Осенью подросшую рыбу переправляют в более глубокие (кислорода должно хватить всем!) зимовальные пруды, и карпы, собираясь там в ямах, дожидаются времени «теплой воды», чтобы снова есть и расти до «товарного веса». Это около килограмма.

Пруды - маточные, «ремонтные», выростные и зимовальные - время от времени осушают, чтобы нужным образом обработать дно - вычистить ил, подвергнуть землю известкованью, - и в нужное время вновь обводняют и зарыбляют. Есть еще специальный пруд, небольшой по площади, но глубокий - садок. Сюда осенью сплавляют рыбу, чтобы выловить и продать ее в нужное для данного хозяйства время. Садок покрывают сеткой жердей и поднимают воду так, чтобы наверху образовалась корка армированного жердями льда. Воду зимой опускают до нужного уровня, и рыбоводы, опускаясь под ледяную крышу, направляют карпов в приемную камеру, из которой перемещают в рыбовозные автомобили. Это уже тонкости экономики. Осенью «рязанская рыба» не может конкурировать с более дешевой рыбой из южных зон. К садкам обращаются, когда конкуренты с рынка уже уходят, зимой.

Что еще любопытного происходит на «водяном поле»? Ну, была, например, в 1987 году авария на одном из прудов - разрушился старый водовод в дамбе. В прорыв устремилось полтора миллиона кубометров воды, образовав овраг шириной в сорок пять метров. Вместе с водой в Пару, а из нее в Оку «утекло» 150 тонн товарной рыбы. За три дня вниз по течению она прошла восемьдесят километров, вызывая удивленье и восхищенье удильщиков - «ловили голодных карпов даже на голый крючок, бабы ловили юбками».

На продажу из прудов уходят карпы-двухлетки. А какими бывают взрослые карпы? В маточных прудах икру начинают брать у шестилетних рыб и берут шесть-семь лет. В это время карпы весят килограммов пять-шесть. А если позволить карпу расти и расти? «Когда чистили водохранилище, в яме, вырытой самими рыбами, я обнаружил, что стою на чем-то живом. Оказалось, стоял на карпе весом в двадцать пять килограммов. Это было чудовище! Я мог засунуть кулак в его рот и мог серьезно себя поранить - первый луч верхнего плавника был толщиной в палец. Чешуя у этого ветерана была крупнее пятирублевой монеты. По строению чешуи определили: было тому великану не менее двадцати восьми лет. Век же карпа определяют в пятьдесят - шестьдесят лет, но мало кто до такой старости доживает».

Последний вопрос в разговоре с Владимиром Егоровичем Акатовым касался проблемы охраны прудов. Как хозяйство отбивается от любителей рыбы? «Хороший вопрос, - сказал директор. - Среди проблем хозяйственных и научных главная - охрана прудов. Охотников до рыбы исключительно много. Рыбу «своею» считают множество разных животных: чайки, орланы, цапли, луни, филины, скопа, выдры, еноты, норки, лисы, грачи, вороны. Особенно активными все становятся, когда пруды осушаются и рыба шевелится в протоках на дне. Лисы нахально хватают ее при свете прожекторов. Еноты тоже действуют очень умело. Исключительную изобретательность проявляют вороны. Орланы, филины, скопа, выдры нас не объедят - эти животные редкие. Остальных отпугиваем и вынуждены стрелять, иначе сядут на шею. Но самый опасный и алчный - двуногий любитель рыбы. Образовался преступный союз продавцов и ловцов. То и дело случаются стычки с ворами, иногда с перестрелкой. Мы обязаны держать жесткую оборону - иначе хозяйство прахом пойдет. Сложность в том, что железную решетку вокруг ценностей наших не соорудишь, и прямо от берега начинается лес».

На прощанье мы прошлись по дамбам рыбного поля. Владимир Егорович попросил поймать для съемки карпа из маточного пруда. Большая, неуклюжая с виду рыба хватала ртом воздух, просилась в воду.

16.10.2003 - Льгов

У въезда в село.

Упредим заблужденье: Льгов - это вовсе не Львов. И еще: Льгова два - один очень древний, находится на землях курских, там, где течет река Сейм. А этот Льгов (степное село на Орловщине) сделал известным Тургенев. Помните, с Ермолаем он приехал сюда поохотиться. Экспедиция их, живо описанная (прочтите о ней в «Записках охотника»), окончилась трагикомически. Плоскодонка («дощаник») хлебнула воды, и охотники вместе с владельцем лодки, стариком, имевшим во Льгове прозвище Сучок, оказались в воде. Забавный эпизод этот представлен читателям на фоне здешней природы, большого села и двух колоритных его обитателей, переживших бедствие вместе с заезжим барином и неизменным спутником его охотником Ермолаем. Это он «подбил» Тургенева поехать на пруд села, лежащего в ста верстах от Спасского-Лутовинова. И это ему подражал приятель мой, редактор детского журнала «Муравейник» Николай Старченко: «А поедемте-ка во Льгов!» День был ясный, солнечный. Захотелось глянуть на село и на пруд. Возглавлявший компанию нашу директор Тургеневской усадьбы-заповедника Николай Ильич Левин сказал: «Едем!» И мы немедленно тронулись.

Дорога шла лесостепью. На непаханом поле вблизи от села в будяках и пожухших кустах конского щавеля бродило десятка два пегих коров, среди которых щипала траву оседланная лошадь с жеребенком. И увидели мы пастуха. Это был приветливый человек не то с Кавказа, не то с Востока. Оказалось: турок-месхетинец. Он указал нам на близость Льгова: «Вон церковь видна за деревьями...» Еще мы узнали: в селе уже несколько лет живет с десяток семей «инородцев», занесенных сюда ветрами нашего времени...

Все внимание подъезжающих ныне ко Льгову со стороны Болхова поглощается церковью. Ее возродили недавно из полуразрушенной кирпичной «культи» и, надо сказать, на редкость удачно. Вряд ли даже изначально старинная церковь была так величественно хороша. Приземистый куб постройки соседствовал с колокольней. Сверканием белизны и золотом главок церковь со стороны гляделась лебедем, плывшим за полосою приземистых ветел и зажженных осенью кленов. Кованая ограда вокруг мощеной площади перед церковью была богатой и привлекательной. Проехав по селу и увидев его обветшалость, мы поняли: «Белый лебедь», еще не обкуренный восковыми свечами, появился тут стараниями орловской власти, потому что дорога из Льгова прямо у церкви поворачивает в Национальный парк «Орловское полесье», которым орловцы очень гордятся. Церковь как бы освещает въезд в лесные угодья, но, конечно, и селу кое-что достается от ее величавости. Селенье же, как многие села и деревеньки сегодня, выглядит выморочным и пустынным. В облике Льгова есть кое-что от лежащих рядом лесов - избы бревенчатые, всюду дрова, припасенные на зиму, грибы на нитках сушатся во дворах. Но и степь уже проглядывает кое в чем - в глаза бросаются колодцы с журавликами, погреба перед избами. Стайки гусей за гумнами предполагали речку или, может быть, пруд, характерный для поселений в степи.

Пруд нас очень интересовал. Но кого ни спросишь, где он, пожимают плечами: «Не знаем...» - «Но Тургенев же был во Льгове...» Кое-кто и Тургенева тоже не знал. «Сходите в магазин, поговорите с Алексеем Владимировичем Демидовым. Он должен знать».

Мы сразу поняли: продавец продовольственной лавки во Льгове - лицо авторитетное, уважаемое. Нас он встретил приветливо и нисколько не походил на обычно вороватого человека торговой точки. Покупателей в лавке не было. «Что же весь день так сидите?» - спросили мы после знакомства. «Да нет, заходят. Кому хлеба, кому маслица, ну и, разумеется, это, - продавец указал на разнокалиберную батарею бутылок. - Безденежье! Вон, гляньте в окошко, новая библиотекарша Люба Ранжева пошла. Высшее образование. А знаете, сколько она получала в заменившем колхоз акционерном обществе? Триста рублей. Муж получает побольше, но ненамного. Двое детей. Часто ли могут они заглянуть в магазин?»

Разговор наш долго не прерывался никем. Узнали мы: добрейший Алексей Владимирович в продавцах уже тридцать пять лет. «В тюрьме не сидел, потому что свои карманы с чужими не путаю». Касаясь жизни во Льгове и окрест его, Алексей Владимирович сказал: «Вот вам один только факт. Мне - пятьдесят пять. Вроде как юбилей. Почетную грамоту привезли. А знаете, какую премию отвалили? Не смейтесь - 50 рублей! Как говорят по телевизору, комментарии излишни».

Алексей Владимирович знает историю здешнего края. Назвал несколько колоритных русских фамилий: Крестовоздвиженский, Сумароков, Апухтин, Акатов. Свою фамилию в этот же ряд поставил. Читал, конечно, Тургенева, но где находится пруд, на котором случилась потеха с охотниками, Алексей Владимирович тоже не знал. «Даю совет: к библиотекарше Марии Петровне Чекулаевой загляните. Она должна знать».

Но Марии Петровны ни на службе, ни дома не оказалось. «Сдает библиотеку. Ушла в другую деревню уточнять, за кем что числится, - сказала дочь Марии Петровны. - Заходите поближе к вечеру».

Чтобы скоротать время, решили увековеченный Тургеневым пруд поискать сами и по лесной дороге добрались до самых границ заповеданного «Полесья», но зайти за ограду нам расхотелось. Рядом шло сооруженье растущих ныне со скоростью грибов кирпичных дворцов, никак не вязавшихся с назначением заповедника, и мы повернули обратно во Льгов, бросив якорь у дома библиотекарши.

Она появилась раньше урочного времени. Оказалось, друг мой из «Муравейника» студентом журфака в Орле был на практике, писал о Марии Петровне очерк в газете. Сейчас двое людей узнали друг друга и под шипение сковородки с грибами обратились к бурным воспоминаньям... Потом мы прошли в сиротскую библиотечку рядом. В ней же помещался и местный «музей», в коем насчитал я четыре всего экспоната: прялка, глиняный горшок, старинный утюг и железный безмен.

Прослужив во Льгове библиотекарем сорок девять лет, пережив оккупацию немцев, расстрел отца-партизана и видавшая всё, что было тут хорошего и плохого, Мария Петровна действительно о селе знала всё. Она показала, где жил дед Сучок, показала у церкви местечко, где мог сидеть, ожидая неугомонного Ермолая, Тургенев. Сказала, что после войны в селе было восемьсот дворов, сейчас осталось сто десять. «А теперь пойдемте к пруду...»

Оказалось, пруд был поблизости, но о нем, поглощенном зарослями лозняков, ольшаника, черемух, крапивы, плетями ежевики, «бешеного огурца», хмеля и всего, что вырастает на месте прудов и озер, все позабыли. Но по сторонам непролазных сейчас «амазонских дебрей» угадывались берега когда-то немаленького водоема. Тургенев пишет: «На этом-то пруде, в заводях или в затишьях между тростниками, водилось и держалось бесчисленное множество уток всех возможных пород... Небольшие стаи то и дело перелетывали и носились над водою, а от выстрела поднимались такие тучи, что охотник невольно хватался одной рукой за шапку и протяжно говорил: фу-у!» Охота удачно тут началась, но скоро окончилась. Лодка пошла ко дну. Охотники, сопровождаемые дедом Сучком, двинулись к берегу. Ермолай «достал под водой из кармана веревку, привязал убитых уток за лапки, взял оба конца в зубы и побрел вперед... Иногда вода доходила нам до горла, и раза два бедный Сучок, будучи ниже всех нас ростом, захлебывался и пускал пузыри». Это было тут сто пятьдесят с лишко/м лет назад. Сейчас вода нигде не блестела. Захотелось все же узнать: сохранилась она где-нибудь в зарослях? «Ох, не застрять бы!» - испугалась любезная Марья Петровна, глядя на мою отвагу постигнуть тайну погружавшихся в темноту зарослей. Лезть в них было и впрямь рискованно. Но как же иначе? Я брел, с трудом выдирая ноги из цепких капканов растений, и подавал друзьям голос, что покамест жив. Без настойчивости и Америка не была бы открыта. Выбиваясь из сил, я добрался наконец до воды. Она светилась тут, похожая на обширную прорубь в покрывале из плотной желтеющей зелени. В воде отражалась заря, и по красному зеркалу резво плавал небоязливый маленький куличок. «Михалыч!» - кричал редактор «Муравейника», боясь, что в сумерках придется меня извлекать из трясины. Но твердь под ногами доходила до самой воды. Постояв, сколько можно, у остатков большого пруда, хранившего память о временах уже очень далеких, я заметил погрызы бобров и услышал шорохи кого-то, потревоженного в камышах. «Возвращаюсь!» - протрубил я спутникам и стал выбираться из зарослей.

«А у вас тут бобры», - доложил я Марье Петровне. Но это не было для нее новостью. «Да, однажды весной на льдине видела древогрыза. Живут. И утки к этому месту вечером прилетают...»

В ожидании уток мы постояли на давнем берегу пруда. Лебедем белела в сумерках церковь. Прогнал коров, качаясь в седле, турок-месхетинец. На иномарке укатил из церкви бородатый, но не старый духовный пастырь льговчан. На велосипеде поехала домой новая библиотекарша Люба Ранжева, пешком из медпункта пошла в соседнее село фельдшерица. И вышел проститься с нами работник прилавка, милый Алексей Владимирович Демидов.

Послушав уже в темноте кряканье уток, взяли курс мы на Мценск. Километров пять или семь ехали в плотном дыму - на полях жгли кучи оставленной на пшеничном поле соломы. Свет фар иссякал в двадцати шагах от машины, а по сторонам в дыму плясали огни дразнящих и тревожных костров. А покинув дымную полосу, машина понесла нас к Мценску, как птица. Тургенев в своем тарантасе два дня ехал до Льгова. Мы одолели дорогу за два часа. Скорости сделали Землю меньше, чем она казалась людям еще недавно. А из космоса глянуть: Земля и вовсе похожа на хрупкий шарик, висящий на новогодней елке. Но если пешком, то маленьким шар не покажется. Травы, леса, земля в мышиных и лисьих норах, озера, реки, стареющий пруд, приютивший куликов и бобров. И дороги, дороги... До свидания, Льгов!

23.10.2003 - Кот-лекарь

После дождя.

В августе получил я письмо Аркадия Сергеевича Ковалева из Бийска. То, что он рассказал, было столь необычным, что я попросил еще и свидетельство происшедшего. И вот второе письмо на бланке ООО «Адостар» с подписью четырех человек, работающих на предприятии. К письму прилагалась и фотография героя происшедшего - кота Васьки.

Вот что нашел я в письме. «Исполнился год, как объявился у нас на работе бесхозный, слегка диковатый кот. В июле после трех дней отсутствия пришел он сильно чем-то (кем-то) помятый, на лапу не наступал, если гладили - орал, как мы предположили, от боли. Несколько дней не ел и начал пухнуть - живот стал похож на большой мяч, из которого в сторону торчали ноги. Мы думали: умирает. А Васька, устроившись под автопогрузчиком, исступленно начал лизать живот - клочья шерсти летели - и пролизал кожу до самых внутренностей. Появилась трещина, сначала маленькая, а потом длиною со спичечный коробок, из которой вывалились кишки. Были они розовато-зеленые от воспаленья. Васька, лежа на левом боку, их вылизывал. Как он заправил кишки обратно, мы не видели, но через двое суток, шатаясь, кот пришел в дежурку и тут, лежа на топчане, зализывал рану. На удивление быстро она начала затягиваться. Васька пил молоко и тихонько уходил под погрузчик. Из сужавшейся ранки капала розоватая жидкость. Но через несколько дней все подсохло - рана закрылась. Кот уже охотно лакал молоко, а через неделю появился с пойманной мышью и положил ее на ступеньки конторы. Сейчас он, как говорят, «практически здоров». На животе все зажило, но прощупывается рубец. Посылаем снимок кота».

Вот такая история случилась в Бийске. Все знают: кошки очень живучи, особенно не изнеженные, ставшие дикарями. Но этот случай особый, он еще раз подтверждает способность животных к самолеченью.

Многим известно, что, заболев, собаки находят нужные травы и исцеляются. Этот инстинкт, приобретенный за долгую эволюцию жизни, спасает от болезней многих диких животных. Лоси знают, какие растения, какие грибы надо есть, чтобы избавиться от кишечных паразитов. То же самое делают медведи, перед тем как залечь в берлогу на спячку. Чтобы избавиться от пухоедов и паразитов на коже, многие птицы летят к муравейникам и, распушив перья, дают мурашам выловить мучителей. Та же забота заставляет скворцов носить в гнездо высаженную в грунт пахучую рассаду помидоров. Другие птицы носят в гнезда полынь, а ястребы вплетают в край гнезда зеленые ветки деревьев. Воробьи, куры, цесарки, тетерки спасаются от кровососов и пухоедов, купаясь в пыли и в золе. Кабаны вовсе не из-за любви к грязи валяются в бочагах, покрывая тело грязевой коркой, - спасенье от лесных кровососов.

Остро чувствуют животные соляное, витаминное и белковое голоданье. На севере к пастуху, который отошел помочиться, олени бегут сломя голову и хватают желтый соленый снег. Травоядные животные в Африке проходят большие расстояния и, одолевая страх перед хищниками, поедают землю на солонцах.

Белковый голод заставляет оленей в тундре поедать вместе с ягелем мышей-пеструшек, а зайцы в снежные зимы в тундре пожирают попавших в силки охотников куропаток. На Камчатке, рассказывают, коровы едят селедку с таким же аппетитом, как едят сено.

И витаминный голод... На мысе Шмидта (север Чукотки) мне показали цветы в горшках, под корень съеденные кошками. А минувшей весной около нашего дома я видел кота на поводке у старушки, жадно, как кролик, евшего траву. Волки тоже жуют траву, едят арбузы, морковку, яблоки; для лисы виноград, груши, земляника, терн - источники витаминов.

Важнее болезнь предупредить, чем с нею бороться. Дикой природой эта истина давно усвоена, и животные соблюдают правила гигиены. Посмотрите, как тщательно следят за своим одеянием птицы, как выравнивают, очищают от грязи каждое перышко. Купание птиц и зверей в воде, в пыли, в рыхлом снегу - это предупреждение болезней. В Африке мне приходилось наблюдать, как многие из животных с видимым удовольствием стоят под «душем» тропического дождя, а потом сушатся, взъерошив перья и раскинув крылья, как эти вот поглотители падали.

Очень важны для животных и солнечные ванны. Змеи весной собираются на прогретых местах и часами лежат неподвижно. Барсуки, живущие в подземельях, вытаскивают на солнышко перед норою крошечных барсучат.

Потягиванье после сна кошки, валяние на спине лошади, чесанье о деревья медведей - это все инстинктивная забота о своем здоровье. И проследите, как тщательно вылизывает жеребенка лошадь, как лижет теленка корова, как массируют животы у щенят собаки и волки. Это не только ласка, это забота о здоровье малышей, способ уберечь их от микробов и насекомых, наладить работу кишечника.

Животные стадные часто помогают друг другу в сохранении бодрости и здоровья. Лошади легким покусыванием массируют друг друга. В Африке я наблюдал, как бабуины, пройдя через заросли, чистили друг другу шерсть, вынимая колючки и вылавливая насекомых.

Известны, к обоюдной выгоде, содружества разных видов животных. Птицы волоклюи в Африке иногда десятками сидят на спинах буйволов, кабанов-бородавочников, антилоп и жирафов, выбирая из складок кожи докучливых кровососов. И никакому животному в голову не придет прервать эти лечебные процедуры. Крокодил, готовый проглотить все, что способен утащить в воду, блаженно лежит с открытой пастью на берегу, позволяя небольшой птичке выщипывать остатки еды из зубов.

Болезням, травмам, простудам подвержено все живое. У диких животных запас прочности здоровья очень велик, он слабее у породистых домашних животных. Но одичавшие, выбывшие из-под опеки людей лошади, кошки, собаки стойки к болезням. Пример с котом в начале нашей беседы красноречив. И случаев таких больше, чем мы думаем. Просто многое недоступно нашему глазу. Но кое-что все же известно. Например, собаки хорошо лечат (зализывают) раны. Настолько хорошо, что жители Севера издавна знают, как целительна бактерицидная слюна собак. Свои раны люди давали вылизывать собакам, и лечение это было всегда эффективным. Или вот пример с кабаном. Охотники волжской дельты мне рассказывали: раненый зверь стремится попасть на кромку моря и валяется на просоленной земле, обеззараживая рану. Сознание человека заставляет терпеть боль при лечении. У кабана сознания нет. Однако боль он терпит, инстинктивно чувствуя целительность соли.

Далее следуют случаи, когда животные, как бы понимая безысходность своего положения, ищут помощи человека. У домашних животных это обычное дело. А для диких животных человек - враг. Облик, запах его требуют от животного немедленно скрыться. Но бывают случаи, когда, сопоставляя меру одной опасности с опасностью близости человека, животные, хорошо зная силу и возможности врага своего, ищут человеческой помощи. Таких примеров известно немало. Вспомним поразительный случай с волком (несколько лет назад мы писали о нем в «Окне»). Рассказывает В. Ф. Латыпова из Башкирии: «После утреннего приема больных я вышла с другими врачами районной больницы в Бижбумене к палисаднику подышать воздухом. День был тихий, спокойный. И вдруг видим, со стороны дороги к нам идет волк. Мы, конечно, замерли, но не от страха, от неожиданности. Волк прошел на площадку возле больницы и сел к нам спиной. Мужчины перестали курить, воцарилось молчанье. Я говорю: «Ну вот, еще один запоздавший больной. Пойду посмотрю...» Все заохали, стали меня отговаривать. Но я много дел имела с собаками и почему-то совершенно не боялась явно страдавшего волка. Подошла осторожно: «Ну что с тобой, друг, случилось?» Правая лопатка зверя была прострелена дробью, из раны сочился гной. «Хирурги, - говорю, - это ваш пациент». Хирург с ассистентом стали осторожно подходить к зверю. Волк продолжал сидеть. Дал осмотреть рану и лапу. А когда врачи положили руки на холку зверя и стали его подталкивать в двери больницы, волк послушно пошел за ними. Операция длилась полчаса. Рану промыли раствором, залили «зеленкой», посыпали антибиотиком. Волк и тут не издал ни звука. И той же дорогой, что пришел к нам, удалился. Вот такая история была в моей врачебной практике».

История эта дает представление об уме волка, о великолепном знании им человека, о точной оценке критической ситуации, в какой оказался зверь. Инстинктивное желание победить недуг тоже, конечно, было.

А человек - тоже продукт природы - сохранил ли он такого рода инстинкты? Не все. Многие уже притупились, угасли, многое мы постигаем умом, не доверяя инстинктам, а обращаясь к врачу. Но иногда работают и инстинкты. Вот история, что называется, из первых рук. Дочь моей тетки (двоюродная сестра) в годовалом возрасте, едва научившись ходить, стала пальчиком ковырять из печи глину и есть. Тетя Наташа переполошилась: «Нормальный ли ребенок?» Побежала к врачу. Тот ее успокоил: «Никакой патологии, в организме не хватает кальция». Дал нужное лекарство, сказал, какая еда важна для девочки, и «ненормальность», продиктованная инстинктом, исчезла...

Порадуемся еще раз и за бийского жизнелюбивого кота Василия.

30.10.2003 - Забавы ради...

Удивительная картинка: человек, облепленный пчелами, невозмутимо играет на кларнете. Пчел привлекает музыка? Нет, дело в другом. В конце беседы все объясним. А сейчас - о некоторых забавах людей с животными.

С детства помню: ребятишки-охальники привязывали к хвосту собаки жестяную банку и наслаждались паникой какой-нибудь дворняги, «убегавшей от опасности». Еще развлечение - положить на спину кошки горячий блин или дать ей понюхать валерьянки, что и делал, как помните, проказливый Том Сойер. Но это все просто, примитивно, другое дело - использовать природные склонности некоторых животных, например, к дракам. Самые большие драчуны из нашего окружения - петухи и перепела. Петухи на птичьем дворе постоянно готовы к схваткам друг с другом. И для забав специально выведена порода бойцовых кур. Петухи этой породы поджарые, мускулистые и, главное, особо задиристые - вид противника их приводит в неистовое возбужденье. На петушие бои в Индонезии собирается не меньше людей, чем на поединки боксеров. Для состязаний отбираются лучшие, проверенные бойцы. На возможных победителей делают денежные ставки. И страсти накаляются до предела. Драматизма добавляет снаряжение петухов. На шпоры каждому крепят, как бритва, острые ножички-шилья. В схватке сильный удар не просто сбивает противника с ног, но выводит из боя, даже приводит к смерти.

В России некогда были распространены бои гусиные, сохранившиеся и поныне в Нижегородской области. В конце зимы с разных мест в какое-нибудь село съезжаются люди с гусями в корзинах. Образуется круг из зрителей, и выпускаются пары бойцов. Нетерпимость к противнику у гусей разжигается присутствием «любки» - гусыни, с которой гусак «помолвлен» и которой рад показать силу и преданность. Крови тут не бывает, но страсти кипят нешуточные.

А в Средней Азии в какой-нибудь чайхане собираются любители перепелиных боев. Аксакалы и молодежь, попивая зеленый чай, наслаждаются схватками небольших, но очень драчливых птиц. Перепела и в природе - соперники яростные. Объясняется это тем, что покрытые кавалерами самочки, садясь на гнезда, выбывают из любовной игры. Но петушков-кавалеров на поле остается по-прежнему много. Уже на редкие призывы самочек все они откликаются, но особенно горячится тот, на чей голос («спать пора!», «пить, полоть!», «стать порвать!») сразу же откликается самочка. Петушок спешит, окрыленный надеждой. Но и другие тоже не дремлют - характерные в природе состязания жизненных сил. Соперничество сильное. Его используют ловцы перепелов.

В неволе бойцы на потеху зрителей дерутся так, что перья летят. Мы с другом однажды, поймав десяток перепелов в Добринском районе Воронежской области, неосмотрительно оставили их на ночь в одной общей клетке. Утром мы увидели полуголых соперников, а дно клетки было покрыто слоем сереньких перьев - дрались, как видно, всю ночь.

Часто объектом людских забав становятся быстроногие бегуны. Вовсе не анекдот, что были когда-то распространенными тараканьи бега. В провинциальных городках Америки и поныне на праздниках устраивают соревнования по прыжкам с барьерами лягушек и гонки кроликов. А на Аляске на ежегодной ярмарке в маленьком городке наблюдал я разные развлечения. Больше всего людей толкалось там, где было что-либо живое. В одном месте действовало некое подобие «Поля чудес». Круглый стол с невысоким бордюром. Но не кость с пятнышками и не стрелка определяли счастливца, а мышка. Ее доставали снизу из ящика и сажали на середину стола. Посидев три-четыре секунды, возбужденная улюлюканьем мышь ныряла в одну из множества норок по периметру круга-арены. В чью норку нырнула - тот выиграл. Бойкий крупье-мышатник, как и полагается, подзадоривал, балагурил, сыпал шутками, и к столу невозможно было пробиться.

Но самым шумным местом на ярмарке были поросячьи бега. Радио на все огромное торжище объявляло о начале забегов. И вот началось! Выпускают из ящиков трех облаченных в цветные жилетки молодых гонщиков. Поросячий визг сливается с человеческим. И даже аляскинский дождь не охлаждает восторга толпы.

Во времена грубых нравов на Аляске золотоискатели стравливали собак. Мерзкую эту забаву недавно, в 90-х годах, предприимчивые американцы демонстрировали в Москве. Слава богу, зрелище это было осуждено и не привилось. А вот забавы с медведями были широко распространены в прошлом и на Руси, и в других странах. С ручными медведями «вожаки» обходили села, и был этот зверь непременным развлеченьем на ярмарках. На огромном стамбульском базаре лет десять назад я видел медведя, который на потеху людям плясал, обливал себя водой из кувшина, окатывал потом и зрителей и, сняв с поводыря его мятую шляпу, собирал в нее плату за представленье.

Россия, где медведей всегда было много, их специально для зрелищ готовили жители Сергача - городка в Нижегородской области. Взятых из берлоги зверят воспитывали, обучая разным веселым проделкам. Танцам под барабан учили довольно жестоким способом. На помост из медных листов подымали и привязывали молодого медведя, а внизу под помостом разводили костер. Разогреваясь, металлические листы заставляли зверя переминаться с ноги на ногу, а потом и приплясывать. Пляска сопровождалась барабанным боем. Продуманная дрессировка непременно давала плоды. Через некоторое время огонь разводить было не надо - медведь начинал пляску, как только слышал бой барабана. С этим артистом можно было ехать на ярмарки.

Представления эти были всего лишь забавой. Другое дело, толкнуть человека в загородку, где сидел дикий голодный зверь. Человеку, даже вооруженному рогатиной, совладать с медведем было почти невозможно. Именно такие зрелища, помимо кулачных боев, любил московский царь Иван Васильевич Грозный. Осудим его. Но вспомним, что было и в Древнем Риме, на арене сохранившегося до сих пор Колизея. Десятки тысяч людей собирались глядеть, как гладиаторы, вооруженные пиками и мечами, будут сражаться со множеством диких зверей. Это было исполнение одного из желаний римлян - «хлеба и зрелищ».

Облагороженным отзвуком древних утех является коррида, чтимая и поныне в Испании. Быков для корриды специально выращивают и выпускают на арену полными сил и гнева против обидчика, облаченного в сверкающие одежды и вооруженного шпагой. Задача тореадора - разозлить быка, довести его, что называется, до белого каления, а потом на глазах многих тысяч людей заколоть. Забава эта заканчивается не всегда победой человека, иногда бык поднимает его на рога. Риск в поединке и является сутью зрелища - кто кого!

Во французском городке Арле близ устья Роны я наблюдал зрелище, тоже всех возбуждающее, но в котором быки не рисковали ничем. Рисковали двадцать «дразнильщиков», одетых в белое. Они все время провоцировали поочередно выпускаемых блестящих, как сапожная вакса, быков. Яростный бык был очень опасен, спасаясь от острых рогов, «дразнильщики» летели через барьер пулями. Когда бык выдыхался, выпускали другого. Полтора часа арена держала зрителей в напряжении большем, чем, скажем, хороший футбол.

И бывают игры с животными тихие, в полном смысле - забавы. Одну из них наблюдал я в Джакарте (Индонезия). Вблизи гостиницы на широкой скамейке стоял аквариум, а в нем плавали две остроносые, похожие на плоскую густеру, рыбки. В природе эти рыбки добывают себе пропитание тем, что, высунув нос из воды, стреляют струйкой воды в сидящих вблизи насекомых. В неволе они делают то же самое. Хозяин аквариума сажает на прутик козявку в полуметре над водою аквариума, и рыбка-брызгун ловко ее сбивает. Страстей никаких! Но все довольны: и зрители, и хозяин аквариума, собирающий в скорлупку кокосового ореха монеты, и сами рыбки, получившие то, что им полагается.

А теперь поясним, что значит этот экзотический снимок. Почему пчелы как бы совсем не волнуют отважного кларнетиста? Вся жизнь пчел в улье или в лесном дуплистом дереве управляется запахами, идущими от матки. За маткой во время роенья следует семья пчел. Села матка - и пчелы тут же кучкуются возле нее, не очень агрессивные в этот момент. (Защищать драгоценный мед им не надо - его тут нет.) Огребая рой, пчеловод действует осторожно, стараясь стряхнуть в роевню в первую очередь матку. Это всегда непросто, поскольку матку в этом «месиве» насекомых увидеть трудно. Но опыт и интуиция делают свое дело. Как только матка оказывается в роевне, все пчелы немедленно начинают слетаться и сползаться поближе к ней. На этом и основана забава, к которой прибегают в Америке пчеловоды на своих праздниках, рекламируя мед. И делается все просто. Матка в сетчатой коробочке на резинке крепится к подбородку какого-нибудь смельчака (нужны выдержка и спокойствие). Пчелы, чувствуя запах матки, довольно быстро группируются вокруг нее, покрывая человека своеобразной шевелящейся «шубой». И, как видите, ничего страшного, можно даже музыкой развлекать публику.

Делу время - забаве час, говорится в пословице. Забавляются кто как может: ребятишки кладут на спину кошке горячий блин, а мастер в шитом золотом одеянии искусно убивает при ревущих трибунах быка.

05.11.2003 - Вампир

В полете

Летучих мышей видели многие. Но мало кто знает, что подобных животных более 1200 видов - чуть меньше, чем всех разновидностей грызунов.

У всех летучих мышей похожая внешность. Первое, что бросается в глаза, - большие перепончатые крылья, натянутые между поразительно длинных пальцев передних конечностей, непомерно большие уши и странно уродливая голова. Большинство из них похоже на обычных мышей, но с крыльями. А некоторые так велики, что название «мыши» для них не подходит - зовут летучими собаками и лисицами, а всех вообще - рукокрылыми.

Все они ночные животные. Днем повисают вниз головой в укромных местах - в пещерах, трещинах скал, в дуплах деревьев, на чердаках строений. Охотиться вылетают с заходом солнца и местами так многочисленны, что «затмевают небо».

Почти все рождают только одного детеныша, который, вцепившись в материнское тело, вместе с кормилицей совершает ночные полеты.

Большинство рукокрылых питается насекомыми и является не только безобидными существами, их надо считать благодетелями человека. Некоторые из мышей ловят лягушек и даже рыб, а летучие собаки и лисы, живущие в тропическом поясе, кормятся плодами, и не только лесными, дикими, но совершают налеты на сады и ягодные плантации, опустошая их за одну ночь.

И есть среди этого сонма таинственных странников ночи существа не только несимпатичные, но и весьма неприятные для всех теплокровных существ, включая людей. Эти мыши питаются кровью, и название им - вампиры.

Издревле в поверьях и мифах монстры, сосущие у людей кровь, назывались вампирами. Название закрепилось за реальными существами, как только были они обнаружены европейскими путешественниками в теплом поясе Южной Америки.

Кровососов на Земле много. Вспомним хотя бы пиявок, клопов, клещей, комаров. Маленькие комары массой своей могут на севере обескровить оленя, потому-то олени из лесотундры весной мигрируют к берегам океана, где ветер спасает их от мучителей. Комары доставляют страдания всему сущему, достаточно заглянуть, например, в гнездо, где птенчики сидят, унизанные комарами. В некогда болотистой Белоруссии летом в деревнях жгли костры-дымокуры, и лошади к дыму бежали, спасаясь от кровопийц. Клопы, пиявки, клещи - тоже не божий подарок, но они все-таки не внушают мистический ужас. Мы видим их днем и знаем, что от них ожидать. Другое дело - вампир, относительно крупное таинственное существо, пьющее кровь из петушиного гребня, из ноги лошади, из носа или пальцев ног спящего человека. Слово вампир весьма точно характеризует эту летучую мышь.

Обликом она похожа на привычных в наших местах рукокрылых мышей. Но мордочка ночного разбойника в причудливых складках кожи с торчащими передними зубами-«ланцетами» вызывает невольное отвращение, заставляющее содрогнуться. Брем писал: «Физиономия их имеет вид чудовищный».

Теперь представьте темную ночь в тропиках. Путешественник уснул в гамаке, а кто-то таинственный на перепончатых крыльях опускается, чтобы напиться крови из его пальца или сесть с той же целью на холку дремлющей рядом лошади... Вампиры сразу обросли легендами, массой домыслов и внушали людям панический страх.

Летучие кровопийцы здравствуют и поныне. Но сегодня многое о них известно, отыскались способы от них защищаться, и все же они делают то, что предписано им природой, - пьют ночами чужую кровь.

Живут вампиры в теплых местах - от Мексики до севера Аргентины. Днем, как все рукокрылые, они спят в пещерах и дуплах деревьев, повиснув вниз головою. Но, как только солнце уходит за горизонт, вампиры массой вылетают на промысел. Когда-то их жертвами были только дикие животные. Теперь они чаще ищут домашних - лошадей, ослов, мулов, телят, свиней, овец, кур. Какой-то чувствительный механизм, так же, как у клопов, помогает им обнаружить теплокровную жертву. Причем среди стада телят, например, они сосредотачивают внимание на чем-то понравившемся им теленке (возможно, самом молодом, с податливой тонкой кожей), тогда как другие почему-то вампиров не интересуют. Они не трогают крупный рогатый скот (кожа толста!), а у лошадей их привлекают места на шее, около гривы, за которую они держатся цепкими лапками, свиньям они садятся на уши и возле сосков, спящему человеку сядут на ухо, нос, голые пальцы ног...

Я помню, для передачи «В мире животных» мы готовили фильм, в котором каким-то чудом оператор запечатлел «работу» вампира. Его жертвою была лошадь. С минуту вампир над нею кружился, потом сел на землю чуть в стороне и, сложив крылья, подобно лягушке прыжками приблизился к задней ноге выбранной жертвы. В части ноги над копытом, которую называют бабкой, охотник быстро проделал привычную операцию и высосал крови столько, что с трудом мог взлететь. Любопытно, что дремавшая лошадь ничего не почувствовала - не шевельнулась, не взбрыкнула ногой. Когда с рассветом ногу ее осмотрели, обнаружили малозаметную ранку, из которой сочилась кровь.

По струйкам крови утром обычно и обнаруживают малозаметные ранки, не причиняющие (свидетельства пострадавших людей) боли. Так же, как и пиявки, вампиры в слюне имеют обезболивающие средства и средства, не дающие крови свернуться.

Зловредная мышь свою операцию проводит так: задними лапками цепляется за перья или волосы жертвы и губами вспучивает, как это делают медицинские банки, участок кожи величиной с чечевицу, вызывая прилив к нему крови. Затем острыми, как бритва, зубами мышь делает на вспученной коже надрез и начинает высасывать кровь. В этот момент она как бы пьянеет, теряет осторожность и насыщается так, что, вес ее возрастает наполовину, а весит она примерно шестьдесят граммов. Немного. Но бывает, что, привлеченные запахом крови, к ранке припадают другие вампиры. А на теле одного из телят однажды утром обнаружили сорок девять укусов. Подсчитано: за год мышь-кровопийца высасывает примерно восемь литров крови. А за всю жизнь (двенадцать лет) - около ста литров. Колония же из сотни вампиров за двенадцать лет выпивает десять тысяч литров крови. Это уже впечатляет. Но главная беда - не невольное «донорство» страдающих теплокровных животных. В кровоточащую, но малозаметную ранку (вампир прокусывает только кожу, не трогая мышц) мухи откладывают яички, и, если хозяин теленка, лошади или овцы недоглядел, ранка начинает гноиться и может стать причиной гибели животных.

А на людей действует стресс. Представляете, ночью вы проспали момент, когда кровосос «ужинал» у вас на носу или ухе. И, хотя укус на коже крошечный - один на два миллиметра, - сознание, что ночью кто-то на вас покушался, действует угнетающе.

Еще одна беда: колонии вампиров являются вместилищами разных болезней, в том числе бешенства. Как с кровососами борются? Разыскать пещеры их в джунглях - дело трудное, дорогое. Предохраняются на месте. Люди, ночующие под небом, ложатся спать непременно в носках и чем-нибудь покрывают лицо. Путешественники спят под москитными сетками, двери в душных конюшнях оставляют открытыми, но завешивают сетками либо лоскутами тканей, которые мышей отпугивают. Аборигенное население у скотных дворов разводит на ночь костры, раскладывает пахнущие чесноком лианы, будто бы отпугивающие кровососов. Нынешние химики ищут избирательно действующие яды и советуют мазать ими шерсть у животных; изобретают, как и против комаров, вещества с отпугивающим запахом и, конечно, тщательно изучают вампиров - строение их организма, повадки и образ жизни.

Установлено: вампиры - отменные акробаты, и не только в воздухе, но и там, где они приземлились «поужинать», хорошо бегают, прыгают, лазают. Самцы и самки живут порознь и даже в разных местах, но собираются вместе на время шумных осенних свадеб. После спаривания семя вампира консервируется в организме самки и оплодотворяет яйцеклетку только весной. Одного детеныша мышь постоянно носит на теле и, как все матери, трогательно о нем заботится. Биологи, изучающие вампиров в неволе, утверждают, что эти существа с отвратительной внешностью довольно спокойны, миролюбивы - могут садиться на руку, проявляя свойственную млекопитающим сообразительность. И они единственные из всех млекопитающих имеют иммунитет к бешенству, являясь его носителями.

Последняя новость. Обнаруженное в слюне вампиров вещество, быстро растворяющее кровяные тромбы, кажется, удалось синтезировать. Лекарство это может быть эффективным при инсультах. Возможно, вампиры продуцируют то же самое вещество, которое используют и пиявки. Человек из всего умеет извлекать для себя выгоду.

13.11.2003 - Ночлег

Лунный свет воронам спать не мешает.

Как-то в вечерних сумерках я шел по лесной тропке, подбадривая себя ударами посошка о деревья. И вдруг из молодого частого ельника с шумом крыльев и верещаньем вылетели дрозды. Нечаянно я их спугнул - в плотном затишье елок было у дроздов ночлежное место... Через неделю в то же вечернее время я шел уже к ельнику специально. Все повторилось. От хлопка в ладоши и шебуршания палкой дрозды опять покинули свой насест...

Всё, на ночь глядя, тянется к дому, к ночлегу. Присмотритесь к полету вечером сорок и ворон. Стая сорок в мерцательном полете направляется от деревень в лес. Вороны же с мусорных свалок тянутся ночевать в город.

Однажды с лыжни вечером я наблюдал, как отходят сороки ко сну. С десяток их сидело на елках и с верещаньем, как бы переговариваясь, высматривали: всё ли спокойно, нет ли опасности? Изредка какая-нибудь из птиц взлетала и, сделав небольшой круг, садилась на елку. Почти тут же взлетала другая. Стрекотание становилось все менее громким. Убедившись, что я с биноклем за краем леса опасность не представляю, сороки начали, задрав хвосты, отвесно пикировать в ельник. Вставшая луна подчеркивала покой погрузившегося в темноту леса.

Вороны в городах ночуют тоже не абы где. Есть у них для ночлегов облюбованные деревья - с разных сторон вороны к ночи на них слетаются. Есть у них тоже негромкие ритуальные «собеседования» перед сном. Потом все стихает. Но истошный крик одной из испуганных чем-то птиц может всю воронью слободку поднять на крыло. Во время праздничных фейерверков в Москве можно иногда наблюдать, как при свете ракет в пороховом дыму мечется перепуганный вороний народец. Но стихает пальба, и вороны усаживаются снова «поговорить» перед сном и до рассвета потом стихают.

Самое надежное место для сна - укрытие, лучше всего дупло. В дупла на ночь забираются дятлы, разные мелкие птицы. В сильные морозы дело доходит до того, что в убежище набивается больше десятка птиц, иногда разных видов - в тесноте теплее.

Белки ночуют в теплом гнезде (гайне), затыкая лаз в него мхом. Сороки мастерски строят гнезда, но зимою в них не ночуют, предпочитая еловые крепи, чем оказывают услугу всем, кто ищет на ночь (или на день) убежище.

Тетерева и глухари в морозные зимние ночи зарываются в снег и там, проделав тоннели, спят. Под снегом ищут тепла и некоторые мелкие птицы. Но многим приходится ночевать на деревьях. Зимой и летом для этого предпочтительны еловые заросли - уютно и безопасно: никто неслышно не подойдет.

Скворцы перед отлетом, сбиваясь в огромные стаи, ночуют в зарослях камышей. Журавли после кормления на полях на ночь слетаются в болотные крепи, мало доступные всем, кто хотел бы нарушить их сон.

Улетая из наших мест на юг или запад, скворцы держатся стаями и для сна, так же, как и вороны, выбирают постоянное место. Ночлежные стаи скворцов я наблюдал в Московском зоопарке и на людной улице Палермо (Сицилия). Птиц собирается так много, что гнутся ветки любимого ими дерева и белым дождиком проливается сверху помёт. В Палермо под такими деревьями не ходят без зонтиков. А в штате Теннесси (США), где скворцы, которых раньше в Америке не было, так досаждают людям, что, исчерпав все средства их отпугнуть, кладут под «ночлежное дерево» взрывчатку.

Воробьи зимой для ночлега ищут убежище во всяких щелях деревенских домов, а летом тоже спят на деревьях. Именно спят, а не просто проводят ночное время. В Кишиневе орнитолог, хорошо это знающий, на глазах у меня проделал довольно жестокий опыт: резко тряхнул невысокое дерево, унизанное воробьями. Часть птиц взлетела, а с десяток, как яблоки, упало на землю. Хватательная сила лапок у воробьев небольшая, поэтому и валятся вниз, до конца не проснувшись. У крупных птиц, особенно хищных, сухожилия ног работают так, что лапы на ветках образуют замок, птице надо на ногах приподняться, прежде чем этот замок ослабнет. Подобно воробьям, с веток они не падают.

Приспособленность ночевать на деревьях у птиц велика настолько, что, например, куры, давно одомашненные человеком, для ночлега требуют жердочные насесты. Гуси топчутся или сидят на земле, а куры непременно ищут «ветку». Эта потребность бывает так велика, что в некоторых местах куры предпочитают ночевать не в курятнике, а на деревьях рядом. Таких любителей высоты снимал я в деревне Зеленый Гай близ курского Льгова. Во время гнездовий обязанность родителей - ночевать вблизи от птенцов. Этот закон всегда соблюдается. Причем у гнезда ночует самка, самец же спит в стороне.

В какой позе можно застать спящую птицу? Коротконогие касаются сучка животом, а голенастые спят на суку стоя. Голову одни вбирают в перья, другие прячут ее под крыло.

Как спят животные крупные? В детстве отец меня уверял, что слоны спят стоя. Это правильно лишь отчасти: слоны могут спать стоя, но спят они и повалившись на бок, в чем однажды мы убедились, проезжая в танзанийской заповедной Маньяре. Прямо у дороги мы увидели несколько молодых, лежавших на боку великанов. В заповеднике ничто этим животным не угрожает, и один слон подняться не поспешил, наслаждаясь дремотой, за что получил «выговор» от слонихи, толкнувшей ослушника хоботом.

Сложно себе представить спящего жирафа. Ему, казалось бы, предназначено спать стоя. Нет, подогнув ноги, спит как бы «сидя», оставляя длинную шею в вертикальном положении. Для страусов шея - тоже помеха. Но они, отходя ко сну, чтобы остаться для хищников незаметными, вытягивают шею параллельно земле, родив легенду: «Страусы прячут голову в песок, дабы не видеть опасность». А сообразительные шимпанзе строят на деревьях специальные гнезда для сна - еще не дом, но все же надо ночью сюда стремиться.

Для всех животных, активных днем, на ночь предпочтительно явиться в убежище или хотя бы в хорошо знакомое место, чтобы в случае опасности знать, где укрыться. Пчелы к заходу солнца спешат в ульи, мураши - в муравейники. Однажды одного муравья, спешившего на ночлег, я пометил крошечным срывом бумаги из записной книжки и с интересом наблюдал, как спешил он по пахучей тропе соплеменников к своему замку, но выбился из силенок и решил ночевать в одном из приютов, существующих на муравьиных дорогах.

Другие насекомые ночуют там, где застанет их ночь, но стараются подыскать уютное место где-нибудь под листом, в какой-нибудь щели.

Спят ли обитатели вод? Тут известно не все. Сомы, например, ночью охотятся. Рыбы, находящие корм по запаху (лещи, сазаны), тоже ночью активны. А щуки, видимо, спят, поскольку не обонянье, а зренье дает им успех на охоте. Спящие рыбы в воде принимают нередко странные позы - наклоняются головою ко дну или как бы валятся слегка на бок. Дельфины, как установлено экспериментами, могут спать на ходу - два полушария мозга у них работают по очереди: одно спит, другое бодрствует.

Много животных спит днем, а ночью бодрствует. Близкий пример - наши кошки. Лисы и волки тоже охотятся ночью, а днем отсыпаются, хотя при голоде рыщут - ищут добычу и днем. Львов в Африке днем чаще всего видишь спящими, часто в причудливых позах. Одному, отчаявшись разбудить его сигналом автомобиля и стуком по железу ключом, я был вынужден бросить на живот гаечку. Лев поднял гривастую голову и уставился на меня глазами существа, недовольного, что его разбудили. Остальные в его компании даже не шевельнулись. Врагов у львов практически нет (разве что мать беспокоится о беспомощных малышах), но есть опасность: владык саванны могут нечаянно затоптать буйволы или крупные антилопы. В заповеднике Маньяра я снимал спящих львов на деревьях. Они походили на шкуры, вывешенные для просушки.

Дремлют днем и бодрствуют ночью владыки темного времени - совы. Им довольно света луны или даже не скрытых тучами звезд, чтобы разглядеть на земле мышь, прищучить зайца или спящую на суку птицу. Сильно помогает им, правда, и слух. Сова сипуха, как уверяют, даже не видя, по шороху, точно определяет, где находится мышь, и уверенно ее ловит.

Обитатели пустынь по необходимости (жара!) днем спят в подземных убежищах. Вся не очень богатая жизнь пустыни пробуждается к ночи, а утром узнать о ней можно по следам на песке, по чьим-то перьям и косточкам. Чтобы иметь представление, как живут ночные животные, в некоторых зоопарках ночь и день поменяли местами. Свет в вольерах включают ночью, и животные засыпают, а днем посетители видят их как бы в призрачном свете луны. Можно понаблюдать, как ходит варан и скачут тушканчики, как настороженно топорщит уши с кисточками каракал, порхают ночные бабочки, в ломаном полете видишь летучих мышей. Такую ночь во Франкфуртском зоопарке мне показывал ныне покойный профессор Гржимек. Есть такая «ночь» сейчас и в зоопарке московском.

Все животные на свой лад приспособлены к ритмам чередования дня и ночи. Для деятельности одних выгодна темнота, но большая часть всего сущего на Земле активна при солнце, а ночью спит.

20.11.2003 - Пишем, что наблюдаем

Шутки генетики. Такое богатство, а он не рад.

Начнем с того, что рассказывает москвич Виталий Дмитриевич Батырёв. «Весной этого года отправились мы на Дон, где нас ожидала осиротевшая после смерти родителей усадьба. Рядом с домом в ней - летняя кухня. Открываю дверь и поражаюсь фантастическому беспорядку: сорванные занавески, сбита со стены рама с картинкой, печка ободрана, осколки посуды возле стола. Кто же это орудовал? При осмотре обнаруживаю высохший труп совы... Бедная птица! Как попала она в закрытое помещенье? Выбитая вьюшка печи и сажа рядом указывают: через трубу. У трубы на чердаке есть «боровок» - колено, мешающее попасть в помещенье кому бы то ни было через трубу. Сова попала. Барахтаясь в тесноте и темноте, она выбила вьюшку и оказалась в западне комнаты. Все тут свидетельствовало об упорной борьбе за жизнь. Но тщетно - окна снаружи были закрыты ставнями. Я долго стоял, представляя, как все тут было. Человек тоже иногда попадает в подобные ситуации...»

А вот что происходит на кухнях и в присутствии рядом людей. Две читательницы - Тамара Израйлевна Кузнецова из Пензы и Ольга Михайловна Волкова из Северодвинска - пишут об одном и том же: их кошки отчаянно мяукают, зовут хозяек на кухню, когда чайник начинает фыркать от закипевшей воды.

«Умеют ли куры считать? - пишет Роза Ивановна Маркова из Владимирской области. - Я слышала: до пяти считают вороны. Тогда петух у нас гений! Кур больше десятка, но если хоть одна из них не пришла на насест, петух выходит и подает голос. Я к его беспокойству привыкла - начинаю шарить в кустах за постройкой и нахожу одну или двух недисциплинированных хохлаток. Как петух догадывается, что они не пришли?» Действительно, как? Можно только предположить: у каждой из кур на насесте свое персональное место и Петро видит, что место не занято.

Интересный случай вспомнила Наталья Васильевна Проскурина из Лебедяни: «Стали пропадать у нас яйца из решета, приспособленного для наседок в сарае. Грешили на крыс, на сорок, на самих кур, расклевывающих иногда яйца. Но вором оказалась коза! Услышав кудахтание снесшейся курицы, она крадучись пробиралась к гнезду и хватала яйцо. Задрав бородатую голову, коза съедала яйцо вместе со скорлупою. Ветеринар сказал: «Нехватка белка и кальция». А я думаю: избаловалась - однажды попробовала и вошла во вкус».

Теперь картинка из дачной жизни. «Услышал я однажды сорочий гвалт. Выбегаю из обиталища и вижу: по огороду зигзагами бежит кот и жадно держит в зубах сорочонка - видимо, выудил из гнезда. А следом с невообразимым гвалтом летит стая - пятнадцать или двадцать сорок: «Отдай!» Кот сообразил шмыгнуть в заросли шиповника, и я не знаю, чем все окончилось, но долго еще над кустами стрекотали сороки. Их солидарность мне очень понравилась», - пишет Мэльс Мустафьин (Казань).

И послушаем школьницу. Таня Симчук из села Климентьево Владимирской области пишет: «Однажды на уроке музыки мы запели, и вдруг из норки в стороне от классной доски выбежала мышь и стала крутиться на задних лапках, как дрессированная. Мы перестали петь и рты разинули от удивленья. Мышь скрылась. А когда мы снова запели, опять появилась. Урок был сорван. Но все происшествием были довольны, в том числе и наша учительница. Вот, говорит, даже животные любят музыку. Напишите, это действительно так или учительница нас просто воспитывала?»

Да, животные музыку чувствуют. Летчик с Севера написал нам о том, что его собака начинала «подпевать», как только слышала песню «Валенки» в исполнении артистки Руслановой. Известны случаи, когда домашние гуси подходили к поющим людям. Медведи, по рассказам охотников, наслаждаются звуками, дергая когтями отщепы на сваленных ветром деревьях. Пишут, коровы увеличивают надои, если им проигрывать спокойные мелодии.

Набралось порядочно писем о змеях. Петр Матвеевич Деркач из Владикавказа пишет: «С двумя ребятишками - сыном и племянником - пошел я купаться. Недалеко от озера, в мелком, солнцем прогретом бочаге, увидели мы, как ловил головастиков ужачок. Величиной он был с половину карандаша, а головастики - с муху. Эта охота очень нас занимала. Головастики были, видимо, обычной для него добычей. И вдруг откуда-то появились две лягушки. Одна на ужачка прыгнула. Не думаю, что лягушки заступались за головастиков. Просто ужак им, наверное, был неприятен, и они неприязнь свою показали, благо извечный враг их был маленький».

А вот случай, когда в роли охотника выступает гадюка. «В выходной день мы отправились в лодке вниз по Днепру, - пишет из Днепропетровска Людмила Дмитриевна Гудкова. - Мужчины сели налаживать удочки, а мы с подругой пошли от реки по заросшей деревьями балке. И вдруг слышим встревоженный гвалт множества разных птиц. Причина беспокойства их обнаружилась сразу: на ветке дерева висела, примериваясь, как достичь другого сука, большая, серого цвета с темным узором змея. Тело ее ниже головы было вспучено - видимо, проглотила птенца и теперь, сопровождаемая проклятьями птиц, с ловкостью акробата спешила спуститься вниз. Наше появленье змею испугало - не сумев дотянуться до нижней ветки, она сорвалась и упала в траву. Но мы поняли: не пострадала. Однако ползти ей с «шишкой» на шее было непросто - птицы вновь стали пикировать на обидчицу, и она, хотя и с трудом, скрылась в зарослях».

И в заключение - интересное свидетельство о кошке, успешно ловившей змей. Письмо из Саратова прислал Р. А. Житенёв. «Жил я с бабкой и дедом в селе Беленьком у самого берега Волги. В доме развелись мыши, и мы приютили котенка, выросшего в большую серую кошку. Мыши по мере ее взросленья перевелись, но кошка ходила ловить их за наш огород и частенько на пороге выкладывала свою добычу. А однажды появилась в избе со змеей. Дедушка, увидев Мурку, закричал: «Брысь, брысь!» Кошка, видимо, ожидавшая похвалы, смущенно выпустила змею из зубов, и та, сильно покалеченная, все же успела шмыгнуть под печь, где у бабушки хранились кочерга и ухваты. Попытались змею выдворить из убежища, но она не показывалась. Тогда я, приласкав кошку, принес ее в дом. Видя, как мы заглядываем под печь, кошка поняла, чего мы хотим. Она долго глядела, прислушиваясь, в темную щель, но вот хвост ее стал подергиваться, и она поползла под печь. Мы услышали возню, громыханье ухватов, и вот Мурка появилась с гадюкой в зубах. Одного этого случая было довольно, чтобы удивиться и восхититься отвагой кошки. Но спустя несколько дней Мурка вновь появилась во дворе опять со змеей. А потом мы устали ее добычу считать. Как отвадить кошку от опасного промысла, мы не знали.

Однажды кошке не повезло. Выскользнувшая из зубов гадюка долбанула ее в морду чуть ниже глаза. У кошки хватило сил змею растерзать, но сама она куда-то исчезла. Мы мысленно ее похоронили. Но через три недели она откуда-то появилась, похожая на скелет. Дед, разглядывая Мурку, сказал: «Где-то лечилась травами. Собаки травы такие знают. И она тоже, наверное, нашла». Я же подумал, что кошке досталась несмертельная доза уже частично израсходованного «вхолостую» яда.

На дедушкиных уловах рыбы кошка быстро поправилась и просто нас огорошила, снова появившись однажды во дворе со змеей... Не помню, сколько лет Мурка у нас прожила. Котят от нее соседи разбирали с великой охотой. Но никто из потомства кошки страстью змеелова не обладал. Для меня и сейчас, уже кое-что знающего о животных, остается загадкой: почему у Мурки была эта страсть и как удавалось ей побеждать в многочисленных схватках со змеями? Забыл сказать: ужей наша кошка не трогала. Однажды на глазах у меня возле навозной кучи за нашим сараем она увидела ужака и равнодушно от него отвернулась».

Наблюденья людей бывалых. Мой друг Лев Грехов из Котельнича пишет: «На охоте озадачен был следом норки, уходившим от воды в лес. Места эти я хорошо знаю. Пройдя некоторое расстояние, увидел много таких же, но уже старых следов. Все они тяготели к известной мне в самом глухом углу леса барсучьей норе, и я прямиком к ней пошел. Сомнения не было: норка жила в норе и на охоту к воде ходила отсюда. Хорошо известно: в барсучьих норах (неброшенных!) часто поселяются лисы. Но норка... Охотничий сезон был в разгаре, и я без труда отловил сожителя барсуков, обладавшего ценным мехом».

А в рассказе геофизика Зиновия Владимировича Горелика (Киев) речь идет о пищухах, называемых «сеноставками» за то, что на зиму они запасают копенки сена. «Мы работали в горной части Хакасии. Однажды вечер застал нас на склоне горы. Надо было немедля поставить палатки. Было довольно сыро, и под брезентовый пол палатки для девушек экспедиции постелили мы сено, экспроприированное на время у симпатичных зверьков.

Среди ночи нас, обитателей «мужской» палатки, разбудили крики испуга и визг в «женской» палатке. Мы приготовились к встрече с самим «хозяином тайги», но узнали нечто совсем иное. Разбужены девушки были возней и толчками под брезентовым полом палатки. Мы посветили фонариком - сеноставки! Оказалось, зверьки, озаботившись грабежом, не дожидаясь рассвета, решили вернуть свое сено. Мы нашли это вполне справедливым и немедленно, чтобы успокоить наших сотрудниц и сеноставок, вернули зверькам все до последней былинки. Вспоминаю это с улыбкой, как яркое проявленье инстинкта защиты своего кровного».

На этом поставим точку, оставив кое-что про запас. Пополняйте его! Наблюдайте, вспоминайте, что видели интересного. И пишите!

27.11.2003 - Ночная молитва

О грызунах: для семейства мышей - на всю зиму, для нас же - на вечер.

Имею дурную привычку читать в постели. Иногда это помогает быстро уснуть, иногда же - наоборот. И тогда нужны какие-то средства. Их два: таблетка или, как я называю, «ночная молитва».

Как немец всю жизнь ходит в одну пивную, так и я за сорок три года жизни в Москве хожу в один лес. Иногда кажется, что знаю в нем каждое дерево, каждую тропку, поляну, заметные пни, муравейники. Лес этот - пространство между шоссе на Киев и на Калугу. Я называю его «Моя Месопотамия». (Настоящая лежит между реками Евфратом и Тигром.)

Ходить в этот лес я начал, когда со станции метро «Юго-Западная» попадал на пшеничное поле. Сбоку шоссе, а тропинка по полю вела в деревню Тропарево, теперь уже давно Москвой поглощенную. По Киевскому шоссе на автобусе еду до деревеньки Картмазово. Тут начинается мой воскресный маршрут. И все, что я видел на нем, вспоминать так приятно, что это стало средством против бессонницы.

Вспоминаю сразу деревню Картмазово, состоящую из одной улицы. Тут в каждом доме - знакомые. С одним поздоровался, с другим поговорил о «текущем моменте», третий зовет на крылечко к тарелке с крыжовником, четвертый тоже любит природу и выносит на ладони жучка, уверенный, что я должен его хорошо знать. Старушка в крайнем дворе (царствие ей небесное!) всегда говорила: «Пошел... Ну, иди, иди с Богом».

Я помню, как в Картмазове устанавливали памятную доску с именами погибших в войну. Вокруг нее посадили четыре елки. Были они мне как раз по плечо. Теперь разглядываю шишки на них, задрав голову, - огромные дерева! Время с годами чувствуешь остро: не бежит, а летит.

За деревней был луг. Весной над ним всегда с криком «чьи вы?!» летали чибисы. Сейчас не верится даже, что луг тот был - все застроено трехэтажными домами богатых людей. Дома стоят теснее, чем избы в деревне. Этот «Вавилон» тщеславия и безвкусицы заставляет обойти его стороной. Скорее, скорее в лес!

В лесу с высокими соснами чувствуешь себя, как в храме. Хор зябликов сопровождает весною. Осенью верещат на рябинах дрозды. Стучат дятлы. В ноябре низко, не боязливо летают над лесом вороны - запоминают, где что лежит, пока не засыпало снегом. Однажды в этом лесу вниманье привлек странный сучок на знакомой березе. Вгляделся - сова! Вытянулась в струнку возле ствола, уши кверху - сучок! А там, где тропинка кончается перед новой опушкой, летом мы как-то встретились с бабкой-грибницей. На ногах кирзовые сапоги, на руке, где носят обычно часы, - компас. В корзине поверх сыроежек и подосиновиков лежали три мухомора. «Едите?» - без удивленья спросил я бабку. «Ем!» - ответила она с вызовом. Мы побеседовали. Старуха рассказала, как варит она мухоморы, а я вспомнил встречу с лесниками в Германии, демонстративно они клали в котел мухоморы, и я тогда впервые узнал: кипячение разрушает яд у многих грибов. (Но только не у бледной поганки!)

Лес Средней полосы от тайги отличается тем, что чащи в нем перемежаются полянками. Идти по такому лесу весело и приятно. И на открытых местах можно увидеть животных, хотя днем полян они избегают. Выходя из леса на поле, у края которого вертится спрятанная в полупрозрачном шаре гребенка локатора Внуковского аэродрома, я увидел, как пара воронов, пикируя, сопровождала кого-то бежавшего в травах. Кабан! Занятно было наблюдать эту картину на фоне торчавшей из-за горизонта башни Московского университета. На этой же поляне спугнул я однажды всегда неохотно взлетающего коростеля. В вихляющем полете он выскочил почти из-под ног и, поспешая, ударился о загородку садового поселенья. Помню струнный звук проволоки. Но коростель остался жив или по крайней мере сумел скрыться в траве.

Далее поляну обтекающий ее лес украшает стайка берез. В первые годы хожденья на березах зимой я видел тетеревов. Позже весной находил места их ночлегов в снегу. Было это почти что рядом с Москвой. Сейчас в это трудно даже поверить.

А за поляной - снова лес, обезображенный на краю громадной свалкой. Тут кормятся тучи московских ворон и одичавшие собаки, а в последние годы и люди. Некоторые летом устраиваются жить в лесу. На моем маршруте возле ручья появились четыре землянки. Входы в них завешаны мешковиной, а одна - с дверью, принесенной со свалки. На ней сохранилась золоченная по стеклу надпись: «Отдел кадров».

Воспоминания ночью, все это знают, цепляются друг за друга, как конторские скрепки. За лесным пристанищем бездомных однажды поздней осенью мы с внуком увидели зайца. Он готов был встретить зиму - сиял белизной. Но снега не было, и заяц понимал, как заметен в черном лесу, - лежал, прижавшись к коряге, и вскочил ошалело почти из-под ног. Мы долго видели мелькавший между деревьями белый комок. Кстати, белеют зайцы не от холода, как многие полагают, а от сокращения светлого времени суток.

А если пойти в сторону, куда побежал заяц, то наткнешься на две оплывшие, заросшие бурьянами воронки. С этой стороны летом 41-го года летели ночами к Москве немецкие бомбардировщики. Им преграждали путь истребители, и немцы спешили «разгрузиться» - бросали бомбы куда попало. Две из них оставили след в «моем» лесу. Я непременно возле этих «ямочек» останавливаюсь - отхлебнуть чаю из термоса и оглядеться. Однажды вздумал фотографировать ос, поселившихся в одной из воронок. Одна меня укусила в запястье - ранка не заживала дней десять.

Вблизи воронок в июне всегда найдешь землянику. Однажды я всматривался в траву - не поспела ли? Решил, что рано еще. А глянув в бинокль на дупло дятла, увидел подлетевшую птицу с красной ягодкой в клюве - дятел уже проведал: поспела.

От следа войны тропинка ведет меня к текущему лесом ручью. Ширина его - можно перешагнуть, но пригнувшись, видишь маленьких рыбок. Живут! На косогоре возле ручья кучно растут дубы. Глядя издали, скажешь, что это одно громадное дерево с роскошной кроной. На самом деле это семейка дубов. Я называю ее «Двенадцать братьев». Человек ли закопал тут расчетливо в землю дюжину желудей или, может быть, сойка или залетная из таежных краев кедровка спрятали желуди и забыли о них. И вот живет уже поди больше ста лет семья великанов. Два крайних дуба начали сохнуть, и кто-то пометил их красной краской - знаки, что надо срубить. Но время такое - не сделали эту работу. Стоят старики уже лет десять помеченными. Подходя, я провожу ладонью по их шершавой коре: «Живы? Я рад вас видеть!»

Вблизи от дубов как-то сразу, в одну весну, возникла «слобода», как я называю «старых русских». Лесную поляну вскопали под клочки огородов и заставили шалашами, домишками из фанеры или просто укрепили кровлю на шатких кривых столбах. С весны до осени копошатся тут люди: что-то сажают, поливают, накрывают пластиком. Как положено, есть тут чучело - отпугивать птиц, проволочные ограды, увешанные жестянками от консервов, - отпугивать кабанов. На одной из «фазенд» фанерный лист с надписью «Шестизвездный отель».

Летний приют от житейских бурь нашли тут старый геолог, пенсионеры-учителя, несколько рабочих с закрывшегося московского завода - всего человек сто. Хорошие, добрые люди! Печально, что многим из них уже не придется увидеть ничего радостного, кроме этих маленьких огородов и «цыганских» построек, где можно укрыться от солнца или дождя. Наведывался сюда лесник - сказать, что место захвачено не по закону, что всех отсюда приказано сковырнуть. «Вы ИХ вон сковырните сначала!» - сказал леснику геолог, указывая в сторону невидимых за лесом кирпичных замков возле Картмазова.

От огородов и «Двенадцати братьев» моя тропа над ручьем идет по чаще, переплетенной хмелем, черемухой, бересклетом, до старой, заросшей межевой канавы. К ней я иду всегда крадучись. Из канавы на обширной поляне есть шансы увидеть что-нибудь интересное. До морозов зимы 79-го года был тут совхозный сад, и я два раза видел, как, задрав голову, хрумкал еще незрелые яблоки лось. Убитый морозами сад свели, и сюда, уже на овсяное поле, даже днем приходят мышковать лисы. Однажды мы с приятельницей увидели облезлую, может, линявшую, а может, больную бешенством Лизавету. Нам надо было поле переходить, и я решил испугать мышатницу выстрелом из ракетницы. Шипящий огонь упал перед носом лисы. Она пружиной взвилась и с испугу кинулась в канаву, где мы сидели. Пришлось выстрелить еще раз, чтобы лиса сообразила, куда следует убегать.

А однажды застал я лису в самой канаве. Совхоз «Коммунарка» высыпал тут испорченное зерно. Конечно, весь мышиный народец в округе проведал об этом богатстве. А лиса, застав тут скопище грызунов, опьянела от хруста костей и не заметила, как подошел я вплотную. Увидев меня из канавы, лисица прыгнула и, мазнув по куртке моей хвостом, скрылась в зарослях ежевики.

Следуем дальше. На конце межевой канавы в гуще крапивы есть куртинка странной малины - созревая, она не краснеет, а густо желтеет, как северная морошка. Теперь это место, видимо, многие знают, а раньше это было известно лишь птицам и мне. Набирал я тут пригоршню душистых янтарных ягод.

Теперь взгляните на эту кепку с орехами. Был теплый день конца сентября. Я сел отдохнуть на опушке под ореховый куст, снял кепку и, радуясь солнцу, любовался синевой дали. Вдруг на голову что-то упало... Орех! Глянул вверх - поползень выковыривает своим клювом-шильцем орехи из гнездышек и уносит куда-то прятать. Полюбовавшись работой птички, подумал: а я чем хуже? Тряхнул куст, а с него в траву орехи посыпались ливнем. Дело было под вечер. Поползал я по траве, наполнил кепку и, остальное оставив мышам, подался в ближайшую деревеньку попросить пакет для добычи и заодно рассказать о месте, где можно набрать хоть мешок переспевших орехов. Друзья мои засмеялись и повели за печку. Там стоял как раз мешок недавно запасенного богатства. То был знаменитый «ореховый год», такой же богатый, как уходящий «грибной»...

Пишется дольше, чем вспоминается ночью. Будем считать, что на этом месте я не заснул, и продолжим «ночную молитву» в следующую пятницу.

04.12.2003 - Ночная молитва (продолжение)

В каждом походе важен привал и непременно с маленьким костерком. В дороге все вкусно! Но зимой и летом на скорую руку «соизладить» можно еду горячую. Для этого на тонкий прутик надо нанизать кружочки краковской колбасы - не шашлык, а вкусно и рот обжигает. Если в рюкзаке еще окажется парочка помидоров, хорошее яблоко, кусочек сыра, черный хлеб и термос с чаем - лесной обед будет у вас полноценным. (Рецепт чая: кипяток должен быть щедро чаем заварен, на литр надо сыпать двенадцать ложечек сахара и выжать целый лимон. Будете пить - меня вспомните.)

Для привала у меня есть место особое, но иногда случается сесть где придется. Давно заметил: место, где горел костерок, обязательно посетят наблюдательные вороны. Приятно оставить им что-нибудь: корочку хлеба или на видном месте на сучок наколоть ломтик сыра. Птица его непременно заметит, и выйдет, как в сказке: «В Воронеж как-то бог послал кусочек сыра...»

Чай на тропе - великолепное средство. На Севере расстояния не меряют километрами, меряют остановками. «Сколько до той вон сопки?» - «Однако, четыре чаевки», - ответит чукча.

А вот на тропе место, где я по глупости чуть не стал жертвой лося. В 60-е годы лосей в Подмосковье было так много, что в воскресных странствиях я видел их постоянно. Один оказался совершенно не боязливым. Я снимал его с расстоянья в пятнадцать шагов, а он спокойно объедал ивняк. Потом прошел он в чащу и лег. Я снял лежащего, но интересно было бы все же снять на ногах - кинул в лося сучок. Он вскочил, прошел метров десять и снова лег. Я повторил домогательство. Лось опять отошел и опять лег. Тут, подойдя, я увидел: уши прижаты, а это значило - зверю я надоел. И только мелькнула эта здравая мысль, как лось вскочил, а я уже мчался - подай бог ноги. Убежать от поджарого зверя не просто. И я бы не убежал. Чувствуя сзади дыхание зверя, сообразил резко свернуть за дерево, и лось проскочил мимо. Так поступают лисы и зайцы, когда на них сверху нападает орел. Пока зверь соображал, куда же я делся, я бежал в сторону быстрее, чем заяц бежит от орла.

Но на частый вопрос: а не страшно ль в лесу? - рассказывая этот случай, в котором я был сам виноват, всегда говорю: в лесу страшен не лось, страшен в лесу сейчас человек.

Была однажды у меня встреча. Выхожу на просеку в сумерках, а на ней трое явно недобрых людей. Стоят тихо, о чем-то вполголоса говорят. А у меня в рюкзаке японская фотокамера, бинокль, объективы. Бежать бессмысленно - они рядом. Надо было изобразить спокойствие: не боюсь! Как стругал ножом палочку, так и продолжаю стругать. Поздоровался, проходя мимо. Трое ответили: «Здравствуйте!» И, возможно, это слово меня спасло. Удаляясь, на спине чувствовал взгляды что-то замышлявших людей. А когда увидел тропинку с просеки в лес, рванул по ней куда быстрее, чем несся от лося.

И был один случай с собакой. Также вечером, почти уже в темноте, вышел я на кордон лесника. У него была пасека и держал он возле нее тройку свирепых псов. Я вышел на их голоса, боясь заблудиться. И один пес сорвался с цепи. Спасла меня палка в руке - вертелся на месте и крутил ее, как пропеллер. Лесник, услышав неладное, выскочил из избы: «Михалыч, ты?» Укоротил собак. И мы на бревнышке с ним посидели, размышляя о превратностях жизни.

А как-то раз недалеко от того же кордона я полез на березу проверить сорочье гнездо. В нем оказалось три уже оперившихся птенчика. Взял одного в руки - разглядеть, сфотографировать. А тут подоспела мать - из себя выходит от справедливого гнева. Меня клюнуть боится, остервенело долбит ветку черемухи, на которой сидит. Знатоки поведенья животных называют это реакцией замещенья. Так же ведет себя разъяренный начальник: ударить подчиненного он не может - бьет по столу кулаком.

А вот местечко, где наткнулся я на любовников. Вышел из-за куста, а они мнут траву и что есть мочи грешат - решили, видно, что никого, кроме них, в лесу быть не может. Спешу пройти мимо, делая вид, что очень меня занимают янтарные шишки на елке, и слышу рассерженный голосок Евы: «Предупреждать звуками надо, что идете!» Адам же, чувствую, зажимает ей рот ладонью: «Молчи, глупая!» Удаляясь, я посмеялся, вспомнил кое-что похожее из своих приключений и мысленно пожелал плохо знающим лес влюбленным выбирать местечки поглуше.

А дальше, там, где поляна заливом вторгается в лес, лежал я, помню, в конце апреля на теплой поваленной зимним снегом высокой траве, слушал зябликов и почувствовал: в рюкзаке моем кто-то скребется. Полез в кармашек - божья коровка в спичечном коробке! Пленил я ее поздней осенью задремавшей на кусте татарника. Посадил в коробок и сунул не помню зачем-то в рюкзак. Зиму она со мной путешествовала: побывала в Сибири, в заповеднике на Хопре, в плавнях у Астрахани. Летала на самолете, сопровождала меня на лыжне и, наверное, спала, когда рюкзак висел на крючке. И вот объявила, что жива и здорова. Открыл коробок, посадил жучка на ладонь. Коровка раскрыла жесткую красного цвета броню на спине и на тонких, как папиросная бумага, крыльях полетела, кольнув мое сердце маленькой радостью. Иногда для радости надо совсем немного.

И вот дошли мы с нашей «молитвой» до деревни Зименки (названье-то каково!), которую знаю и очень люблю уже сорок лет. Местный пастух Василий, помню, когда еще были в селе коровы, просвещал меня насчет обитателей леса. «Лоси часто заходят в стадо и ходят вместе с коровами. Обычно траву они не едят, но норовят забрести в клевер. Очень любят его, но дотянуться мордой до сладкой еды не могут. Так что делают - сгибают ноги и едят на коленях... А зайцы, знаешь, испугавшись чего-нибудь, прячутся меж коров. И меня они не боятся. Видел однажды, как заяц корову лапой по морде шарпал - отойди, мол, а то задавишь».

В Зименках жил (царствие ему небесное!) владелец невиданной в этих местах скотины - ослика. Подарили его в советское время мелиораторы из Каракалпакии. Ослик в первые годы страдал от морозов, и ему сшили что-то вроде жилетки из старого полушубка. А потом у ослика отросла шерсть, и он был в Зименках фигурой заметной - возили на нем сено, дрова, сажали и копали картошку. Добравшись до Зименок, я непременно заходил повидать «азиата», как ласково называл его старик-хозяин. Приносил я ослику посоленного хлебца, и он стал меня узнавать. Иногда ослик громко и довольно противно икал. Старик гладил его по загривку: «Искренний ты мой! Знаю, знаю, тоскуешь тут по своей Средней Азии. Ну ничего, перезимуем!» Ослик пережил старика, умершего от тромбофлебита. Много курил - сначала отняли одну ногу, потом другую. Бога молил освободить его от бренности жизни. И Бог внял.

Далее путь мой идет мимо пруда, в котором главная рыба - дальневосточный ротан. Знакомый мне по Зименкам мужик однажды пригласил присесть на пруду рядом и рассказал: «Удивительное созданье - ротан. В феврале нарубил я для погреба льду. А через полгода, когда пришло время копать картошку, решил я погреб почистить. Выгружаю остатки льда, черпаю воду. И что же вижу в воде? Ротанов! Выходит, принес я их вмерзшими в лед, в погребе они отошли и полгода обретались в талой воде. Выпустил я их в этот пруд, уважая живучесть, а вот сейчас, может быть, какой-нибудь попадет на крючок».

Люблю бывать я на этом пруду поздней осенью, когда первый крепкий мороз скует воду. Находишь камешек или комок мерзлой земли, кинешь полого на лед раз, другой, третий. Наслажденье, как в детстве, слушать затихающий на льду звук: те-те-те-те!..

И вот тропинка по лесу, куда не всегда грибники забираются. Тут, в ельниках, кажется, может жить леший или еще что-нибудь этакое. На опушке у конца тропки под елкой кем-то неведомым сбита скамейка из липовых жердочек. Сидя на ней, думаешь: не только ты оставляешь тут след, и еще кто-то ходит, даже вот место посидеть не поленились устроить.

С опушки виден закат солнца над полем - мое любимое время дня. Однажды заметил: разные птицы слетаются вечером на опушку - проводить солнце - и умолкают, наблюдая, как светило уходит за горизонт. Смена дня и ночи их волнует так же, как и людей.

И теперь вдоль опушки - к шоссе! В ожидании сумерек сюда из леса слетаются совы и ждут момента, чтобы, тихо летая над полем, охотиться на мышей. Зная это, я много лет забавляюсь: лягу под елкой и звуками изображаю присутствие мыши. Дело это простое: крепко сжав губы, надо втягивать в себя воздух - получается звук, какой мыши издают при возне. И вот они тут как тут - совы. Чтобы их подзадорить, рукой пошуршишь еще в палой листве. Для всех мышеедов (сов, лис, кошек) это желанные звуки. Однажды вечерний спектакль я устроил при внуке, когда он был еще мальчиком. Появилась не одна сова, а целый выводок, возможно, с матерью - сразу пять сов. И все рады обманываться. Неслышной каруселью вились у скрадка, где я шуршал и попискивал. Наверняка совы нас видели, но желанные звуки держали их в этом месте. Устав кружиться, мышееды сели на сухой куст рядом. Снимать их было уже темно. Зарисовал силуэты в блокноте...

Вот и вся «молитва» моя в бессонную ночь. Обычно засыпаешь где-нибудь на половине воспоминаний, а иногда мотаешь клубок их до самой опушки, где охотятся совы. И тут уж точно отходишь ко сну, считая: одна, две, три. И все кружится, кружится. Совы - мои любимые птицы.

10.12.2003 - Заповедники

Лесная окраина.

Внимание! Они под угрозой !

В конце ноября Дума приняла поправки к лесному законодательству, разрешающие переводить лесные земли в «нелестные» и позволяющие вести на них строительство. Люди, понимающие, что стоит за поправкой к закону, решительно воспротивились. Депутат Сергей Митрохин сказал: «Эти поправки позволяют росчерком чиновничьего пера переводить под коммерческую застройку национальные парки, заповедники, защитные зоны вокруг водоемов и больших городов». Под этими словами подпишется каждый, кто знает, какова нынче роль заповедников в мире и в каждой стране. Рассмотрим кое-что для непосвященных.

Интенсивная деятельность человека на Земле возрастает лавинообразно. Спасти островки дикой природы могут только заповедники. Истину эту не надо доказывать. Американцы свои национальные парки и заповедники считают высшей национальной ценностью. Она неприкосновенна! Политик, который в США попытался бы на нее покуситься, немедленно поставил бы крест на своей политической карьере. Африка, сто лет назад являвшаяся «сплошным заповедником», сегодня сохранила диких животных только на заповедных территориях. Отсталым в своем развитии государствам хватило «цивилизованности» эти заповедники учредить и бережно к ним относиться.

В Советском Союзе реконструкция хозяйства страны в 30-х годах прошлого века заставила создать продуманную систему заповедников. Кое-кому из хозяйственников они мешали. Некоторые (и при Сталине, и при Хрущеве) закрывали, но потом, одумавшись, открывали вновь. И оберегался в неприкосновенности статус заповедного дела. Эта форма охраны природы превосходно работала. Благодаря заповедникам удалось сохранить соболя, исчезавшего в Сибири повсюду. В Казахстане и в Калмыкии строгой охраной почти из небытия удалось вернуть антилопу сайгу. Воронежский государственный заповедник помог сохранить повсюду исчезнувшего бобра и расселить его не только в нашей стране, но и во всех странах Восточной Европы. В европейской части страны в сотни раз удалось увеличить численность лосей. В 1928 году на территориях Московской, Тверской, Калужской, Костромской, Ярославской, Новгородской областей насчитали всего 27 (!) лосей. А в 60-х годах благодаря строгой охране только в московских лесах было их несколько тысяч. Сегодня же тут даже следа лосиного не увидишь! Истребило лосей выделение под садовые участки «лесных болотистых неудобий», где животные имели убежища, и еще - бесконтрольная вольница «охотников-браконьеров». Лоси в серединной России сохранились практически лишь в заповедниках.

И вот теперь уже не «болотистые неудобья», а самые что ни на есть ценные заповедные земли могут попасть под застройку. И чем? Престижными особняками разбогатевших людей. Слово «заповедник» дразнит их слух так же, как «Рублевское шоссе», как «Барвиха». Денег укорениться в заповедниках у них хватит. И чиновники, готовые положить в карман свой деньги, найдутся везде.

Удивляет логика нашей власти. Это не первый шаг в наступлении на все, что хоть как-то сохраняло природу и не роняло нас в ряду «цивилизованных государств». Нынешняя реконструкция экономики побудила ликвидировать Комитет по охране природы, учрежденный у нас, когда уже в каждом государстве Европы такие комитеты (или министерства) существовали. Следом было ликвидировано Лесное Ведомство, существовавшее в России (лесном государстве!) 200 лет со времен императора Павла. За плечами этого Ведомства - созданная с нуля система лесопользования, лесная наука, обдуманные законы, традиции, кадры лесных работников. Вместо того чтобы повернуть Ведомство лицом к новым проблемам, его упразднили с явной целью убрать все препятствия на путях захвата природных ресурсов. Мы присутствуем сейчас не только при расхищении земных недр, но и при разбойничьих вырубках наших лесов. При такой ситуации логика требует сберечь хотя бы самое ценное - заповедники - как резерв возрожденья природных ценностей в государстве. Увы, поднята рука и на заповедники. Мало того что в руках Министерства природных ресурсов оказались они беспризорными, новый закон позволяет их попросту растоптать. Потери тут будут не только экологические, но и очень большие нравственные.

Понимая наши нынешние трудности, международные организации по охране природы и общественные фонды в разных странах помогают заповедникам выжить. Маленькая Голландия уже многие годы финансирует Союз охраны птиц России, борется за спасение дальневосточного леопарда. Энтузиастами во многих государствах предпринимаются отчаянные попытки спасти амурского тигра. (И леопард, и тигр оказались под угрозой исчезновения из-за пожароподобной, бесконтрольной вырубки леса.) Международные фонды охраны заповедников уже несколько лет финансируют наш экологический просветительный центр «Заповедники». Ученые получают международные гранты для поддержанья науки и охранных мер в наших заповедниках. Не стыдно ли принимать эту помощь при том, что сами мы законодательным порядком готовы пройтись по заповедным территориям катком строительства частных особняков?!

В Америке я специально интересовался проблемой сохраненья и расширенья оберегаемых территорий. Если там в момент организации заповедника или Национального парка оказалась чья-то постройка или хотя бы маленькое производство, государственные и частные организации стараются выжить «червяка из яблока». И выживают, выплачивая ему компенсацию, часто безмерно завышенную. Мы же хотим законодательно «червоточиной» заповедное дело разрушить.

Как проходила поправка к закону в Думе? Слава Богу, нашлись там люди, объяснившие, какие последствия влечет поправка к Закону «О лесных землях». Поправка вначале не была принята. Но в тот же день, через несколько часов (почему?!), назначили переголосованье. И на этот раз добавились голоса «за». Каким образом за два-три часа перерыва удалось заставить людей переменить свои взгляды на противоположные? Ясно: осуществлялось давление (говорят, «колоссальное»). Кем, чем? Давила исполнительная власть «локтем» или «заинтересованные граждане» тугим кошельком? Возможно и то, и другое. Голосов «Яблока» и КПРФ не хватило противостоять постыдному «подкопу» под заповедники и особо охраняемые территории. Любопытно, что все голосовавшие «за» слова не проронили, что это, мол, заповедникам ничем не грозит. Знают: грозит! Но своего добивались.

Читая о драматическом голосовании в газетах, я вспомнил, как Владимир Вольфович Жириновский весной в «День птиц» на Тверской улице топтался среди детишек, держа в руках скворечник и готовый перед телекамерой даже влезть с ним на дерево - пусть все знают: «Я за охрану природы». Но вот наступил момент истины, и скандальный наш депутат, не задумываясь, сбросил маску - сам и его подручные в партии голосовали за принятие поправки.

Изумляться поведению Жириновского было бы наивным. Таков он всегда. Удивило и, признаюсь, очень огорчило другое - позиция в этом принципиальном споре Председателя Совета Федерации Сергея Михайловича Миронова. С геологическим молотком Сергей Михайлович обошел горы и долы Отечества и, не сомневаемся, хорошо понимает, как раз за разом сдаются позиции в охране природы. Сергей Михайлович создал «Партию Жизни», декларируя защиту всего живого и здоровой среды для жизни людей. И что же? Зажег Сергей Михайлович поправке к закону заградительный свет, объяснил сенаторам, как проходило голосование в Думе и как минимум попросил ли отложить голосование в совете для внимательного изучения проблемы? Ничуть не бывало! Решение Думы в пожарном порядке Советом Федерации было одобрено. Вот тут есть о чем всем нам подумать - о личности человека, о словах и делах его партии, о гражданственности, наконец...

Мне говорят: поздно писать - поезд ушел, президент подпишет закон - и все. Нет, не все! Речь в данном случае идет не только о возможных экологических ранах, но и больших моральных потерях. Мы должны иметь хоть небольшие победы на этом фронте. Иначе двигаться будем не вперед, а назад. Необходимо добиться, чтобы поправка к закону была возвращена президентом на доработку в новую Думу. И чтобы в поправке было четко записано следующее: «Водоохранные леса, леса, окаймляющие большие массивы жилья, территории национальных парков и заповедников неприкосновенны. В них недопустима никакая застройка - ни государственная, ни частная». Этого достаточно для записи в Конституции. Всех, кто с этим согласен, мы просим немедленно нам написать с пометкою на конверте: «Заповедники». Пакет или мешок ваших писем мы публично передадим в Думу с требованием вернуться к злополучной поправке. И не дадим заморочить нам голову словесами вроде того, что никаким водоохранным зонам и заповедникам поправка не угрожает. Угрожает! Поглядите, что делается возле московских водохранилищ. Когда-то к ним на два километра не подпускали даже сборщиков грибов. И правильно делали: питьевая вода должна быть чистой! Посмотрите теперь на берега этих водохранилищ - какие там бабки с грибами, там и сям - поселки трехэтажных особняков у самой воды! И все, что из этих поселков льется и сыплется, попадает в воду, которую мы с вами пьем. Кто, за какие деньги разрешил это преступное строительство? И как сковырнуть теперь эти «чирьи» у источников питьевой воды? Сами обитатели «замков» пьют воду из бутылок, спокойно наблюдая, как по воде, предназначенной для снабжения огромного города, плавают мусор и фекалии. И так обстоит дело не только вблизи Москвы.

Что ж удивляться вспышкам гепатита, дизентерии и всего, чему способствует загрязнение вод. За вилы браться против таких порядков? Попробуем более спокойные средства. Напишите нам непременно! Естественно было бы обнаружить в почте этой и письмо Виталия Григорьевича Артюхова (министра природных ресурсов) - заповедники находятся в его ведении, и он обязан хотя бы по долгу службы их защищать. С удовольствием мы дали бы слово в газете Председателю Совета Федерации Сергею Михайловичу Миронову... Еще не все потеряно. «Поезд» можно остановить - попросить президента не спешить с подписанием закона - и сделать пристальный досмотр груза «в поезде» - не опасен ли он для общества?

18.12.2003 - Успеть к столу

Слет орланов на речке Челкет. На каждом дереве их - десятки.

Вопрос еды - первостепенный для всего сущего. Африканская саванна - огромная и открытая арена жизни, где многое происходит на глазах человека. Видишь большие стада травоядных животных. Часто видишь и хищников, которые существуют за счет травоядных. Львы, леопарды, гепарды, гиены, шакалы - охотятся. И есть огромное число тех, кто пользуется тем, что осталось от стола крупных хищников, либо утилизирует то, что погибло, - питается падалью. Заметны среди них птицы. Грифы, например, постоянно несут патрульную службу - парят в небе, следя друг за другом. Если один что-то заметил внизу и резко снижается, вся братия, как в воронку, втягивается, устремляется в то же самое место. Другие падальщики - стервятники, аисты марабу - тоже понимают, куда лететь. Спешат туда же гиены, шакалы. Через несколько минут возле туши погибшей гну видишь кучу-малу: каждый, расталкивая других, спешит урвать свой кусок.

Животные всюду быстро узнают, где можно чем-нибудь поживиться. В 1976 году я получил письмо из чукотского Биллингса. Жительница поселка Людмила Ивановна Деменская сообщала: «Осенью у нас тут собралось сразу сорок белых медведей. Привлекла их туша кита, выброшенная на сушу. Целый месяц медведи, увеличиваясь числом, кормились. А когда кита съели, устремились в поселок - разгуливали по улице, как по проспекту, сломали деревянный сарай, где хранились мясо и нерпичий жир, и потом еще несколько дней держали наш Биллингс в осаде. По радио нам советовали, как надо себя вести. Мы пускали в медведей ракеты, наготове держали заведенные вездеходы. Когда вода в океане замерзла, медведи потянулись к острову Врангеля».

Обсохший кит - случайный подарок обитателям севера. Но есть места на Земле, где по разным причинам и в одном месте гибнут животные регулярно. Падальщики эти места хорошо знают и в урочное время в них собираются. В огромном африканском заповеднике Серенгети антилопы кочуют в соответствии с сезонами дождей и засух. В северо-западной части заповедника с названьем Масаи-Мара путь десятков тысяч антилоп гну преграждает речка с крутыми, высокими берегами. Антилопам ее непременно надо форсировать. Подпираемые идущими сзади, они прыгают в воду. Не все выбираются на тот берег - некоторые разбиваются, ломают ноги, затаптывают друг друга. Гибнут сотни животных, и хищники ждут рокового для антилоп часа. Страдальцы, отдав реке ежегодную дань, продолжают свой путь туда, где вот-вот прольются дожди. А падальщики остаются на реке пировать. И так продолжается, видимо, тысячи лет.

У нас зимовать на Каспий собирается множество водоплавающих птиц. На эту зимовку непременно прилетают и хищники - орлы и орланы-белохвосты. Идет обычная охота. Но изредка природа делает хищникам щедрое «подношенье» - прибрежное мелководье Каспия замерзает, и птицы от бескормицы гибнут или очень слабеют, а это праздник для орлов и орланов.

В начале 80-х годов минувшего столетия мы летали снимать для передачи «В мире животных» эту природную драму. Ослабевшим уткам и лебедям с вертолета сбросили сотни четыре буханок хлеба. И наблюдали, как вольготно жилось тут хищникам. Лысухи за ночь целыми стаями вмерзали в лед. Но орланы предпочитали ослабших, еще не погибших птиц - охота доставляла им удовольствие, да и теплое «кушанье» было приятней. Куда ни глянешь, на льду виднелись сытые, отяжелевшие от еды хищники.

Часто сытую жизнь падальщикам обеспечивает человек. Скотомогильники зимой всегда привлекают волков и воронов. Много птиц постоянно держатся около скотобоен. В Туркмении я, помню, был поражен числом разных орлов и грифов, не очень боявшихся человека. А в Индии, в Дели, увидел грифов и коршунов не просто небоязливых, а даже нахальных: размятого грызуна на дороге коршуны хватали прямо из-под колес идущих автомобилей. Большими стаями они кучкуются около рынков и свалок. С работником Русского культурного центра в Дели мы поднялись на крышу семиэтажного дома и, подбрасывая вверх кусочки колбасы, в пять минут собрали возле себя не менее сотни коршунов. С ловкостью акробатов они ловили угощение в воздухе. Видя скопленье собратьев, с разных сторон к «злачному месту» летели новые ловцы угощенья. (Всего в Дели зимой обретается шесть тысяч коршунов.)

Всюду, где есть чем-нибудь поживиться, птицы собираются либо на время, либо плотно гнездятся. Вот недавнее сообщение орнитологов: «В Краснодарском крае наблюдается невиданное скопление орланов-белохвостов». Эта крупная птица всюду стала исключительно редкой. (В Англии, обнаружив гнездо орланов, поставили стражу.) А вот в степном районе в четырех километрах от Краснодарского водохранилища орнитологи в прошлом году насчитали 205 (!) орланов. Причина простая: близость птицефабрики и воды. Существенная деталь: ранее фабрик было много, и птицы рассредоточивались, теперь же они собираются в одном месте.

И есть места, где самой природой созданы кормные точки, куда животные в нужное место собираются поражающим воображенье числом. Два таких места есть на Аляске, и связаны они с массовым ходом по рекам лососей. На речке Макнейл есть порожистое пространство, где вода широко разливается по каменистому ложу. Идущую на нерест рыбу тут хорошо видно и удобно ловить. Это знают медведи. Каждое лето на массовую рыбалку, проходя по лесам изрядные расстоянья, собирается на Макнейле около сотни медведей. Место это заповедное, и медведи чувствуют себя там вольготно. Каждый охотится, как умеет, - один бросается в воду, другой бьет лапой, третий подставляет открытую пасть, и рыбы, одолевая порог, залетают в нее.

Тысячи американцев мечтают побывать на «медвежьей рыбалке». Но присутствовать на реке одновременно без риска быть атакованными разрешается только десяти фотографам в день. Как регулировать большие желания, никого не обидев? Ежегодно устраивается лотерея. Попасть на аляскинскую рыбалку могут только вытянувшие счастливый билет. Еще одно место в воспетом Джеком Лондоном крае привлекает обилием корма орланов белоголовых. На Аляске птиц этих много. Проплывая вдоль побережья, видишь гнезда орланов на старых деревьях, садятся птицы на церковные колокольни, у рыбзаводов - на сараи, на крыши жилых домов. Но это летом, когда еды орланам на Аляске сколько угодно. Но вот уже поздняя осень, нерест рыбы закончен, и речки замерзли. В это время орланы участвуют во «всеаляскинском слете». С разных сторон собираются они на речке Челкет (юго-восток Аляски). Речка не замерзает, и по ней в начале зимы на нерест идет рыба. Три с половиной тысячи птиц слетаются тут пировать. Падает тихий снежок, шумят неглубокие воды Челкета. Орланы в черных фраках, сытые, полусонные, сидят на деревьях - ну прямо как «презентация зимы» с обильным фуршетом: свежая лососина с красной икрой.

Речка Челкет объявлена заповедником. Слет орланов - природный уникум, такой же, как слет стервятников на реке в Африке и сбор рыболовов-медведей на речке Макнейл.

25.12.2003 - Разноплеменная дружба

Конечно, гусь свинье не товарищ. Но я видел однажды, как одинокий гусь во дворе жался к лежащей хавронье, и она вполне благосклонно к этому относилась. Того больше, на лесном кордоне в междуречье Волги и Ахтубы я снимал поразительную картину: свинья и молодой волк ели из одного корыта, а потом, играя, бегали по двору. Оказалось, оба малышами во дворе появились весной. Теперь была уже осень. В Волчке просыпался зверь. Играя, он Зинку, скользя зубами по сытому боку, слегка покусывал. Но это была только игра.

Mежду животными существует вражда, часто смертельная. Например, хищники - медведи или, скажем, стаи гиеновых собак в Африке - дерутся насмерть, если кто-то нарушил охотничью территорию. Заметим, это животные одного вида. Им как бы предписано жить дружно. Но вопрос жизненного пространства очень серьезен. Он регулируется строгим законом, его нарушителя прогоняют, а могут и растерзать. Внутри же группы одного вида при соблюдении иерархии (тоже регулируемые законом отношения) все живут мирно: играют, воспитывают малышей, вместе охотятся, делят добычу. Удивляться тут нечему. Но дружба животных разных видов наше внимание останавливает.

Если животные с малолетства растут рядом, возникшая дружба с возрастом не исчезает. Чаще всего мы наблюдаем это у кошек с собаками. Обычно эти два существа враждуют, дерутся или едва терпят друг друга. Пословица «Живут как кошка с собакой» сложилась не на пустом месте. С другой стороны, мы знаем множество случаев дружбы более крепкой, чем у собаки с собакой или у кошки с кошкой. Два этих высоко организованных животных испытывают потребность общенья, делятся едою, если кто-то попал в беду, стараются выручить и сильно страдают, если друга лишаются.

Случаи межвидовой дружбы разнообразны. Я, например, наблюдал чуткие отношения между гусаком и теленком, лошадью и собакой, между поросятами и котом. В этом последнем случае полдюжины месячных поросят окружали кота и глядели с обожанием на этого дворового тигра. И кот чувствовал в это время свою значительность - стоял в окружении почитателей очень спокойно: шевелил усами, выгибал спину, трубой поднимал хвост. Примеров таких отношений много, они рождаются в каждом дворе и всюду, где соседствуют с раннего возраста.

В Московском зоопарке существовала когда-то площадка молодняка. Тут можно было наблюдать удивительные отношения разноплеменной братии. Представленье о них дает этот вот снимок: медвежонок бесцеремонно лезет за рыбой в подклювный мешок пеликана. В дикой природе такое вряд ли бывает, а в неволе - пожалуйста.

Но интересные межвидовые отношения существуют и в дикой природе, где поведение животных строго регламентировано обстановкой. Но они все же общаются, соприкасаются друг с другом. И тут возникают неожиданные коллизии отношений. Иногда это просто взаимовыгодный союз. Например, в Африке видишь птиц-волоклюев на спинах буйволов, антилоп, жирафов, слонов. Все объясняется просто: волоклюи и белые цапли склевывают с кожи животных клещей. Что тут можно испытать, кроме благодарности? Африканский чибис бесстрашно лезет в раскрытую пасть крокодила, и самому неразборчивому хищнику в голову не придет захлопнуть зубастый капкан - чибис чистит пасть крокодила от остатков еды и пиявок.

Или возьмем отношения маленькой птички-медоуказчика и африканского медоеда. Птица легко находит поселения пчел, но добраться до меда и воска не может. Тогда она ищет союзника. И медоед хорошо понимает, куда зовет его шустрый разведчик. В результате довольны оба.

Случаи симбиоза в природе (обоюдная выгода от сотрудничества или сожительства) нам известны со школы. Выгода может быть односторонней, но союз все равно существует, ибо не вреден для другой стороны. Жирафов и зебр в африканской саванне можно часто заметить пасущимися рядом. Сообразительные полосатые лошадки извлекают выгоду из того, что жирафы с высокой своей «колокольни» вовремя замечают опасность. Взаимная выгода есть тут для одной стороны. Но жирафам зебры никак не мешают, и союз этот прочен. А в Южной Африке я наблюдал занятную картину. По выгоревшей траве шествовала дрофа, а на спине у нее сидела золотистая щурка. Есть ли выгода дрофе от «седока», неизвестно, но щурке союз крайне важен - дрофа спугивает насекомых, а щурка их ловит.

Многим приходилось наблюдать в гнездах аистов поселения воробьев. То же самое происходит и в гнездах хищников более суровых - орлов. Приживальщиков эти крупные птицы не трогают, и те живут как бы под их защитой. Тот же прием используют белые гуси на острове Врангеля, поселяясь вблизи гнезда полярной совы. Совы у гнезда не охотятся и бдительно следят, чтобы к гнезду не приближались песцы, что важно и для сидящих на гнездах гусынь. Это те случаи, когда дружбы нет, но есть терпимость. Лиса, например, нахально поселяется в городке барсуков. Соседство это для землекопов не очень приятное - лиса гадит там, где живет, а барсук чистоплотен. Он мог бы лису выдворить - сил у него довольно, но барсук предпочитает отгородиться от рыжей нахалки и терпит ее присутствие рядом. В свою очередь, гуси-огари поселяются в брошенных лисьих норах и те их почему-то не трогают, хотя могли бы и разорять гнезда.

Особые отношения возникают иногда между животными родственных групп. Нас занимают, например, отношения дикарей и родичей их - домашних животных. В обычных условиях собака для волка - добыча, причем желанная, легкая. Повадки собак волки отлично знают и умело уносят их иногда из-под носа охотников и с деревенских дворов. Но в годы, когда численность волков снижается до критических уровней, волчицы за неимением лесных кавалеров умеют соблазнять деревенских кобелей. Обе стороны тут остаются, как говорят, при своих - кобель убегает домой, волчица ищет логово, где ощениться. Но возникают изредка и привязанности. В Мордовии охотники мне рассказывали: «На снегоходах прищучили пару волков. Волчицу убили с ходу, а волк забился в овраг. Когда добрались до него, ахнули. Большой деревенский кобель был с ошейником и охотился вместе с волчицей.

На зообазе во Владимирской области я наблюдал интересную картину. В просторную клетку, где жила рысь, приходили гостить местные кошки. Лягут рядом и наслаждаются близостью огромной родственницы. Кабаны и домашние свиньи находят «общий язык». На Кавказе это даже обычное дело. Весной свиней выталкивают со дворов, и они живут в лесу дикарями. Возвращаются к осени, стосковавшись по соли. Полосатые их поросятки свидетельствуют: якшались хавроньи в лесу с кабанами.

Но интересней всего отношения разных животных, продиктованные не житейской выгодой или влечением к соплеменникам, а чувствами дружбы, юмора, любопытства. Все это обычно люди не видят. Но все же такую дружбу иногда удается запечатлеть фотокамерой. Мы в «Окне» как-то помещали редкие снимки. Игривая зебра, забавляясь, дернула за хвост молодого слона. Что же за тем последовало? Слон понял, что это шалость, игра, и, повернувшись, шлепнул шалунью по заду хоботом. Подобной игрой иногда развлекаются белки, поддразнивая дятлов. Пишут о живущих на воде поганках. Эти иногда дергают за хвост гордых, сильных, самолюбивых лебедей. Обернется лебедь дать сдачи охальнице, а она занырнула. Успокоился лебедь, а поганка снова его за хвост.

Вороны иногда не корысти ради, а лишь забавляясь, дергают пса у будки за хвост, наслаждаясь безнаказанностью. Даже вроде бы трусливый заяц не прочь поискать себе друга для развлечений. Лесник в Новохоперском районе Воронежской области рассказывал мне, как заяц царапал лапою жеребенка, побуждая его защищаться.

А о дружбе кота и вороны рассказывал мне поэт Николай Семенович Тихонов. Был он страстным путешественником, много видел и знал. А когда возраст заставил сидеть на даче, часто звонил: «Приезжай почаевничать...» За чаем он слушал рассказы о странствиях. Но было и у него кое-что рассказать. Эти рассказы вошли в хорошую детскую книжку «Удивительные маленькие истории». Одна из этих историй имеет отношение к нашей беседе и называется «Необычная дружба». Вот что об этой дружбе рассказано:

«Выйдя рано утром на балкон, я увидел, как на соседнем с нами участке бродят по траве два существа. Я замер от удивления. Рядом с нашим Рыжим [котом] ходила ворона, ходила размеренным шагом, а кот посматривал на нее и шел рядом. Это было зрелище необычное. Я, признаюсь, не мог его объяснить. Кот дошел до штакетника, разделяющего участки, пролез по низу и зашагал уже между цветочных гряд, а ворона легко перелетела штакетник и опустилась рядом с ним. Так они, шагая между цветов, вышли на дорогу к выходу и пошли к воротам, как старые знакомые.

О дружбе Рыжего и вороны узнали жители нашего дачного городка. Приходили специально смотреть на них. Кот и ворона не боялись людей и не думали обращаться в бегство, когда к ним приближались. Потом ворона улетала и появлялась на следующее утро. И вдруг ворона пропала...»

Далее Николай Семенович излагает догадку, куда ворона пропала: мальчишки с духовым ружьем подстерегли ее на пролете. «Рыжий еще некоторое время ранним утром выходил в сад и ждал ворону. Мы не имели представления, каковы были его переживания».

Все живое враждует, но непременно и дружит. Если вы припомните что-нибудь интересное в дружбе животных, напишите в «Окно».

30.12.2003 - У края жизни

Вот так зимуют летучие мыши.

Как-то весной, в апреле, мы с другом шли по опушке рощицы, и он в сухих листьях под дубом, шевельнув ногой, обнаружил ежа. Мертвого. Еж походил на колючий дряблый мешок, и возле него уже трудились жуки-могильщики. «Бедняга не пережил зиму. Спал и не проснулся», - сказал мой спутник, разглядывая ежа. Зимним его убежищем было небольшое, с тарелку, углубление, засыпанное листьями. Снега в ту зиму было немного, и морозы прикончили бедолагу.

Температурные перепады по временам года и скудность питания в связи с этим заставили разных животных, кто как сумеет, приспосабливаться к переменам и выработали множество средств пережить трудное время.

Зима - пора для всех наиболее тяжкая. Большинство птиц улетает от нее в края теплые. Но много их остается и зимовать. Перебиваются кто как. Иные находят пищу легко и живут не тужат. Например, снегири, свиристели, чижи, щеглы, поползни, дятлы. При хорошем урожае рябины зимовать остаются дрозды. Боровые птицы - тетерева, рябчики, глухари - с лакомых летних кормов (насекомые, ягоды) переходят на еду зимнюю - березовые почки, хвою. Большие синицы, сороки, вороны подтягиваются к жилью человека - тут прокормиться легче. Вороны, неустанно облетая большую кормную территорию, находят падаль и делят ее с волками. Волки голодают и разбойничают, не брезгуя ничем. Но многие звери не бедствуют. Лисица живет охотою на мышей, песцы, куницы, горностаи, соболи тоже промышляют охотой на грызунов. Тепло одетые, они, как посмотришь, кажется, для зимы и родились. Заяц не голодает зимой. А много зайцев - живут не тужат и рыси. Туго при глубоких снегах и морозах приходится кабанам и косулям.

Чтобы хоть как-то сберечь тепло, животные ищут место, где мороз бы их не донял. В лесах в особо холодные ночи мелкие птицы (иногда разных видов) набиваются в дупла - теснота греет. Лягушки на зиму зарываются в тину и ил водоемов (дышат не легкими - кожей). Змеи в огромных количествах, иногда до десяти тысяч голов (подвязочные змеи в Канаде), сбиваются в плотную массу где-нибудь в непромерзающих ямах, пещерах и так сберегают тепло уровня внешней среды. Пчелы в оставленных на пасеке ульях не погибнут благодаря калорийному корму и жизни в исключительной, сохраняющей тепло тесноте.

Есть животные, которым зиму «на ногах» прожить невозможно. Они приспособились спать. С осени запасаются жиром и спят - кто сном глубоким, а кто и не очень. Первый, кого сразу следует вспомнить, - медведь. Зимой его место в берлоге. В морозы спит крепко, в оттепель - чуток, почуяв опасность, может вскочить, убежать. Поскольку жизнедеятельность организма у зверя снижается не очень сильно, принято считать: он спит. Так же спят барсуки, еще чутче - еноты. Но есть животные, у которых организм в спячке «работает на самых маленьких оборотах», и спят они долго - полгода, а на Севере даже и больше. К таким на Чукотке, Камчатке, Аляске относятся суслики, в средних широтах - сони, сурки, летучие мыши, ежи. Эти не просто спят. Они почти умирают на время. Свечка их жизни теплится еле-еле у самой границы небытия.

Приходилось встречать вам летучую мышь, висящую, уцепившись коготками лап за что-нибудь, на относительно теплом чердаке, в пещере. Число ударов сердца у мыши с тысячи снижается до двадцати пяти (в сорок раз!). Температура тела опускается до двадцати градусов, в два часа всего один раз - вдох-выдох. Прикоснешься - холодное, мертвое существо. Но, согревшись в ладонях, мышь оживает.

Нечто подобное происходит и с сусликами. Эти, правда, в течение долгого анабиозного сна все-таки просыпаются - опорожнить кишечник. Толчком к пробуждению служат сигналы мозга, заставляющие организм сжигать так называемый «коричневый жир», запасы которого есть в организме на этот случай. Мышцы суслика сокращаются, он дрожит, согреваясь. Но, недолго пошевелившись, вновь замирает.

Самым «крепко спящим» из всех является еж. Заснув где-нибудь в ямочке, прикрывшись опавшими листьями, он спит беспробудно до самой весны. Жизнедеятельность организма его опускается почти до нуля. И если горючего (жира) в нем не хватит, еж обречен - умирает во сне. В Германии в последние годы натуралисты проводят впечатляющую осеннюю акцию: находят ежей и взвешивают. Если вес близок к восьмистам граммам - ежа отпускают, если меньше - оставляют зимовать в доме и выпускают весной. Даже в относительно мягком климате Западной Европы не набравшие жира ежи зимой погибают.

Из птиц одна-единственная впадает в состояние зимней спячки. Это козодой, но не наш, а калифорнийский, нашу зиму птица не выдержит. «Калифорниец» же «почти мертвым» проводит где-нибудь в затишье между камнями или в дупле более восьмидесяти дней, а с приходом весны, с появлением летающих насекомых вновь оживает.

У некоторых птиц наблюдается недолгое, на несколько дней, оцепенение (анабиоз). Это случается с ласточками при перелетах на юг и обратно, когда холода вдруг заставляют спрятаться мошкару, и птицы вынуждены терпеть низкие температуры без пищи. В таких случаях ласточки иногда набиваются огромным числом в сарай, в любые случайные постройки на их пути. Десятка четыре птиц я видел в рубке радистов на теплоходе, шедшем по Средиземному морю.

Иногда подобное наблюдается и у стрижей. В период похолоданья и затяжных дождей, когда корм вблизи от гнезда добыть невозможно, родители, оставив гнезда, отправляются на короткое время туда, где можно кормиться. Птенцы в это время в гнезде замирают, но лишь до появления с кормом родителей.

У крошечной птицы колибри, живущей в горах Южной Америки на высоте до четырех тысяч метров, оцепенение со снижением жизнедеятельности организма происходит каждую ночь. Потому происходит, что птичка в крошечном своем теле не может запасти жира даже на одну ночь, а питаться нектаром цветов в потемках она не может, да и цветы-медоносы на ночь иногда закрывают свои кладовые. Приходится замирать. Но появляется солнце, и похожие на изумрудные камешки птицы вновь оживают. Такова приспособленность к жизни всего живого.

Не всё нам известно о рыбах. Но кое-что в их приспособленности переносить колебанья температуры в воде, солености и насыщенности воды кислородом известно давно. Самая большая из рыб - гигантская акула - в летнее время встречается у поверхности океана, а в холодное - куда-то вдруг исчезает. Обнаружилось: когда нет планктона, которым эти акулы, подобно китам, питаются, процеживая воду через бахрому на жабрах, гигантские рыбы опускаются на глубину и там цепенеют - дожидаются сезона, когда планктон вновь появится. И есть рыбы, приспособившиеся переносить крайние холода вплоть до вмерзания в лед. На Аляске мне показали не саму эту рыбу, а ее фотографию, сказав, что «в этом водоеме она водится». Названье у этой некрупной обитательницы заполярных вод - «черная рыба». Коротким летом она плавает в неглубоких тундровых водоемах, а зимой часто вмерзает в лед и в нем доживает до весеннего солнца, которое ее, полуживую, освобождает от ледового плена. Нечто подобное может произойти и с многим теперь известной, завезенной с Дальнего Востока рыбой ротаном. Она тоже в неглубоком месте может оказаться во льду. И часто не погибает. А в Антарктиде у обрыва айсберга мы удили рыбу с названием «ледяная» (прозрачная, почти как стекло). Эта тоже низких температур не боится. Механизм, сберегающий экзотических обитателей глубоких и мелких вод, таков: в теле рыбы содержится глицерин, служащий «антифризом» (то есть противоледной жидкостью). А у ротана и «черной рыбы» кожа выделяет еще и слизь, образующую нечто вроде жидкой капсулы, мешающей образованию кристалликов льда в теле рыбы - они бы разрывали живые ткани.

Но бывает ведь где-то и жара нестерпимая, когда все животные страдают от перегрева и жажды. В этих местах тоже кто как умеет приспособился переносить условия, называемые экстремальными.

В пустынях днем все живое от солнца прячется в норах и щелях. Некоторые ящерицы от обжигающего песка забираются на кусты, где хоть сколько-нибудь освежаются ветром. Подробно рассказывали мы о верблюде, о том, как он приспособлен переносить жажду и зной. У пустынной лисицы фенека и африканского зайца огромные уши, в которых природа совместила два важных органа - великолепный улавливатель звуков, очень нужный в пустыне, и нечто вроде излучающего тепло радиатора.

И есть в жарких местах животные, способные переносить зной. Так же, как животные Севера, они впадают в спячку. Их много. Мадагаскарский тенрек, похожий на нашего ежа, настолько чувствителен к перепадам температуры, что в спячку впадает и при холоде, и в жару. Но особенно впечатляет рыба п р о т о п т е р, обитающая в мелководных водоемах Судана. Летом высыхают они совершенно - «по обнаженному дну можно ездить в автомобиле». Поразительно, на какие «выдумки» торовата природа, приспосабливая в эволюции все живое даже к крайне тяжелым условиям существования! Африканский протоптер плавает в теплой, выпиваемой солнцем воде и готовит себе убежище на время засухи - роет нору на дне. Когда вода опускается до уровня входа в нору, протоптер забирается по ней в камеру, заткнув вход в тоннель для пропуска воздуха рыхлой землей. В камере рыба из слизи создает капсулу и в ней проводит под дном высохшего водоема несколько месяцев до сезона дождей, когда озеро наполнится вновь водой. (А выжить протоптер в капсуле может четыре года!) Жизнь в этой небольшой рыбе, конечно, в это время еле теплится. Организм, что называется, поедает себя (аутофагия), расходуя ткани своего тела, особенно мышцы. Замерены эти потери: «Длина протоптера сократилась с 40 сантиметров до 36, а вес с 374 до 289 граммов». Но рыба при этом остается под коркой земли живой и жадно слушает, не падают ли на сухую, как черепок, землю капли дождя. Изощренный ум человека нашел способ использовать это для охоты на сверхвыносливую рыбешку. Дробно постукивая пальцами по тыкве, сухопутные рыболовы-суданцы изображают шум дождя. Услыхав эти сигнальные звуки, протоптер, видимо, от удовольствия, хрюкает. А это уже сигнал рыболову, в каком месте надо копать... Пишут, протоптер, помещенный вместе с капсулой в почтовый фанерный ящик, живым прибыл по назначению. Опущенный в воду, он сразу ожил. Так же быстро он оживает, набирает вес и восстанавливает свои истощенные органы.

Content

ПЕСКОВ Василий Михайлович
"Комсомольская правда"
Рубрика: "ОКНО В ПРИРОДУ"
очерки за 2003 год

Об авторе

04.01.2003  - Сейчас они спят

09.01.2003 - Сонька-болтунья

16.01.2003 - Рога и копыта

23.01.2003 - Барибал

30.01.2003 - С гусями рядом

06.02.2003 - С гусями рядом (продолжение)

13.02.2003 - Уральская сова

20.02.2003 - Пишем, что наблюдаем

21.02.2003 - Зимние вести

27.02.2003 - В упряжке жизни

06.03.2003 - В упряжке жизни (продолжение)

13.03.2003 - «Мышиная возня»

20.03.2003 - Мартовский свет

27.03.2003 - Еще о мельницах

03.04.2003 - Домой!

10.04.2003 - Животные и война

17.04.2003 - Готовность к жизни

24.04.2003 - Турнир

28.04.2003 - Пишем, что наблюдаем

06.05.2003 - Сорные куры

15.05.2003 - Наша радость: Василий Песков награжден орденом

22.05.2003 - Олонецкие гуси

29.05.2003 - Олонецкие гуси (продолжение)

05.06.2003 - Пишем, что наблюдаем

09.06.2003 - Жук-олень и другие

19.06.2003 - Кенийские модницы

26.06.2003 - Карасик счастья

03.07.2003 - Путь запаха

10.07.2003 - Спутница лета

17.07.2003  - Мгновение - выжить

24.07.2003 - Все начиналось с козы

31.07.2003 - Речка моего детства

07.08.2003 - Пишем, что наблюдаем

14.08.2003 - «Водяные коровы»

21.08.2003 - C обезьяной в обнимку

28.08.2003 - Дубы-кормильцы

04.09.2003 - Натуралист

11.09.2003 - Царская пасека

18.09.2003 - Серпуховской страусятник

25.09.2003 - Охота с Хемингуэем

02.10.2003 - Очей очарованье

09.10.2003 - Рыбное поле

16.10.2003 - Льгов

23.10.2003 - Кот-лекарь

30.10.2003 - Забавы ради...

05.11.2003 - Вампир

13.11.2003 - Ночлег

20.11.2003 - Пишем, что наблюдаем

27.11.2003 - Ночная молитва

04.12.2003 - Ночная молитва (продолжение)

10.12.2003 - Заповедники

18.12.2003 - Успеть к столу

25.12.2003 - Разноплеменная дружба

30.12.2003 - У края жизни