ПЕСКОВ Василий Михайлович

"Комсомольская правда"

Рубрика: "ОКНО В ПРИРОДУ"

очерки за 2002 год

Об авторе

Василий Михайлович Песков (родился 14 марта 1930 года в селе Орлово, Центрально-Чернозёмной (ныне — Воронежской) области, СССР - ушел из жизни 12 августа 2013 года) — советский писатель, журналист, путешественник и ведущий телевизионной программы «В мире животных» с 1975 по 1990 годы.

Отец — машинист, мать — крестьянка. Окончив среднюю школу, работал пионервожатым, шофером, киномехаником, фотографом, сотрудником воронежской областной газеты «Молодой коммунар», в которой и начал свой творческий путь журналиста.

С 1956 года В. Песков — фотокорреспондент и очеркист «Комсомольской правды». Очерки Пескова проникнуты большой любовью к советским людям и русской природе.

Библиография:

«Шаги по росе» (1963) Книга очерков

«Записки фоторепортёра» (1960) Книга

«Ждите нас, звезды» (1963) Книга докум. очерков

«Белые сны» (1965) Книга

«Край света» (1967) Книга

«Речка моего детства» (1978) Книга очерков

«Просёлки» (1988) Книга очерков

«Таёжный тупик» (1990) Докум. повесть о семье староверов Лыковых

«Странствия» (1991) Книга очерков

05.01.2002 — У волков на хвосте

Под Новый год по делам я собрался в Мордовию. Друзья в Саранске обрадовались: «О, как раз и волков пощекочем!»

И вот мы в местах, прилегающих к пойме Суры. Места волками любимые: по полям — островки леса, много заросших оврагов, болотные крепи…

Не топленная с начала зимы изба в деревне Бузаево постепенно наполняется дровяным запахом и теплом. За порогом мороз — за двадцать. Заиндевелые ружья в избе отпотевают. И мы после пути из города в тепле приходим в себя — кипятим чай, валим на стол еду.

Появляются гости: мужик, хозяин избы — с расчетом выпить стаканчик, и старуха из крайнего дома с просьбой приструнить зайчиков — яблони гложут. «Зайцев пропасть! — поддержал бабку хозяин избы, — все кругом поистоптали». Славная весть для охотников. Но на первом месте у нашей компании — волки. Мои друзья два матерых волчатника — Валерий Яковлевич Соснин и Анатолий Яковлевич Митронькин, убившие на пару больше двух сотен волков, мысленно уже на охоте. Нетерпеливый Анатолий Яковлевич, напившись чаю, седлает «Буран» и в снежном вихре уносится проверять: верно ли, что в соседнем лесном массиве «дневалят» восемь волков. Через пару часов охотник приезжает заиндевевшим — еле снимаем с него камуфляжную куртку. Отогревшись, докладывает: «Волчьих следов не увидел. Скорее всего, подались в крепи к Суре. По данным из деревень, в другом массиве держится стая поменьше…»

Вечером проверяется снаряженье. Один из охотников, расстелив на полу карту, изучает ее, как Жуков в московском сражении. Ну и, конечно, рассказы, рассказы о всем, что было интересного в прежних охотах.

ВОЛКОВ в Мордовии в последние несколько лет поубавилось. После пика численности (250 голов) стало их вдвое меньше. Причина простая — «нечего кушать»! Как и везде, почти полностью выбиты браконьерами лоси. В деревнях почти не стало скота — колхозные коровники стоят без крыш, с пустыми глазницами окон. В них ничто не блеет и не мычит. Нет обильных ранее скотомогильников. Волки кормятся зайцами, ловят деревенских собак, в лесу, не страшась ружей, ловят собак охотничьих. И кое-что достается им в небольших стадах кабанов. Взрослого зверя волку не взять, отбивают от стада кабанов молодых, и, поскольку свинина для серых — желанное лакомство, они не теряют «кормильцев» из виду, куда кабаны — туда и волки.

Где могут быть волки завтра? Изучив карту, один из Яковлевичей обводит на ней кружок: «Будем искать вот тут…»

УТРОМ чуть свет грузим в «газон» катушки с флажками и провожаемые сороками ныряем в лес.

Мороз смягчился. Тепло одетые, можем то и дело выскакивать из машины — проверить следы. Поохотившись ночью, днем волки должны в лесу где-нибудь отсыпаться. «Найдем свежий след — волки наши!» — говорит с оптимизмом младший из волкодавов. Другой матерый волчатник сдержан: «Посмотрим…»

Смотрим по обе стороны петляющей в разнолесье дороги. Проезжаем заброшенный старый кордон со следами зайцев около самой двери. Останавливаемся на лесосеке, где железная рука погрузчика кладет в кузов грузовика пахучие стволы сосен. С лесорубами разговор о волках. Они их видели. Но несколько дней назад. «Вот тут гнались за зайцем, и тот бросился к трактору…»

Следы волков попадаются то и дело. Местами по снегу змеится почти что тропа — бежала след в след вся стая. Бежала долго дорогой, заглянула в ржавого цвета болотные заросли, покрутилась у тростников и снова цепочкой — по следам кабанов. Следы уже мягко присыпаны снегом и мало нам интересны. Нужен след свежий, оставленный прошлой ночью. А его нет. Кружим, кружим по лесу, далеко выбравшись за границы кружка на карте.

Поиски наши приятны. Зима в этом году настоящая. Снега — в достатке. Тонкие ветки берез, рябин и черемух серебрятся от инея, елки и сосны опустили ветки под тяжестью белого покрывала. Снег шапкой лежит на квартальном столбе, лесные пеньки стоят похожие на грибы с белыми шляпками.

Жилой кордон. Лесник, облаченный в немыслимо рваную телогрейку, очень желал бы чем-нибудь нам помочь. У него волки на прошлой неделе чуть ли не из сеней утащили собаку, и теперь он боится за телку. «Я думаю, подались они в пойму, вслед кабанам». Мы и сами начинаем понимать, что в «обрезанном» нами пространстве зверей сейчас нет. Купив у лесника банку меда, решаем расширить круг поисков и оказываемся от поймы Суры в километре.

А день короток. Сумерки потихоньку заползают под кроны берез и сосен. Последняя надежда — болотная крепь с рыжими тростниками и лозняком. Много недавних кабаньих следов. Обойти болото непросто, да и светлого времени недостанет. Решаем «обрезать» часть зарослей в надежде кого-нибудь «выжать». Катушка с флажками крутится на боку у бегущего — на кустах бечева оставляет красные лоскутки. Схоронившись у магической линии, слышим движенье загонщиков с другого края болота.

Трудно сказать, кто таился в рыжих болотных крепях. Но один довольно крупный кабан шума загонщиков испугался и кинулся прямо к флажкам. Бежал скрытно и лишь мелькнул за кустами. Но если б и вышел он на стрелков, ничего бы ему не грозило — лицензии на охоту за кабанами дают нынче редко. Нам осталось полюбоваться только глубокой бороздой в снеге, оставленной зверем.

Самое время перекусить, глотнуть горячего чаю из термоса. Нашу трапезу наблюдает черный, с алой шапочкой дятел желна. У него тоже ужин — не опасаясь людей, крушит клювом кору старой сосны…

Вернувшись в деревню и разомлев от еды и питья, за столом обсуждаем итоги дня. Сознаем: шансов прищучить волков у нас не было — два дня назад с приходом крепких морозов подались они в пойму. «Но мы до них доберемся!» Гостю предлагают остаться еще дня на два. Но это для меня роскошь, к Новому году надо вернуться в Москву, да и в Саранске дела поджидают.

ОХОТУ с флажками начинают обычно с того, что выкладывают приваду — павшую лошадь, корову, свинью, либо пристально наблюдают за скотомогильником. И если егерь заметил: волки ходят кормиться — дает сигнал бригаде охотников. Они немедленно приезжают. И почти всегда находят волков вблизи от привады. Возможно, быстрее это место «зафлачивают» — обтягивают бечевкой с красного цвета тряпицами. Егерь приблизительно знает, какими путями будут выходить волки, и грамотно расставляет стрелков. «Тронуть» волков в «оклад» посылают загонщиков — добровольцев из местных жителей. Их дело, зайдя в «офлаченный» круг, двигаться в нужную сторону, не очень громко перекликаясь. Этот шум волков подымает, и они стремятся из опасного места уйти. Но вот пробегающий волк увидел цепочку красных флажков. Он ищет выход в магическом круге и непременно натыкается на стрелка.

Такова охота с флажками. Человек, не знающий волка, пожмет плечами: глупо бояться каких-то тряпок. Действительно, глупо. Но волк умен и становится, как ни странно, жертвой ума. Волки, тысячелетья живущие рядом с людьми, постоянно им досаждают: то жеребенка зарежут, то десяток овец, теленка. Человек за это зверя всегда преследовал, и потому волки страшатся всего, что связано с человеком. Охота с флажками — это хорошее знанье повадок зверя. Лось равнодушно флажки перешагнет. И кабан тоже. А лисы и волки — нет. Флажки, хорошо заметные на снегу, пахнут кумачом, деревенской избой, табачным куревом, сгоревшим порохом. Все это страшно для волка.

На Аляске часа четыре без переводчика мы «беседовали» с индейцем племени атапасков. Многое в нашей беседе для обоих осталось не очень ясным. Но когда дошли до охоты с флажками, я увидел, как у индейца загорелись глаза. Атапаски — лучшие охотники в мире — волка чтут, хорошо знают его повадки. Все, что я нарисовал на бумаге, индейцу было понятно без слов. Он, как ребенок, заерзал от радости, что все это так и должно быть, что именно так повели бы себя волки и на Аляске.

ОХОТА с флажками захватывающе интересна. Я в ней всегда участвовал без ружья — с фотокамерой. Взяв с меня обязательство — «ни движенья, ни звука», — мне всегда отводили у флажков место, где волки вряд ли покажутся. Я безропотно соглашался, надеясь, что и мне когда-нибудь повезет. И однажды во время охоты в тамбовских лесах у станции Тригуляй мне действительно повезло. Стоял с фотокамерой наготове, ловил ухом еле слышные звуки загона и ждал: вот сейчас, сейчас кто-то выстрелит. И тут прямо на меня, стоявшего в белом халате за укутанной снегом елкой, не выскочил, а тихо, неторопливо вышел огромный волчище. Я вскинул камеру, и это сорвало зверя с места, как стрелу, пущенную из лука. Он пролетел от меня в сторону метрах в восьми — десяти. Я успел только раз щелкнуть.

Вот он на снимке, тот волк. Нам обоим в тот раз повезло. Повезло еще двум волкам, по которым стреляли, но промахнулись. А двум не повезло — вышли на хороших стрелков.

ВСЕ ЖИВОЕ, обреченное умереть, жалко. Но волк — особый объект охоты. Это древний конкурент человека на охотах и смелый, кровожадный грабитель в хлеву, во дворе, на летнем пастбище. С человеком волки конфликтуют на равных. Сейчас, когда возле людей поживиться можно чаще всего лишь собакой и когда в лесах копытных животных почти не осталось, волки двинулись в заповедники. Животных тут охраняют от браконьеров. Теперь же им угрожают «браконьеры», не только способные взять свое, но и не знающие наших порядков, — оленей, косуль, кабанов и лосей волки считают своей законной добычей. И если мер не принять, заповедники волки опустошат. Что делать? Стрелять в охраняемых территориях не с руки — в наше время можно оказаться в союзниках у волков. Но бороться с волком необходимо. Предпочтительна охота на него тихая — разорение волчьего логова летом. Зимой же можно волков преследовать за границами заповедника. Способов прищучить серых немало: облавы с флажками, засады, преследованье на «Буранах». «Надо сесть волку на хвост», — сказал, обсуждая эту проблему, один из зоологов.

Волки — животные интересные. Лес без них — как пруд без щуки, не дающей дремать карасям. Но в большом числе зверь в людных местах и в заповедниках нетерпим. Не за то волка бьют, что сер, а за то — что овцу съел.

11.01.2002 — Дракон

Хорошо помню давнюю фотосъемку. В зоопарке города Сиднея я буквально прилип к ограде, за которой жили два легендарных животных — гигантские ящеры с индонезийского острова Комодо. Это был дар австралийцам президента Сукарно. Я был не единственный зачарованный странными существами, величиной и обликом походившими на крокодилов — огромными ящерицами-варанами (внушительней звучит «ящеры», названные драконами). Два темно-бурых чудовища длиною почти в три метра в неволе чувствовали себя превосходно. Они лежали на солнцепеке и слегка шевелили чешуйчатыми хвостами. Варанам кинули мясо, и они набросились на него, отрывая и поспешно глотая большие куски. Раздвоенный оранжево-красный язык одного из драконов беспрестанно пульсировал, исследуя землю около корма.

Перед нами были живые реликвии очень далеких времен. По всем законам им полагалось бы стать ископаемыми свидетелями жизни, кипевшей на нашей планете шестьдесят миллионов лет назад. Но они не вымерли, уцелели каким-то чудом на затерянных в океане маленьких островах. Обнаружили их в 1911 году в полном здравии, к вымиранью совсем не склонными.

ЗЕМЛЯ человеком обшарена основательно. Все живое на ней замечено, описано, зарисовано, сфотографировано, поймано для зоопарков. Казалось, ничего нового обнаружить уже невозможно, не считая разве что насекомых — их каждый год продолжают открывать сотнями. Однако время от времени мир зоологов потрясают сенсации. В Африке с вышки для ночных наблюдений за животными, приходящими полизать соль, я видел лесного черного кабана. Этот огромный родственник всех кабанов и домашней свиньи не был известен науке до 1904 года. Ошеломляющую новость ученый мир пережил и в 1938 году: у берегов Южной Африки была обнаружена необычная кистеперая рыба. Считалось, подобные рыбы (плавники у них были продолженьем конечностей) вымерли шестьдесят миллионов лет назад. Их отпечатки находили в затвердевших земных породах, и это было зримое доказательство: разные формы жизни, обретая средства передвиженья на суше, начали покидать воду. И вдруг известие: кистеперая рыба жива!

Древнюю рыбу поймали африканские рыбаки. Для них это была просто необычная рыба, но английский ученый Дж. Смитт, прослышавший о неожиданном трофее, поверил в существованье ископаемой рыбы. Началась долгая многолетняя охота с разочарованьями и надеждами, пока не наступил момент, когда ученый получил прямо в руки экземпляр фантастической рыбы. Сейчас поймано около сотни подобных рыб. Чучела латимерий (так названа рыба) есть в нескольких музеях мира.

Пять лет назад, путешествуя по Южной Африке, мы сделали немаленький крюк, чтобы попасть в прибрежный городок Ист-Лондон. Тут в местном музее хранятся первые экземпляры пойманных рыб. Латимерия и все, что связано с ее поимкой, является главной частью всей экспозиции немаленького музея. В синеватом освещении мы увидели чучело рыбы метровой величины, похожей на сазана, но с ногами, напоминавшими малярные кисти. Рыба осталась такой, какой была двести — сто пятьдесят миллионов лет назад.

Совсем недавно были и другие находки-сенсации. В Мексике обнаружили неизвестную ранее дикую кошку, во вьетнамских джунглях объявилось неизвестное ученым копытное существо — нечто среднее между козой и коровой. Теперь только океан, недра которого еще как следует не изведаны, сулит нам сюрпризы.

МАЛЕНЬКИЙ Комодо расположен на границе двух океанов — Тихого и Индийского, в стороне от морских магистралей. В 1911 году в этот район бурей забросило маленький самолет голландского авиатора. Пилот приводнился вблизи островка и спасся, хотя утопил самолет. Когда он с острова выбрался, то стал рассказывать о чуде, которое видел на Комодо, — де там живут «сухопутные крокодилы», как две капли воды похожие на древних ящеров. Летчику мало кто верил — бедняга, мол, столько всего пережил, что, видно, с головой у него не в порядке. Летчик, однако, настаивал на увиденном, и нашелся биолог, который пилоту поверил. Он поручил моряку, ходившему иногда к Комодо, все как следует разузнать. Вернувшись, моряк подтвердил: да, на острове обитают «огромной величины ящерицы».

Новость о находке «чудовища» дошла до газет и, как пожар, распространилась по миру в 1915 году. На маленький островок непрестанно снаряжаются экспедиции научные и «газетные». Чтобы приманить ящеров к фото- и кинокамерам, устраиваются привады из убитых буйволов, оленей и кабанов. Драконы принимают угощенья как должное и, не страшась людей, «пожирают мясо огромными порциями, глотая также копыта и кости». За короткое время ящеры так привыкли к подачкам, что стали собираться на выстрел, демонстрируя, таким образом, некоторые способности к обученью.

Азарт любопытствующих на несколько лет отодвинул серьезные изученья феномена живой природы. Рассказы газетчиков довели размеры дракона до десяти метров. Немедленно зашевелилась коммерция, прикидывая, сколько дамских сумочек можно сделать из кожи чудовища, а восточные лекари заговорили о целительном жире дракона. К счастью, кожа древнежителей острова, густо покрытая костяными чешуйками, оказалась не пригодной для обработки, а власть Индонезии вовремя поняла, какая редкость обитает на маленьком острове, и запретили охоту на ящеров и бесконтрольную ловлю животных для зоопарков.

Постепенно выяснилось: гигантские вараны обитают не только на Комодо, но и на нескольких других островах. Когда газетный ажиотаж интереса к находке утих, на острова стали прибывать серьезные научные экспедиции (в 1962 году на «зачарованных островах» побывали зоологи нашей страны). И прояснилось многое в жизни драконов. Установлено было: лишь изредка размеры их превышают три метра (что тоже фантастически много для ящерицы!), ходят драконы «на негнущихся ногах, вооруженных когтями, похожими на орлиные». Обратили внимание на походку драконов — «передвигаются они толчками и похожи на заводные механические игрушки». Их главные, хорошо развитые чувства: зрение, обоняние, осязание, а оружие — зубы, когти и мощный хвост, способный сбить с ног оленя. Обнаружив добычу, ящеры резво к ней семенили, проходя, впрочем, немного — три километра в час. Двигались ящеры по тропинкам, проложенным в травах, все время ощупывая дорогу длинным, раздвоенным на конце языком. У каждого из варанов своя сеть тропинок, своя законная территория, появиться на которой другому опасно. Явление иерархии (подчинение слабого более сильному), как видно, давнее изобретение природы — у драконов она явственно проступала: когда на пир к фотографам и ученым собирались сразу несколько ящеров, слабый всегда уступал место сильному, а равные по силам начинали жестокие драки.

Чем кормятся ящеры при отсутствии неожиданно ставших регулярными угощений? «Пожирают все, что встречается на пути, — падаль, птичьи яйца, птенцов, крыс, мышей». Нападают вараны и на крупных копытных животных. «Загрызть» буйвола ящер не в силах, но он может его укусить. Этого и довольно. Гнилое мясо на зубах хищника вызывает гангрену. Олень или буйвол через несколько дней погибает. И возле падали начинается пир. «На людей ящеры не охотятся, но могут отхватить руку или ногу у того, кто оказался на их тропе, — зубы дракона подобны пиле».

Врагов у ящеров нет. Но отдыхать они все же приходят в убежища — норы, вырытые в склонах холмов. Безбоязненно приближаясь к людям, опасность все-таки чувствуют. Попытки ловить их живыми поначалу не удавались — драконы избегали ловушек либо, плененные, с неожиданной силой их разрушали.

Дороги в другие миры вараны переносили неважно и часто в пути погибали. Все же в нескольких зоопарках мира драконы «обжились». «Туповатая эта древность способна узнавать человека, дающего корм, разрешает себя погладить».

Образ жизни варанов — гордое одиночество. Но в пору любовных страстей появляются пары. Самки драконов откладывают около трех десятков яиц величиною с яйцо гусыни. Покрытые мягким «пергаментом» яйца зарываются в землю, и на этом забота о потомстве у драконов кончается. Появившись на свет, двадцатисантиметровые варанчики уже знают, что в жизни главное дело — поесть. Первая их добыча — крупные насекомые.

В неволе потомство ящеры дали всего один раз в обстоятельствах необычных. Удалив из загона самца и самку драконов, служители зоопарка в укромном месте обнаружили кладку яиц, из которых вскоре появились варанчики. Полагают, что кладка была не первой, ранее папа и мама, всегда готовые что-нибудь проглотить, кладки яиц сжирали.

Живут вараны, по сообщениям жителей островов, пятьдесят — шестьдесят лет. «Некоторых ящеров люди на Комодо знают в лицо. Одного называли тут Дедушкой».

ГИГАНТСКИЕ ящеры здравствуют поныне. Их немного, примерно полторы тысячи на четырех островах. Эта численность из ограниченности пространства и пищевой базы, считают, была стабильной тысячи лет. Сокращенье числа драконов, однако, возможно. Браконьеры и торговцы животными этот процесс давно бы начали, но строгая охрана и затерянность островов в океане пока что надежно ящеров сберегают.

СЕГОДНЯ преобладает охота на животных без пролития крови — с фото- и кинокамерами. На Земле есть несколько мест, исключительно привлекательных для фотографов. Это Антарктида, с ее пингвинами, Аляска, где на порогах реки Макнейл собираются летом до шести десятков медведей половить рыбу, а зимой на другую речку слетаются сотни орлов-рыболовов. Комодо и соседние с ним острова — еще одна Мекка для охотников с фотокамерами. Но далеко в океане спрятаны острова, опасно и дорого к ним добираться. Это и помогло сохраниться жизни, характерной для Земли, десятки миллионов лет назад. Комодские драконы — подарок нам из фантастически далеких времен, когда на Земле еще не было не только людей, но и многих из ныне живущих птиц и зверей.

18.01.2002 — О мельницах

Лет тридцать назад написал я нечто вроде трактата о поэтической сущности некоторых окружающих нас вещей и построек. Перечислю по памяти: бинокль, компас, карта, лодка, парусник, лыжи, барометр, флюгер и много другого, связывающего человека с природой.

Особо было рассказано о ветряных и водяных мельницах, повсюду бывших непременной частью пейзажа и народного быта. И почти всюду они исчезли с приходом пара, а потом электричества. У нас в России ветряные мельницы, можно сказать, смела гражданская война. По кинохронике знаем: в них весело стреляли из пушек — хорошая мишень и «прошлое», с которым спешили расстаться. Один выстрел — и похожее на сказочную птицу деревянное сооружение разлеталось щепками. Повсеместно брошены, разрушены были и мельницы водяные. У нас на воронежской речке Усманке, по рассказам, было семь мельниц. Я ни одной не увидел.

Вспоминая рассказы отца о мельницах, о поэтическом мире около них, я этот мир хорошо себе представлял и в поездках по деревенским местам искал мельницы. Ветряные редко, но в шестидесятые годы еще сохранились — с десяток я успел сфотографировать. А водяные, сколько ни спрашивал, не сохранились нигде. «Живого мамонта ищешь», — сказал мой приятель.

И вдруг при случайной беседе в Брянске на вопрос: «Не сохранилась ли в ваших дебрях где-нибудь мельница?» — мне ответили: «Сохранилась. Работает!» В тот же час я поехал к Трубчевску, вблизи которого обретался еще живой «мамонт», и увидел то, что слышал ранее от отца, — шумела вода, крутились два мельничных колеса, плавали на воде гуси, ребятишки сидели у мельницы с удочками, а обсыпанный мукой мельник говорил с мужиками возле телег, груженных пшеницей. Это был счастливый день в моей жизни. Я отказался ехать в Трубчевск в гостиницу и попросился заночевать на мельнице. Соорудили постель на сене, но спать не пришлось. Всю короткую летнюю ночь под шум воды с мельником мы говорили.

Очерк «Ночлег на мельнице», опубликованный в «Комсомолке», с тех пор перепечатали не менее двадцати различных изданий — так велик интерес у людей к мукомольным постройкам, служившим людям многие сотни лет. От читателей я получил много писем и понял: я не единственный, в ком пробудили хорошие чувства рассказы отцов и дедов.

Одно письмо пришло с Псковщины из Михайловского от Семена Степановича Гейченко. Много всего повидавший хранитель пушкинских мест, оказывается, помнил неприхотливый «трактат» о поэтической сущности вещей и построек, меня хвалил и сообщал, что решил немедленно восстановить ветряк возле Михайловского. «Это сразу придаст пейзажу особенное звучанье». Далее Семен Степанович писал, что к маю ветряк построят и он об этом меня известит. И телеграмма пришла. Я немедля поехал в Михайловское и чуть не заплакал от радости, увидев с горки от дома Пушкина долину Сороти и ветрячок, в самом деле преобразивший пейзаж, как бы вернувший холмы над речкой во времена Пушкина. Кто был в Михайловском, подтвердит мои впечатления.

А потом пришел конверт из Республики Марий Эл. Администратор Сернурского района Анатолий Алексеевич Максимов писал: «Я так же, как вы, человек деревенский и «тронут» мельницами… Начнем строительство в деревне Марисала. Заранее приглашаем к мельнику на блины».

И построили мельницу! И поехал я на блины.

Все было, как в отцовских рассказах. Деревенька в двадцать дворов глядела в задумчивый пруд. По воде важно плавали гуси. Течение тянуло к плотине осенние листья. Речка с названьем Она, у которой приютилась деревня Марисала, худосочна — по ней лишь бумажный кораблик проплыл бы. Но плотина все преобразила — дикие утки прилетают сюда кормиться, летом увидел бы тут рыболовов, шумных купальщиков. Весь мир с водяным зеркалом, обрамленный березняком, ракитами, осокой и рогозом, оборудован, организован был мельницей.

— С приездом! Ждали. Рады все показать. Все в исправности, на ходу, — мельник аппетитно чихнул. — Везде мука: в носу, в ушах, пиджак вот, как у Деда Мороза, — с небрежной гордостью давал понять человек, что дело свое он любит, что знает цену ему. — Это вот, как теперь говорят, «офис», — улыбнулся мельник, подойдя к избушке, похожей на деревенскую баньку. — Тут оформляю помол. Тут все, кто приедет, могут посидеть, подождать, спрятаться от дождя, само собой, языком помолоть. А хочешь в карты или там в домино — пожалуйста. Не разрешаю только являться с бутылкой, мельница — дело серьезное.

Восстановление мельницы замышлялось вначале как создание памятника народного быта и как объекта, облагораживающего деревню. Но вышло так, что в первую очередь она стала экономически важной постройкой для целой округи. Не требует мельница ни солярки, ни пара, ни электричества. Мелет зимой и летом, ночью и днем…

Тут я коротко изложил то, что написано было в нашей газете семь лет назад. Звоню недавно марийцам: «Как мельница?» Ответ радостный: «Работает! Вовсю работает! И мельник жив-здоров, приспособляет к делу своего сына».

После рассказа о марийской водяной мельнице позвонил мне из усадьбы-музея «Поленово» внук знаменитого художника Федор Дмитриевич Поленов: «Василий Михайлович, мы тут возле Оки воодушевились восстановить мельницу. Она была когда-то в усадьбе».

С Федором Дмитриевичем съездили мы на Брянщину — поглядели, как работает мельница. Все обмерили, подсчитали, поговорили с плотниками… И пошло дело. Но тут Федор Дмитриевич попал в политику — сделался депутатом. Постройка мельницы затормозилась. А год назад хранитель дедовского наследства неожиданно скончался. Жена его Наталья Николаевна, как хороший музейщик и человек энергичный, вполне понимающий, какой замечательный экспонат появился бы в «Поленове», сказала: «Что Федя начал, обязательно доведем до конца. Мельница будет».

В памятном очерке о Дмитрии Федоровиче об этом я написал. И неожиданно получил письмо из Ясной Поляны. «В нашей усадьбе тоже была водяная мельница. Очень хотим восстановить. Посоветуйте, с чего начать…»

Яснополянцы начали действовать энергично: съездили на Брянщину, а недавно под Новый год позвонили мне мастера-реставраторы из Саранска: «Подряжаемся работать в Ясной Поляне. В наших мастерских построили мельницу в одну пятую проектной величины. Проверяем действие всех узлов. Ждем в гости».

За неделю до Нового года побывал я у реставраторов Саранска. Руководитель предприятия Анатолий Яковлевич Митронькин показал, чем заняты мастера. «Восстанавливаем церкви, церковные иконостасы, старинную мебель, постройки прошлых веков, кареты, печи, старинную утварь и много всего другого, вплоть до дуэльных пистолетов. За мельницу взялись с особой охотой. Вот посмотрите…» В похожей на ангар мастерской стоял почти игрушечный сруб с водяным колесом. Все в нем двигается, работает. Это модель для Ясной Поляны и для всякого другого места, где хотели бы завести мельницу. Будет построена также модель ветряной мельницы. На ветряк уже поступил заказ из лермонтовского музея-усадьбы в Тарханах.

А только что, под самое Рождество, в Ясной Поляне состоялась встреча мастеров и заказчика. И меня пригласили. Принимал нас Владимир Ильич Толстой — праправнук Льва Николаевича, человек молодой, энергичный, полный планов и замыслов. Мельницей он всерьез «заболел».

Помечтав, поговорив в тепле, садимся в сани и едем по лесной дороге к речке Воронке. Тут, утопая в снегу, мастера и потомок графа Толстого находят место, где когда-то стояла мельница и где, несмотря на большую в этом году снежную заметь, просматривается каналец, отводивший воду из речки к мельничному колесу…

Греемся и обедаем в «кучерской», похваливаем местные разносолы. «Все выращено и заготовлено на зиму тут, в Ясной. И мельница станет постройкой рабочей — будем молоть зерно, собранное на землях усадьбы. И если в деревнях кому-то что-то надо будет смолоть — милости просим».

Как везде, сейчас дело с новой постройкой упирается в средства. «Если б все их сразу найти, мельница заработает уже летом. Будем искать, обратимся к спонсорам».

Интерес к мельницам велик повсюду. Голландия сохранила во множестве эти постройки и называется страной мельниц. Путешествуя в позапрошлом году по сельской Франции, мы без большого труда обнаружили мельницы ветряные и водяные. На одной из них задержались на целый день.

Встретил нас мельник явно веселого нрава. «Из России ко мне, на мельницу?.. Заходите! Мельница, знаете, когда построена? В 1400 году! От нее мне достались, правда, лишь стены…»

Мельник Ален Добис оказался местным часовщиком, ремеслом кормится, а мельницы — большая («огромная!») страсть человека. «Все было в руинах, все заросло тут кустами, где ютились дикие кабаны. Восстанавливал все своими руками, на свои деньги — выправил стены, постелил пол, починил крышу, подвел по давно заброшенному руслу воду из нашей маленькой речки, вымостил камнем дорогу, по которой все сюда едут, ну и самое главное — восстановил мельницу».

Не терпелось увидеть, как мельница действует. Из жилой части, где тикает сотня разных часов, Ален ведет нас наружу, поднимает затворы плотины. От воды, побежавшей по желобу, мельничное колесо дрогнуло, белая грива воды потекла по ребристой его округлости, а за каменной стенкой что-то с ускорением завертелось и заскрипело. Часовщик-мельник поглядел на нас торжествующе: «Работает, как часы! Если бы вы привезли машину пшеницы, мы бы сегодня ее смололи…»

Двоюродного брата мельника посетила счастливая мысль: под крышей дома-мельницы сложить старинную печь. «Посетители не только увидят, как работает мельница, но и увезут с собой подовый хлебец из свежей муки».

Мельницы, водяные и ветряные, всегда были связующим звеном между человеком и хлебным полем. И от этого поныне сохранилась любовь к этим потребителям силы воды и ветра. Не перевелись и донкихоты, которые с мельницами не воюют, а хотели бы память о мельницах сохранить.

25.01.2002 — Короткий век зайца

Недавно Мордовии к нам, приехавшим на охоту, в деревне Бузаево пожаловала старушка с неожиданной просьбой приструнить зайцев: «Яблони гложут». Действительно, молодые деревца в саду, куда бабка меня привела, яблони были обглоданы и снег кругом истоптан, посыпан «орешками» заячьего помета.

Нечто подобное наблюдал я в детстве во время войны. Зайцев в 44-м году было так много, что в лунную ночь всегда их можно было увидеть в саду. Собака в конуре гавкала, снег под валенками скрипел, а зайцы ничуть не боялись. Было видно, как лениво они прыгают, синеватые в лунном свете, как шевелят ушами. А днем в саду я однажды увидел диковинную птицу — белую в крапинах с огромными желтыми глазами. Это была северная сова. Обитателей очень далекой тундры обилие зайцев привлекло аж в наши воронежские места.

А через год зайцы почему-то исчезли. «Как отрубило», — говорил дед Галактион (Лактион) Хорпяков, которого все кругом называли Лактюхой. Дед объяснял, помню, что с зайцами всегда так: их много, а потом вдруг исчезнут. Почему так бывает, дед Лактион объяснить нам не мог. Между тем явление это вполне объяснимо.

Другой старик, англичанин по фамилии Дарвин, разгадавший закон эволюции жизни, писал о том, что все живые организмы рождаются в количестве, намного превышающем их будущее число в ткани жизни. Остаются бегать, плавать, летать и ползать только самые жизнеспособные. Остальных естественный отбор выбраковывает. Если бы этого механизма не было, почти любой вид животных заполнил бы Землю.

Механизмов выбраковки много. В первую очередь — природные условия, второе — хищники: на каждого «карася» есть своя «щука». На мелкоте, не очень для нас заметной, на мышах, например, «пасется» множество разных животных: орлы, совы, лисы, песцы, соболя, горностаи, хорьки, ласки — можно долго перечислять. Племя маленьких грызунов (обычно называют их мышевидные), перемалывая на жерновах своей жизни растительный корм, поставляет мясо для хищников. Потребление мяса так велико, что грызуны плодятся неимоверно быстро (мыши приносят несколько пометов в год, и, бывает, родятся даже зимой под снегом). При особо благоприятных условиях прирост мелкоты так велик, что регулирующие «клыки» не успевают поглотить избыточный урожай. Тогда вступает в дело иной механизм, особо хорошо видный, например, на жизни полярных мышей-пеструшек (леммингов). Численность их растет год от года и на четвертый достигает пика, когда леммингам становится в тундре «тесно» и биохимические процессы в маленьких их организмах побуждают искать новые территории. Мышами овладевает беспокойство, они сбиваются в миллионные живые массы и бегут в никуда (в других широтах для жизни места им нет). В Норвегии, с ее изрезанной береговой линией, мышиные полчища поглощаются океаном.

Вся жизнь, крепко привязанная к леммингам, тоже редеет. Без надежной пищевой базы плодовитость всех животных резко снижается, но только на время. Число леммингов начинает расти, и все выходит на прежний круг, до нового губительного сверхурожая.

Нечто подобное иногда происходит и с белками. Чрезмерная численность и недостаток пищи побуждают зверьков совершать поражающие людей миграции. Известны годы в Сибири, когда белки, сбиваясь в огромные стаи, пытались переплыть Енисей. В живых оставались немногие. Так природа выпускает пар из перегретого биологического котла.

Наши полевые мыши тоже подвержены циклам «перенаселения», менее заметным, правда, чем у тундровых леммингов. К осени 1942 года, в силу, как видно, особо благоприятных условий, мышей уродилось так много, что, помню, рыли канавы — преградить путь мышам к домам и амбарам. Маршал Рокоссовский в своих мемуарах отметил: фантастическое число мышей сильно озаботило наше командование в Сталинграде — мыши забирались в самолеты и грызли изоляцию электрических проводов, а летчики заболевали туляремией (мышиным тифом).

Полчища грызунов в тот год и погибли. Но есть у природы механизмы, не допускающие катастрофической «тесноты». У некоторых животных при скудности пищи или при сложных погодных условиях зародыши в организме самки перестают расти и рассасываются. И чрезмерная скученность тормозит размножение. Это доказано лабораторными исследованиями. Перед клетками нескольких групп крыс заставляли пробегать их сородичей. Перед одной — десять крыс, перед другой — сто, перед третьей — пятьсот. Число новорожденных крысят было меньше там, где подопытные грызуны видели больше пробегавших сородичей.

Известен и другой опыт. Две крысы в вольере ведут себя тихо, и плодовитость у них нормальная, но добавили на ту же территорию еще пару крыс — возникло напряжение в «коллективе». При двадцати особях появились уже агрессия, стрессы, гибель от стрессов, каннибализм и резко снизилась плодовитость.

У природы есть две стратегии поддержания жизни у каждого вида животных. Одна рассчитана на массовое воспроизводство потомства и на быструю повторяемость родов. Мелкие грызуны в этом смысле — опять же самый характерный пример. Не работай живой конвейер с налаженной быстротой, каждый вид грызунов давно бы исчез.

И очень наглядна стратегия эта у рыб. Рыба-луна мечет фантастически большое число икринок — до трехсот миллионов. Следом за нею идет треска. Разумеется, никакой заботы о потомстве у этих рыб нет. Икринки, оказавшись в воде, предоставлены сами себе. И лишь ничтожно мало мальков выживает. Но выживает! Огромная, странного вида рыба-луна хоть и редко, все же попадается в сети.

Другая стратегия рассчитана на то, что рожденных бывает немного, но живут они долго. Наиболее характерный пример — слоны. Сроки их жизни и развития сопоставимы с человеческими. (Живут слоны до шестидесяти лет.) Рождает самка по достижении половой зрелости не каждый год и только одного детеныша. Воспитывает его долго. Переселение этим животным ранее не грозило, поскольку хватало пищи и жизненных территорий. Трагическим положение стало в наши дни. Растущая численность людей в Африке заставила распахивать все новые и новые земли. И слонам, потребляющим много растительной пищи, места для жизни не остается. Попробовали сосредоточивать их в Национальных парках, но это кончилось драмой. Самый большой заповедник Кении Цаво слоны за короткое время превратили почти в пустыню. Скрепя сердце их численность пришлось регулировать с пролитием крови — отстрелено было несколько тысяч слонов. Чтобы избежать травмирующих людей операций, численность слонов регулируют теперь тихо и незаметно, сообразуясь с тем, сколько животных может прокормить заповедная территория. Об этом мне откровенно сказали зоологи в парке Крюгера (Южно-Африканская Республика).

Необходимость регулирования численности некоторых животных люди осознали не так уж давно. В 30-х годах минувшего века в одном из западных штатов Америки запретили охоту на белохвостых оленей и всячески поощряли уничтожение хищников, полагая, что делают благо. Все кончилось тем, что олени от болезней и истощения пали. Это был наглядный урок понимания регулирующих механизмов в природе.

Еще более поучительна известная многим история с кроликами в Австралии. Завезенные «для обогащения фауны» европейские кролики оказались на территории, где хищников не было, и быстро распространились по континенту. Австралийцы хватились, когда регулировать численность с помощью ружей было уже невозможно. Плодовитость зверьков в геометрической прогрессии увеличивала их число, лишая пастбищ овец, приносивших главный доход государству. Бедствие удалось остановить биологическим путем — специально завезенной болезнью.

Вернемся к зайцам. Их численность так же, как у пеструшек-леммингов, непостоянна. В отличие от мышей в поисках новых пространств они не бегут, их численность природа держит в узде на одном месте. В старину, когда не было ружей, зайцев, пишут, в иные годы удавалось убивать палками. А потом они вдруг исчезали. Сегодня загадка эта разгадана. Численность зайцев регулируют не только сбои в погоде (замерзли малыши весеннего помета, не окрепли к зиме зайчики-листопадники), регулируют ее и «родные» для зайцев болезни, поражающие зверьков по возрастанию их контактов друг с другом. При некоторой смазанности картины волнообразное падение и возрастание численности в разных природных зонах все же просматривается. А в тех районах, где на зайцев практически не охотятся, пики их численности прослеживаются четко. Геолог, работавший в Якутии, мне рассказал: «У маленькой речки, не сходя с места, насчитал я тридцать четыре зайца. Лозняк на заснеженном берегу они выстроили так, как будто кто-то работал ножницами».

Военный год, о котором шла речь, проясняет картину и в тех широтах, где заяц является главным объектом охоты. Во время войны охотников не было, и закономерное возрастание численности зайцев явственно проявилось.

Одним из механизмов быстрого падения численности зверьков с крайне высокой точки являются их болезни. Зайцы — животные копрофаги (поедающие помет). Объясняется это тем, что в переваривании пищи им помогают бактерии, выводимые с пометом. Масса их так велика, что природа не дает пропасть полезному продукту. Но поедая «орешки» и чужого помета, зайцы неизбежно заражаются «заячьими» болезнями. При большой скученности зверьков они буквально их косят. Таков природный механизм регулирования численности быстро размножающихся животных.

Большого числа зайцев в последние десятилетия мы не наблюдаем, потому что охотники берут свою долю в природе («иначе все равно бы погибли»). Но неприемлемы другие «регулирования» — гибель зайцев от химикатов и охота на зверьков ночью с ослеплением фарами. И если химический пресс (нет худа без добра!) сегодня на природу ослаб, то браконьеры по-прежнему не дают зайцам стать многочисленными. И то, что в Мордовии бабушку они беспокоят, скорее радует, чем печалит. (Старый капроновый чулок, обернутый вокруг стволика молодой яблони, — отличное средство от зайцев.)

Ну а все при всем — век у зайчика невелик. Так распорядилась природа.

01.02.2002 — Где родился, там и годился

Посмотрите на этих рыб и подивитесь, сколь совершенна их форма, как хорошо они приспособлены к среде обитанья. Веретенообразные, мускулистые тела и плавники, придающие этим рыбам исключительную устойчивость в водной среде, позволяют двигаться с большой скоростью и хорошо маневрировать. А двигаться акулам необходимо постоянно — дыхательные органы должны непрерывно омываться свежей водой. Остановиться — значит, погибнуть от кислородного голоданья.

Другие, не столь древние, рыбы в постоянном движении не нуждаются. Некоторые из них настолько нетребовательны к живительному газу, что могут жить, зарываясь на время в ил. В водной среде мы можем увидеть немало экзотических обитателей, например, существо, похожее на кузовок, на лепешки (палтус и камбала). Но подавляющее число рыб имеют все-таки схожие формы. Даже огромные киты, потребляющие атмосферный кислород, но приспособившиеся жить в воде, стали очень похожи на рыб. (В древности их рыбами и считали.)

Среда обитанья и образ жизни незаметно, но непременно формируют облик животных, особо развивают те или иные чувства. Обитатели открытых пространств, как правило, хорошие бегуны и обладатели острого зренья. Вспомним гепарда, многочисленных антилоп, зайцев, страусов, дроф, птицу-секретаря. Для всех важно убежать (или кого-то догнать), вовремя заметить жертву или врага.

У некоторых животных специализация для быстрого бега заходит весьма далеко. Борзых собак и гепардов толкают не только длинные ноги, но и позвоночник, работающий, как тугая пружина. Хорошим бегунам — страусам, лошадям, зебрам — эволюция сократила число пальцев. У страуса их всего два, у зебры и лошади — один палец-копыто.

Обитателям зарослей важно иметь не хорошее зренье (в лесу далеко не увидишь), а чуткие нос и уши. Их имеют подслеповатые кабаны, медведи, носороги. (У тех, кто живет в смешанных зонах, например, у слонов, волков и лисиц, все чувства развиты хорошо.)

Менее плотная, чем вода, атмосфера позволила развиться огромному числу летунов — насекомым и птицам. Каждый по-своему приспособлен к воздушной среде. Ястребы, соколы, стрижи, ласточки имеют особое строенье крыльев и очень быстро летают. Другие птицы — их множество: утки, гуси, журавли, цапли, мелкие летуны — полагаются на мускульную силу машущего полета. Много птиц имеют широкие крылья и приспособились использовать восходящие потоки теплого воздуха. Почти без затрат силы они набирают хорошую высоту и планируют в нужную сторону. Опустившись снова ищут восходящий поток, и так одолевают огромные расстоянья (орлы и аисты).

Есть птицы (колибри) с такой частотой взмахов крыльев, что, подобно насекомым, могут зависать на месте и даже «давать задний ход».

Причуды эволюции приспособили использовать воздух как опору в движении некоторых млекопитающих и даже одну из ящериц. К ним относится большое число летучих мышей и крупных растительноядных крыланов, получивших в наследство от древних форм жизни крыло-перепонку, натянутую между неимоверно длинными пальцами.

А белки-летяги используют для недальних перемещений по воздуху кожистую плоскость между передними и задними лапами. Нечто подобное создает одна из тропических ящериц, раздвигающая в стороны ребра, и одна из лягушек, создающая планер из перепонок на лапах.

Освоена и среда обитанья под поверхностью почвы. Тут много мелких животных — не сразу заметишь. Но известен всем крот. Кто видел этого землекопа, способного делать за день двадцатиметровый тоннель, помнят мощные его лапы, вооруженные коготками. Лапы так велики, что крот похож на легковую машину с экскаваторными ковшами. Похожую конструкцию подарила природа еще одному землекопу — медведке (любимое лакомство птиц удодов).

И много в природе промежуточных зон, к которым тоже приспособлены разные формы животных. Пловцов по воде и ныряльщиков вы сразу узнаете по перепончатым лапам — гуси, утки, лебеди, пеликаны, выдры, бобры. Есть животные, обитающие только на поверхности вод. Все знают водомерок с длинными ножками-веслами. Они устроены так, что не прорывают пленку поверхностного натяженья воды. А одна из ящериц способна бежать по воде, не погружаясь в нее. Водяная курочка благодаря длинным пальцам на лапах ходит по листьям кувшинок, а тропическая якана имеет такие длинные пальцы, что может бегать даже по мелким листочкам водорослей.

По длинным ногам и длинным шеям вы сразу узнаете обитателей мелководий. Это фламинго, журавли, цапли, разные кулики, лебеди, утки. (Шея утки короткая, а ноги недлинные, но она способна нырять ко дну, оставляя на поверхности гузку.) Иногда на зимовке мелководья покрываются льдом — это большая беда для птиц.

Хлеба в полях и травы на мокрых лугах — еще одна зона, к которой приспособлены некоторые птицы. Перепела, например, при опасности предпочитают не взлетать, а бегут, раздвигая стебли растений. Еще труднее поднять на крыло коростеля. Кажется, вот она рядом, скрипучая песня «крекс-крекс!», а бежишь — никто не взлетает. Подобно шильцу, коростель с обтекаемым телом раздвигает травинки и удаляется. Очень редко удается поднять на крыло жителя мокрых лугов. Полет у него неровный и неуверенный, что, возможно, и породило недоразуменье: де, птица на юг уходит пешком. Нет, улетает. И далеко улетает — в Центральную Африку.

Снег и холод — тоже среда, требующая приспособления к ней. Птиц от холода спасают перья и пух (в шары при хорошем морозе превращаются снегири, вороны, сороки). Но лучшая «печка» для птиц — достаток корма. Утки, например, рекордно холодостойки — было бы что глотать. Дрозды не покидают среднюю полосу географических зон при хороших урожаях рябины.

В особо холодных местах от морозов животных спасает мех. Он очень плотен у морской выдры калана, у росомахи, овцебыков, белых медведей. К зиме шубу меняют зайцы, волки, лисы, белки… Двух родственников лисы, живущих в зонах холода и жары, можно сразу определить по ушам. У пустынной лисички фенека уши огромные, с их помощью происходит охлаждение организма. Другой родственник лис — полярный песец, — наоборот, уши имеет маленькие: ему важно тепло сохранять.

Снег для животных может быть и помехой, и средой, помогающей выживать при морозах. В снегу делают берлоги самки белых медведей, снег позволяет сохранять тепло в зимней спячке бурым медведям. В снегу ищут убежище птицы (тетерева, например, ночуют, зарывшись в снег), а также зайцы, ласки, соболя, горностаи.

А тех, кто вынужден передвигаться по снегу, природа снабдила «лыжами»: у зайца — это широкие лапы, у белых куропаток — зимние перья на лапах, у белых медведей, чтобы не примерзали ко льду, лапы снизу покрыты мехом, а лось-снегоход, как на ходулях, бродит по снегу на длинных ногах.

Есть животные, обитающие в воде, но выходящие и на сушу. Им важно наблюдать за всем, что на ней происходит. Животные разные. Но всех природа снабдила похожими глазами. Они шишковатые и выступают над водной поверхностью. Так наблюдают за надводным миром бегемоты, крокодилы, лягушки, рыбы-прыгунчики, живущие в мангровых (заливаемых приливом) зарослях.

Почти всех крупных животных, обитающих на деревьях, природа снабдила хвостами. Для большинства обезьян и лемуров это «пятая рука». Они виртуозно пользуются хвостами, цепляясь за сучья, и, если надо, повисают на них. Американский опоссум даже спит иногда вниз головой, вися на хвосте.

Для очень многих животных хвост является рулевым и сигнальным устройством. Лиса с помощью хвоста может делать мгновенные повороты, для прыгуна-тушканчика хвост является балансиром, для кенгуру, сидящего на задних ногах, хвост — третья точка опоры, для китов — гребное устройство, иногда даже парус. А мышь-малютка держится на стебле злака, обвивая его хвостом.

Сигналы хвостом мы понимаем, наблюдая собак. Поджатый хвост означает: «Боюсь!», вертит хвостом — приветствие, дружелюбие. У некоторых лемуров, чтобы сигналы сородичам были заметны и в темноте, хвосты окрашены в белые и черные полосы, подобно старинным верстовым столбам у дорог.

И, наконец, еще одна обстановка, роднящая многих животных, — ночь. Тех, кто при солнце спит, а на охоту выходит ночью, можно сразу узнать по глазам. Они очень большие у всех — у лемуров, у тропических долгопятов и особенно у широко известных на Земле сов. Кто видел филина, навсегда запомнит его огромные выразительные желтого цвета глазищи. Они так велики, что для мускулов, управляющих глазным яблоком, места в голове не остается, и сова не глазом «косит», а поворачивает всю голову. Глаза у ночных животных велики потому, что их назначенье — видеть добычу при освещении ничтожно малом. Число палочек, принимающих свет, в них так велико, что на сетчатке не остается места для колбочек, позволяющих дневным животным (и человеку) различать все оттенки цветов. Ночные животные этой радости лишены. Зато у них сильно развит слуховой аппарат, и сова, например, не только видит бегущую в сумерках мышь, но и слышит шорох ее на земле. Лицевой диск у сов — важная часть слухового устройства. Особенно велика роль ярко выраженного диска у европейской совы сипухи. Вся передняя часть ее «лица», чуть прикрытая рыхлыми перьями, — огромная «тарелка» слухового приемника. Опытами установлено: даже без участия зрения сипуха только по шороху мыши способна ее обнаружить и изловить. Сами же совы не дают жертве шанса определить опасность на слух. Маховые перья у сов имеют мягкую обводку, гасящую звук.

Человек на Земле способен жить где угодно — в Антарктиде, на Северном полюсе, в тропических джунглях. Животные без участия человека, создающего искусственные условия жизни, меняют среду обитания редко. Длительной эволюцией они привязаны к условиям, определяемым не только температурным режимом, спецификой корма, наличием влаги, но также взаимосвязями с многочисленными соседями по жизни. Пример — пингвины в Антарктике и белые медведи на Севере. Поменять их местами нельзя. Есть из этого правила исключенья, но они касаются животных, перемещенных в сходные с прежними условиями жизни. В основном же действует правило: где родился, там и годился.

08.02.2002 — Щеголи и певцы

В феврале, когда зима крепка еще духом, но уже появилась на небе просинь, вы можете вдруг услышать пенье, которое вас остановит. Звенит бодрый, радостный колокольчик. Поразительно! Кругом снег, еще морозно и ветрено, еще пути заметает поземка, а тут вроде бы и весна наступила. Вам непременно захочется посмотреть: кто же так заливается? Если будете осторожны и обратите внимание на заросли кустов, кучи веток, хвороста и крапивные будяки, то увидите и певца. Он любит непролазные кущи по краю садов и канав, у старых бань и ручьев, текущих вблизи. Когда певца вы увидите, то будете озадачены. Такая кроха, а как голосиста и как хорошо ее пенье!

Ваш новый знакомый птичка крапивник — самая маленькая (после королька) из всех пернатых наших соседей. На зиму крошка не улетает и всегда так жизнерадостна, так подвижна и так голосиста, что, слушая ее, думаешь: нет на земле ни бед, ни печалей.

Внешность крапивника незаурядная. Цветом он темно-бурый с волнистым узором по всему телу, а статью похож на грецкий орех с вздернутым кверху коротким хвостом и тоненьким клювом. Когда возбужден, часто кланяется в вашу сторону и при опасности не полетит, а с проворством мышонка спрячется в зарослях. Проявите терпение — любопытство заставит певца вернуться, глянуть, что его испугало.

Крапивники живут повсюду в Европе и в Азии и редкостью не являются. Но крайняя малость и осторожность делают их неприметными. И если б не песня среди зимы, мы никогда бы не догадались, что в захламленных кустах обретается на редкость жизнерадостное существо.

Гнездо крапивника, по сравненью с хозяином, кажется очень большим и представляет собою аккуратный войлочный шар из зеленого либо желтого мха с лазом чуть ниже вершины. Обычно гнезда для птиц нужны, пока не вылетели птенцы. После они забываются. А крапивник гнезда не бросает — ремонтирует, подновляет. Больше того, он строит сразу несколько гнезд: одно — семейное, а другие попроще — как убежища в непогоду и для ночлега. Такое отношенье к гнезду понятно. В зимнее время днем от мороза спасает пища (крапивник мастерски добывает в кустах оцепеневших козявок и паучков), а ночью только домик может согреть зимовщика. В большое семейное гнездо при сильных морозах набивается много крапивников — в тесноте легче беречь тепло.

Птенцов крапивники выводят дважды — в апреле и в июне. На кладке яиц супруги сидят по очереди. Вместе кормят и выводок — шесть — восемь крошечных, но прожорливых едоков. Семья некоторое время держится вместе, а потом каждый живет в отдельности. Стайку крапивников зимой я не видел ни разу.

Человека никогда не унывающая птичка почти не сторонится. Напротив, её, кажется, привлекают заросли бурьяна и кустов рядом с избою или сараем. Два раза я заставал крапивника, залетевшим в сени лесной сторожки. Привлекали его паучки, жившие по углам. Залетал он почему-то не в открытую дверь, а в оконце, где угол стекла был отбит. Происходило это, видимо, потому, что птица не раз пользовалась этим лазом — путь был проверен, надежен, и крапивник хорошо его помнил.

Занятна и по-своему очень красива птичка-малютка с торчащим кверху хвостом. Но главное, что делает её исключительно симпатичной, — песня. Летом, когда голосов кругом много, крапивника можно и не услышать. А вот зимой, при морозах, когда снежному миру совсем не до песен, серебряный голос крапивника, бодрый и жизнерадостный, звучит как надежда: весна придет непременно!

И еще один не покидающий нас зимний сосед. Он тоже поет. Но внимание на себя обращает сначала нарядом. Он так заметен, так ярок, что птичку называют щегол (щеголь — читаем в старинных книгах). Не менее дюжины ярких цветов и оттенков украшают небольшую, но очень заметную птицу: угольно-черный, белый, желтый, красный…

В деревне мы легко ловили щеглов. Натыкаешь кругом в саду репейники, посередине их ставишь подпертое палочкой решето, от палочки в сени тянешь прочную нитку и, затаив дыхание, наблюдаешь в щель за ловушкой. Когда щеглы, прилетевшие на репейник, садятся поклевать под решетом зерна подсолнухов, дергаешь нитку…

В руке нарядная птица ведет себя очень спокойно. И в клетке не бьется, не верещит, клюет семечки, а через день-другой и петь начинает — избу наполняет негромкий, но мелодичный щебет «шриглет-шриглет!». В клетках из хвороста держали мы также чижей, воробьев, снегирей. Щегол был в этой компании наиболее симпатичным.

В отличие от снегирей щеглы не линяли. И весной, когда, по обычаю, птиц отпускали на волю, они вели себя на удивленье привязанными к зимней своей квартире. Улетев из подвешенной на дереве клетки, щеглы в нее возвращались поклевать зерен, долго крутились рядом перед тем, как исчезнуть в майских зеленых кущах.

Проделывали мы со щеглами и такой номер. Сажали в клетку оперившихся, но еще не летавших птенцов, и вешали её поблизости от гнезда. Птенцы, разевая оранжевый рот, просили еду, и родители носили ее, отдавая через прутики клетки.

Щеглы, как и крапивники, делят с нами зимние тяготы. Но, будучи зерноядными, они никогда не страдают от недостатка корма — репейники есть везде, и именно в них зимой следует наблюдать щеголеватых, подтянутых, как молодые гусары, птиц. В отличие от крапивников они держатся стайками голов по пятнадцать — двадцать. Опускаясь на шишки репейников или серые мягкие кисти чертополоха, щеглы превращаются в акробатов — тянутся к семечку сбоку, повисают на стеблях кверху ногами. Беззаботный щебет сопровождает пир в бурьянах.

Едоки осторожны. Попытка подойти близко заставляет самого бдительного из акробатов подать сигналы тревоги. Стайка вспорхнет, но сядет поблизости. Хорошо снять щеглов на кормежке мне удавалось лишь из скрадка, заранее сооруженного возле репейников. Можно призывным криком «есть корм!» птиц посадить в нужном месте, если повесить на куст клетку с подсадной птицей. Этот способ часто используют птицеловы.

Щеглы в отличие от крапивников, взлетающих неохотно и не способных улететь далеко, летуны неплохие. Держатся они на открытых местах (но не лишенных деревьев), там, где есть репейники и сорные будяки. Гнезда щеглов, расположенные на деревьях в садах и рощах (почему-то любят селиться на грушах), — прочные и хорошо скрытые убежища для птенцов.

Несмотря на яркость одежды, летом щеглов видишь довольно редко. Но к осени «старики» вместе с потомством собираются в стаи, и тогда сразу можно увидеть несколько сотен нарядных птиц. Они начинают кочевки — северные щеглы летят, к примеру, в полосу Тулы — Москвы, а щеглы здешние подвигаются в лесостепи. На месте зимовок птицы разбиваются на небольшие дружные стайки и, можно сказать, благоденствуют, всегда имея обилие корма.

На белом снегу щеглы выглядят очень нарядными. «Ничего нет красивее!» — воскликнул орнитолог позапрошлого века. — Впечатление такое, что на покрытых инеем будяках распустилось множество разных цветов… Осанка щеглов такова, как будто они сознают свою красоту». И песня щеглов недурна, хотя представляет собою не слишком стройную череду звуков, служащих птицам средством коммуникаций и выраженьем чувств радости.

Сколько живут щеглы на свободе, определить сложно. Но известно: у одного заботливого человека в клетке щегол прожил двадцать лет. Немало для маленькой птички.

15.02.2002 — Волк на цепи

Приехав на лесной кордон, мы сразу его увидели. Огромный почти что трехлетний волк, гремя цепью, спрятался за дерево и оттуда, поджав хвост («боюсь!»), наблюдал за пришедшими. Увидев среди людей своего покровителя, он успокоился и, набычившись, но уже помахивая хвостом («я вас уважаю!»), стал внимательно каждого изучать.

Самой заметной частью его фигуры была лобастая голова с ушами — торчком — и глазами-сверлышками, не упускавшими ни одного движения окружающих, глядевшими с вызовом умного и спокойного существа.

Осмелев, зверь, погромыхивая цепью, осторожно всех обошел, обнюхал ботинки и валенки. С шофера нашего вдруг сдернул варежку и начал на ней валяться, как это делают все собаки и волки, чтобы унести на шерсти «музыку запахов».

Покровитель зверя лесник Андрей Сумерин вырвал варежку, но волк, поднявшись на задних лапах, попытался, играясь, сдернуть с друга меховую, тоже пахучую, шапку.

Кличка волка — Малыш — осталась с лета, когда на кордон его привезли подвижным, как ртуть, щенком. Он взят был из логова в числе четырех братьев, по обыкновению умерщвляемых, а Малыша пожалели, и на цепи с разными приключениями он вырос среди людей и собак, сохраняя со всеми дружелюбные отношения, но не теряя повадок лесного зверя.

К ВОЛКАМ у людей всегда был повышенный интерес. И давно известно: как волка ни корми, все равно он просится в лес. Но это касается зверя, уже знавшего, что такое свобода, уже умевшего добывать в лесу пропитанье. Что касается щенят, попавших к человеку еще незрячими, вырастая с повадками волка (инстинкт — великая сила!), они человека не очень страшатся. А к тому, кто их воспитал, привязываются не хуже собаки. Я знал в Рязанской области егеря, который с волками охотился… на волков и добыл несколько прибежавших на предательский вой сородича.

Лет тридцать назад описал я случай, когда двух волков обнаружили в московском городском парке вблизи строений и больших магазинов. Охотники, которым позвонили и рассказали о двух «странных собаках», не поверили, что это волки. И когда позвонили вторично, по свежим следам на снегу поняли: да, действительно волки.

Звери, промышлявшие на помойках, ловившие крыс и кошек, днем прятались в зарослях шиповника близ дорожек, по которым ходили взрослые люди и бегали ребятишки из детского сада…

Эти два волка были, конечно, обречены. Разглядывая их шкуры, охотники обратили вниманье на стертые когти — «волки явно были в руках человека».

Спустя некоторое время я получил письмо с каракулями полуграмотной женщины. «А волки-то мои…» — начиналось письмо. Далее немолодая, как видно, москвичка рассказывала о том, что гостила у брата в Пензенской области и увидела волчат, принесенных в мешке из логова. Узнав, какая судьба волчат ожидает, москвичка инсценировала побег двух щенят и привезла их домой.

Поначалу все было ладно. Волчата резво бегали по квартире, хорошо ели и быстро росли. Но наступил момент, когда кормить их стало уже накладно, к тому же они «бедокурили в доме» — стаскивали зубами со стола скатерть, стали, играясь, щипать хозяйку за пятки. От волков решила она избавиться. Пригласив зятя, попросила его отвезти волчат в лес. Тот посадил их в корзину и пошел к автобусной остановке вблизи Воронцовского парка. Волчата в корзине скулили, и зять предпочел их выпустить прямо у остановки…

Такова судьба, довольно частая, диких животных, которых необдуманно поселяют под крышей дома.

ЧТО КАСАЕТСЯ деревенских дворов и особенно уединенных лесных сторожек, то волки на цепи или в вольерах живут довольно благополучно.

На Аляске, где волков много, ими длительное время интересовались, скрещивая с ездовыми собаками. Потомство от этих «браков» жизнеспособно. Иногда оно появляется и без участия человека. Обычно собаки — объект охоты волков. Но при отсутствии партнера волчица способна «снюхаться» с каким-нибудь деревенским Барбосом, и тогда в природе появляется нежелательная помесь собаки и волка — звери сильные, дерзкие и не очень боящиеся людей, что позволяет им презирать всякого рода облавы.

Но на Аляске стремились приливом волчьих кровей улучшить породу ездовых собак — сделать их более сильными и выносливыми. Результат достигался. Но собаки при этом становились малопослушными и строптивыми. На Аляске я много расспрашивал о таких опытах. Результат был всегда отрицательным. Ездовых собак теперь не только не вяжут с волками, но и следят, чтобы это не случалось само собой.

ПОДМОСКОВНОМУ Малышу сейчас два с половиной года. Это на языке охотников — переярок. Он полон сил, любопытства и озорства. Любимая его игра: сдернуть с кого-нибудь шапку и, если не голоден, спрятать где-нибудь свежую кость.

Когда во дворе он появился щенком, две собаки глухо ворчали и топорщили шерсть на загривках. Потом привыкли. Теперь игры с волком для них — желанное развлеченье.

И обожает Малыш щенят. Матери их поначалу относились ревниво к тому, что волк ложился на спину и как бы звал щенят поиграть, болтая ногами в воздухе. Щенята его обожали. Волк разрешал им ползать по животу, как шарики, катал их лапами, один щенок привязался к волку настолько, что непременно делил с ним еду — мясо съест, а кость несет Малышу.

Но, конечно, главная любовь Малыша — покровитель и воспитатель его Алексей. С ним первый год он ходил на прогулки. Алексей грибы собирает, а Малыш — рядом, тычет нос под кусты и коряги.

Мать Алексея живет в деревне, и он на кордон приезжает частенько на мотоцикле. Малыш не выносил запах этого чудища — лишь на цепи можно было затащить его пассажиром в коляску. Но постепенно стала езда доставлять Малышу удовольствие, и, заслышав звук мотоцикла, он уже сам бежал занимать «свое» место.

Однажды Алексей, заболев, несколько дней не приезжал на кордон. Малыш по-собачьи скулил, иногда выл, сидя за загородкой с шиферной кровлей. И когда издалека услышал знакомый звук, прыгнул вверх, головой пробив шифер, и почти на ходу ввалился в коляску, облизывая Андрею лицо.

Привозил друга своего Алексей несколько раз в деревню. Малыш с любопытством приглядывался к курам, к кошке, дугой выгибавшей спину при виде явно опасного гостя. А однажды Малыш стал свидетелем экзекуции, какую за что-то устроили гуси своему соплеменнику. Малыш, с любопытством наблюдавший эту картину, вдруг тоже бросился к несчастному гусаку, но гуси, моментально забыв о семейных разборках, дружно кинулись гусака защищать, и Малыш сконфуженно отступил.

Этот случай положил конец визитам волка в деревню Якшино, но в лес Андрей друга своего брал. Правда, после таких прогулок приходилось его отмывать — то на падали повалялся, то в помете испачкался. А однажды волк потерялся, исчез. Два дня на кордон не являлся. Когда объявился, его посадили на длинную цепь. Эта штуковина Малышу не понравилась. Он пытался железо грызть, но скоро смирился с положением пленника и стал особо ценить дружбу собак, подбегавших к нему поиграть.

А ОСЕНЬЮ прошлого года Малыш исчез. Обнаружили утром оборванную цепь, и сколько Андрей ни звал, отклика не было. Не вернулся волк ни к вечеру, ни на второй день. Четыре недели прошло — ни звука, ни следа. Андрей обеспокоенно ездил, расспрашивал в деревнях: не пропадала ль скотина? Нет, пропажи ни у кого не было. «Видно, и правда лес зверю всего дороже…»

Но на пятой неделе на кордоне ночью кто-то поскребся в дверь. Посветили фонариком — волк! Сидевший за кучей дров зверь как ни в чем не бывало, став на задние лапы, уперся передними Андрею в грудь.

В этот день Малыш позволил запереть себя в загородке, а утром, оглядев его, обнаружили: шея, поврежденная ошейником с висевшим на нем обрывком цепи, кровоточила и гноилась. Боль, как видно, и вернула волка к старым своим друзьям. Тощим он не был. Где обретался, что промышлял? Андрей подозревает, что зверь находился все время где-нибудь рядом и, возможно, даже украдкой наведывался ночью во двор чем-нибудь поживиться.

Одиссея беглеца, вернувшегося к людям, осталась загадкой. Немедленно надо было облегчить страдания волка. Ошейник пришлось распилить, и это, несомненно, причиняло Малышу сильную боль. Андрей положил в пасть ему руку и более часа пилил. Зверь хорошо понимал, что все делается для его пользы, и лишь изредка, когда боль была слишком уж сильной, чуть сжимал челюсти на руке.

Через неделю раны зажили, и все потянулось, как прежде. Обитатели двора встретили беглеца с радостью. Чтобы цепь Малыш снова не оборвал, его сажают на нее лишь для того, чтобы он свободно побегал. Остальное время Малыш проводит теперь в вольере. По сравненью с собачьей будкой вольера — просторный дворец, и волк безропотно в него забегает, особенно если кинуть в вольеру кость. Но с большей радостью он покидает сетчатый свой застенок, чтобы, пусть на цепи, потоптать у дерева свежий снег, повозиться с недальней своей родней — собаками, понаблюдать за всем, что происходит вокруг. Молчаливый лес, роняющий в оттепель сверху мокрые комья снега, дразнит Малыша сладкими запахами и тревожит, наверное, мятежную душу зверя. Но без нужного с раннего возраста воспитанья и навыков дикого бытия, существовать в лесу невозможно. Вот и вернулся уже матерый волк на кордон. Тут сытно. Можно с собаками поиграть, понаблюдать за сороками, прилетающими во двор, и, как бы охотясь, пытаться сорвать с человека-покровителя пушистую его шапку.

22.02.2002 — Чертики на стекле

В 1959 году я первый раз полетел за рубеж. Во Вьетнам. Все было для меня новым и необычным: люди, пальмы, пагоды, длиннорогие буйволы, бамбуковые заросли и поля риса. И было кое-что совсем необычное.

После прилета в Ханой через день мы сразу отправились в путешествие по стране. После дневного пути с остановками в деревеньках ночевать расположились в гостинице маленького городка. Под шорох большого, как пропеллер, вентилятора под потолком я быстро заснул. Но почему-то скоро проснулся. Комнату наполняли странные звуки: «геко-геко!» Включив лампочку возле постели, с изумлением и испугом я обнаружил в жилище не менее сотни «чертиков» — маленьких, с половину карандаша, ящериц. Невиданное дело — они бегали по стенам и даже по потолку. (Свалившись вниз, одна, возможно, меня разбудила.) Не доверяя глазам, я их протер, пощипал свою щеку… Да нет, не виденье — по потолку бегали ящерицы.

Сон испарился. Закутавшись в простыню, я наблюдал странное сборище. Ящерицы ничуть меня не боялись и занимались, как видно, привычным делом — незлобиво дрались, сопровождая стычки характерными звуками, и ловили темневших на стенах и потолке мошек.

Страх прошел, и я уже с любопытством наблюдал сожителей, попытался даже их сосчитать. Особое изумление вызвали два «чертика», сидевших на оконном стекле, чуть освещенном из коридора. Забыв об опасностях, я поднялся на скамеечку из бамбука — как следует ящериц разглядеть. Они сидели спокойно. Ящерицы! Все как полагается: заостренная мордочка, странного вида лапчатые ножки, хвостики. Кожурой от банана я тронул ящерку на окошке, и она вдруг побежала по стеклу с таким же проворством, как обычно бегают ящерицы по земле.

Сгорая от любопытства, я поднялся к еще не спавшему переводчику Тханю и с изумленьем увидел: его комната полна все теми же «чертенятами». Поняв мое удивленье, Тхань стал смеяться. Изловчившись, одного «чертика» он поймал, и вместе мы разглядели занятное существо. Тхань повернул ящерку вверх животом, обращая вниманье на лапки, как бы расплющенные и покрытые мелкими рубчатыми бороздками. Было понятно, что необычное это строение ножек помогает «чертикам» бегать даже по зеркалу. «Это очина большие друг человека. Очина большие. Они всегда живут дома. Они обедают мошка», — пояснил Тхань, перевод которого с вьетнамского на русский я мог оценить еще днем. (Рассказывая о войне партизан в джунглях, Тхань сказал: «Когда была наша победа у Дьен-Бьен-Фу, в Париже на два дня был объявлен тротуар!»)

Я снова уснул. А когда утром комната наполнилась светом, ни одного «чертика» уже не было. «Где же они?» — позвал я Тханя. «Они тут», — опять засмеялся веселый наш переводчик и потянул за хвостик из щелки под зеркалом темную ящерку. Хвостик остался у Тханя в руке, а ящерица юркнула глубже в щель.

На Земле обитает несколько тысяч разнообразных ящериц — от маленьких в полмизинца малахитового цвета созданий до огромных, похожих на крокодила, варанов длиною в три метра. Некоторые ящерицы умеют плавать и даже бегать по поверхности вод, есть летуны вроде белок-летяг. Живут ящерицы по всему свету, исключая Антарктику и Крайний Север. А больше всего их там, где тепло, — в тропиках и субтропиках.

«Чертики», озадачившие меня во Вьетнаме, относятся к особому семейству ящериц цепколапых. Их более шестисот видов, и знатоки пишут, что это самые удивительные создания в мире ящериц. Живут они в разных природных зонах и отличаются друг от друга величиной, способом маскировки от разнообразных врагов, характером пищи, а роднит их то, что все они — мастера-лазальщики. Стволы деревьев, ветки, валуны, скалы — места обычного их обитанья.

Названье — гекконы — возникло, видимо, оттого, что из всех ящериц они единственные, кто издает горловые звуки: «геко-геко!», «чи-чок!», «токет!» Это сигналы друг другу: угрозы, призывы и опознанья: «Это я, а ты кто?»

Как и многие ящерицы, гекконы, спасаясь, могут пожертвовать хвостиком. Обломанный, он шевелится, отвлекая вниманье птицы, другой ящерицы или змеи, и хозяин хвостика успевает удрать. Хвост отрастает вновь. А если первый не вполне отломился, можно увидеть геккона с двумя хвостами.

У гекконов хороший слух, они прекрасно чувствуют колебанья земли, но главное для гекконов — глаза. Большинство этих ящериц охотится ночью, и потому глаза у них очень большие, с неморгающим веком — гекконы чистят их языком. Питаются по-разному. Есть потребители разных плодов, но большинство — охотники за мошками, комарами, червями, улитками, бабочками. Живут в тропиках они всюду — в лесах, в местах пустынных, в зарослях трав. В отличие от хамелеонов язык у них оружием не является, он помогает лишь проталкивать пищу во рту.

Как у многих животных, вопрос территории для гекконов немаловажный. Из-за места охоты они дерутся. Дерутся также за право продолжать род — «к победителю самочки выстраиваются в очередь». В кладке гекконов от двух до двух десятков яичек. Геконы их прячут в укромных местечках — в щелях, ямках, дуплах, даже в ржавых консервных банках, и тотчас о них забывают. А охотясь (не зевай!), могут сожрать своих же детишек или родичей величиною поменьше. (С человеческой точки зрения, это никуда не годится, но в природе такое случается не так уж редко.) Голодный медведь, например, весной может прикончить малыша-медвежонка, и медведица-мать пуще огня боится встречи с бывшим своим возлюбленным.

Любят гекконы селиться в жилищах людей. Домашними животными назвать их нельзя, но гекконы, конечно, более приятные спутники человека, чем, скажем, мыши, поскольку очищают жилища от насекомых. Живут в тропиках они всюду — от погребов и подвалов до чердаков, не различая дворцов и хижин. Никто не вздумает покуситься на изящную ящерку, хотя, конечно, не очень приятно, когда за ужином видишь, как геккончик сверху летит на стол. Происходит это в тех случаях, когда ящерки, путешествуя по потолку, вздумают драться или чем-то возбуждены.

А что помогает им удерживаться на гладкой плоскости? Это было загадкой для многих натуралистов. Предполагали сначала, что гекконы приклеиваются к гладкой поверхности. Но сколько клей ни искали, найти не могли. Потом возобладало предположенье, что ящерки присасываются к гладкой поверхности, то есть между лапками и поверхностью образуется безвоздушное пространство. Это казалось правдоподобным, и даже старина Брем, просивший друзей как следует понаблюдать за гекконами, удовлетворился этим предположеньем.

Но дальнейшее изучение лапок геккона привело к верным выводам. Приплюснутые и широкие, как «снегоступы», лапки геккона покрыты бороздками, каждая из которых состоит из многих тысяч тончайших щетинок. («Касаясь лапки геккона, кажется, что гладишь бархат».) Передвигаться по поверхности шероховатой геккону довольно острых коготков на конце пальцев. Если же плоскость гладкая, вступают в дело щетинки бороздок. Ставя бороздки под нужным углом друг к другу, геккон бегает по потолку вверх ногами и находит невидимые глазу и недоступные осязанию человека царапины даже на зеркальном стекле. Такого изумительно тонкого механизма природа не повторила, кажется, больше нигде, сделав геккона самым цепким животным на свете.

Как все животные, племя гекконов стремится к обретению новых пространств. И это им удается. Даже на самых маленьких островах тропической зоны можно увидеть удивительных ящерок. Они приплывают по океану на подмытых стволах деревьев, на корягах и случайных плавучих предметах. Даже лодки и корабли служат им в расселеньях по миру. Геккон без труда пробегает на судно по причальным канатам и плывет в неизвестность. Если корабль приходит в холодное место, геккон, разумеется, гибнет, а если в теплое — у ящерки появляются шансы жить. Таким образом гекконы заселили средиземноморское побережье Франции и Испании.

Поневоле однажды геккон добрался даже в Москву. Читатель «Окна» Василий Степанович Коренных, позвонив в «Комсомолку», пригласил приехать посмотреть на странную ящерку, прибывшую из Вьетнама в ящике с бананами. Я поехал в большой овощной магазин и сразу узнал знакомого «чертика». Путешествием геккончик был изможден, но признаки жизни еще подавал. Однако недолго. На ладонях у нас посланец тропиков испустил дух.

Вот такой уникум обитает на планете Земля. И он не редок. Я был не первым, кого испугало в жилище скопище этих ящериц. Лет двести назад о гекконах рассказывали множество небылиц — будто бы ядовиты, будто стоит прикоснуться к геккону, как кожа покрывается волдырями. На самом деле это милая, безобидная, в теплых краях всеми любимая ящерка.

01.03.2002 — Кобра

У природы нет пасынков, все для нее — любимые чада: и слон, и крошечная полупрозрачная тля, пьющая сок из растений, и человек. Но с точки зрения человека, сообразно его интересам, есть животные «хорошие» и «плохие», «вредные» и «полезные». Есть еще животные незаметные, известные лишь ученым, и есть легендарные. К их числу принадлежит змея с названьем кобра.

В прохладных зонах Земли знают ее по картинкам, по описанию в книгах, но жителям Индии и других тропических зон она известна каждому человеку, ибо босоногие обитатели этих мест платят кобре огромную дань — только в Индии от укусов кобры ежегодно гибнут десять тысяч человек. Но любопытно, почти везде на Земле при виде змеи (любой) человек берется за палку, в Индии же никто змею не убьет, она внушает мистическое уваженье, есть даже храмы, где люди поклоняются кобрам. Такова уходящая в дали веков традиция. Кобру могут поймать (часто с риском для жизни), чтобы продать заклинателю змей, но никогда не убьют.

На Земле обретается около трех тысяч различных змей — от огромных десятиметровых питонов и анаконд до крошечных змеек величиной в палец. Живут они всюду — на земле, под землей, в горах, болотах, в степях и пустынях, в лесах, у воды и в воде. Триста из них ядовиты. Больше других убийственно страшным оружием прославилась кобра.

Этих змей несколько видов. Особо известны три — «плюющаяся» кобра (брызгает ядом, стараясь противника ослепить), очковая змея с устрашающим рисунком на капюшоне, и королевская кобра — самая большая из всех ядовитых змей.

Важно заметить, змея расходует яд не только во время охоты, яд — это и средство защиты, потому кобра весьма экономно расходует дорогой для ее организма продукт. Для змеи важней при опасности противника предупредить, запугать, чем ужалить. Оленя или же человека ей незачем убивать, и змея предупреждает: я здесь и опасна! На треть она поднимает вверх свое тело, громко шипит и раскрывает легендарный, выразительный капюшон. Голова у кобры яйцеобразная, небольшая, а капюшон образуется раздвижением ребер, расположенных ниже. «Очковый» рисунок на капюшоне — сзади. Маленькие глаза змеи устремлены на объект угрозы, а «рисованные» пугают всех, кто хотел бы покуситься на кобру с тыла. Если опасность не исчезает, она решительно атакует. Но бывает немало случаев, когда змее, что называется, на хвост наступают. Тут нападение неизбежно. Маленькие животные погибают от яда за пять-шесть минут, человек мучается минут двадцать.

В Узбекистане, помню, познакомился я с ловцом змей Борисом Тишкиным и напросился посмотреть, как проходит охота. Поймали некрупную кобру. А когда сидели у палатки за чаем, я обратил внимание: у Бориса на правой руке не было одного пальца. «Это память о первой змее. Рос я в пустыне. Змеи всюду, куда ни шагни. Сестра погибла от укуса кобры. А через год я тоже прибежал домой в ужасе. Полез за птичьими яйцами в щель глиняного дувала, и змея ужалила в палец. Мать закричала: «Топор! Скорей топор!» На пенечке палец она отрубила. Сама — в обморок, а я вот без пальца, но жив. И надо же, стал профессиональным ловцом ядовитых созданий».

Ловят змей для террариумов зоопарков (кобры наиболее впечатляющий экспонат), а также для получения яда. В больших дозах яды смертельны, в малых — часто целебны. Для получения ядов создаются питомники (серпентарии), где змей «доят» — заставляют укусить край стаканчика, в который стекает из зуба струйка опасного и драгоценного вещества — продукта слюнных желез змеи.

Этот снимок я сделал в Туркмении. Ловец змей Юрий Попов (жив ли? — век змеелова не длинный), выпустив на прокаленную солнцем площадку четыре змеи, отвлекал их внимание на себя, а я с расстоянья в два метра снимал этот возбужденный «букет».

Очковая змея невелика, рекордная длина — чуть больше двух метров. Питается мелкой живностью: мышами, крысами, птицами, лягушками, ящерицами. Охотясь, жертву кобра, конечно, не предупреждает, а настигает резким броском, пуская яд в ее тело по полому зубу.

Селится кобра всюду, где ей удобно, — среди камней, в развалах строений, во всяких норах и щелях, не избегая близости человека, но немедля пытается скрыться, увидев его.

Облик змеи чаще всего связан с пустыней. Однако кобра селится и возле воды, не боится в ней оказаться и хорошо плавает. Она часто и много пьет, но может (проверено в зоопарках) обходиться без воды недели и даже месяцы.

Как все рептилии, постоянной температуры змея не имеет, активность ее зависит от того, в какой среде обретается. Предпочитает тепло, но не чрезмерное — в дневную жару укрывается в норах и щелях.

В Туркмении во время съемок в пустыне сюжета для «Мира животных» оператор Володя Ахметов выпустил на горячую землю кобру. Змея немедленно ожила, а потом завертелась, как будто попала на сковородку. Увидев глазок объектива Володиной камеры, она в него поползла, полагая, что это спасительная нора. Оператор вскочил и отпрянул. Пока мы возились, телегерой наш вдруг как-то обмяк и превратился в неподвижную плеть — жара убила змею.

У кобры есть естественные враги: орлы, змеееды, кабаны и отважные маленькие мангусты, приходящие от вида змеи в охотничье возбужденье, и непременно на змею нападают, почти всегда побеждая. Некоторая медлительность кобры хорошо мангусту известна, и его тактика — отпрыгнуть и опять наступать — срабатывает.

Но самый грозный противник кобры все-таки человек. В отличие от индийцев во многих местах змею не щадят. Но и, конечно, кобр донимают ловцы. В Индии кобр вы увидите в корзинах у заклинателей змей. Экзотическое зрелище существует тут издревле, а ныне привлекает толпы туристов.

С молодым заклинателем я познакомился в Дели.

— В корзинке змея? — спросил молодого красивого парня, меланхолично жевавшего травинку на обочине тротуара.

— Змея. Но я, проснувшись, подумал: сегодня судьба вряд ли мне улыбнется, и решил просто так побродить.

— Отчего же не улыбнется? Десять рупий прямо вот тут заработаешь.

— Я даже флейту не взял…

— Мы найдем хороший ей заменитель…

С куста акации я отломил сучок и протянул заклинателю. Он, немного поколебавшись, палочку взял. И «заклинание» удалось. Змея пружиной поднялась и выползла из корзины, но, остановленная движеньем руки, уставилась на палочку-«флейту» и, покачиваясь, как бы завороженная звуками, стала следить за движениями «музыканта».

Сделав снимки и расплатившись за сеанс «заклинанья», я попросил парня присесть. Догадываясь, что странный клиент кое-что о ремесле его знает, парень, не запираясь, рассказал то, о чем заклинатель не скажет и за хорошие деньги.

— Да, ядовитых зубов у кобры нет. Мы их обязательно вырываем. Это просто. Даешь разозленной змее вцепиться в кусок грубой ткани, дернул — и все, змея без зубов. Иначе нельзя. Нас, заклинателей, в Дели более сотни. Появляться с ядовитыми змеями в людных местах опасно. Да и мы недолго бы жили — яд у кобры очень силен. Музыка… Музыкой зрителей привлекаем. Это только кажется, что змея очарована звуками. Все змеи глухи. Кобра следит за движением флейты в моих руках. Видели сами, и за палочкой точно так же следила…

Парня звали Дхаромвиром.

— А фамилии нет. Напишите: Заклинатель. В нашей деревне всех можно с такой фамилией записать — все заклинатели.

Говорили мы с парнем около часа. Я много всего узнал об экзотическом его ремесле.

— Бывают моменты опасные?

— Бывают. Когда ловишь змею в лесу. Зубы в этот момент у кобры в порядке. Брат мой Рамеш недавно погиб. Как все случилось? Не ясно. Нашли в лесу уже мертвым. И меня, случалось, кусали. Вот посмотрите… — Парень показал метки на ногах и руке. — Есть кое-какие средства спастись. Я выжил и продолжаю ловить. В штате Ассам еще сохранились пятиметровые королевские кобры. Однако для нашего дела большая змея не нужна. Два с половиной метра — предел.

Пять метров — это королевская кобра, змея особо опасная. Повадки ее такие же, как у меньших собратьев, но обилие яда (семь кубиков!) может свалить слона. (Хорошо, что только кончик хобота и пальцы у слона уязвимы для змей.)

Особенность королевской кобры в том, что она единственная из всех змей, как птица, строит гнездо. Сооруженье из листьев почти с метр в поперечнике кобра бдительно охраняет вместе с самцом, который прячется где-нибудь рядом. (У этих кобр — тоже редкость — образуются семейные пары.) И обе змеи в этот период бешено агрессивны.

Кладку кожистых яиц кобры согревают гниющие листья. Змееныши сразу же, с появлением из яиц готовы к жизни — сила яда у них такая же, как у родителей, разница только в количестве.

Удивительно, но королевские кобры питаются почти исключительно змеями, в том числе и сородичами. На обед могут попасть их собственные детишки. Так природа, видимо, регулирует избыток этих животных.

Королевская кобра проворна. Преследуя жертву, она хватает ее за хвост, но затем вонзает ядовитые зубы близ головы. У охотницы это место тоже самое уязвимое. И это хорошо знает маленький ловкий мангуст. Его не смущают размеры противника, он хорошо знает тактику охоты на самую большую из ядовитых змей.

07.03.2002 — Пишем, что наблюдаем…

Пора, давно пора развязать папку с вашими письмами. Всем спасибо за добрые слова, но главное, за то, что чувствуете себя участниками наших бесед и делитесь наблюдениями природы.

Как всегда, обозрение писем начнем с того, что живет рядом с нами, — с рассказов о собаках и кошках. «Пошла я в гости. А во дворе дома встречает меня собака. Серьезная. Загородила дорогу с рычаньем — вот-вот укусит. Я, конечно, струхнула, впору на помощь звать. И вдруг между огромной собакой и мною появляется нечто маленькое и лохматое — похожая на детскую игрушку собака-дворняжка, да как окрысится на опасного пса, как залает. И я была спасена — огромный кобель бросился наутек».

(Л. Сергасова, Нефтекумск.)

А вот что пишет из Карелии Владимир Кравченко. «Швырял я в окно из коровника объеденные кукурузные стебли. В очередном снопике что-то вдруг запищало… Гнездо с мышами! Слепые, голые. Подбегает собака. Ну, думаю, конец мышам. Ан нет. Собака, послушав их писк, забрала гнездо в пасть и там подержала, пока жильцы его умолкли, а потом аккуратно положила на землю. Мышата опять запищали — холодно им. Это собака, видимо, поняла — опять аккуратно взяла гнездо. Когда отпустила, мышата вновь запищали. Бросив работу, с полчаса наблюдал я поразительную картину. Развязка наступила с появлением кошки. Услышав писк, она зверем, вытянув вперед лапы, кинулась на гнездо. И все, кошачье дело Муська исполнила. Но надо было видеть собаку! Она бросилась догонять кошку и догнала бы, если б не дерево. До позднего вечера пес ожидал, когда кошка спрыгнет на землю, но не дождался, побрел в конуру».

О собачьей упряжке пишет долго живший на Севере Николай Георгиевич Тюркин (Москва).

«Со станции «Северный Полюс» передали мне пса по кличке Профессор. Упряжка собак его встретила неприветливо, но пес в три дня успел утвердить себя вожаком. Во главе упряжки я и решил его ставить. Профессор не только сам нарты великолепно тянул, но, оглянувшись, сразу определял, кто в упряжке филонит. Любопытно, в дороге вожак за это никого не наказывал. Но помнил провинности. И филоны хорошо знали, «чье мясо съели», — во время отдыха начинали вертеться вокруг вожака, ложатся на спину, юлят. Никого Профессор в наказанье ни разу не укусил, но так, бывало, тряхнет за холку, что виноватый это запомнит. И воспитал — все стали трудиться в полную силу».

А вот что пишут о кошках. «Мурка мирит нас с мужем. Чуть голос повысишь — сразу лапой тебе по лицу. Чувствует даже изменение настроений — на колени прыгнет и смотрит в глаза — не надо, мол, волноваться…» (Ольга Фоминишна Сумма, Харьков.) И еще. Пишет Тамара Заборова (Днепропетровск.): «Котят воспитывают только кошки. У нас же случилось так, что кошка, как только перестала котят кормить молоком, сразу их бросила. Усыновил малышей кот: облизывал, грел, звал к миске с едой, водил на прогулку, учил охоте на воробьев».

Теперь понемногу о всякой всячине. «Я видел, как верблюд спокойно и равнодушно жевал сухие панцири крабов». (Л. А. Исаенко, Смоленская область.) Ничего особенного, Леонид Алексеевич! Рот и желудок верблюдов постоянно терпят колючки. А тут животному, видно, не хватало и кальция. Вообще исключительная специализация в пище у животных бывает нечасто. Я видел, как волки с аппетитом хрумкали морковку, видел лисицу, жевавшую зерна подсолнухов, а на Камчатке корова равнодушно, как будто жевала сено, поедала из кучи недавно пойманную селедку.

О лошадях.

«В армии имел я коня — умного и наблюдательного — по кличке Алик. Однажды в походе, притулившись в стороне ото всех, я уснул как убитый и не услышал команду «По коням!». Просыпаюсь от толчков в щеку — Алик меня будил. Друзья потом рассказали: почувствовав суматоху, конь оборвал привязь и бросился меня искать».

(А. Сурков, Тула.)

А вот характер совсем иной. Рассказывает Валентин Кишкин (Новосибирск):

«На целине в Томской области дали мне буланого мерина, предупредив, что строптив. Скоро я и сам об этом узнал. Дело было зимой. Возвращался я в розвальнях из колхоза в поселок. Продрогнув, решил поразмяться. Когда согрелся, догоняю сани — в них плюхнуться. Не тут-то было — конь рысью попер по дороге, а я в тулупе — за ним. Только догоню, чтобы сесть, он опять рысью. Я потом покрылся в этой игре, но сообразил, что следует делать. Бросил тулуп на дороге, и, когда в очередной раз догнал сани, конь от меня не успел их угнать. Плашмя я бросился в розвальни — и сразу за кнут. Хорошо поучил мерина, потом развернулся, чтобы забрать тулуп, и еще разок педагогику применил. И вылечил коня от строптивости, как шелковый стал».

«Чего не бывает, — пишет Владимир Шустов (Донецк), — на глазах у меня взорвался… индюк. Раздувался, раздувался, и вдруг рвануло, как будто лопнул воздушный шар. Оказалось, наклевался бедняга карбида…»

И еще любопытный случай. «Серую куропатку и в поле не часто увидишь. А тут вдруг влетает в двери поселкового магазина. Как? Почему? Двое рабочих нашей торговой точки оказались охотниками — бережно выпустили куропатку в поле». (В. Чуваев, Тольятти.)

Занятное наблюдение сделано в Волгограде. (Письмо Анастасии Ивановны Скиловой.)

«Недавно на остановке «36-я школа» вошла я в трамвай. И что же вижу? Воробьи едут! По-хозяйски прыгают по дорожке между сиденьями. Всеобщее оживление, смех. На остановке из задней двери воробьи вылетели, но тут же влетели в среднюю и снова поехали, отыскивая что-то съедобное. В деревне, знаю, воробьи подозрительны, осторожны — «на мякине не проведешь». А в городе голуби, воробьи и вороны становятся терпимее к близости человека».

Кстати, и о воронах. Их сообразительность может поразить многих. Игривость тоже. Мы писали уже о том, как вороны научились кататься в Москве с золоченых куполов кремлевских церквей. А вот что пишет Нонна Михайловна Щурова (Зеленоград):

«Летела ворона, несла в клюве какой-то трофей. И вдруг выронила. Я невольно от сочувствия охнула. А ворона спикировала, поймала ношу и вдруг опять выронила. Я подумала: вот разиня! А птица снова еду поймала и снова выпустила из клюва. Ворона играла!»

Несколько любопытных картинок с деревенских дворов. «Слеток вороны досаждал матери, непрерывно просил еду. Ворона кормит, а он опять просит. На моих глазах ворона сорвала какой-то листок и сунула в разинутый клюв». (И. Лапин, г. Кинель.)

«Сижу как-то возле дачного домика, и вдруг на колено взбегает ящерица. Сидит, на меня смотрит. Осторожно отодвинул ее, а «зверь» опять — на колени. Замечаю: в уголке рта торчит у ящерицы щетинка длиною в полспички. «Может, ты хочешь, чтобы я ее удалил?» Ящерица, видно, этого и хотела — щетинка явно мешала ей бегать в траве и нормально охотиться. Прыткое существо спокойно отдалось в мои руки. Выдернул я щетинку. Ящерка с минуту еще сидела у меня на колене и юркнула в щелку между камнями. Знаю, что некоторые животные в критических случаях ищут помощи человека. Но чтобы ящерка!..»

(Г. Булычев, Донецк.)

А теперь представьте двух петухов, живущих в соседних дворах. Естественно, дракам быть полагается.

«Наш петух постоянно был битым и прятался, как только его конкурент заявлялся во двор. Тяжело видеть соперника в фаворитах у кур. А что сделаешь, шпоры у нашего петуха были недлинные и тупые. Решил я Петю вооружить. Свернул из жести два острых рожка, припаял на концы патефонные иглы и надел грозное это оружие на петушиные шпоры.

И вот однажды по-хозяйски появляется во дворе соседский петух-забияка. Наш не успел скрыться, и драка произошла. Не сознавая, в чем дело, подчиняясь только инстинкту, Петро нанес сопернику, как видно, серьезные раны — соседский петух не побежал, полетел, покидая наш двор, и с той поры больше не появлялся. Петруху я разоружил. Но выбрасывать стальные шпоры не стал — вдруг пригодятся».

(А. В. Жеромский, Воронеж.)

Аисты носят в гнездо свое все, что попало: обрывки бумаги, тряпицы, фольгу, шнурки от ботинок, кусочки кожи, щепки. Однажды нашел я руку от пластмассовой куклы. Но то, что однажды в гнезде аистов, расположенном на крыше дома в селе Долна, увидела немолодая уже Драгостица, всех поразило. Вот что пишет об этом Ирина Калотау из Кишинева: «На красной линялой ленте висело семь золотых монет с припаянными ушками, так называемые «лефты». Украшенье носили богатые девушки в селах во время владычества турок. Где подобрали аисты драгоценный наряд, можно только гадать».

Особо заметный герой рассказов сегодня — заяц. Это легенда, что заяц труслив. Просто природа для спасенья ему подарила очень быстрые ноги. Но использует заяц их не только для бега. Прочтите:

«Мой друг неожиданно крикнул: «Смотри!» Из рощи выскочил заяц-русак. За ним во всю мощь летела лисица. Расстояние сокращалось. И тогда заяц вдруг прыгнул влево, резко остановился и, угрожающе подняв передние лапы, решительно кинулся на врага. Он несколько раз ударил лису по морде, отпрянув назад, подскочил и снова ударил. И надо ж: лисица — гроза для зайцев! — поджав хвост, убежала. Мы ахнули: «Вот это да!»

(Ю. Макаров, Москва.)

А вот что пишет о зайцах Джамиль Петрович Коростелев (г. Заречный Свердловской области).

«Было несколько случаев. Однажды, спасаясь от нашей собаки, заяц влетел в деревню и скрылся, шмыгнув в тесную дырку забора. Собака пролезть в нее не могла и виновато скулила. Мы стояли обескураженные. А хозяин двора, засмеявшись, сказал: «Заяц уже не первый раз пользуется этим приемом».

И еще один случай сметливости косого. Собаки сбились с гона и крутились на одном месте. Мы подошли и не можем понять, куда же зайчишка делся — выходного следа не видно. Один из нас случайно поднял голову и увидел зайца на уступе скалы высотою примерно в пять метров. Как забрался он так высоко, мы не поняли, но за умную сметку пощадили ушастого… А однажды во время осеннего гона лай собак оборвался. В нужную сторону мы прошли с километр и увидели стадо коров. Пастух рассказал, что заяц забежал в стадо, а собак коровы остановили. По словам пастуха, это явление наблюдал он не в первый раз. Возможно, заяц был все время один и тот же — однажды спасся случайно, а потом уже знал, что следует делать, когда собаки «сидят на хвосте».

15.03.2002 — Их помнят

В детстве мудрая чья-то рука под Новый год положила мне под подушку книжку с названьем «Животные-герои». Этот подарок, возможно, повлиял на выбор моих жизненных интересов. До сих пор помню животных-героев: волки Лобо и Тито, кролик Джек, Трущобная кошка, голубь Арно…

В 1972 году, путешествуя по Америке, мы с другом сделали крюк в штате Нью-Мексико — побывать в доме любимого писателя детства Сетона-Томпсона. Я много интересного увидел в этом жилище, стоявшем среди пустынных жарких холмов. На стенах висели картины («Сетон-Томпсон был еще и хорошим художником») его героев. А в кабинете дочь писателя открыла ящик стола, и на листочках плотной бумаги я снова увидел прежних знакомых — писатель их помещал на широких полях своих книжек.

Перелистывая недавно уже пожелтевший давний подарок, я стал вспоминать животных, ну пусть не героев, но все-таки оставивших в памяти след. И сразу вспомнил весну 1970 года, безбрежное половодье в заповеднике на Мещере. С ученым Святославом Приклонским мы плыли на лодке по затопленным дубнякам, наблюдая диковинные картины: зайцы на островах, бредущий по воде обессилевший лось, барсук, искавший спасенья среди зайцев, раздувшаяся на солнце кабанья туша, на которой пируют вороны.

Пристав погреться к бугорку суши, мы вдруг увидели маленькое полосатое существо, стоявшее у пенька рядом. То был отставший от матери кабаненок, явно тут обреченный, поскольку вода прибывала. Он так озяб, что не кинулся в воду, когда я добрался к его островку.

Возле костра мы сами согрелись, и под фуфайкой согрелся и полосатик. Мы привезли его в Брыкин Бор (усадьба Окского заповедника). Над кабаненком сразу же взяла шефство жена Святослава. Но мы без надежды наблюдали за ее хлопотами — малыша, пережившего бедствие, трудно было спасти.

Я забыл о нашей лесной находке, а лет через пять Святослав, вдруг что-то вспомнив, спросил:

— Хочешь глянуть на крестника?

Я вопросительно поднял брови.

— Пойдем, увидишь…

За проволочной загородкой стоял огромный кабан.

— Неужто он?

— Он… — Святослав достал припасенную фотографию. — Любуйся: таким он был, таким вот стал — раздобрел на туристских харчах.

Все посетители заповедника непременно шли поглядеть на героя весны 70-го года и щедро делились с кабаном содержимым своих рюкзаков.

Не помню, сколько прожил кабан в заповеднике. Был он большим, грузным и очень доверчивым. Жизнь за оградой, конечно, не мед, но все-таки это жизнь, а братья его, как, возможно, и мать, достались в половодье воронам.

Но куда большую известность, чем мещерский кабан, получил медвежонок Смоки (Дымняшка). Его спасли во время лесного пожара в сухом и жарком американском штате. Благодаря телевиденью судьбу медвежонка знали в каждом американском доме, а популярность в Америке — ценность. Лесные пожарные сделали медвежонка эмблемой. На рисунке для него придумали шляпу, и она ему очень шла. Мордашка, глядевшая из-под шляпы, стала плакатом, украшеньем детских журналов и многие годы не сходила с телеэкранов. Дымняшку и сейчас в Америке помнят. Он помогал людям бороться с лесными пожарами.

«Его убили! Его убили! Идите смотреть!» Сотни людей из разных деревень протискивались ближе, чтобы взглянуть на тигра-людоеда, наводившего ужас на местных жителей. Теперь он был мертв. Вниз головой, со связанными лапами тигра несли на длинном шесте. Кое-кто пытался к нему прикоснуться — «набраться от зверя могучей силы». (Из индийской газеты.)

Разглядывая в Дели снимки кинооператора Нареша Бэди, мы говорили с ним о давнем соседстве людей и тигров. Временами оно складывалось драматично для обеих сторон.

Все животные страшатся и сторонятся человека, понимая, как он силен. Убийцами тигры становятся при каких-нибудь исключительных обстоятельствах — больные, старые, случайно отведавшие человечины и понявшие легкость охоты на человека. Она и в самом деле для тигров несложная при большой численности людей, посещающих лес. Но если нападения зверя становятся регулярными, то он объявляется вне закона. «Охота на людоеда опасна и трудоемка», — пишет Джим Корбет — стрелок, не раз избавлявший людей от террора животных, хорошо известный всей Индии. Но помнят и знают в этой стране и зверей тоже — тигров и леопардов, на счету которых было по сотне и больше убийств. (Два леопарда в одном из районов за короткое время убили 525 человек.) Убийцы вошли в историю по названию мест, где они обитали и где за разбой поплатились. «Кумаонские людоеды», «Леопард из Рудрапрояга» — так называются книги воспоминаний охотников.

Если бы звери отличали сородичей за хитрость и кровожадность в преследовании людей, многие леопарды и тигры были бы среди них героями. На самом деле «подвиги» людоедов приносят сородичам беды. Только теперь, когда тигров и леопардов осталось мало, их начали охранять, и если какого решаются «изымать из природы», то только тщательно взвешивая: заядлый это убийца или случайный? Раньше истребляли всех без разбора. Рекордсменом избиения тигров стал некий магараджа Сиргуджен. До своей кончины в 1958 году он застрелил тысячу семьсот семь тигров.

Выродки есть не только среди животных.

А вот история лирико-драматическая. На антарктической станции «Сёва», кажется, в 1960 году создалась ситуация, когда обитателей станции надо было немедленно эвакуировать. На помощь пришел американский корабль. С его палубы взлетел вертолет и в два приема забрал людей. Третий вылет не состоялся — ледовая обстановка заставила корабль отойти. Вывезти не успели собак, оставшихся на привязи. Это была драма и для ученых, но когда вернулись они домой и обо всем рассказали, в Японии поднялся шторм возмущенья: «Как можно было оставить!..» Страсти утихли, когда погибшим ездовым собакам поставили памятник.

На другой год к брошенной станции «Сёва» вновь подошел теплоход, и ученые первым делом приготовились почтить память погибших собак. Каково же было их удивленье, когда навстречу с радостным лаем, повиливая хвостами, прибежали почти все псы — живые, здоровые.

Оказывается, собаки оборвали привязи и, пробавляясь чем бог послал в колонии пингвинов, благополучно пережили драматическое одиночество. Когда японцы по радио известили об этом людей на родине, радость была всеобщей.

Памятник собачьей упряжке призывает эту историю не забыть.

Людей всегда волнуют вопросы продолжительности человеческой жизни. Интересно нам также знать, какие животные сколько живут. Бабочки-поденки прославились тем, что живут считанные часы — полетали, спарились, отложили яички и «до свидания навсегда». Все подряд умирают, отнерестившись, лососи, обитающие в тихоокеанских водах. Их гибель запрограммирована природой, чтобы биологической массой удобрить чистые, почти безжизненные речные воды, в которых из икринок выведутся личинки. На удобренной родительскими телами гальке вырастают кое-какие растеньица и животная мелкота. Ею мальки питаются.

А кто живет долго? Рекордсменами считаются черепахи. В природе за сроками жизни проследить трудно, но в зоопарках именно черепахи переживают всех. Пишут, в 1737 году в Индийском океане была поймана гигантская черепаха, возраст которой определили примерно в сто лет. Ее поместили в Лондонский зоопарк, и эта тортила дожила в нем до начала второй мировой войны. Посчитайте-ка, сколько лет жила и в каких только нарядах не видела она людей около своей клетки.

Садясь за эти заметки, я позвонил в Московский зоопарк его директору Владимиру Владимировичу Спицыну. Вот что сказал известный знаток животных: «Рекордсменом считаем кондора Кузю — прожил в зоопарке семьдесят лет. Уже стариком по утрам, когда еще не было посетителей, его выпускали из клетки. Кузя спокойно ходил по дорожкам и в нужное время возвращался «домой»… Хорошо пожила у нас бегемотиха Грета — четыре десятка лет. И моржиха, умершая на двадцать четвертом году. Чем еще запомнились наши питомцы?.. Ну, некоторые из посетителей зоопарка помнят, наверное, льва и песика Тобика, живших неразлучно несколько лет в одной клетке. Знаменитость сегодня — волк. Помните историю с воробьем?»

Помню, конечно. Именно я был свидетелем в позапрошлом году замечательной сцены. Я решил написать о том, как живет зоопарк ночью. Пришел к моменту, когда люди его покинули, и остановился понаблюдать за волками. Один из них прилег на виду и стал подвигать к себе лапой ломтик брошенной кем-то булки. Но есть не стал — прикинулся спящим. «Что-то будет сейчас…» Не успел я это подумать, как на прутик ограды сел воробей. Кусочек булки его привлекал, и он осторожно, как это обычно делают воробьи, сел вблизи волка и стал подпрыгивать к вожделенному угощенью. И когда его он достиг, волк мгновенно щелкнул челюстями-капканом. И как не было воробья! Насладиться своей добычей волк побежал в логово из камней, и я услышал возню и рычанье — его подруга-волчица требовала доли в добыче.

По рассказам Владимира Владимировича, эту отточенную технику поимки воробьев применяет волк теперь постоянно. И попытался распространить ее на ворон. Но те оказались умнее — близко не опускались. Тогда волк в стороне от места, где обычно лежит, стал в песок закапывать мясо. И вороны, оглядываясь, безнаказанно его поглощают. Волк не протестует. Положив голову на лапы, философски он наблюдает за трапезой, какую, возможно, видел бы где-нибудь на опушке, если бы был свободным. Тут же, в неволе, он устроил себе некое подобие дикой жизни и наслаждается ею. Ну чем не гений!

Еще одна знаменитость Московского зоопарка — крокодил с экзотической для него кличкой Сатурн. Крокодилы известны своим долголетием. И Сатурну тоже больше ста лет. В Москву привезли его уже взрослым после войны. И как привезли! Из Лейпцига в счет репарации с побежденной Германии привезли. Человек-то уж точно гений в своих делах и страстях.

В следующем выпуске «Окна» продолжим беседу о животных, которых мы помним.

22.03.2002 — Их помнят

Перенесемся мысленно в лес близ владимирских Петушков. Тут дышит еще зообаза, где когда-то снимали фильмы, в которых героями были животные… Помнят на зообазе и двух замечательных рысей, которые сняты в фильме «Тропой бескорыстной любви». Оператор, поселившийся здесь, снимал все интересное, наблюдая, как растут-мужают два очень красивых зверя.

Животные, как и люди, бывают умными и глупыми, среди них есть середнячки и есть гении. Одна из рысей была явно талантливой. Она как бы угадывала, что от нее ожидают, и восхищала игрою в задуманном фильме. Снимали ее на свободе, без всяких вольер и сеток. Она всегда возвращалась к дрессировщику-воспитателю, как только он подавал голос. Но однажды рысь остановилась возле лесной опушки и очень заинтересованно стала глядеть в темноту чащи. И вдруг пошла. Пошла, пошла… Стали звать, но она даже не оглянулась.

Судьба ее неизвестна. Киношники чуть не плакали, но что было делать, взялись за «дублера». Но эта рысь была по талантам середнячком. В лес она не стремилась, но и делать перед камерой то, что хотели люди, не знала как. «Замучились, — рассказывал мне кинооператор. — То, что с первой рысью делали за день, с этой мучились две недели».

Ну и, конечно, надо рассказать о волке по кличке Лобан. Этот был и красавец, и гений. Снялся больше чем в двадцати фильмах. Если кому-то посчастливится снова увидеть работу Бондарчука «Война и мир», обратите вниманье на кадры барской охоты. Там пойманный волк (во весь широкий экран голова!) внимательно и печально смотрит на мир.

Волки были главными героями зообазы. Статистам из их породы отводилась роль драматическая: они пробегали, выскакивали на выстрел, и роль на этом кончалась. Лобан же слыл примой — любовник-герой! Сердечные отношения были у него с дрессировщиком, моим другом Георгием Георгиевичем Шубиным. Но однажды случилась драма. У подруги Лобана, волчицы Машки, должны были появиться щенята (ответственный момент в жизни волчьей семьи). Георгий Георгиевич, по обыкновению протянув руку в клетку, стал выщипывать шерсть на животе Машки, чтобы волчатам легче было сосцы находить. Делалось это каждый год, и Машка только довольно урчала. А в этот раз то ли настроение было чем-то испорчено у волчицы, то ли дрессировщик допустил какую промашку, но Машка угрожающе зарычала. Чтобы утвердить свое верховенство, Георгий Георгиевич щелкнул волчицу по носу. И тут Машка издала понятный каждому волку звук: «Я в опасности!» В то же мгновенье лежавший у прутьев загона Лобан бросился сзади на дрессировщика и так отделал его, что, приехав в больницу на станции Петушки, Георгия Георгиевича я увидел похожим на кокон шелковичных червей — весь был в бинтах.

Когда поправился, стали мы думать: что делать с волком? Работать с Лобаном было уже нельзя. Я обзвонил несколько зоопарков — везде отказ.

Определили Лобана в передвижной зверинец. Георгий Георгиевич так о волке тосковал, что, узнав о приезде зверинца в Тулу, мне позвонил: «Давай соберемся, посмотрим…»

Волка увидели мы в клетке-пенале — нельзя повернуться. Георгия Георгиевича он сразу узнал. И отвернулся. «Лучше бы застрелили…» — вздыхал всю дорогу из Тулы давний мой друг.

Еще одна знаменитость памятна многим. В Баку в семье Берберовых жил лев с царственной кличкою Кинг. Кое у кого, наверное, еще сохранились открытки: Кинг на прогулке по городу, Кинг за столом с белой салфеткою на груди, Кинг в постели с детьми, на унитазе… Сколько слюней и пошлости было напущено вокруг зверя — описать невозможно. Я вел в то время на телевидении передачу «В мире животных» и начальству сказал: «Показывать этого льва… только через мой труп». В Баку Берберовым я написал, что играют они с огнем, что вся тщеславная суета непременно закончится драмой.

Лев Львович Берберов, приехав в Москву, заглянул и ко мне в «Комсомолку». «Василий Михайлович, напрасно вы опасаетесь — зверь исключительно добрый, ничего плохого случиться не может».

Случилось! Льва Львовича уже не было, а жена его, оставшаяся с двумя ребятишками, завела в квартире еще и пуму. И вот однажды звонок в милицию: «Скорее! Скорее спасите!..» Подумалось, что где-то что-то горит, но, приехав по нужному адресу и глянув в окошко, милиция поняла: беда другого порядка. Комната была залита кровью, обезумевшая, окровавленная хозяйка квартиры кричала: «Стреляйте! Скорее стреляйте льва!»

Льва застрелили. Когда открыли дверь, увидели почти оскальпированную женщину и мертвого мальчика — ее сына, а на улицу пулей выскочила обезумевшая от крови и выстрелов пума…

Вот такая поучительная история, положившая предел возбужденной Берберовыми моде — поселять в доме диких зверей. Сейчас эта мода вновь расцвела пышным цветом у «новых русских». Читаешь об их «домашних зверинцах», и хочется крикнуть: «Помните о Берберовых!»

Небольшая история о слоне Джони… Снимали для «В мире животных» сюжет в зоопарке Алма-Аты. Ситуация в кадре простая: я стою у загона, кормлю знаменитость арбузами. Слон протягивает хобот, ловко хватает из рук у меня арбуз и кидает в свой рот. Оператор, снимавший этот сюжет, от радости ерзал у камеры: «Давай повторим!»

Можно и повторить — занятие очень приятное. Служителя зоопарка прошу подвезти еще десяток арбузов и, ожидая тележку, балагурю со зрителями, наслаждавшимися этой занятной сценой. И вдруг что-то серое метнулось к моей голове. Я машинально присел и вижу в хоботе Джони серую свою кепку, которую он, как арбуз, метнул в рот и стал с наслажденьем жевать. Все кругом хохотали, а оператор ломал себе руки — расслабился, упустил редкий кадр.

Закончив работу, зашел я к директору зоопарка и за чаем в его кабинете рассказал о случившемся. Директор не засмеялся, а побелел: «Василь Михалыч, какая кепка! Если бы не присели, слон схватил бы хоботом вас за шею, и вы бы мгновенно оказались в его загоне. Страшно даже подумать, что дальше могло бы быть».

Оказалось, Джони страдал загноением бивня, был раздражителен, готовый мученья свои обратить на любого. «Да…» — сказал я. И больше сказать было нечего. Стакан с чаем в руке стал вдруг подрагивать.

Теперь о кошках. Даже о «рядовых» кошках можно что-нибудь рассказать. А эти две — настоящие героини. Мы писали о них, но можно кратко и повторить.

Лет шесть назад позвонили москвичи Колесовы: «Приезжайте. Есть для вас кое-что интересное».

Приезжаю в Хамовники.

— Видите, кот сидит?

— Ну…

— Представляете, он вернулся… Да нет же, не со двора, с Поволжья.

На подоконнике сидел, облизываясь после трапезы, рослый мосластый черный котище.

Маргарита Сергеевна Колесова и внучка ее Алина, чередуясь, рассказали мне поразительную историю. Выросший в доме черный кот Барсик стал с наслажденьем точить свои когти о мягкую мебель. Кому понравится? Решили сплавить кота в деревню. И повезли на машине через Переславль-Залесский, мимо Нижнего Новгорода и Арзамаса в деревню Кириловку.

Двор деревенский Барсику сразу же не понравился — ни с кем во дворе не знакомился, дружбу не заводил. И вдруг куда-то исчез, как в воду канул.

В Москву из Кириловки написали: так, мол, и так. Но что было делать, погоревали и позабыли. А осенью, 16 октября, Алинка возилась с тарелками у стола, и вдруг в окно через форточку прыгнул похожий на Барсика кот и стал тереться об Алинкину ногу. Барсик? Не верилось. В худом, изможденном, покрытом колючками и репьями коте трудно было признать бывшего интеллигента и телезрителя. А он — на кухню, где обычно стояла плошка с едой. Когда закусил — забрался на телевизор и сразу уснул. Спал двое суток. Пока спал, охая и вздыхая, бабушка с внучкой путешественника как следует разглядели — «белые штанишки» на задних ногах, на передних лапах — «белые тапочки», на груди — манишка, тоже белая, а когда увидели хорошо всем знакомый сломанный клык, закричали: «Он! Барсик!» Но худой-то — ребра сосчитать можно! И что-то переменилось в характере. Усевшись на подоконник, на воробьев глядит жадным взором, и кончик хвоста при этом у него шевелится.

Прикинем, что могло встретиться коту на долгом пути, окромя воробьев и мышей? Другие коты, собаки, совы, недобрые люди, автомобили, речки, железные дороги. Все одолел! Но главное, как вернулся по прежнему адресу, какой компас вел Барсика?!

История не единственная. В папке у меня много вырезок об одиссеях кошек в разных краях. Об одной из них я же и написал лет за семь до истории с Барсиком. В Москву к жителям Ясенева вернулась кошка, увезенная бабушкой в Россошь (это Воронежский край — около семисот километров от Ясенева). Одиссея белой с рыжими пятнами Мурки длилась без малого год.

Мурка, Барсик, много других имен… Все одолели на удивленье большие пространства, неведомо как ориентируясь. Вот это герои!

Посмотрите на снимок. С мячом играет умница Ворон. Снимок я сделал в Алма-Ате, во дворе писателя Максима Дмитриевича Зверева. Кроме почти цирковой игры в мяч, Ворон много умел. Умел вынимать из замков и карманов ключи и где-нибудь прятал; умел, приглашая играть, щипать ребятишек за пятки; из дома улетал, но непременно опять возвращался, к огорченью соседей, у которых тоже ключи пропадали. И умел Ворон еще говорить — произносил к месту несколько слов и подражал всяким звукам: скрипу дверей, мяуканью кошки, тарахтению мотоцикла. «А однажды я был озадачен, — рассказывал Максим Дмитриевич. — Выйдя из дома, я вспомнил, что забыл на столе нужную мне бумагу. Возвращаясь к запертой на замок двери, я вдруг услышал: на веранде кто-то печатает на машинке. Ворон? Но зачем ему печатать… Прислушиваюсь: стук буковок по бумаге, передвиженье каретки. Открываю дверь — никого нет, кроме Ворона. Это он так мастерски изображал работу моей машинки».

Ну и кратко, через запятую, о других животных, которых помню.

«Во время войны в Сталинграде окопы немецкие от наших разделяло расстоянье броска гранаты. Живого места не было на этой изрытой металлом «ничейной земле». И что же вы думаете, ночами, одолевая нейтральную полосу, какой-то приблудный кот, не боявшийся взрывов, ходил по траншеям. Немцы колбаски ему дают, а он снова к нам, и тоже что-нибудь получает. Однажды прыгает кот в окоп с запискою на веревочке. В ней по-нашему: «Рус! Завтра — буль-буль…», то есть столкнем вас в Волгу. Ну а мы с тем же «почтальоном», не очень сытно его покормив, отправили свое письмецо: «Комрады-фашисты! Гитлер — капут! Сдавайтесь!» (Из письма ветерана Семена Григорьевича Треухова из Тамбова.)

От Сталинграда до Берлина дошел с нашими артиллеристами верблюд. Верблюд у Волги в Калмыкии — это нормально. А в Берлине сбегались на животное поглядеть — экзотика, напоминавшая, между прочим, о Сталинграде.

Еще об одном случае на войне я где-то прочел. «Нейтралка проходила по поляне у леса. С обеих сторон — пальба. И вдруг из кустов — что ему нужно? — на самое видное место выбегает зайчишка. Поразительная минута — с обеих сторон пальба прекратилась. А заяц посидел, почесал задней длинной ногой за ухом и очень неспешно вернулся опять в кусты. А в кустах, не поверите, соловей щелкал! Думаю, в тех и других окопах тогда подумали: «Вот она, жизнь, вот ее проявленья, а мы стреляем, стреляем…»

Такие они, «братья наши меньшие» — середнячки и умницы, малоизвестные и чем-нибудь в нашу память запавшие.

29.03.2002 — Песенка в клетке

В Москве в замечательном выставочном зале «Тушино» на бульваре Яниса Райниса, где обычно поют артисты и играют знаменитые музыканты, в этот раз пели птицы. Тут состоялась выставка пернатых, живущих в клетках, — чижи, соловьи, варакушки, щуры и щурки, крапивники, канарейки, снегири, попугаи…

Птица в клетке — явление давнее. Во времена, когда не было всякого рода говорящих и поющих устройств, в городских домах обычными были певцы пернатые, и почти непременной принадлежностью любого трактира была клетка с канарейкой, соловьем, чижом, перепелом. В трактир заходили не только поесть, но и послушать, как поют-заливаются птицы.

Среди певцов были иногда знаменитости, вызывавшие у чувствительных людей слезы восторга. За таких виртуозов небедные знатоки птичьего пенья готовы были выложить столько же денег, сколько стоили, например, восемь — десять коров. В литературе мы находим описание птичьих концертов. Максим Горький в повести о своем детстве рассказывает, как ловил с бабушкой певчих птиц, а на картине «Птицеловы» живописца Перова мы видим, сколь увлекательна эта охота.

Успокоим тех, кто думает, что птицеловы обирают природу. Нет, число пойманных птиц составляет малую долю одного процента от общей естественной убыли мелких пернатых и гибели их в наше время от применения химикатов и разрушения мест обитанья. И, может быть, кому-то покажется странным, но в неволе птица живет в три-четыре раза дольше, чем собратья ее в природе.

Что заставляет людей заводить живность под городской крышей? Причина серьезная. Все мы — дети природы. Живя в деревнях, мы постоянно соприкасались с животными. У дома — это корова, лошадь, поросята, ягнята, куры, гуси, собака, кошка. По утрам будил нас скворец, за огородом, в кустах у баньки щелкали соловьи, а дальше в лугах кричал коростель, в поле — перепел. Осенью и весной мы видели пролетающих журавлей и диких гусей. Соседями у нас были ласточки, сороки, чибисы, жаворонки. В березах летом слышалась флейта иволги, весной на границе леса и поля чуфыкали тетерева, а в бору бормотали древние бородатые глухари.

Перебираясь в город, человек все это сразу теряет. Нынешний телевизор прямо к мягкому креслу приносит нам все чудеса и тайны природы. Их важно знать, понимать, но телеящик не может заменить человеку близость живых существ. Важно и в городе иметь рядом хоть что-то живое. Это потребность компенсации за потерянный мир деревенской жизни. Желанье это естественное и здоровое, если оно, конечно, не извращается чем-нибудь. Появление в доме медвежонка, львенка, волчонка, змеи, лисицы, орла — это почти всегда не любовь к природе, а стремление отличиться, выделиться, поддаться тщеславию. Ничем хорошим плененье этих животных, как правило, не кончается, не говоря уж о том, что уход за ними нужен немаленький и существует опасность соседства для обеих сторон — для животных и для людей.

На ком же остановить вниманье? Не станем говорить о давних наших друзьях — собаке и кошке. Тут все всем ясно. Следует только напомнить: к животным нельзя относиться, как к занятным игрушкам. Это спутники нашей жизни. Надо знать и уважать их природные наклонности. Их здоровье, настроение и само существование зависят от наших к ним отношений. Если они нормальные — радость общения с животными сделает вашу жизнь более интересной, чем если бы вы этих друзей не имели. Следует помнить и о ваших соседях по дому. Если собака по пути на прогулку мчится по лестнице с громким лаем, вряд ли это доставит кому-нибудь удовольствие. Словом, собака — это ответственность и перед ней, и окружающими вас людьми.

Тогда, может быть, что-то попроще и поспокойнее завести для детишек? Верное направление в мыслях. Оно поможет остановить ваш выбор на хомячке, белке, нарядном жизнерадостном бурундуке. Ну и тут стоит кое о чем позаботиться. Беличье колесо — это не только занятное зрелище, это возможность животному — в природе очень подвижному — резвиться и у вас в доме.

Аквариум! Это особый объект для беседы. Скажем только: и детям, и взрослым наблюденье за жизнью его обитателей даст много счастливых минут.

И, наконец, птица в клетке. Для крупных птиц, например, сов, орлов, соколов, в клетке житье не радостное, а для вас оно обязательно будет обременительно-хлопотным. Таких птиц добрые люди обычно держат потому, что спасли и вырастили выпавшего из гнезда птенца или раненую птицу. Привязанность к этим питомцам бывает большой, и она обычно взаимная. Эта вот совушка (смотрите снимок), попавшая в руки людей обреченным птенцом, привязана к работнику Окского заповедника так, что стоит только подать сигнал — она уже на плече. Чаще всего такие воспитанники обретаются в домах деревенских. Всех в изумленье приводят хромоногий журавль, следующий за хозяином дома, или совушка, грач, ворона, отличающие своего друга в людской толпе. Таких случаев много.

В городе разумней держать птиц некрупных: канарейку, щегла, чижика, соловья, скворца, снегиря. Можно назвать несколько десятков птиц, способных принимать клетку как естественное жилище и радовать нас видом своим, поведеньем и песней.

Виктор Леонидович Морошкин — знаток птичьего мира и кладезь знаний по содержанию птиц в неволе — был на выставке моим провожатым и, когда сели попить чайку, рассказал: «Любители птиц делятся на четыре неравные группы. Одни держат птиц за их красоту…» И правда, птиц некрасивых почти не бывает, но есть среди них особо нарядные, например, золотистая щурка, райские птицы, свиристели, попугаи, щеглы, снегири, золотистые иволги, огненно-красные кардиналы. Часто красота эта «заморская» и дорого стоит. В Палермо (Италия) я видел громадного белого попугая стоимостью в две тысячи долларов. Но и на «медные деньги» можно купить нарядную птицу, ну, скажем, уже упомянутого снегиря. Милые его посвисты, алая грудка и черная шапочка делают птицу исключительно привлекательной. Я рассказал Виктору Леонидовичу огорчение детства: снегирь в клетке почему-то терял красочный свой наряд. Объясненье такое: «Неправильное кормленье. Алый цвет оперенья сохраняют корма, содержащие каротины: морковка, рябина и особенно красный сладкий болгарский перец». Рассказал я также о пережитой маленькой драме, когда подаренная дочке нарядная свиристель была обнаружена в клетке лежащей лапками кверху. Горько было узнать: погибла от голода. Оказывается, эта птица, подобно землеройке, не выдерживает больших перерывов в кормлении. Поглощая рябину, она усваивает главным образом сахар и должна есть почти непрерывно. Соблазнившиеся держать свиристель обязаны часто ее кормить и столь же часто убирать клетку. Это важно знать всем, кто решается поселить нарядную птицу в неволе.

Другую категорию любителей птиц интересует их пенье. Певцы, как правило, яркими нарядами не отличаются — вспомните жаворонка, соловья, черноголовую славку. При обсуждении талантов птиц обычны горячие споры и расхожденья во вкусах. Одни довольны «рядовой» песней, другим подавай солистов класса Козловского, Лемешева. И они есть, например, среди соловьев. О таланте слава распространяется быстро. Дорого заплатить за такого певца найдутся любители и сегодня.

Что касается песен у разных видов птиц, то у нас симпатии делятся между соловьями, варакушками, черноголовыми славками. А в Западной Европе первым певцом считается черный дрозд. Но, возможно, любовь к этому джентльмену (весь в черном, а клювик желтый) объясняется тем, что в тех краях не знают пения нашего соловья.

А некоторые любят не прихотливую песню знатных солистов, а простые поэтичные крики коростелей, кукушек, перепелов. Перепел хорошо переносит неволю и может доставить немало радости любителям полевых звуков. Этих птиц часто держат в клетках, устраивают даже «бой перепелов» — азартную брачную перекличку голосистых соперников.

«Каких птиц вы бы все же советовали завести любителям птичьих концертов?» — спросил я Виктора Леонидовича.

Без колебаний назвал он черноголовую славку: «Хороша не только приятной песней, но и всегда жизнерадостна, неприхотлива во всем, в том числе и в кормах. Творог, ягоды бузины и рябины, яблоки — обычный для нее корм даже во время линьки».

Особо надо сказать о скворце, чиже, снегире. Знаменитый биолог Конрад Лоренц назвал этих птиц «собаками бедняков», имея в виду не только пение, привлекательность, но и особую привязанность к человеку. Если другие птицы держатся от людей отчужденно, то эта тройка ищет с человеком общенья и дружбы. Отсюда: «скворушка-егорушка», «чижик-пыжик» и «самый желанный гость по зиме».

В третьей категории любителей клеточных птиц Виктор Леонидович назвал «сектантов»-канареечников: «Для них существуют лишь эти неугомонные певуны». Канарейки стоят такого вниманья. Они хорошо размножаются в неволе, и любителями этих птиц выведено много пород, отличающихся окраской пера и пеньем. Лет двадцать назад в Харькове выступал эстрадный оркестр, в котором свою партию вели канарейки, включаясь и затихая там, где это было и предусмотрено.

Категория четвертая городских «птичников» — любители гибридизации. В неволе можно создать условия, когда видовые барьеры в спаривании могут нарушаться, и реально, например, получить гибрид щегла и канарейки — смешанная окраска, необычная песня. (Такой гибрид был, кстати, на выставке.) Гибриды с канарейкой могут быть у множества разных некрупных птиц, в том числе — воробья. Этот деревенский житель, правда, «мужиковат» — грубый в ухаживании, а канарейки требуют галантного обхожденья, и потому гибриды двух этих птиц удается получить редко.

У любителей держать птиц в клетках есть хороший старинный обычай: весною (на Пасху) выпускать любимцев своих на волю. Расставанье это радостно для обеих сторон. Но следует помнить: птицы, выросшие в клетке с птенцового возраста, могут погибнуть — не приспособлены к дикой жизни. А пойманные взрослыми и благополучно в тепле пережившие зиму на воле не пропадут. Но выпускать их (особенно насекомоядных) следует лишь во время, когда устойчиво потеплеет и когда кормов уже вдоволь. А это бывает не ранее мая.

05.04.2002 — Крупинки жизни

Однажды летом пожаловал в гости шмель. Я пил чай. И надо ж, с городского двора, через форточку прочувствовал этот летун запах варенья. Влетел — и сразу к банке. Я застыл с разинутым ртом, наблюдая за щеголем в бархатной куртке. Его увидеть у городского дома — уже событие, а тут явился чаевничать.

Я зачерпнул ложкой варенья — ешь сколько хочешь! Шмель с аппетитом ел и так угваздался, что не мог улететь. Пришлось в ванне его аккуратно помыть, обсушить и увидеть с радостью: полетел!

Когда кругом много всего живого, принимаешь это как должное. Но стоит оказаться в обстановке, где ничего нет, то обрадуешься и комару. Рассказывают, летчик Иван Черевичный доставил на станцию «Северный полюс-7» под Новый год елку. Можно представить, какая радость была увидеть в белом холодном мире лесную гостью, почувствовать смолистый запах ее. Но Черевичный на льдину невольно привез и нечто, всех особенно взволновавшее. Когда подняли бокалы за Новый год, над столом появилась вдруг муха. Что началось! Как будто инопланетянин вдруг залетел. Все разом было забыто. Все ахали, наблюдая за мухой… «Как ее берегли! У входа еще одну штору приладили — как бы муху мороз не ошпарил. В радиограммах со станции ребята приписку делали: «Летает!»

Такое отношенье к «крупинке жизни», занесенной из далекого теплого мира, вполне естественно. Американские астронавты со старта к Луне вдруг передали на пункт управления: «С нами комар!» Каким-то образом маленький кровосос залетел к астронавтам и привел их в волненье как крошечный символ живого мира, который они покидают. Все газеты облетело сообщенье: «Люди рады еще одному добровольному члену космической одиссеи».

В позапрошлом году я рассказывал о Сергее Урусове — кинооператоре, с которым мы путешествовали, делая передачу «В мире животных». С уходом на пенсию круг интересов Сергея сузился — он стал работать на телевидении ночным репортером (пожары и всякие происшествия), но интерес к миру животных у оператора сохранился. Где же нашел Сергей этот мир? В комнатке, где киношники отдыхали и перекусывали. Кого снимал? Мышей. Скрытную ночную их жизнь. Немудрено снять пробегающего грызуна. Сложнее приучить его брать угощенье с руки, поощряя едою, обучить мышиную братию крутить карусель, подтягиваться за сыром на кольцах и многому другому, чего обычно добиваются от животных дрессировщики в цирках. Но они имеют дело с животными из клеток, полностью от них зависящих. Тут же были «дикие» мыши, убегавшие после «представления» перед камерой в свои норы. Великое терпение, знанье повадок животных и, конечно, любовь к животным требовались для этой трогательной дрессировки.

Заметку в нашем «Окне» о работе Сергея я назвал тогда «Мои любимые мыши». Прочтя ее, телевизионщики нагрянули к Сергею домой: «Покажи съемку!» Запечатленное на пленке было так интересно, что «мышей» включили в ближайшую передачу. Несколько «мышиных минут» были самыми в ней интересными, а когда из Института кинематографии приехали на телевидение отбирать все лучшее, что сняли бывшие их студенты, «на ура» в этот список прошли и «мыши».

За два минувших года мир Сергея Урусова еще более сузился. Болезнь заставила с работы уйти, а тяжелейшая операция поставила на край жизни. С Сергеем мы перезванивались, и по голосу я чувствовал, как ослаб мой товарищ. И вдруг недавно звонок: «Приезжай. Есть на что поглядеть…»

То, что Сергей показал, можно было бы назвать «Мои любимые птицы». Конечно, это не большие, редкие птицы — мелкота, живущая с нами рядом: воробьи, синицы, скворцы, дрозды, дубоносы, малиновки, поползни. Сергей проявил бездну изобретательности и терпенья, чтобы снять мир жизни своих соседей. Мимоходом скажем: руки у человека этого золотые. Мастер-краснодеревщик говорил бы с Сергеем как с равным. Маленький садовый домик, мебель в доме, сарай и всяческий инвентарь сделаны с великой любовью к дереву — все добротно, красиво, вплоть до туалета, в котором не побрезговали поселиться малиновки и вывели пять птенцов.

«Шесть соток — немало, чтобы узнать кое-какие неизвестные или малоизвестные тайны природы, соседствующие со столом, за которым пьем чай. Вот, например, кормушка…» Сергей рассказывает, какой порядок тут существует, кто первым бросается к корму и кто что любит. Подопытные синицы из трех пластмассовых стаканчиков разного цвета брали исключительно подсолнечные семечки, игнорируя сало и смеси семян. Поменяли местами стаканчики — синицы привычно слетелись к крайнему, но, обнаружив в нем сало, опять же взялись за семечки. Интересны отношенья на кормушке воробьев и синиц. Воробьи никогда первыми не полезут к корму, зато уж ежели сели, сидят как припаянные. Синицы из-под них выхватывают семечки, не протестуя против неповоротливых едоков. В одиночестве обедает дубонос. Сидит, как помещик, мелкота ожидает, когда он насытится. Веселый поползень, обнаружив обилие корма, не столько ест, сколько ворует и прячет. Все это у Сергея снято на пленку, исключая разбойное нападение ястреба на тех, кто столуется.

Гнезда… Сергей на выбор предлагает птицам множество разных дуплянок. «Никогда не узнаешь, кто где поселится». На экране, крупно, появляется птица. Оглядевшись кругом, ныряет в леток. А что происходит там, в скрытом от человека гнезде? Сергей сконструировал несколько хитроумных, электричеством освещенных дуплянок с отраженьем всего, что внутри происходит, в косо поставленном зеркале, на которое наведен объектив. И на экране мы видим, как, «сбиваясь с ног», две синицы кормят ораву птенцов. Их десять. Надо точно определить, чей оранжевый рот раскрыт шире всех, и в него сунуть пучок козявок. Видно, как получивший еду вроде бы засыпает, а за кормом — очередь у других. Родителям постоянно надо и гнездо чистить. Птенцы выстреливают помет упакованным в белую пленку. Вначале взрослые птицы капсулы эти съедают, потом начинают носить из гнезда.

Птенцы неимоверно быстро растут, и наступает момент, когда они, приподнимаясь, хлопают крыльями и начинают оглядывать окружающий мир из летка. Самый смелый из них ныряет в бездну залитого солнцем мира и успешно перелетает на куст орешника. А родители, издали показывая гусеницу, выманивают из дуплянки еще одного летуна. И вот в зеркале видно уже пустое, на удивление чистое гнездышко. «Было десять яиц, и десять мальцов улетело», — поясняет съемку Сергей.

Наблюдая экран, влюбляешься в плотно сидящую в гнезде зарянку. Она так терпима к присутствию человека, что допускает приближение объектива сантиметров на тридцать — на экране видно каждое перышко. А если съемка еще крупнее — видишь смородинку глаза, клюв, шевеление перьев, укрывающих птенцов от холода. Корм поначалу носит самец. Самка делит его между едоками — во весь экран алчущие оранжевые рты.

Маленькое открытие: птенцы у зарянок, покидая гнездо, летать еще не умеют — несколько дней только бегают. Родители выманивают их из гнезда, показывая еду. Аппетит так велик, что птенчик гнездо покидает. Но мамаша не спешит отдать зеленую жирную гусеницу, отлетает в сторону — малыш за ней. Так по одному родители уводят птенцов в безопасное место и кормят до поры, когда питомцы начинают порхать. Один из птенцов малиновки угодил нечаянно в водоканальный колодец. «Смотрим, зарянка почему-то ныряет с кормом под землю. Глядим, а там птенец сидит на штыре. Опустили лестницу — он сразу же на ступеньку. Так мы его вызволяли».

Это не тайна, но замечено и снято было: у птенцов-воробьят оказалось трое родителей. Кто был третьим — холостяк или самочка-«тетка», оставшаяся без гнезда, — но работала троица дружно… Много всяческих ухищрений надо было придумать оператору-режиссеру, чтобы скрытый мир засиял на экране. Ну и, конечно, нужны были неувядающая любознательность и терпенье. У Сергея все это есть. Как-то я ему рассказал: «Сам проверил — мураши тушат поставленную в муравейник свечу. Хорошо бы это запечатлеть». Муравейника Сергей вблизи не нашел, а в лес идти ему трудно. Но обнаружил возле сарайчика нору земляных ос. Интересно, а как они отнесутся к огню? На дощечке поднес оператор к норке огарок церковной свечки. На удивление, осы стали энергично огонь тушить — носились прямо над язычком пламени. Раз потушили, второй, третий. Четыре раза в среднем за двадцать секунд пламя гасилось. В отличие от муравьев, брызгающих на огонь кислотой, осы гасят свечку ветром от крыльев. Потрясающие, возможно, уникальные кадры, я просил прокрутить на экране три раза. От потушенной свечки всякий раз вился синий дымок. Может быть, есть потери у ос на этом пожаре? Нет! Ни одна даже крылья не опалила. Раскопка норы показала: осам есть что беречь от огня — в подземелье у них немаленький дом из бумаги. Не из газетной, конечно, а из той, что «льют» они сами, пережевывая древесное волокно. Постройка для огня уязвима, и осы за долгую эволюцию выработали приемы борьбы с огнем. Разве не чудо — увидеть эту борьбу!

В деревянной загородной «резиденции» Сергея и жены его Лены — цветочницы и верного помощника мужа — повсюду резанные славянской вязью веселые и серьезные изреченья. Например, «Под лежачий камень портвейн не течет», «Сотри случайные черты, и ты увидишь: мир прекрасен». Этой мудростью Сергей руководствовался всегда. Эта мудрость и сегодня, несмотря ни на что, помогает ему на шести сотках жизненного пространства продолжать то дело, что делал всю жизнь.

12.04.2002 — Живые барометры

Как-то, размышляя о поэтической сущности некоторых вещей, я неосторожно написал о барометре (тоже, мол, окно в природу) и что давно собираюсь прибор заиметь. Это была оплошность. Чуткие наши читатели немедля откликнулись лавиной посылок. Я получил их около двадцати, и в каждой — барометр. Раздал друзьям, но три на память оставил себе. Один — от старушки («Посылаю за ненадобностью, кости лучше погоду предсказывают»), другой — черная большая «кастрюля» со стрелкой — от капитана атомного ледокола — и третий от охотников — старинная вещь: дерево, окованное медью, надписи: «Великая сушь», «Великий дождь». Висят барометры рядом с биноклем как приятное напоминание о странствиях. А изменения погоды я заранее теперь чувствую и без них. Проснешься иногда утром, а подниматься с постели не хочется, голова — как мешком с мякиной ударили. Подхожу к барометрам, щелкаю каждый по стеклышку — стрелки сразу на три-четыре деленья сдвигаются. «То-то же, — говорю вслух, — я-то перемены почувствовал ранее вас». (Ох, какую правду написала мне, тогда молодому, старушка!)

«Все мы — дети природы, — пишет уфимский мой друг профессор Иван Филиппович Заянчковский. — Все: животные, растения, люди. За миллионы лет эволюции все живое выработало способности чутко реагировать на всякие измененья погоды, сулящие добро или зло. Чутье, передаваясь из поколения в поколенье, совершенствовалось, и у некоторых животных оно тоньше, чем у новейших приборов».

В той или иной степени все чувствуют «дыханье» Луны и Солнца, но есть животные, для которых эта чувствительность является жизненно важной. По их поведению мы заранее можем судить об изменении погоды. (Живых барометров сейчас насчитывается более шести сотен!) Особенно зорко умеют их наблюдать моряки, пастухи, земледельцы, охотники, просто деревенские люди.

Вспоминаю детство. «Кошка точит когти о пол, беспокоится — жди метели», — говорил мой отец. И действительно, утром просыпаешься от свиста снежного ветра. Кошка, свернувшись калачиком, прячет мордочку в шерсть — это к морозу. Собака валяется на снегу — к оттепели. Овцы едят торопливо и шерсть на них задубела — вскорости быть дождю. Механизма овечьего «барометра» деревенские жители, конечно, не знали. А ученый народ поясняет: шерсть гигроскопична, выявляет повышение влаги, еще незаметное человеку, — грубеет.

Каким-то образом деревенские бабы об изменении погоды знали по поведенью коров. Кое-что об этих знаниях пояснил мне пастух на Полтавщине: «Вол к дождю кверху хвост задирает и даже кладет на спину». Судя по всему, волы и коровы везде ведут себя одинаково. Во время путешествия по Америке с Борисом Стрельниковым мы смеялись, читая перепечатанную в местных газетах заметку, кажется, из Техаса о том, как фермер Джон Макадамес посрамил местную метеослужбу: «Моя корова, поднимая хвост по направлению ветра, предсказывает погоду лучше, чем наши синоптики». Журналисты немедленно поняли: есть случай над кем-нибудь посмеяться, и объявили конкурс, чьи предсказания за четыре недели окажутся более точными. Победила корова. И с каким счетом — 19:8! Может быть, журналисты и приврали маленько, но факт своего пораженья синоптики не оспорили.

А сельская наша соседка, помню, безошибочно предсказывала усиленья мороза. Хитроватая бабка держала в тайне уменье предвидеть и слегка гордилась прозвищем «Лушка-колдунья». Загадочно она говорила, что ей о морозе «сопчают» куры. Уже после смерти бабки Лукерьи сноха ее рассказала: «Свекруха глядела, на какие жердочки садятся ночевать куры. Если на верхние — быть морозу». «Колдовство» оказалось простым — наверху при морозе теплее. Мы это знаем по верхней полке в купейном вагоне.

В прорицаниях деревенских много и чепухи, милой поэзии. Например, «черная корова впереди стада идет — к появлению туч». Но многие предсказанья вполне серьезны. Особенно тонко всю эту механику жизни знал наш сельский охотник Самоха. «Ты чево-то рано домой?» — спрашивала языкастая баба, презиравшая деда за то, что «прохлаждается», когда другие работают. Самоха, привыкший к насмешкам, обычно отмалчивался, но мне однажды сказал: «Зайцы зарылись в снег, лежат мертвыми. Вечером будет метель». И правда, вечером завьюжило, загудело. Я вспомнил Самоху несколько лет назад, читая чьи-то стихи (пишу по памяти): «Если заяц нору покидать не хочет — в белом поле скоро вьюга захохочет».

Или вот свидетельство Владимира Клавдиевича Арсеньева в рассказе о друге своем, аборигене тайги Дерсу Узала…. Погода стояла славная. Походный барометр показывал «ясно». Но проводник беспокоился: «Посмотри, капитан, как птицы торопятся кушать. Его понимай, будет худо». К вечеру, когда птицы куда-то попрятались, Дерсу настоял: «Моя думай: тут надо ночевать». В ту ночь Арсеньев проснулся оттого, что кто-то его будил. «Снег идет», — доложили казаки его экспедиции.

Охотнику и вообще человеку, постоянно соприкасающемуся с природой, особенно хорошо понятен язык всевозможных примет. Уже двадцать лет хотя бы раз в год я бываю в тайге, в становище староверов Лыковых у реки Абакан. В последние годы добираться туда стало мучительно трудно — вертолетами из-за дороговизны не пользуются ни геологи, ни гидрологи, ни лесные пожарные. Залетев к Агафье, ждешь вертолета, как на войне ждали подмогу — не слышно ли? Однажды в урочный день мы сразу, как только выпили утренний чай, стали прислушиваться. День ясный, горы открыты. А Агафья вдруг говорит: «Вертолет нынче не прилетит…» Мы засмеялись: «Ты откуда же это знаешь?» — «Знаю. Бурундук рано утром кричал…»

Бурундук — милый полосатый зверек, очень похожий на белку. Для Лыковых бурундуки были исчадьем ада, поскольку почти ополовинивали урожай ржи. Но служили бурундуки робинзонам таежным и хорошую службу. В предчувствии непогоды часов за десять бурундук начинает бегать, волноваться и вскрикивать. Лыковы хорошо знали: в этот день от избушки далеко удаляться нельзя.

И в этот раз бурундук не ошибся. Через час после нашего разговора горы укутались облаками, а в обед повалил тихий снег. Три дня валил, а мы изнывали: неужели придется у Агафьи зазимовать?

Многие из животных предсказывают ненастье: кричат, волнуются, ищут, где бы укрыться (куланы, сайгаки), прячут в надежные места корм (сухую траву под камни подтыкают пищухи, известные под названием сеноставок).

Хорошие предсказатели измененья погоды — птицы. Повадки птиц наблюдательному человеку много могут сказать. В деревне кое-что о грядущей погоде скажут воробьи и вороны. Если бойкие, драчливые и веселые воробьи вдруг стихли, сидят, вобрав голову в перья, — это верный признак ухудшенья погоды. Если зимой воробьи ни с того ни с сего начинают вдруг ремонтировать гнезда (весна еще далеко, но они таскают из курятника пух, перья) — ожидай в ближайшие дни прихода больших морозов.

А вот краткосрочный прогноз. Осветите фонариком ворон, собравшихся ночевать на «любимое дерево». Если сидят как попало — погода какой была, такой и останется. А если птицы повернули головы в одну сторону и сидят как бы сгорбившись — быть ночью ветру, и дуть он будет с той стороны, куда направлены клювы птиц.

Углубимся с деревенской околицы в лес. Самая многочисленная птица тут — зяблик, небольшая нарядная милая пташка, с ранней весны подающая голос. Если зяблики беспечно щебечут — радуйтесь вместе с ними. Но если услышали: зяблик монотонно «рюмит» — «Рю-пинь… Рю-пинь…» — готовьте плащ или зонтик либо поспешайте под крышу, дождь уже близок.

Иногда предсказания птиц для людей жизненно важны. Всем морякам известна старинная поговорка: «Чайка ходит по песку — морякам сулит тоску». Что это значит?

На Аляске губернатор Уолтер Хикл пригласил меня на выходные дни сходить на катере в море. Из столицы Аляски на поезде мы прибыли к южному побережью и пересели на катер «Орма», названный именем жены губернатора, чтобы увидеть самое живописное место штата — залив Принца Уильяма. Катер был хорошо оборудован: мощный мотор, современное навигационное оборудование, кухня, каюты. По пути, лавируя между островами, губернатор рассказывал об Аляске и о своей жизни на ней. Между прочим сказал: «Важно — «прислушиваться к погоде», иначе можно легко погибнуть. По радио каждому выпуску информации о погоде на Аляске отводят тридцать минут».

Два дня мы счастливо шныряли между островами, наблюдали орлов, каланов, китов. На третий день утром мистер Хикл озаботился. «Надо собираться домой. Погода испортится…» Солнце сияло, море было пронзительно-синим, и я вопросительно глянул на собеседника: «Радио или барометр?..» — «Барометр «молчит», радио через пару часов услышим. Но вот он, надежный знак: чайки к нам не летят, а ходят по берегу. Верный признак резкой перемены погоды».

Мы снялись с якоря и взяли курс в бухту… Успели вовремя под прикрытие скал, но выгружались уже при дожде под свист ветра.

Очень чувствительны к измененью погоды рыбы. Каждый мало-мальски опытный рыболов, глянув, как «падает» или, наоборот, «идет вверх» барометр, останется дома, ибо знает: на «сломе» давления рыба клевать не будет. Нет места рассказать об изученном механизме чувствительности птиц и особенно рыб. Перемена давления рыбу делает «нездоровой», она либо мечется, либо стоит неподвижно. Тонкости этой науки известны немногим. Но всюду действует жизненный опыт. На Аляске, в поселке Рашен Мишен (Русская Миссия) мне посоветовали сходить на рыбалку c бабушкой Эбби. «Нет, — сказала старушка, — у меня сегодня кости болят, и рыба тоже больна — ловиться не будет». Все же я уговорил бабушку сходить на Юкон. И уже как-то писал, как ловили и чем все закончилось. Бабушка пару щучек из реки все же вынула, а у меня не случилось ни единой поклевки. И не только у бабушки Эбби «стонали» кости, в тот день у меня голова тоже была тяжелой, а друг мой Джон Бинклей прибежал на Юкон и стал торопить: «Надвигается шторм. Надо немедленно улетать». Аляска большая, но от Фербенкса были мы не так далеко и успели до бури загнать в ангар наш двухмоторный «Барон».

Можно долго рассказывать о живых предсказателях погоды и непогоды. Среди них есть лягушки, пиявки, бабочки-крапивницы, пауки, муравьи (все знают: перед дождем они закрывают входы и выходы в муравейник). Особенно заметны в этой компании пчелы — за несколько часов чувствуют приход дождя и улей не покидают. А если пасечник видит: в ясный день пчелы торопятся в улей без ноши — непогода близка.

Последними из перелетных птиц — гуси и лебеди — торопливо даже ночами летят глубокой осенью на юг с севера. Это значит — зима на пороге. На севере птицы держатся до последнего. Но снег и мороз вынуждают их быстро сняться и улететь. «Несут снег на хвосте», — говорят сельские жители.

Барометр — изобретенье не очень давнее. Задолго до него, наблюдая животных и прислушиваясь к своему организму, люди более или менее точно знали, что следует ждать от природы.

19.04.2002 — «У дороги чибис…»

Многим памятна милая детская песня «У дороги чибис…». В ней, между прочим, точно подмечено: «Он кричит, волнуется, чудак», — важно знать ему: «Чьи вы?» Сама птица знакома многим. Она, как говорят справочники, «обычна», хотя встречается реже, чем раньше.

Чибис на глазах всюду. Если он где-то есть — непременно его увидишь, услышишь. Приметы: оперение — черное с белым, но если вблизи посмотреть — спинка темно-зеленая; на голове чибиса хохолок — «оселедец», как говорили казаки; очень широкие крылья-«лопаты» и грустный тревожный у чибиса голос.

С зимовки в наши края чибисы прибывают в те же сроки, что и скворцы. Орнитологи пишут, что путь на родину стае прокладывают летящие впереди птицы-разведчики. Бывают весны, еще снега повсюду лежат, а над ними, как принесенные ветром, носятся птицы в поисках корма. Они находят его, если увидят хоть где-то проталину. Большая стая постепенно распадается на мелкие группы. И вот уже над лужком, с которого только-только сошли снега, носятся вестники быстро идущей весны.

Чибисы — превосходные летуны. Нет у них скорости, свойственной острокрылым птицам, зато широкие крылья позволяют в воздухе плавать и кувыркаться, совершая резкие повороты, взлеты, нырки до самой земли. По прилете, до брачной поры, чибисы носятся как бы от радости, что долетели, что светит солнце, блестит вода.

Позже будут полеты брачные, когда перед самкой надо показать себя акробатом, который в воздухе может подняться свечой, кувыркнуться и лететь книзу, лететь, почти касаясь земли, над лугом, от которого поднимается пар.

Разбившись на пары, чибисы (в хорошем месте, с обязательной близкой водой) иногда селятся целой колонией. И тогда видишь их коллективные воздушные игры в сопровождении стонущих криков.

Появление в их владеньях кого-нибудь постороннего птиц возбуждает. Начинают пикировать на идущего лугом и пролетают так близко, что обдают лицо твое волной плотного воздуха, и слышен бывает характерный звук, по которому пролетающих чибисов даже ночью можно определить.

Гнездо у парочки птиц немудреное — полтора десятка сухих травяных прутиков. Иногда четыре яичка находишь почти на голой земле. Они грушевидной формы, землисто-бурого цвета в крапинах. Их трудно заметить, гораздо труднее, чем если б лежали в добротном гнезде.

С детства помню игру: «искать гнезда чибисов». Наши хожденья по лугу сопровождались, конечно, сумасшедшими кувырками и криками птиц. Но мы хорошо знали: искать гнездо надо не там, где птицы кричат, отвлекая наше вниманье, а там, где они вдруг смолкают. Поняв, что кладка будет вот-вот обнаружена, чибисы носятся, почти касаясь твоей головы. Мы яйца из гнезд не брали. Нашли — и все. Но в поселения чибисов заглядывают охотники до яиц — вороны и лисы. Ворон атаками чибисы почти всегда прогоняли, лису же их гвалт не смущал. И однажды мы видели, как, подпрыгнув, рыжая бестия на лету поймала взрослого чибиса.

Шестнадцать дней греет птица кладку яиц, лежащих в порядке вроде цветка — острыми концами друг к другу. Вылупившись из яиц, темного цвета птенчики уже готовы бежать и чутко слушают мать, когда следует затаиться. Инстинктивное чувство меры опасности у птенцов меня поражало. Уже работая в Москве, я как-то, приехав на родину, забрел на знакомый лужок за Усманкой и неожиданно около лужи, окаймленной песочком, увидел трех чибисят. Важно было удержать птенцов у воды на песке, но мать отчаянно призывала детишек опасное место покинуть — перебежать к ней по пашне. Стоя по другую сторону лужи, я преграждал им дорогу, быстро перемещаясь с места на место. Удивительно, но птенцы останавливались всегда на самой безопасной дистанции от меня. Сделав несколько снимков, я птенцов пожалел, и они немедленно перебежали в комья земли. Сразу из виду я их потерял — птицы превратились в комочки маскировавшей их пашни.

Через два месяца по появленью на свет чибисы превращаются во взрослых птиц. Число летунов на лугу возрастает, но летом они заметны менее, чем весной, — не так крикливы, не так увлекаются воздушной гимнастикой. Их стайки похожи на скопления крупных черно-белых бабочек. Птицы не шумно перелетают с места на место в поисках корма или садятся вблизи воды отдохнуть. Питаются чибисы главным образом дождевыми червями, улитками и всяческой мелюзгой, какую находят на мокрых лугах.

Принадлежат они к отряду куликов, среди которых мы знаем вальдшнепа (лесной кулик), кроншнепа (болотный), веретенника, улита, бекаса, дупеля… На большинство собратьев своих чибисы не похожи — клюв у этих луговых куликов короткий и крылья такие, что вряд ли любая другая птица способна соревноваться с ними по кувыркам в воздухе.

Распространены чибисы широко — по всей Европе, в Южной Сибири аж до Амура, и, как ни странно, эти любители сырости живут в Средней Азии всюду, кроме пустынь, лежащих между Каспием и Аралом.

Зимовать чибисы летят туда, где зимой не бывает (или редко бывает) снег. В Голландии это самая характерная и любимая птица. Иногда Голландию называют даже страной каналов, тюльпанов, ветряных мельниц, черно-белых коров и чибисов.

От нас в Европу чибисы улетают глубокой осенью, и не так заметно, как прилетают весной. Из маленьких групп постепенно образуются крупные стаи, летящие не быстро, но уверенно, не страшась непогоды, хотя ветер благодаря большой «парусности» крыльев легко может их сделать своей игрушкой. Орнитологи знают случай (1927 г.), когда сильная буря унесла чибисов из Ирландии в Ньюфаундленд (Канада). В потоках летящего воздуха за сутки чибисы одолели 3600 километров и не погибли.

У нас чибис — любимая всеми птица. Поднять руку на нее — то же самое, что выстрелить в лебедя. А на зимовке в Европе это обычная для охотников дичь.

Во Франции пять лет назад, осенью, проезжая в автомобиле из Парижа в Нормандию, я заметил на пашне громадную стаю каких-то птиц. Вынув бинокль, увидел: пашня покрыта чибисами. Было грязновато, но, не жалея ботинок, я захотел выяснить: близко ль подпустят? Нет, не близко — взлетели метрах в двухстах (на родине-то весной пролетают прямо над головой!). Все объясняется просто. Птицы хорошо знают, где и как следует им держаться. Доказательства этого мы увидели на той же дороге в Нормандию. На шоссе вышли уже, как видно, «обмывшие» свой успех молодые охотники — на поясе у каждого висело по паре убитых чибисов.

— Трудно было добыть?..

— Да, это строгая птица.

Я разглядел двух черно-белых летунов, сложивших крылья вблизи французского побережья. Кто знает, может быть, именно их печальное «чьи вы?» слышал я за деревней Кончеево, к юго-западу от Москвы, куда стараюсь ходить каждый год в начале апреля.

26.04.2002 — Апрельские страсти у косачей

Весенняя ночь в лесах у Вышнего Волочка. После часа езды идем с километр в темноте. И вот он, едва приметный при звездном небе шалаш. Егерь уходит, а мы, окруженные неизвестностью, в шалаше затихаем, ожидая зарю и всего, что должно тут случиться.

Как в оперном театре, спектаклю предшествует увертюра. Невидимых музыкантов много. Кричат чибисы, пролетающие над шалашом так низко, что слышно, как широкие крылья прессуют с шорохом воздух. Кто-то тоненьким голоском заявляет о себе в темноте. Кричат вдалеке журавли. И вот он, самый желанный звук: с шумом у шалаша опускается первый тетерев. Его не видно, но спустя минут пять слышим голос: чуффы!.. Сразу с разных сторон ему отозвались: чуффы! чуффы! И хлопанье крыльев. Чувствуем себя в середине тетеревиного тока, существующего тут, по словам егеря, уже несколько лет.

Полоску зари тетерева приветствуют чуфыканьем и руладами, похожими на отдаленный грохот множества барабанов. Птиц уже видно на поле — черные силуэты с белыми подхвостьями. Ближе всех к шалашу сидит «дирижер» предстоящего действа. Он чуфыкает, кажется, прямо в ухо, и весь оркестр ему откликается теми же звуками.

Я ощупью, потихоньку готовлюсь к съемке. Но «дирижер» почему-то вдруг стих. В щелочку вижу настороженную его позу, и вдруг тетерев шумно, с криком тревоги взлетает. Сразу же все стихает — мы обнаружены! Быстро светлеющий восток небосклона показывает: шалаш наш построен рукою неопытной. Он сложен из жидких веточек и на фоне зари токовик, как сквозь бредень, разглядел в шалаше опасные силуэты…

С полчаса сидим замерзшие, ожидая неизвестно чего. Как на фотобумаге, проявилась вдруг рядом людьми забытая деревушка. Поле окаймляют кустарник и низкий лесок. Место для тока великолепное. Но к шалашу тетерева уже не вернутся. В бинокль видно, как они суетятся вблизи деревни. Ток «смят» — на новом месте уже не турнир с его незыблемыми законами, а просто драки и беготня петухов. Егерь с опушки в бинокль все это видит и, не прячась, в рост идет к шалашу. Объясненья излишни. Милый Анатолий Андреич, работавший до этого трактористом в совхозе, понимая оплошку, искренне сокрушается: «Ночь-то — коту под хвост…» — и обещает назавтра шалаш в другом месте оборудовать как положено.

Еще одна бессонная ночь. На этот раз шалаш укрыт соломой и ветками так основательно, что около часа перед рассветом мы сидим как в чернильнице, слушая голоса ночи и приземленья тетеревов.

В этот раз птицы подвоха не чувствуют и сразу, словно приветствуя зарю, начинают концерт. Тон и тут задает токовик — признанный лидер в сообществе петухов. Он расположен в середине тока. Вблизи от него кружится явный соперник. Оба крупные, с гордой осанкой и повадками главарей. Остальные косачи расположились по краю тока. Им трудно тягаться с лидерами — отстоять хотя бы свое законное место.

Тетеревов тринадцать. Два главных и, видимо, равных по силе дерутся, подпрыгивая, и так азартно, что летят перья. А по краям тока чуфыканье сопровождается беготней. Каждый из петухов знает границы своей площадки и приходит в неистовство, если сосед нарушает границу.

Заря разгорается, и вместе с ней нарастает хор голосов на ристалище. Переливчатые рулады и чуфыканье становятся непрерывными. Закрыв глаза, чувствуешь море звуков. Даже не верится, что это всего лишь тринадцать возбужденных дракою голосов заполняют пространство.

Снимать бы. Но мало света. Надо дождаться восхода солнца. Как и в минувшее утро, с криком носятся похожие на больших бабочек чибисы, звенит в вышине жаворонок, неторопливо в светлеющем небе проплыл косяк журавлей.

Присмотревшись к ристалищу, хорошо теперь видим двух главных соперников в центре тока. Чуть в стороне от них сидит неподвижный, как сфинкс, тетерев-сторож. Его задача — заметить опасность и просигналить криком разгоряченным, потерявшим от страсти головы соплеменникам. (Кто и как назначает на этот пост сторожа?)

Опасность для птиц существует. Во-первых, люди — в шалашах ведь могут сидеть охотники с ружьями; во-вторых, за током постоянно следят ястребы. Лет восемь назад насладиться исключительным зрелищем помешал нам именно ястреб. Четыре тетерева робко токовали возле опушки, не приближаясь к нашему добротно сделанному шалашу. Причина этого стала ясной, когда мы шалаш покидали — с верхушки его слетел ястреб-тетеревятник.

На этом току ястреб уже побывал — рядом с шалашом виднеется похожее на половичок пестрое пятно перьев. Ястреб настиг петуха и не счел нужным отнести добычу в сторонку, тут же и пообедал. Иногда и лиса соблазняется прищучить кого-нибудь из беспечных певцов, но это случается редко — сторож не дремлет, да и петух успевает мгновенно взлететь, увидев опасность…

Накал страстей на току достигает предела с восходом солнца. Красная клюква светила выплывает из затуманенных перелесков. В прогале видно, как в стороне от тока тетерев-одиночка, возбужденный солнцем, раз за разом прыгает кверху, что заставляет подумать: не только любовный пыл, но и радость от пробужденья весны, от света и звуков возбуждает нарядных птиц.

Теперь пора и снимать. Сухую траву на непаханом поле недавно сожгли, и я боялся, что черные птицы на гари будут плохо видны. Но выручил легкий мороз. Ночью он застеклил лужи, мимо которых мы шли в темноте, а черный пепел побелил инеем. От этого поле при низком солнце казалось посыпанным мелкими жемчугами. Тетерева видны на нем превосходно. Теперь перед нами не темные силуэты, а ярко расцвеченные петухи — плотное, отливающее зеленью темное тело, черный, похожий на лиру хвост, снежно-белые перья подхвостья, карминно-красные брови. Все это выставлено природою напоказ, все движется и поет, все призвано демонстрировать здоровую силу соперникам, но, главное, удаль и силу должны заметить робкие самочки, обычно наблюдающие за током со стороны. Мы непременных этих участников любовного праздника не увидели, но, судя по тихим, возбуждающим петухов голосам, были они где-то рядом. Зато петухи перед нами как на ладони. Два главных, выяснив отношения, цепко держатся пятачка своих территорий и лишь угрожающе чуфыкают, распуская хвосты.

И по кругу тока все пришло в равновесие. Территориальные отношенья улажены. Кто послабее — притихли на своих законных местах, кто посильнее — расположились поближе к лидерам состязаний. Рулады и чуфыканье стали стихать. Видимый победитель не на крыльях, а решительным бегом отправился за кустарник, и больше мы его не увидали. Чуть в стороне от ристалища совершалось главное таинство в жизни тетеревов.

Яркое зрелище тока для глаз человека не предназначено. Но рискую подумать: ни один театральный спектакль не способен привести человека в столь счастливое возбужденье, как этот хоровод с драками ярких, выразительных птиц.

Светло. Ток утих. Птицы уже не ссорились, а неподвижно, поджав хвосты, сидели на серебристом поле. Не сразу, по одному, стали они улетать на березы и ветлы, покрытые дымом молодых листьев.

Наступила пора вылезать из укрытья. Утро было таким нарядным и таким радостным, что мы, подобно тетеревам, согреваясь, бегали, хлопали по коленям руками. Подошел егерь, счастливый от того, что в этот раз шалаш не подвел. Вместе мы постояли, рассматривая потерянные в бою перья тетеревов, и любовались увалами, напоминавшими о близости Валдая. По пологим холмам спускались полосы леса. Островками по серебристому от инея полю темнели березы и ветлы. На ближних из них, как серьги, темнели пятна отдыхавших от страстей птиц.

Было время — тетеревов из шалаша нельзя было пересчитать, десятки на каждом току. Сегодня четырнадцать птиц — это хороший ток. Если их не пугать, не стрелять, к выбранному для тока месту они привыкают, не меняя его десятилетиями. Обычно это — возвышение поля, окруженное лесом или кустарником. Птицы ночуют вблизи и по первому зову токовика-лидера слетаются в нужное место. К шалашу, поставленному в середине тока заранее, тетерева привыкают и совершенно его не боятся. Видимая новичку-наблюдателю суета-беспорядок на токовище обманчива. Все тут подчинено законам состязаний, на которых выявляются наиболее сильные и здоровые продолжатели рода. Уже признанному лидеру постоянно приходится статус свой подтверждать. Он точно знает свой пятачок на току, границу которого рискнет нарушить лишь равный по силе. Свое место лидер-петух навещает еще по снегу и всегда на нем появляется первым во время тока.

На окраине игровой территории располагаются еще неопытная молодежь и петухи, на лидерство не посягающие. Удовольствие им доставляют стычки друг с другом и атмосфера общего праздника. Но, матерея и набираясь сил, они пробуют приближаться к центру ристалища — помериться силами с лидером. Их победа почти невозможна, поскольку рядом с героем-любовником своего часа ждет главный его соперник. В драке с ним лидер себя утверждает либо сдается, уступая первое место в иерархии тока.

Тетерки со стороны внимательно наблюдают за схваткой сильнейших. У них нет «влюбленности», радость любви они разделяют с сильнейшим. («Они к нему в очереди стоят», — сказал наш егерь.)

Закон выявления наиболее жизнеспособных для продолжения рода универсален в природе: любовь — сильнейшему. Но у тетеревов, глухарей, дроф выявление лидера происходит с соблюдением красочного обряда. У всех участников состязания к победителям нет претензий — закон есть закон. По наблюдению орнитологов, «в 56 случаях из 57 плод любви достается одному или двум петухам», остальные довольствуются праздником состязаний и надеждой, что и у них есть шансы когда-нибудь стать героем-любовником.

Для петухов с постепенным затиханьем токов наступает праздная жизнь. Забота о потомстве ложится на самок, бывших на току в роли взволнованных наблюдателей. В укромном уголке леса тетерка положит на землю в гнездо восемь — десять яиц и бережно будет растить малышей. С приходом новой весны они уже будут участниками токов — в роли статистов станут присматриваться к поведению силачей-лидеров. Каждому из петушков не заказано счастье оказаться когда-нибудь первым на празднике бурных весенних страстей.

04.05.2002 — Строим, строим…

Река Усманка в наше село течет через заповедник. А в нем бобры. Весной, в половодье они становятся не боязливыми, расселяются и попадаются на глаза людям. Помню, вернувшись домой от речки, отец возбужденно рассказывал, что видел бобра — «плыл с веткой в зубах». Посвящая меня в жизнь бобров, отец сказал, между прочим, что в заповеднике строят они плотины… Разговор тогда кто-то прервал, но я запомнил: «строят плотины». Как же строят? Почему-то я думал, что плотину без топора никак не построить. И это милое заблужденье сопровождало меня до школы, где я узнал, с какими соседями вырастал рядом и что они за строители.

Бобры, термиты, пчелы и птицы-ткачики по строительному уменью превосходят всех. Вообще же животных-строителей не перечесть. Бобры, наваливая огрызки тонких древесных стволов и веток, сооружают плотины и хатки, в которых живут, используя воду как убежище и как транспортное пространство. (В Канаде известна бобровая плотина длиною почти в километр.)

Пчелы строят давно известные людям своей геометрией соты. Термиты сооружают высокие замки, которые в пору сравнивать с небоскребами, учитывая крошечные размеры строителей. А птицы-ткачики (я много снимал их в африканской Намибии) сооружают на деревьях общежития, похожие на огромные соломенные шалаши. Постройки так тяжелы, что часто ломают деревья, и птицы начинают строить шалаши новые. Разных ткачиков в Африке много. Некоторые из них сооружают жилье для каждой семейной пары отдельно. В этом случае поражаешься мастерству, с каким из гибких волокон и трав ткут они маленькие «коттеджи». Из наших пернатых могла бы с ткачиками сравниться синица-ремез, чья войлочная рукавичка, висящая над водою на тоненьких ветках ивы, не только красива, прочна, тепла, но, главное, птенцы в ней никому недоступны, разве что человеку.

Птицы вообще строители первоклассные. Орлы сооружают гнезда огромные. Каждый год подновляясь, по весу они достигают двух тонн. А у многих птиц гнездышки аккуратные, свиты из травяных прутиков, утепленные шерстью оленей, лосей, коров, пухом собратьев. Некоторые гнезда укреплены глиной, иные украшены инкрустацией, маскирующей гнездо под цвет коры дерева, на котором гнездо прилепилось. Такие гнезда характерны для маленькой птицы нашего леса — зяблика.

Довольно много разных животных селится в земляных норах. Вспомним крота, суслика, барсука, лисицу, сурка. Это все землекопы. К ним же относятся птицы — береговые ласточки, зимородки, живущие возле воды. Ласточки деревенские (все это видели) лепят гнезда из грязи. Птица-печник (Южная Америка) из грязи лепит шар, похожий на среднеазиатский тандыр, в котором пекут лепешки.

Некоторым земляные работы неведомы. Но убежище они любят надежное и селятся в дуплах. Старых дуплистых деревьев в лесу немного, и численность некоторых птиц зависит от наличия или отсутствия «жилплощади». Выручают дуплогнездников дятлы. Для себя они делают несколько гнезд (основное и запасные), и, что важно, каждый год им нравится новостройка. Таким образом они обеспечивают квартирами множество мелких птиц.

Поставщиками жилья повсюду являются также сороки. Их невысоко расположенные гнезда представляют собою немаленький шар из веток, имеющий лаз и скрепленный у основанья изрядным количеством глины. Постройка могла бы служить сорокам несколько лет. Но они почему-то продолжают каждой весной сооружать гнездо новое, а в старом селятся кобчики, чеглоки, многие совы.

В пословице говорится: «Без рук, без топоренка…» А чем же, какими инструментами пользуются животные-строители? Они не сложные: клювы, лапы и морды. «Чертеж» постройки животные получают в наследство, то есть действуют инстинктивно. Однако есть в этом процессе и тонкости. Кое-что строители обретают, знакомясь с практикой дела. Шимпанзе, получая в наследство умение строить для ночлега и в непогоду гнезда из веток, могут закрепить наследственную программу, если в детстве видят, как строят гнезда родители. Если эту школу обезьяны не проходили, научиться строительству уже не могут, будут мокнуть, сидя под деревом, наблюдая, как собратья устраивают себе уют, а сами бессильны этому научиться — поезд, как говорится, ушел.

Какие материалы идут на постройку жилья? В первую очередь то, что находится под рукой, — былинки, травинки, лыко, веточки, сучья, перья (весной можно видеть, как некоторые птицы сидят на спинах коров, овец и даже собак — дергают линную шерсть для гнезда). Есть гнезда, как уверяют орнитологи, которые уподобить можно справочному бюро — по шерстинкам, щетинкам и перышкам можно установить, какие животные в окрестностях обретаются.

Есть материалы для гнезд и домиков экзотичные. Осы строят гнезда-шары из бумаги. Разумеется, не из газетной. Этих насекомых можно даже считать изобретателями бумаги. С древесины жвальцами осы соскабливают волокна и, смачивая их массу слюной, «отливают» сероватого цвета бумагу — для сот и обертки гнезда. У пчел же строительный материал — воск (производное меда). Конструкция пчелиных сот прочна, экономна — каждая грань ячейки служит стенкою для ячейки соседней.

В дело строителям идет также коровий навоз, вороны приспособились строить гнезда из алюминиевой проволоки и гибких электрических проводов, идут в дело камешки (у пингвинов), галечная крошка и мелкие палочки у ручейников. Великолепный строительный материал — паутина. И многие слышали о гнездах ласточек, построенных из застывшей слюны.

Для чего нужна трудоемкая, хлопотливая эта работа животных-строителей? Для того, чтобы укрыться в жилье от непогоды и от врагов и, самое главное, обезопасить свою беспомощную от рождения детвору.

Насколько надежным может быть убежище при зимнем морозе, можно судить по гайну (гнезду) белки. Оно так хорошо проконопачено мхами и пухом, и так надежно затыкает белка входы в него, что снаружи — минус 15, а в гайне в это время — плюс 20! Самка ворона в плотном теплом гнезде садится на яйца, когда внизу под деревьями еще лежит снег, а клест и вовсе выводит птенцов зимой.

Некоторые животные используют свои постройки не только как убежища, но и как кладовые. Их много. Назовем желтогорлую мышь, запасающую орехи и желуди, хомяка, бурундука, крота, у которого в подземелье с осени хранятся обездвиженные укусом, но не умерщвленные клубки земляных червей.

Защищают ли животные свои гнезда? Не все. Одни при опасности спешат удалиться, другие затаиваются, третьи (лисицы) спешат в нору, когда ранены или истощены преследованием.

Некоторые птицы гнезда пытаются защищать, подражая шипенью змеи (вертишейка). То же самое наблюдал мой друг, орнитолог Сергей Кулигин, у гнезда коростелей. Некоторые совы при попытке глянуть в гнездо нападают даже на человека. Один известный орнитолог поплатился глазом за любознательность.

Удод (нарядная птица с хохлом из перьев) защищает гнездо отвратительной вонью, из него исходящей. (У нас в Воронежской области удода кое-где называют вонючкой.) Умение защититься от насекомых демонстрируют нам скворцы, приносящие в дуплянки ростки помидорной рассады. Это несомненное новшество в образе жизни скворцов, поскольку помидоры (происхождение их — Америка) появились недавно.

Есть ли животные, которые ни нор, ни гнезд, ни каких-либо других убежищ не строят? Много! Крупные ищут убежище не в постройках, а в лесных чащах, в малодоступных болотах, в зарослях тростников, кронах деревьев. Но и тут исключения есть. Немаленький бородавочник (Африка) роет просторную нору, в которую при опасности скатывается его семейство, а папаша опускается в логово задом, выставив из него бугристое рыло с клыками — не всякий сунется! Наш кабан при морозах сооружает постель из веток и тростника и укрывается частью этой постели.

Не строят гнезда змеи (исключение — королевская кобра), рыбы (но тоже есть исключения). Как ни странно, некоторые птицы ухитряются обходиться без гнезд. Прямо на голую землю кладет яички самочка козодоя, а в тропиках есть птица, насиживающая единственное свое яйцо, закрепив его в развилке веток. Ну и, конечно, не строит гнезда кукушка.

А все остальные со средины весны заняты обязательным делом — сооружают гнезда, норы, логовища. Идет великая стройка во имя жизни.

11.05.2002 — Логово

В лукошке у лесника Березинского заповедника я увидел волчат, только что (вчера) пойманных в логове. Разглядывая округлых, темного цвета щенят, подумал, что хорошо бы снять их у логова или хотя бы посмотреть, как будут они вести себя в «доме», из которого их изъяли.

Лесник к логову согласился сходить. Мы ехали километров десять на мотоцикле и потом, спрятав его у дороги, углубились в осушенное болото. Не помню, сколько, обливаясь потом, мы шли, пока не заметили нечто вроде тропинки по мхам, ведущей к волчьему тайнику.

Логово было пусто, но сохраняло характерный запах гниющих остатков мяса, валялись рядом чьи-то некрупные кости и перья тетерки. Приняв предосторожность, чтобы волчата не разбежались, мы выпустили их. Почуяв запахи «дома», они забились в ответвленье осушительного канала с нависшими над проемом дерниной и кореньями молодых елок.

Снять волчат не удалось. Они не пытались бежать, но сбились в темном углу убежища и представляли собой бесформенный темный ком… Отдохнув у логова, мы посадили щенят в лукошко и огляделись. Место было почти непролазным. Волки-родители, судя по тропке, подходили к логову из-под елок, пересекая неглубокий ручей. Возможно, волчица, не обнаруживая себя, наблюдала за нами, сидевшими в святая святых волчьей семьи — месте, где родились волчата. Но ни звука, ни шороха мы не услышали.

В ближайшей деревне, куда заглянули утолить жажду, узнав о волчатах, собралась толпа любопытных: «Покажите!» Четыре лобастых, серых щенка глядели из корзинки без страха и с любопытством.

Семейная жизнь волков, если кто-нибудь из супругов не угодил в капкан и не попался на мушку, длится больше десяти лет. В отличие от собак, известных неразборчивостью в допущении к себе ухажеров, волки однолюбы. Семейная пара, однажды созданная, сохраняется.

Свадьбы волков приходятся на февраль — март и часто сопровождаются смертельной грызней соперников, выясняющих, кто сильней, здоровее, выносливей. Последнее слово в выборе партнера остается за волчицей, которая, как считают, иногда помогает избраннику прикончить его соперника.

Выбор места для жизни — тоже дело волчицы. Волк последует, куда его поведут. А живет избранница его в месте, где все ей известно — ходы, убежища, водопои, места удачных охот и зоны опасности.

В апреле волчица ищет место для родов. И выбирает этот тайный для остального мира куток в самых разных местах, но так, чтобы близко была вода и чтобы к логову трудно было добраться. «Коренная охотничья территория» в семейной жизни волков немаленькая, условно — окружность диаметром километров в тридцать. И в самом укромном месте этих владений волчица рожает, готовая немедленно ночью и днем перенести волчат в запасное убежище. И не только яму, нору, местечко под корнями упавшего дерева, а довольно большое пространство с запасными убежищами охотники называют «логовом».

Волчица, если логово не обнаружено, всегда предпочтет родить там, где она уже рожала или сама родилась, — «от добра добра не ищут».

Приносит волчица обычно от трех до девяти щенят (бывает и больше!). Волчата слепы, беспомощны, и пару недель волчица находится в логове неотлучно. Еду носит ей волк, подсосая матка требует ее властно — по законам супружеской жизни. Через двенадцать — четырнадцать дней малыши прозревают, начинают показывать нос из логова. Молочная пища постепенно чередуется теперь с мясом, которое волк им отрыгивает. Взрослея, волчата становятся все более прожорливыми, и отец уже не всегда готов кормить их отрыжкой. Волчица рычанием побуждает супруга все же делиться отрыгнутой пищей. Теперь она и сама иногда отлучается на охоту, оставляя волчат на попеченье отца. А позже они и оба уходят охотиться, оставляя щенят одних. К этому времени в них уже пробуждается жажда исследований. Мало-помалу, покидая убежище, они обживают окрестности, при опасности затаиваясь в зарослях, а не сбегаясь в логово, где врагам их легко было бы изловить. В это же время в них пробуждается инстинкт охотников — гоняются за жуками, бабочками, ловят мышей. Родители, поощряя охоту, приносят к логову еще живую добычу, волчата треплют ее и учатся умерщвлять. Добыча может быть самой различной — лишенная возможности улететь, но еще живая тетерка, детеныш косули, ягненок. Рассказы о том, что в логове иногда находят живых собачьих щенят (читайте Чехова — «Белолобый»), вовсе не выдумки. У меня есть фотографическое подтвержденье подобного случая. Принимают щенят волчата иначе, чем другую добычу. Собачка охотно играет и пахнет так же, как и волчата… День-другой — и собачий детеныш становится членом волчьей семьи по крайней мере на время.

Волки — родители строгие, но любящие. Нарушителям правил жизни они могут устроить выволочку, но и бдительно их берегут. Знаменитый волчатник минувшего века Н. А. Зворыкин пишет: во время лесного пожара весной 1935 года лесники Ильменского заповедника видели, как волчица одного за другим выносила из пожара волчат. Но интересно при этом отметить: увидев, что малышей из логова похищают, волчица не бросится их защищать — будет со стороны наблюдать за трагедией и даже не подаст голоса — очень человека боится.

Хозяева «коренной территории» (старики, переярки и прибылые) осенью все чаще встречаются, перекликаются. Волчий вой — особая песня в природе. «Волкам даны одни звуки для выраженья и страсти, и радости». (Зворыкин.) Сами волки их хорошо понимают. Но умеют правильно их толковать и охотники. Подражая волкам, они по ответному вою определяют место нахожденья зверей, расстоянье до них и даже могут на выстрел их подозвать.

Жизнь зимою у волка скудна. Пробегая большие расстояния в поисках пищи (часто это всего лишь падаль), изредка они наведываются в тайную «резиденцию», где родились, — восстановить в памяти все важное, что должен знать о своей территории волк.

На этом снимке вы видите волчицу с волчонком у логова. В дикой природе не то что снять, даже мельком увидеть волков у логова невозможно. Сцены воспитанья волчат, какие мы видим в кино и на снимках, сняты в особых условиях — в неволе, обустроенной так, что волки выглядят как бы свободными. Любопытно, что и волки ведут себя на огороженной территории, как будто они на свободе, хотя и видят: человек рядом.

История этого снимка такая. Я был гостем замечательного литовского натуралиста, кинооператора Пятраса Абукявичуса. Его фильмы мы показывали на телевидении «В мире животных», и однажды Пятрас пригласил меня посмотреть, как он снимает.

Волки жили на большой, площадью со стадион, лесной территории. По углам ее были вышки с установленными на них кинокамерами. Дежурные операторы снимали все интересное в жизни волков. Естественность обстановки позволяла видеть все так, как будто происходило в дикой природе.

На территории было несколько ключевых мест, где постоянно случалось что-нибудь примечательное. И, конечно, объектом наиболее интересным было логово, построенное так, чтобы волков хорошо было видно на светлой, утоптанной глине возле норы. Рядом синел небольшой пруд, в котором можно было напиться и искупаться. А вышка от логова — шагах в двадцати.

— Неужели они не боятся? — спросил я у Пятраса.

— Увидишь сам…

Я забрался на вышку, разложил на полочках фотокамеры и стал ждать… Уже минут через пять замечаю шевеление трав. И вот прямо на меня, осторожно ступая, идет волчица. Перед тем как выйти на открытое место, она останавливается и прислушивается — вижу, как шевелятся торчком стоящие уши. В последнюю очередь волчица смотрит на вышку. Мы встречаемся взглядами, но волчица не испугалась. Привыкшая к неизбежному присутствию тут человека, она решительно, но по-прежнему неторопливо направляется к логову.

Появление матери давно ожидалось теми, кто пребывал в подземелье. На площадку, сбивая друг друга, выскочили три волчонка — и сразу к матери. Волчица неподвижно застыла, и щенки повисли у нее на сосках. Пока под брюхом у матери шла возня, сама она стояла спокойно-усталая, наклонив голову. Язык от жары высунулся, глаза в дремоте полузакрыты. Шерсть на волчице линяла, и этот, обычно аккуратный, подтянутый, зверь выглядел неряшливо, неопрятно.

После кормежки волчата, путаясь у матери под ногами, стали вместе с ней обследовать окрестности логова. Волчица принесла из травы припасенное ранее мясо, разорвала его на куски и унесла в несколько мест, давая волчатам поиграть с пищей в прятки.

Пока невидимый для меня молодняк возился в траве, волчица легла подремать, но скоро без причины как будто вдруг встрепенулась и кинулась в чащу. Волчата при этом горохом скатились в яму.

В одну из отлучек волчицы в пруд, через который тек ручеек, я кинул кусок конины, полагая, что волчица не сразу его обнаружит. К моему удивлению, появившись минут через десять, она направилась прямо к воде и нырнула в нее. Отряхиваясь, волчица вышла к площадке с мясом в зубах. Всеобщее любопытство! Дав щенятам как следует наглядеться на мясо, волчица отнесла его в сторону и стала прятать.

Где-то на третьем часу наблюдения я обнаружил и папу-волка. Он лежал от логова в стороне и выдал себя только шевеленьем ушей. Он уходил. Но, вернувшись, опять занимал позицию наблюденья: лежка — плотно на брюхе, морда на лапах, уши торчком, глаза внимательные. К логову ни разу не приблизился.

Фотокамера моя была наготове, но бездействовала. Малыши на открытой площадке суетились немало, а момента, когда они еще раз оказались бы вместе с матерью, не было — она все время увлекала их в сторону. Но терпенье фотографа оправдалось. В отсутствие волчицы, когда щенята обязательно прятались в яму или стихали в траве, один шалопай беспечно бродил по площадке. В этот момент мать его и застала. Я услышал приглушенное, горловое рычание, означавшее: «Я кому говорила, не шляйся, разве не понимаешь — опасно!» Волчонок все понял, пятясь задом, он юркнул в яму, но я успел его снять вместе с матерью.

Солнце уже садилось за елки, когда я покинул вышку. Волчица в это время легла отдохнуть и уснула. Я пытался ее разбудить писком мыши, скрипом половицы на вышке — не проснулась или презрительно сделала вид, что спит.

Так ли ведут себя волки в дикой природе? Неволя, даже такая, с видимостью свободы, поведенье животных, разумеется, искажает. И все же лес и логово в нем во многом дают проявиться волчьей натуре.

17.05.2002 — Гнездо филина

Добрая душа — журналист районной газеты Александр Бровашов позвонил мне в Москву: «Михалыч, нашел гнездо филина. Приезжайте, есть шанс поснимать».

Филины распространены по всему свету, но всюду редки. И совсем уж редкость — заглянуть в гнездо диковинной птицы. Через день мы с другом были уже на Верхнем Дону, у станицы Петропавловки. Прямо с дороги, не заглянув домой к Александру, едем к меловому оврагу, промытому вешними водами. Пригибаясь, идем к обрыву, ложимся, и в бинокль на другой стороне промыва я вижу гнездо. На меловом откосе оно выглядит темным пятном. Но в бинокль различается ниша, похожая на устье старинной печи, и в этой нише на белом фоне выделяется ушастый силуэт крупной птицы. Съемка с расстояния более ста метров мало что даст. Александр показывает, как обойти вершину оврага и подобраться к гнезду с другой стороны.

Ползу ужаком по пахучей молодой травке и наконец через щетину сухих будяков вижу гнездо. Птица сидит в нем боком, навострив пучки перьев на голове. Как раз во весь кадр — «устье печки». Но снимать невозможно — мешает частокол будяков. Медленно поднимаюсь и вижу: сторожкая птица с гнезда слетает и, скользнув вниз по оврагу, скрывается в прибрежных ветлах. Через некоторое время тревога за птенцов заставляет филина-маму пролететь над оврагом. За нею гонится кобчик и несколько маленьких птиц. Над гнездом сова делает разворот, и я вижу сверкание солнца в перьях широких крыльев.

Надо спускаться к гнезду. Оно устроено на меловом мыске и мало доступно. Оно сейчас кажется мне совсем недоступным. Спуститься к гнезду надо по меловому откосу. Крутизна его заставляет вспомнить крыши готических храмов. К тому же мел, дождями размытый, ползуч, как песок. А вниз страшно глянуть: десятиэтажный дом, как коробочка, уместится в овраге. Риск очень большой, но и страсть добраться к гнезду велика. Ноги погружаются в мел, как в золу. Укрепляя каждую ногу в откосе, медленно (вспомнились альпинисты) опускаюсь к гнезду. Сердце колотится, как у воробья, когда я наконец добираюсь к желанному месту. Штаны, куртка и даже кепка белые от меловой пыли. Двум птенцам, сидящим в гнезде, я, наверное, кажусь чудищем. Они таращат оранжевые глаза, щелкают клювами и пятятся в глубь пещерки размером с небольшую собачью будку.

Александр в бинокль видел неделю назад в гнезде трех птенцов. Видел, как мать их кормила, отрывая от водяной крысы кусочки мяса. Птенцы были в белом пуху. Сейчас пух у них буровато-рыжий. Их теперь только два. Куда делся третий, маленький, неизвестно.

Совы насиживают кладку с первого яйца, и потому птенцы у них разновозрастные. Старший сейчас надувается шаром и, распустив пушистые крылья, старается меня напугать. Младший прячется за спиной брата. Тихонько (не оступиться бы!) сажаю его у края гнезда. В отличие от большего брата он старается сжаться, лечь, вытянувшись в гнезде, но клювом тоже угрожающе щелкает.

Глубина пещерки с гнездом небольшая — до задней стенки я дотягиваюсь рукой. Гнезда фактически нет. Двигаясь, птенцы мощными лапами подымают белесую пыль. У края пещерки — перья вороны. Возможно, сегодня утром отец-филин принес птицу на завтрак, и мать, ощипав перья, клала в клювы прожорливых, быстро растущих ребят кусочки свежего мяса.

За двадцать минут птенцы ко мне привыкают. Старший глядит уже с любопытством, но клювом все-таки щелкает. Мать, как видно, не упускающая гнезда из виду, снова тенью проносится над оврагом. Знаю: крупные эти совы иногда отважно защищают гнездо. Сейчас, нападая, сова могла бы меня опрокинуть в овраг, и я чувствую, как колено напряженной правой ноги начинает подрагивать…

Вверх по склону взбираться еще труднее, чем спускаться. В изнеможении хватаюсь за махор травы, растущий у края обрыва, и делаю последний рывок. Ощущение — как будто взобрался на Эверест. Блаженно растягиваюсь на пахнущей полынью тверди, пересохшими губами сосу горькую трубочку одуванчика, наблюдая в бинокль за птенцами. Они успокоились — сидят в пещерке своей, устало нахохлившись. Мать опять летит над оврагом. Но теперь гнев ее мне не страшен, теперь я могу ее даже снимать.

Гнезда филины строят в разных местах — в лесу, на сломанных бурей трухлявых в сердцевине древесных стволах, в укромных местах степи, в камышах у воды. Но больше всего эти крупные совы любят гнездиться на скалах, на склонах приречных промоин.

Если есть пища, филины долго держатся облюбованной территории и, если гнездо не тревожат, выводят птенцов в одном месте, иногда даже близко к человеческому жилью. Свое присутствие птицы выдают громкими ночными уханьями, особенно частыми в брачную пору — весной.

Крупную, очень красивую птицу зовут «королем ночи». Днем филин прячется в каком-нибудь укромном местечке и тихо подремывает. Но чуть шум или шорох — мгновенно сон стряхивает. Глаза его расширяются, над головой поднимаются пучки перьев, которые по ошибке принимают за уши. Днем присутствие филина чаще всего выдают птицы. Увидев ненавистную им фигуру, они поднимают невероятный, неприятный филину гвалт, и он спешит где-нибудь схорониться.

Совы оживляются к ночи, вылетая охотиться. Филины могут поймать разбуженных уханьем тетерева, глухаря, ловят гусей, куропаток, легко настигают зайцев, ловят крыс и не брезгуют «семечками» — всякого рода мышами. Беспечно шуршащий в потемках еж становится легкой добычей филина. Мощные, когтистые его лапы не боятся колючей брони. Может прищучить филин кота, боятся его и мелкие совы.

Кладку яиц в гнезде самка филина начинает в апреле, в канун половодья. В рязанском лесу я видел гнездо филина под сосной, залитой водой. Но береговой уступ, видимо, так нравился птицам, что кладку они повторили чуть выше прежнего места.

Два-три белых яйца этих сов похожи на шары бильярда, но меньше их. Самку, сидящую на гнезде, кормит филин-отец. Когда с промежутком в несколько дней начинают из яиц вылупляться птенцы, забот у филина прибавляется. Малышам требуется свежее нежное мясо, и филин (охотник удачливый и умелый) носит к гнезду добычу в большом избытке. Брем пишет о немецком крестьянине, который несколько лет был у филинов иждивенцем — каждое утро приходил к гнезду забирать остатки зайцев, уток, водяных курочек, куропаток.

А я знаю случай, когда человек охотно делился с филинами живностью со двора. Было это на Северном Донце, в хозяйстве моего друга охотоведа Бориса Нечаева. Зайцев в займищах у реки расплодил он так много, что около десяти филинов держались на небольшой для такого числа охотников территории. Один из филинов повадился ловить у Нечаева кур и так обнаглел, что уже в сумерки прилетал и садился на сухое дерево у двора, высматривая добычу. «Что ты его не отвадишь? Стрельни для острастки». — «Зачем? Кур я сколько угодно могу развести, а филины — редкость».

Филин — птица исключительной привлекательности, с интересным образом жизни. С давних времен люди проявляли к филинам интерес, выращивая их в неволе. Описан случай: лесник, державший птицу в сарае, услышал из леса призывный крик филина и вынес птицу-невольницу из сарая во двор. Надежно привязав ее за лапы к бревну, стал наблюдать. Услышав ответное уханье, дикарь из леса явился во двор. И состоялась «помолвка». Филин стал подруге носить еду и носил четыре недели.

Известен и случай, когда взятого из гнезда малыша-филина не заперли в сарае, а держали клетку с ним во дворе. И что же? Ночью стали являться родители филиненка и кормили его. Через некоторое время с ними начал летать выросший в гнезде молодой филин. И тоже носил еду.

В неволе филины хорошо размножаются. Но известен описанный Бремом случай, когда строптивая самка не подпускала к себе ухажера и клала неоплодотворенные яйца. Над совою из любопытства решили пошутить. Забрав четыре ее яйца, вместо них положили яйца домашней утки. Сова прилежно их высидела — но с удивленьем взирала на неожиданное потомство. И как только утята начали двигаться, она их немедленно сожрала.

Дописываю и думаю: а что там мои знакомые на Дону? Не испугал ли филина визит к их гнезду? Птенцов родители не бросают, но случается, переносят в безопасное место. Нет, ничего не случилось. Позавчера позвонил мой друг: «Все благополучно. В бинокль наблюдал: мамаша кормила птенцов сорочатиной. Они подрастают, как на дрожжах».

Гнездо, у которого я побывал, мальчишки четыре года назад разорили, забрав малышей, и пещерка в меловом склоне оврага до этой весны пустовала. И вот опять филины в ней поселились. Чем-то нравится им это место близ Дона.

24.05.2002 — У Дона

В Вешенской мы вновь встретились с сыном Шолохова Михаилом Михайловичем и, как договорились ранее, пошли на рыбалку.

Михаил Михайлович позвал с собой внуков Петю и Мишу. Семиклассник Мишка уже ведет боевой счет пойманным крупным рыбам («Вынул леща на кило и карася на 992 грамма»), а второклассник Петро застеснялся. «Он червяка на крючок еще не умеет сажать», — пошутил дед.

Дон в этом году не разлился, и вешенцы, озабоченные, вздыхают: «Не будет хорошего сена в лугах». Но в берегах воды много. Еще не спущены на воду лодки. Сезон рыбной ловли открывают мальчишки, стоящие с удочками у пристани. Мы разжились плоскодонкой у старика — как и мальчишкам, ему не терпелось «намочить леску».

— Не клюет. Вот только кошке поймал, — сказал он, передавая нам лодку.

За час мы не поймали даже и кошке. Но зато как хорошо было посидеть в лодочке на воде, поговорить о рыбалке, о том, что ловили раньше и что сейчас ловится, поговорить о реке и, конечно, о старшем в династии Шолоховых, чье имя навеки связано в нашей памяти с Доном. «Отец рыболов был заядлый. Учреждая музей, отремонтировали дом, где отец писал свои первые книги, и при нем сделали экспозицию охотничьих и рыболовных снастей. Видели?.. Ну вот».

Во дворе дома мы увидели лодку-долбленку. Таких изделий из тополя сейчас на Дону не увидишь, но сам Шолохов в молодости и герои книги его на таких плавали. Рядом с лодкой, похожей на большой деревянный башмак, лежит огромный, с колесо трактора «Беларусь», плетенный из хвороста садок для рыбы. Произведение искусства! В такие садки пускали рыбу, и в них она оставалась живой много дней.

А под крышей музея — рыболовные снасти и охотничье снаряженье, принадлежавшее автору «Тихого Дона». Михаил Александрович дожил до времени тонких и прочных лесок, но до войны ловил на лески, связанные из конского волоса или сплетенные из двенадцати (на сазанов) катушечных ниток.

На отдельном стенде — изящные блесны, даренные знатному дончаку в разных местах. Но Шолохов ими не пользовался, предпочитая поплавочную удочку. И удилища бамбуковые и пластиковые не жаловал — были у него березовые удилища, какими исстари пользовались в этих местах. «По-над Доном, как ни странно для южной зоны, растут березовые островки (колки). В марте — особый день для этого назначался — мы с отцом ехали к густо растущему молодому березняку и прореживали его. Удилища получались длинные, прочные. На две трети они шкурились, а на тонком конце кора оставалась. Высушенные под навесом удилища служили долго, намного дольше, чем лески на них. В гараже у дома-музея хранится пучок таких неиспользованных удилищ».

Случалось, Шолохов ловил рыбу почти у дома — надо было лишь по откосу спуститься к реке. Но были у него на Дону, как у всякого рыбака, места любимые, то есть такие, где рыба всегда ловилась. Но к «любимому» месту собиралось немало лодок с удильщиками, а именитый рыбак толчеи не любил и потому на «капитальную» рыбалку с семейством ездил он на Хопер. Тут, в пятидесяти километрах от устья реки, впадающей в Дон, Шолохов в молодые годы несколько лет жил и очень любил эти места — «Тишина. Хорошо!»

«Отправлялись на Хопер мы обычно 24 мая, в день рожденья отца. И надолго. Была у нас слаженная команда: отец, мама, шофер и я. На месте разбивали палатку, выгружали оснастку».

Судя по тому, что хранится в музее, снаряжение вешенцев было самым обычным: удочки, сачок, садок для рыбы, казан (котел), чайник и сковородки. Лодка была у Шолохова плоскодонной, одно сиденье на ней — со спинкой («с возрастом у отца уставала спина») и с зонтом — большим, какие носят с собой на этюды художники.

«Самым завзятым рыболовом в нашей команде была мать. Если не позовут к завтраку, утреннюю зарю могла растянуть до обеда. Отец лишнего ловить не любил, но однажды за утро вытащил из Хопра дюжину сазанов. И крупных. Ловил он стерлядь и судаков, но сазаны были его любимой добычей — особо крупных взвешивал на старинном безмене. Рекордная его добыча — сазан в двадцать пять килограммов».

Были у Шолохова на Хопре два закадычных друга. Им в жизни не повезло: один был карлик, другой с детства немой. Обоих Шолохов, понимая их трудную жизнь, приголубил, и они, благодарные, души не чаяли в «Александрыче». Как это часто бывает в подобных случаях, все таланты обиженных судьбою людей вобрала одна страсть: в этом случае — рыбалка. «Возможно, на всем Дону не было таких мастеров. Отец обоих любил, с интересом слушал одного, присматривался к сноровке другого. Не говоривший Сулим («Немко») все на рыбалке руками показывал: ладони, соединенные в пасть, — щука, руку горбом согнул — сазан, повел ладонью из стороны в сторону — сом».

Шолохов и сам в рыбацких делах разбирался, хорошо знал, что водится в реке, что ловится. Откроем страничку прославленной книги. «Из глубоких затишных омутов сваливается Дон на россыпь. Кучеряво вьется там течение. Дон идет вразвалку, мерным тихим разливом. Над песчаным твердым дном стаями пасутся чернопузы; ночью на россыпь выходит жировать стерлядь, ворочается в зеленых прибрежных теремах тины сазан; белесь и сула гоняют за белой рыбой, сом роется в ракушках… чтобы к утру застыть в полусне где-нибудь в черной обглоданной коряге».

Со снастями рыбацкими рядом — охотничье снаряжение Шолохова: сапоги, куртка, ружье, патронташ. «Охотился отец с таким же азартом, как и рыбачил. Но был у него принцип: стрелял только пернатую дичь — уток, гусей, стрепетов, куропаток да еще зайцев. Трудно поверить, но еще после войны куропаток возле донских станиц было больше, чем кур. Казаки на них не охотились — жалели патроны. Охотились мы с отцом. Охотились вот тут, у Дона, а когда хотели хорошо пострелять, ехали на хутор Такин. Куропатки там обитали огромными стаями. Ну и гуси на пролете весной… Не боюсь ошибиться, километров на десять — двенадцать тянулся фронт перелета вдоль Дона. От гусиного гогота человеческую речь иногда невозможно было расслышать. Теперь?.. Теперь все в прошлом. Охотиться мы стали ездить в Казахстан на озера. Там отец построил домик-приют. Недавно я в тех местах побывал — гусей тоже стало немного, а домик нетронут, стоит».

Шолохов хорошо знал, понимал и очень любил природу. В четырнадцать лет, прочитав «Тихий Дон», я этого не заметил, принимая описанья природы за «лирические отступления», как говорилось в школе. Недавно перечитав, вернее, пережив вместе с героями бессмертной книги все, что было на Дону в начале минувшего века, я вдруг увидел: есть в «Тихом Доне» еще одно важное «действующее лицо» — сам Дон и все, что на его берегах дышит, подает голос, сияет вечными красками жизни. Природа и сросшийся с нею быт донских казаков показаны Шолоховым ярко и точно — где одним широким мазком, где в мелких подробностях. Но это не «лирические отступления», это важная часть ткани повествованья. Мотив природы постоянно звучит в романе, но его колокольчик звенит в минуты особого напряженья страстей, когда что-то рушится невозвратно, когда кто-то гибнет, прощаясь с закатным солнцем, с божьей коровкой, ползущей по холодеющей руке, в последний раз слышит пение птицы. Вот опять же страничка книги: «…на земле, только что принявшей веселого лошадника и пьяницу деда Сашку, все так же яростно кипела жизнь: в степи, зеленым разливом подступившей к самому саду, в зарослях дикой конопли возле прясел старого гумна — неумолчно звучала гремучая дробь перепелиного боя, свистели суслики, жужжали шмели, шелестела обласканная ветром трава, пели в струистом мареве жаворонки и, утверждая в природе человеческое величие, где-то далеко-далеко по суходолу настойчиво, злобно и глухо стучал пулемет».

Такие строчки заставляют остро почувствовать ожесточенность людей, крушение судеб, чью-то мучительную или мгновенную смерть. «Колокольчик» природы, спокойной, вечной и несуетной, заставляет нас помнить ценность и красоту жизни и нелепость всего, что могут совершить люди. Эти контрасты держат нас в напряжении постоянно. Почти на каждой странице «Тихого Дона» звенит «колокольчик», побуждающий думать о смысле жизни, и подсказывает ответ: смысл жизни — в самой жизни.

Шолохов не единственный и не первый нашел «светотень» сопоставленья природы (вечности!) с человеческими страстями. В русской литературе это многие понимали. Вспомним Пушкина, Кольцова, Тургенева, Некрасова («Нет безобразья в природе»), Тютчева, Фета, Бунина, Есенина, Пришвина. Назовем современников наших — Юрий Казаков, Валентин Распутин. Лев Толстой хорошо понимал глубину единенья человека с природой. Это он записал в дневнике: «Счастье — это быть с природой, говорить с ней». Шолохов тоже глубоко чувствовал эту связь, показав нам судьбы людей на берегах тихо текущей в море воды.

31.05.2002 — Зеленый хищник

Все многообразие жизни на нашей планете обязано Солнцу. Его энергия путем фотосинтеза превращается в зеленый мир бесчисленных растений. Травы, деревья, кусты, водоросли, аккумулируя тепло и свет Солнца, создали фундамент, на котором возникли живые цепи зависящих друг от друга животных. Сначала — зелень, а потом уже все остальное. Такова пирамида жизни. Но есть в этой жизни неожиданные явленья. Казалось бы, только в сказке овца может гнаться за волком, в природе же нечто подобное существует.

Жители северных мест России знают растение под названьем росянка. Невзрачная, не очень заметная, растет росянка на болотах рядом с дурманящим багульником (не путать с багульником прибайкальским), пушицей, клюквой. Маленькое растение на поверхности мха: стебелек, а внизу розетка из круглых листьев. Листья необычные — унизаны лесом ворсинок, и на каждой блестит капелька жидкости. Первое впечатление: пала роса (оттого и названье — росянка).

Любознательному человеку стоит присесть, увидев росянку. Вот летящий комарик почувствовал запах «росы» и решил приземлиться. Бедняга! Угодил комарик в ловушку — капелька жидкости на ворсинке оказалась клейкой. Ворочаясь, комар задел еще с десяток ворсинок, и они тут же склонили свои головки в сторону жертвы.

Попался комар растению-хищнику. Вязкая жидкость ворсинок постепенно превращается в кислый сок, сходный с желудочным соком животных. Зажатый в «кулачке» из ворсинок, комарик уже не бьется, и скоро от него остаются лишь хитиновые обломки, которые сдует ветер.

Люди давно приметили удивительное растение. Чарльз Дарвин с сыном попытались выяснить: а всё ли росянки ловят своими ворсинками? Оказалось, обломки травинок они «не замечают», каплю воды тоже. Безразличны росянки оказались к сахару, крахмалу, растительному маслу, но мгновенно живой капкан срабатывал, как только ворсинок касались кусочки мяса, яичного белка, сыра. Эта продукция так же, как насекомые, перевариваясь, исчезала бесследно. Стало быть, действовал не механический анализатор «подарков», а химический.

Постепенно выяснилось: росянку интересует белок, которого растеньицу, живущему на мокрой подушке мха-сфагнума, хронически не хватает. Не хватает росянке для питания многих веществ, но в особенности азота. И за миллионы лет эволюции растение приспособилось его получать, пожирая мелких животных.

Росянок на земле много — сто разных видов. Заслуживает внимания росянка, живущая в Португалии и на севере Африки. Места ее обитанья — сухие каменистые земли. Как и торфяники, они бедны минеральными солями, фосфором и азотом. И росянка так же, как «наша» на болотистом севере, получает их, поглощая небольших насекомых. У этой росянки листья не круглые, а вытянутые в длинные, узкие полосы, но охотничье снаряжение листьев все то же — ворсинки с капельками «росы».

Росянка может, как и все другие растения, жить, получая из земли воду и минеральные вещества. Но бедные почвы обретают росянку на прозябанье. Полнокровно живет она, получая «подкормку» животной пищей. Чарльз Дарвин опытами установил: растения, которых кормили сыром и мясом, были выше, мощнее, жизнеспособней, чем те, которых не баловали.

Человек все в природе старается приспособить для своей пользы. В Португалии листья росянки, покрытые клейким ворсом, используют как липучку для мух в помещении, а на болотистой Вологодчине пучками росянки моют горшки и бидоны — кислота, содержащаяся в растении, смывает остатки белка с молочной посуды.

Росянка — не единственный охотник в природе за животным белком. Есть ловцы и более изощренные. К ним относится венерина мухоловка. Ее механизм ловли очень похож на капкан. Листок растения, как раскрытая книга, разделен пополам, и края у листка похожи на гребешок. Стоит в эту ловушку сунуться муравью, паучку или какому-нибудь летуну, как спусковой механизм, состоящий из нескольких чувствительных волосков, заставляет «страницы» листка со скоростью закрываемой книги захлопнуться. Крупные насекомые, например шмель, могут выбраться из ловушки, а мелкие оказываются за решеткой и попадают в «карман» с кислой жидкостью.

На кустике венериной мухоловки капканов несколько. В каждом пища варится сорок часов. И после ловушка снова готова к работе.

Венерина мухоловка — реликт (осколок древности), сохранилась она на Земле лишь в одном месте — в штате Северной Каролине. Растение, привлекающее к себе ботаников и фотографов, сейчас охраняется.

И есть еще настоящие монстры в мире растений-хищников. Их много в тропиках Азии, Австралии, в Северной и Южной Америке. Некоторые ловушки представляют собой листья, образующие огромные (в высоту до полуметра и более) кувшины с крышками (чтобы не попадала дождевая вода). Ободок у горлышка кувшина пропитан источающим сладостный запах нектаром. На запах слетается много тропической мелюзги. Оступившись, насекомые падают на дно кувшина, прямо в пищеварительный сок. Но и те, кто случайно попал на скользкую внутреннюю стенку сосуда, удержаться на ней не могут и тоже падают вниз.

В большую ловушку-кувшин попадают не только насекомые разной величины, но даже древесные лягушата. Варево питает растение, но достается и кое-что птицам. Они долбят кувшин, получая долю в добыче — «на каждого карася непременно найдется и щука».

Растения-хищники — капля в зеленом море Земли. Но видов их много. Искать растительных потребителей живой плоти следует там, где корни не могут извлечь из земли все, что надо для жизни. Существованье таких растений — один из многих примеров могущества жизни, способности живой материи приспосабливаться к самым разным условиям.

07.06.2002 — Змея с отметкой

Мы удили рыбу на Битюге и потрошили ее на теплой песчаной отмели. Однажды, удаляясь к костру, увидели ужака, торопливо собиравшего потроха. Вечером все повторилось. А на другой день ужачок уже поджидал нас с рыбалки. Через неделю он брал угощение с рук. Пообедав, ужачок уползал в затишье реки и грелся на плоском, как сковородка, листе кувшинки.

К змеям у многих инстинктивный, вполне объяснимый страх. Мой внук ужака клал за пазуху, я же, хорошо понимая, что эта змея неопасна, никогда не мог одолеть отвращенья даже коснуться ее.

Ужи есть везде, где близко вода, — у речек, озер, прудов, болотин. Но, бывает, селятся и вблизи человеческого жилья, иногда в поражающем количестве.

Усадьба Окского заповедника расположена на месте старинного порушенного стекольного завода. От него в земле остались заброшенные подвалы. И тут вблизи от воды обретается, как полагают, примерно десять тысяч ужей. Весной во время разлива встречаешь их часто. По склону к реке из-под ног шныряют они, как черные стрелы. А в прошлом году там же, в мещерских лесах, на кордоне Старом мы увидели зрелище поразительное. На теплой, примятой сошедшим снегом прошлогодней траве партиями по десять — пятнадцать голов грелось на солнышке не меньше двух сотен ужей. Змеи переплелись телами, и мы приняли это сборище за ужиную свадьбу. Смущало, правда, полное отсутствие страстей. Брем пишет: что время ужиных свадеб — конец мая — начало июня. Стало быть, в дни половодья перезимовавшие твари сползались на сухую травяную подстилку погреться — желтая поляна за огородом кордона походила на знойный пляж.

Мы, конечно, ужаков поснимали. Они с неохотой пробуждались от сладкой дремы и с шорохом уползали в кусты. Среди них, выделяясь коротким и толстым телом, грелись гадюки. Чувствовалось: с ужами это одна компания.

Ужей на Земле 1500 видов. Это более половины всех существующих змей. Чем ужи отличаются? Во-первых, большинство из них не ядовиты, тело у них тонкое, длинное, ужи проворны и много двигаются. Ужей, обитающих на всей территории Европы, отличает еще отметка — два оранжевых или желтых пятна по бокам головы.

Уж — змея небольшая: метр, в редких случаях больше (до полутора метров). На суше ужака нетрудно догнать, в воде же он чувствует себя уверенней и ищет в воде спасенья. Ужи — великолепные ныряльщики, могут погружаться в воду на час и более. И пловцы они превосходные. Многие видели, как, струйчато извиваясь, подняв над водой только голову, уж быстро пересекает реку, плывет в даль озера. Известен случай, когда ужа поймали в море, в двадцати километрах от берега.

При опасности движенье пловца становится стремительным. И вот что пишет Ю. Ф. Авдеев из Владимирской области. «Отдыхали мы на Хопре близ Урюпинска. Купаясь, я увидел черную голову плывущего ужака, и возникла у меня мысль поиграться со змеей в догонялки. Я занырнул и высунул из воды свою бородатую голову почти под хвостом ужака. Испуг беглеца был так велик, что поплыл он вдруг не обычным способом, двигая тело из стороны в сторону, а двигал его снизу вверх, показывая на поверхности то три, то четыре «горба». Я поплыл энергичней. Уж мог бы и занырнуть, но вдруг «зашагал» от меня, касаясь воды лишь головой и хвостом, и был похож на греческую букву «омега». Если б все это не видело мое семейство — жена и дети, — я бы не решился вам написать: ничего подобного, сколько ни спрашивал, никто не видел».

Что едят эти змеи с отметиной и кто охотится за ужами? Главная их добыча обитает в воде или возле воды. На суше ужак иногда наткнется на гнездо с неоперившимися птенцами, и эта находка — желанная. Может ужак «клюнуть» созревшую ягодку. Но главное место его охоты — берег воды, сама вода. Тут он может поймать десяток-другой головастиков, малыша водяной крысы или ондатры, пескаря или маленького линька. Но главное блюдо ужа — лягушки, мелких ловит десятками, но охотится и на крупных.

Лягушки при встрече с ужом ведут себя странно. Казалось бы, несколько сильных прыжков — и они вне опасности. Нет, лягушка делает, видимо, в шоке, короткие прыжки и наконец останавливается. Утверждают, будто лягушка, «загипнотизированная ужом», сама движется к нему в пасть. Этому можно поверить, но дело, видимо, не в гипнозе. Замерший перед броском головы, уж высовывает раздвоенный черный язык, который лягушка принимает за насекомое, и это, возможно, заставляет ее сделать движенье навстречу гибели.

Зрелище поглощения жертвы ужом не из приятных. Лягушка сопротивляется, но змея, как чулок, натягивает себя на добычу и приходит в изнеможенье от такого принятия пищи. С добычей ужак, однако, может быстро расстаться, если ему что-нибудь угрожает. Он «выплевывает» лягушку, и та частенько способна упрыгать и затаиться.

Недостатка в еде ужи не испытывают и к моменту залегания в зимнюю спячку имеют в запасе достаточно жира. Как и многие змеи, они подолгу (до десяти месяцев) способны обходиться без пищи.

Сами они должны беречься многих охотников. Ужами очень интересуются орлы-змееяды, аисты, коршуны, норки, лисы, куницы, еноты. Маленьких ужачков (из яиц они вылупляются величиной с карандаш) клюют даже куры.

Дружелюбными соседями в разных байках, шутках, стихах являются еж и уж. На самом деле встреча с ежом ничего хорошего ужу не сулит — даже с ядовитой змеей еж легко управляется.

Но, кажется, имеют ужи в природе и верных друзей. Лет двадцать назад я не очень поверил леснику Хоперского заповедника, утверждавшему, что видел, как уж в затопленных ольховых зарослях плавал на спине утки, но, читая недавно Брема, нашел у него строчки: «Теперь уже это не вызывает сомненья…» Речь шла о странном союзе ужей и уток. Эти соседи по прибрежной воде, не имея друг к другу враждебных намерений, возможно, испытывают взаимную симпатию. Ужу приятно погреться на мягких перьях, но и утке чем-то нравится пассажир. Примеры таких союзов в природе есть. Но полное доверие к интересным рассказам может вызвать лишь снимок. Может, кому-нибудь посчастливится его сделать?

О потомстве ужи, как и все змеи, исключая питонов и королевских кобр, заботы не проявляют. Два-три десятка кожистых, довольно крупных яиц, самка ужа откладывает в сыром, но теплом месте — в трухлявом пне, в навозе, в гниющем сене. В некоторых особо привлекательных для инкубации яиц местах находят иногда по многу ужиных кладок. Однажды на мокрой лесной поляне под брошенной дощатой дверью обнаружили две с половиной тысячи ужиных яиц. Покинув пергаментные свои колыбельки, ужата расползаются в разные стороны, предоставленные сами себе.

Змей большинство животных боится. Наблюдая за жизнью обезьян на озерных островах Псковщины, ученые подбросили им ужа. Я видел снятую кинокамерой панику шимпанзе. Они орали: забравшись на дерево, показывали друг другу руками на ползавшую по поляне змею. Это было инстинктивное (унаследованное) ощущенье опасности. Люди тоже наследуют этот инстинкт и, хотя они руководствуются также знаниями и здравым смыслом, при виде змеи почти всегда берутся за палку. Опознавательные знаки на голове ужака — не ядовит! — часто ужей спасают.

Как образовались эти характерные пятна — загадка. Случайное это совпадение с неядовитостью либо и тут действовал эволюционный отбор. Но метка на голове заставляет людей терпеть змею рядом с жилищем, а иногда ужам даже и покровительствуют. Брем пишет о двух ужаках, живших в доме вместе с людьми. «Детям было запрещено беспокоить их общество, но зато было трудно найти прислугу, которая согласилась бы жить у нас».

Таково двойственное отношение к ужам — одни их любят, другие лишь терпят и побаиваются. На самом деле уж безопасен. Не имея яда, он (очень редко!) в раздражении может лишь укусить своими крошечными зубами. Ранка-царапина не опасна. Еще один способ защиты ужей — зловонье, испускаемое ими при возбуждении.

Ужи могут привязываться к людям. В Хоперском заповеднике на кордоне Бережина, где ужей весной полный двор, у лесника постоянно жили два почти что ручных ужака. «Попьет молочка — и в валенок спать», — рассказывал мне лесник. А вот письмо читательницы «Окна» Л. Н. Третьяковой: «У нас в деревне (Воронежская область) во многих избах держали ужей. В нашем доме большого ужа называли Хозяином. Бабушка говорила, что если есть уж — не будет мышей. Ужа кормили кашей и молоком. Однажды мы решили над Хозяином пошутить — поставили миску с горячей кашей. Уж, обжегшись, ударил по миске хвостом, и каша разлетелась до окон. На другой день миску уже с холодной кашей Хозяин опять опрокинул. Бабушка встревожилась: в чем дело? И мы признались. Нам устроили выволочку, а ужаку с трудом вернули интерес к каше».

На фоне скуднеющей всюду природы жизнь ужей благополучна вполне. Но не везде. Там, где вблизи от болота проложили дорогу, ужаки гибнут сотнями. Выползая греться на теплый асфальт, они становятся жертвой автомобилей, а это серьезней, чем палка пугливого человека. Бывают и природные катаклизмы, губительные для змей. Зимой 1978–1979 годов сотни тысяч ужей в средней полосе России погибли от сильных морозов.

14.06.2002 — Пешеход с удочкой

Посмотрите, сразу виден ходок — ноги длинные, шаг широкий и скорый, тонкий изогнутый клюв похож на удочку. Перед вами знаменитость птичьего мира — большой кроншнеп.

Кроншнепов во многих зонах Земли немало. Некоторых мы видим, другие известны лишь по названью: ходулочник, веретенник, кулик-сорока, кулик-воробей, дупель, бекас, шилоклювка, камнешарка, авдотка, вальдшнеп, чибис и так далее — все перечислить нельзя. Большой кроншнеп — самый крупный из куликов и очень редкий сегодня. Когда из Рязани мне позвонил орнитолог-любитель Иван Павлович Назаров и сказал, что нашел гнездо кроншнепа-великана, я, не медля ни часа, собрался в Рязань.

ГНЕЗДО обнаружили в неожиданном месте, на торфяном поле, подготовленном к разработке, — ни куста, ни травинки, огромная плоская «шоколадка» лежит близ еще не тронутого болота. Район этот — сердце Мещеры. Кроншнепы, гнездящиеся преимущественно на болотах нашего Севера, находили приют и тут, в затопленных дебрях. Но времена изменились. Проложены на Мещере дороги, нарезано много канав, добывается торф. Осторожных больших куликов тут видят все реже и реже. Для гнезд они выбирают места, не доступные для людей. Но в этот раз какая-то беспечная парочка птиц поселилась на месте открытом — близко пылят бульдозеры, темнеют горы добытого торфа.

Гнездо мой друг пометил сучком, оставленным возле дренажной канавы. Нашу машину разработчики торфа на «плантаж» не пустили — «жара, торф может воспламениться от нагретой трубы глушителя». Предложили свою, противопожарную.

Наблюдая за местом, где приютились кроншнепы, мы не увидели птицу-наседку. Гнездо она покинула, как только издали нас заметила. Причем ни птица, гревшая яйца, ни партнер ее, сидевший где-то на страже, себя не обнаружили, незаметно (бегом) скрылись в лесном болоте.

Гнездо. Мягкий торф не разрыт, а скорее продавлен наседкой, и в ямке, обложенной тонкими палочками, лежат четыре оливковых, в коричневых пятнах яйца размером с куриные.

Отпустив машину, мы с Иваном Павловичем быстро соорудили скрадок — спрятались в канаву и накрылись маскировочной тканью. Позиция не шибко удобная — по колено торфяная жижа, чтобы не налить ее в сапоги, бросаем под ноги березовую корягу и показываем друг другу приложенные к губам пальцы — ни звука! Предполагаем: птица скоро вернется к гнезду.

Согнувшись, в канаве мы просидели двадцать минут. И вот видим, как от леса не летит — идет быстрым шагом голенастый владелец гнезда. С обнаженной плоскостью торфа буроватая птица почти сливается, выдают ее светлые перья надхвостья.

Мы думали, птица сразу окажется на гнезде. Нет, осторожность заставляет кроншнепа обойти по кругу подозрительно темнеющий над канавой скрадок. Потом еще один круг с приближеньем к гнезду. Еще… Гнездо птица наверняка уже видит. Яйца лежат нетронутыми, и это ее успокаивает. Но сесть на гнездо не решается. В пятнадцати метрах от нас кроншнеп меряет поле шагами. Иногда, останавливаясь, запускает длинный клюв в перья, шевелит их. И снова ходит, ходит, подтверждая давно сложившееся о себе мнение: «Пуглив, осторожен, недоверчив, исполнен собственного достоинства».

Нам не надо ждать, когда птица на гнездо сядет. Гораздо выгодней снять ее контур на фоне неба и зеленой полосы леса. Щелчки фотокамеры она слышит, и это усиливает подозренье. Намеренно шевельнувшись в скрадке, заставляем кроншнепа быстрым шагом двинуться к лесу. А мы, убрав следы присутствия у гнезда, спешим к дороге и скрываемся за «стогами» добытого торфа.

Когда-то большой кроншнеп был всюду обычным. Орнитологи начала прошлого века наблюдали стаи по сотне и более птиц. Но охота (велика добыча, заметна!), а главное, разрушение мест обитания, заставляют осторожного кулика стремиться туда, где меньше его беспокоят. В средних и южных районах России гнездо большого кроншнепа — редкость.

ОБЫЧНОЕ окружение кроншнепов — обитатели вод и болот: журавли, цапли, утки, кулики всех мастей. В сравнении с маленькими куликами, например, с зуйком и перевозчиком, большой кроншнеп выглядит великаном — по весу он равен кряковой утке, размах его крыльев более метра. Но кроншнепов несколько: большой, средний, малый и кроншнеп-малютка. Всех можно считать уменьшенной копией большого кроншнепа, но места обитанья и образ жизни у них различные. Великолепный обладатель занятного клюва-удочки селится чаще всего на болотах и мокрых лугах, но гнездо его можно увидеть и на равнине, в степи, где он соседствует с большеглазой авдоткой — любителем сухих мест.

Кормится большой кроншнеп всякой животной «мякотью», которую может выудить в воде или грязи, иногда ловит рыбу, может схватить лягушонка, на зимовке охотится на мелких крабов, но ест он также пищу растительную: семена растений, чернику, морошку, клюкву. Орудие сбора пищи — клюв у кроншнепа мягок, чувствителен, и только кончик его роговой.

В средней полосе России большие кроншнепы появляются в апреле. Малая часть их гнездится, большинство транзитом летит на Север.

Кроншнеп — птица крикливая. Разнообразных звуков исторгает он много. Особо можно выделить характерный «Ку-иик!» (не отсюда ли и названье «кулик»?). Вокальные способности кроншнепы демонстрируют весной, на турнирах, предшествующих гнездованью. Самцы кружатся над избранным местом, камнем падают вниз и снова взлетают. Никаких драк меж самцами не происходит. По крикам и воздушной гимнастике самка выбирает партнера для продолжения рода кроншнепов.

В гнезде этих птиц обычно четыре яйца. Насиживает их пара кроншнепов по очереди — один на гнезде, другой кормится и несет патрульную службу. Вылупившись из яиц и обсохнув, как и все выводковые птицы, кроншнепята вместе с родителями покидают гнездо. Взрослые молодых оставляют, когда они еще только-только начинают летать. Примерно с этого времени кроншнепы начинают миграции, сначала местные, в поисках пищи, а потом дальние — на зимовку.

На огромных пространствах от Ирландии до Забайкалья ставшие редкими, птицы в сентябре собираются в стаи для дальней дороги. Летят днем и ночью, перекликаясь, чтобы не потеряться. Полет у кроншнепов небыстрый, неторопливый — стаи останавливаются на кормежку и отдых. В любой обстановке они чувствуют себя уверенно: резво ходят, летают, непринужденно плавают и охотятся, стоя в воде по брюхо. Врагов у этих больших куликов немного — хищные птицы и люди. Кроншнепы знают, что им грозит, и потому всегда осторожны и подозрительны. Сообразительность, уступающая, возможно, лишь сообразительности врановых птиц, позволяет кроншнепам отличать пастуха или крестьянина в поле от человека с ружьем. Во времена, когда охота на больших куликов была делом обычным, стрелки за крайнюю осторожность кроншнепа называли «лукавым созданьем».

Зимуют кроншнепы на островах Англии и на восточном побережье Африки.

ПОКИДАЯ торфяные поля на Красном болоте, мы из леска наблюдали, как птица, наверняка заметившая наш уход, торопливо бежала к гнезду.

В конторе торфодобытчиков мы поинтересовались: когда намечена разработка «карты», на которой находилось гнездо? Услышав «послезавтра», мы разыскали начальника разработок и попросили: нельзя ли отсрочить работу на этом участке недели на две? Начальник (Иван Петрович Беликов) оказался по совместительству охотоведом и знатоком природы. Он с полуслова нас понял: «Нет проблем. Сделаем, как вы просите».

Сейчас, в июне, молодые кроншнепы уже начинают понемногу летать. Опасную зону, где гудят машины и появляются люди, они наверняка покинули и обретаются в по-прежнему малодоступных болотах Мещеры.

21.06.2002 — Тревога

Этот снимок — память о жарком лете 1972 года. Стояла жара небывалая — долгая, без дождей. Высохли болота и небольшие озера. Тощими стали речки. Горели леса и торфяники. Сизый дым от пожаров в июле накрыл Москву. От жары страдали люди и все живое… Вода в Оке была такой теплой, что гибли рыбы. А там, где горели леса, гибло много животных — змей, лягушек, ежей, насекомых. Животные крупные, почуяв близость большого огня, панически разбегались, пренебрегая другими опасностями. На Мещере, где горели торфяники, на поляну к нашему грузовику выбежало сразу несколько оленей и шесть кабанов. Близость людей в этом случае животным была не страшна, страшен был бушевавший сзади огонь.

Поводов для тревоги и даже паники бывает в природе немало. Но это не значит, что олени, лоси, кабаны, лисы, волки, разные птицы живут в постоянном напряжении. Подобной жизни никакой организм долго вынести бы не мог. Животные кормятся, играют, что-нибудь исследуют, спят. Но состояние безмятежности может быстро смениться чувством тревоги. Поздно услышанный сигнал опасности может стоить обитателям леса жизни.

У многих видов животных существуют разные способы оповещения сородичей об опасности. Схваченный рысью, лисой, филином или ястребом заяц издает душераздирающий крик: «Я погибаю. Спасайтесь!» Плывя ночью на лодке по тихой речке, вы можете вдруг услышать плеск, как будто веслом ударили по воде. Это бобр оповещает своих: «Хоронитесь!» И часто за первым всплеском сразу слышишь второй, третий — хоронятся!

Кто видел сурчиное поселенье, знает, как безмятежно кормятся пушистые увальни на зеленой траве. Но стоит сурку-сторожу или случайно кому-то еще увидеть орла или волка — пронзительный свист, и всех как будто ветром снесло, спрятались в норах.

Этой весной у Вышнего Волочка, наблюдая из шалаша токованье тетеревов, я отметил одного, сидевшего неподвижно, как черное изваянье. Все возбужденно чуфыкали, бегали друг за другом, а он «стоял на посту». И, бывает такое, проглядел то, что тетеревам опасней всего, — присутствие у ристалища человека. Шевеление в шалаше или, может быть, блеск моего объектива заметил опытный старый петух. Он с криком тревоги взлетел, и поле у шалаша опустело.

В другой раз сидел я на вышке в лесу, наблюдал, как внизу кабаны хрумкали мерзлую картошку. Они прислушивались, принюхивались, когда подходили к подкормке, но едва пир начался, об опасности позабыли — хрюкали, толкались. Однако бдительность потеряли не все. Старая самка время от времени обегала место кормежки, успокоительно хрюкая: «Все в порядке…» Но вот ветерок с вышки донес до рыла ее ненавистный человеческий запах, и единственный грозный звук «Гук!» бросил всю компанию в ельник.

А бывает, звуками призывают на помощь. Вороны, услышав паническое карканье попавшей в беду соплеменницы, немедленно слетаются и шумом-гамом иногда выручают ее из беды.

Иногда крик тревоги объединяет птиц больших и маленьких. Это происходит, если вдруг кто-нибудь из лесных летунов обнаружил филина. На призыв атаковать бесстыдника, сидящего днем на виду, откликаются многие: сороки, вороны, дрозды, синицы. Каждый кричит, как может, и общий решительный натиск заставляет большую сову, от греха подальше, где-нибудь спрятаться.

В лесу, где уже в трех шагах иногда ничего не увидишь, животные доверяются не зрению, а слуху и обонянью. Неподвижно стоящего человека медведь, кабан, лось могут и не увидеть. Но они загодя обнаружат его по звуку и запаху (вот почему охотники идут к зверю всегда против ветра). В Окско-Террасном заповеднике я однажды преследовал лося. Ветер не был в союзниках у животного, но лось, услышав скрип моих лыж, остановился убедиться, что есть опасность. Я видел, как он трубочкой поворачивал ухо, как от волненья мочился. Щелчок фотокамеры рванул лося с места, как запущенного катапультой.

На открытых пространствах главную роль в ориентации животных играет зрение. Антилопы Гранта в Африке подают друг другу сигналы опасности подергиванием на боках кожи с выразительной черно-белой отметкой. А на юге Африки, в пустыне Калахари, антилопы спрингбоки, выгнув спину, прыгают вверх. Это знак соплеменникам: «Будьте бдительны!»

Попавший в поле зрения подозрительный объект заставляет животное пристально за ним наблюдать. Способный на всякие хитрости человек этим иногда пользуется. Существует экзотический способ охоты на зайцев с воздушным змеем. Охотятся двое. Один запускает змея, заставляя зайца за ним наблюдать, отвлекает его внимание от идущего к лежке другого человека с ружьем.

Особую роль зрение играет в образе жизни птиц. С поразительной оперативностью они замечают опасность сверху — полет орла, сокола, ястреба. Орнитолог Сергей Кирпичев выводит (поразительное дело!) в Москве глухарей. Однажды мы с ним стояли возле вольеры, где хвоей кормились глухарки. И вдруг в какой-то момент все они прыснули в угол. Ястреб! Птица эта редкая для города, увидеть пролет ее из-за деревьев было непросто. Но глухарки увидели и сразу же «приняли меры безопасности».

И наблюдал я однажды на краю леса дятла желну. Он меня не боялся — кора сухостойной березы лепешками падала почти что к моим ногам. И вдруг я увидел нечто необычайное. Дятел мгновенно свернулся, перекосил тело — превратился в черный гриб, не отличимый от других грибов на березе. Я оглянулся и увидел высоко летящего ястреба. Дятел раньше его заметил и мгновенно замаскировался. Подивиться тут можно не только зоркости птицы, но и врожденной ее способности мгновенно сделаться незаметной.

Есть еще интересные наблюдения. Многотысячные стаи скворцов с приближением сокола немедленно «уплотняются», и хищник, падающий на стаю с большой скоростью, вынужден атаку свою прекратить. Одинокую птицу он взял бы легко, а врезаться в стаю значит поломать крылья.

«У леса есть уши, — говорил мне знакомый лесник. — Ни один звук без внимания лес не оставит. Зверь должен принять решение: надо ему бояться или не надо». В природе, кроме «ведомственной охраны», когда животные одного вида предупреждают сородичей об опасности, есть и «мирские» служаки, оповещающие о чем-нибудь необычном не только своих, но всех и вся. Обитатели леса знают: неспроста стрекочет сорока, надо остановиться, прислушаться, оглядеться. Ту же службу несет и сойка. Крик этих птиц по характеру (жесткое стрекотанье) как бы и предназначен для сигналов тревоги.

Во всех сообществах животных есть такие «вещатели». В Африке мне показали шумную птицу, и я понял: как и сорока, это надежный сигнальщик. А в Индии в джунглях глашатаем опасности является маленький олень мунтжак — заметит тигра или леопарда и начинает истошно кричать, почти что лаять. И все сразу знают: большая опасность рядом.

Обитатели леса прислушиваются ко всем звукам и шорохам — верно сориентироваться помогают не только стрекотанье сороки, но и свист оленя, тревожное квохтанье тетерки, возбужденные писки синиц. Но и спокойные звуки мирно текущей жизни крайне важны обитателям леса. Они позволяют расслабиться, подремать, побродить без боязни в приятном месте, поиграть с собратьями в догонялки.

Животные умеют «сортировать» звуки, оставляя одни без вниманья и чутко реагируя на другие. Однажды вблизи Внуковского аэродрома у деревни Анино я наблюдал лося. Он беззаботно кормился. Рев взлетающих самолетов его нисколько не беспокоил, но, услышав, как хрустнула ветка у меня под ногой, зверь немедленно скрылся.

Все живое каким-нибудь образом о себе заявляет — обликом, звуком, запахом. И в это же время каждый должен знать, к чему надо прислушаться, присмотреться, принюхаться. Что-то животные получают от природы в наследство; все мышееды, например, кошки, совы и лисы, едва научившись летать и бегать, знают: писк мыши — это знак пищи, на этот звук немедленно надо стремиться. Но многое животным дается опытом жизни. По звукам, запахам, облику они учатся понимать, кто их друг и кто враг, с кем надо жить мирно — бок о бок, кому следует дать отпор, а от кого (и от чего — например, от пожара) надо вовремя скрыться. Такова жизнь.

28.06.2002 — Житьё-бытьё

В апреле я получил от Агафьи письмо с грустным началом: «Видно, зарастает дорожка в тайгу. Два года не был…» Далее сообщалось: «Всю зиму было тихо, тихо — ни одного вертолета». Я это знал — ни одного! Весной из Харькова мне позвонил художник Сергей Усик, с которым встречались мы у Агафьи, и предложил добираться на лодке по Абакану. Я без колебаний ответил: на лодке очень опасно. Не ведая, на что решился Сергей, из Абакана в мае я получил тревожную весть: «Абазинский житель Федор Хлебников погиб на реке — лодку нашли, а людей нет». Я сразу подумал и о Сергее: не был ли он на той лодке? Оказалось — нет, остерегся. Позвонил мне на днях, когда я уже побывал у Агафьи. Услышав о Хлебникове, Сергей онемел: «Я ведь именно с ним хотел плыть…»

Я же добрался к таежникам тоже не безопасным в наши дни вертолетом. 10 июня с Байконура запускали с космическим грузом очередную ракету «Протон». Как обычно, в район обитанья Агафьи летели ученые искать следы топлива из второй ступени ракеты. Руководитель полета Николай Николаевич Кузнецов позвонил мне в Москву: «Собирайтесь! Вертолет заночует в тайге, вы сможете с ним же и выбраться».

Вертолет, поднимая волну в реке и мотая из стороны в сторону зелень на берегу, улетел, чтобы завтра сюда вернуться.

Местечко, где приземляются вертолеты, давно стало местом свиданий и первых расспросов. Сидим под елками на пеньках. Рядом шумит река, подчеркивая молчанье идущего в гору леса. У реки над кострищем висит закопченный котел, под елками медогонка и три полинявших улья напоминают о несбывшихся помыслах Ерофея иметь тут пчел. Стоит под елками и лабаз на двух высоких столбах, в него прячут привозимые сюда мешки с мукой и крупой. Под лабазом — лопаты, топор, пила, моток проволоки, ведра, канистра с бензином для пилы «Дружба», древесные кладки, берестяные туеса, подсыхающая трава для коз.

Ну как? Ну что? — обычные вопросы при встрече. Встречают нас двое — Агафья и Ерофей, третий член «коллектива» — Надежда — рано утром подалась с ночевкой в горы рыть лекарственные корешки.

Великих событий в таежной закути не случилось. Но все же есть о чем рассказать.

Агафья в письме сообщала, что рысь догнала у реки кабаргу и та, спасаясь, забежала в «усадьбу». И не ошиблась — рысь, почуяв людей, отступила, а кабарга с неделю топталась у загородки. В письме о судьбе ее сказано не было, и я подумал: из-за мяса могли застрелить. Нет, не поднялась рука, в тайгу кабарга ушла невредимой. А вот лисицу Надежда, неплохо владеющая ружьем, застрелила. Мышатница, обнаглев, стала бегать возле загонов с курами и поплатилась за это шкурой. Но и с «усадьбы» таежная дань была взята — филин уволок прямо с порога избушки кота, а ястреб унес предводителя кур, любимца Агафьи нарядного петуха. Постоянно появляются тут и медведи. В них стрелять не решаются — отпугивают. Но прежняя техника «пужанья» (красные тряпки и старые ведра на кольях) упразднилась, медведей «пужают» холостыми выстрелами. Но появилось тут «пужало» против птиц, беспокоящих кур и кошек. На высоком шесте распяли подстреленную Надеждой большую сову. И это как будто сдерживает любителей куриного мяса.

Еще одним героем новостей стал козел по кличке Бандит. Он, помню, любого норовил поддать рогами под зад и, видимо, соскучившись по этой забаве, напал на мирного, ласкового, готового каждого облизать кобелька Тюбика. Столкновенье у конуры закончилось переломом передней лапы у кобелька. Агафья замотала лапу бинтом, смоченным в растопленном парафине от свечки. Тюбик две недели покорно носил повязку, а когда почувствовал, что она уже не нужна, сорвал зубами.

А козла схарчили — на прясле висит белая его шкурка. Разбойник без сожаленья был отдан на прокорм плотнику и жестянщику, присланным сюда заботливым администратором таежного городка Таштагола Владимиром Николаевичем Макутой.

— Поглядите-ка… — повела нас Агафья взглянуть на усадьбу с реки.

Одна из избушек была покрыта оцинкованной жестью и ослепительным зеркалом сияла на солнце.

— Ты, Агафья, теперь как «новая русская»…

Агафья вполне понимает значенье этих двух слов и, смущенная, ухмыляется. Крышей она любуется и радуется, как ребенок игрушке. Залетевший сюда «большой человек» из Новокузнецка, оглядев протекавшую Агафьину конуру, распорядился с вертолетной оказией доставить железо. А два мастера из Таштагола, съев между делом козла, соорудили крышу, на которую Агафья теперь почти молится.

Под крышей, правда, все осталось по-прежнему — посуда, мешки, инструменты, обувка, запасы еды свалены в не поддающемся описанию беспорядке. (Тут же, рядом, разгребает сор приболевшая курица.) Но эта «окружающая среда» для Агафьи — родная с детства. Порядок в жилище был для нее чуждым и неудобным, из-за чего распался в позапрошлом году житейский союз с москвичкой Надеждой. Но крыша… Крышей действительно можно гордиться. Агафья показала затес на матице: «Изба Агафьи Карповны Лыковой».

— Вот порадовался бы Карп Осипович…

— Да, тятенька-то и в помыслах не мог увидеть такое, — согласилась Агафья. Она так гордилась замечательной кровлей, что неожиданно согласилась влезть по лестнице на чердак и, свесив ноги, сфотографироваться.

Каждый по-своему прав

Когда окончились разговоры о новостях и постройках, дело дошло до гостинцев. Их раздача была всегда приятным для всех ритуалом. Перечислить подарки имеет смысл для того, чтобы знать вкусы и нужды робинзонов тайги. По традиции в этот раз: батарейки, лампочки, лимоны, мешки с сахаром, мукой и крупой. По просьбам: Агафье и Наде — куски сатина, ситца, фланели; Ерофею — чай, сало, удилище, лески, крючки, ремень для протеза, бинты, мази, лекарства.

Детскую радость Агафьи вызвала привезенная другом моим Николаем Николаевичем Савушкиным посуда: белые, расписанные вишенками кастрюльки — от крошечной до большой — и столь же нарядный чайник. Агафья полдня ходила, не выпуская его из рук.

Привез я Агафье присланную с Украины посылку. Вещи в ней были для таежницы явно не подходящие, но решил привезти — посмотреть, как примет. Достаю по порядку. Джемпер в серебряных блестках, юбка и кружевная ночная рубашка вызывают снисходительную улыбку. А когда из мешочка я вынул превосходный бюстгальтер, Агафья расхохоталась: «Козлу на рога повесить…» Но варежки и аккуратный, с цветной каемкой платочек явно пришлись ко двору. Варежки спрятаны были на печке («Зима-то у нас стояла — тридцать семь градусов»), а платочком Агафья накрылась и целый день щеголяла в нем, надев также свежее платье и резиновые сапоги. Пишу об этом с улыбкой. Агафья, по натуре смешливая, задает такой тон.

А разговор серьезный состоялся в хижине под оцинкованной кровлей после обеда. На вопрос: «Как живется?» — Агафья вздохнула:

— Не сладко живется. Болезни…

Болезней много. Все они связаны с простудами, с тяжкой работой. Лет Агафье немного (пятьдесят семь), но и немало при постоянной борьбе за существование. В начале минувшей зимы, пойдя за сеном (десять километров в горы), они с Надеждой застигнуты были метелью и две ночи провели без сна у костра. Нелегко работать и в огороде, лежащем на крутом склоне, собирать кедровые шишки. И домашних дел прорва. А болезни часто укладывают в постель.

Лет двенадцать назад, поверив в таблетки, Агафья стала много их потреблять, полагая, что «все на пользу». Потом, считая, что есть от таблеток и вред, обратилась к лопухам репейника, к лесным кореньям и травам, какими лечились в семье. Но всегда Агафья просила привозить ей мази для растиранья. В этот раз такой просьбы я в письме не увидел. Оказалось, какой-то умник внушил таежнице: «черточки» (штрих-код) на упаковке — «знак дьявола». Объяснить, что это все чепуха, не удалось. «Нет, Василий Михайлович, этот знак нехороший, я и в книгах читала: знак будет». Спорить с Агафьей немыслимо, в чем уверена — не отступит.

— Как живут остальные?

— Все в трудах. Иначе не можно. Ерофей каждодневно пилит, колет и носит в мешке дрова. А каково это, с одной ногой-то? И у Надежды много трудов.

— Ну а как меж собой?

Этот вопрос, присмотревшись, задавал я два года назад. Увидел теперь: ничто к лучшему не изменилось. Живут все трое недружно, каждый «своим домом» — свой хлеб, куры и козы свои. Общие заботы как-то объединяют, но больше ссор. Обнаружить тут правых и виноватых нельзя, послушаешь: каждый по-своему прав. Налицо то, что называется «психологической несовместимостью». В изолированных условиях (космос, тайга, полярные станции) проявляется это с особенной силой и нередко кончается драмой. Прибавим сюда несходство сильных характеров, разность условий, в которых все вырастали, прибавим строгости «лыковской веры». О подробностях отношений писать невозможно, не нужно. Даже Ерофей не стал ни о чем говорить: «Что ты! Они потом обе меня съедят, скажут: не дело болтать». Трое людей живут, скованные одной цепью — податься каждому некуда. Терпят друг друга, и то хорошо.

Юбилейная встреча

Двадцать лет назад так же вот летом познакомился я с семьей Лыковых. От нее осталось двое — отец, Карп Осипович, и младшая дочь. Все было интересным в этом эксперименте, поставленном самой жизнью, — тридцать два года житья в отрыве от людей. Как выжили? Чем питались, как одевались, добывали огонь, чем освещали жилище, как охотились, ловили рыбу, вели счет времени, боролись с болезнями? Обо всем отец с дочерью рассказали. На вопрос, что же было трудней всего в той жизни, глава семьи отвечал: «Хлебать без соли».

Двадцать лет подряд в разные времена года, иногда два-три раза в году бывал я у Лыковых, стал для них человеком близким. Поначалу интересовала меня прошлая жизнь семьи, но постепенно стало интересно наблюдать, как «жизнь мирская» влияла на прежних отшельников. Наблюдение главное: Лыковы были поражены открытьем, что люди не только не сделали ничего им плохого, но проявили к ним участие, милосердие, во многом и помогли.

Жалеют ли они, что встретились с «миром»? Ответ для меня был ясен давно, но все же я как-то спросил Агафью об этом, и она ответила твердо: «О чем говорить. Мы так плохо кормились, так обносились и так скудна и скушна была жизнь, что, встретив людей, мы решили: их Бог послал». Лыковы при каждом удобном случае стремились в лагерь геологов («побывали за четыре года шестнадцать раз»), попытались сделать лодку, чтобы бывать у геологов чаще, в любое время.

Я побывал у Лыковых четыре года спустя после их первой встречи с людьми и в то лето узнал о смерти трех членов семьи. Первая мысль: «Подцепили, общаясь с людьми, какую-нибудь болезнь» — при тщательном исследовании не подтвердилась. Все трое умерли от разных болезней. Но ясно было: что-то общее способствовало ослаблению организмов. Это общее — стресс, пережитый всеми, он ослабил сопротивляемость прежним болезням, но сказалась и угнетенность уходом из жизни близких людей. (Эффект домино. Наталья это почувствовала: «Умру от горя».) «Но если бы с людьми не встретились?» «Все бы поумерли. И я тоже. Наша жизнь тогда на ладан дышала», — сказала Агафья.

Что больше всего поразило Лыковых в соприкосновении с «миром»? Часто спрашивают: наверное, вертолет, телевизор? Да, конечно. Но, как ни странно, больше всего поразило другое. Для понимания человеческой психики важен такой эпизод. Привез я что-то Лыковым в прозрачных полиэтиленовых мешочках. Старик помял пакет в кулаке, расправил на столе и поднял на меня глаза искреннего удивленья: «Василь Михайлович, ведь что ж это люди измыслили — стекло, а мнетца!»

Влияние «мирской» жизни на человека, в прошлом отшельника, лучше всего наблюдать на Агафье. Я увидел ее впервые в возрасте тридцати семи лет. Это был почти что подросток, в грязной одежде, с лицом, испачканным сажей, ума нормального, но социально отсталый. И вот двадцать лет Агафью я наблюдаю. Это уже другой человек. Она много (очень много!) узнала, общаясь с людьми. Она пытлива, любознательна, обладает исключительной памятью. При каждой встрече шутливо я спрашиваю: «Какое нынче число?» Агафья отвечает немедленно и всегда верно. В этот раз я тоже спросил и услышал ответ: «27 мая 7510 год от сотворения мира. А по нынешнему — 9 июня».

Язык Агафьи обогатился во много раз. Она легко понимает суть новых слов и понятий. Например, просьбу о батарейках для фонаря она излагает так: «Привези батарейки. Эти исстарились, недействительные». Или вот в разговоре о курах она сказала: «Инкубаторские. Матери-то не знали». «А что такое инкубатор?» Вот дословный ответ: «Яйца в гнезде парит наседка, а в инкубаторе лампочка греет».

Агафья почти так же, как я, скорописью, заполняет бумагу «печатными» (петровского времени) буквами. Я попросил ее попробовать что-нибудь нарисовать. Получилось! Чуть кокетничая, сказала: «Баловство это. Но какая-то благость в ём есть». Точностью этой фразы, помню, восхитились художники, прочитавшие мой «отчет» из тайги.

Житье в избушке по-прежнему вдали от «мира»… Когда умер Карп Осипович, мы посчитали: лучшее место Агафье — у родственников (они объявились после публикации в «Комсомолке»). Повезли осмотреться. Через неделю Агафья запросилась, заныла: домой! Уговаривали всей деревней. «Нет, домой!» Это яркий пример того, что все живое является продуктом среды, его сформировавшей. Для Агафьи нет места лучшего, чем шумящая ее речка, огород на склоне горы, кедровники, тропинки в тайгу. Тут она родилась, тут хочет и умереть.

Есть ли какие-нибудь перемены в еде? Есть. При первой встрече с людьми Лыковы взяли лишь соль. Сейчас Агафья ест молоко, яйца, возьмет в подарок мед, яблоки, апельсины, возьмет нечищеную рыбу, знает теперь, что такое арбуз, а дыни сама выращивает. Из первой поездки сюда привез я хлеб. Была эта выпечка из сушеного молотого картофеля черна, как ботинок, — никто в редакции даже не догадался, что это хлеб. А в этот раз Агафья подарила мне каравай своей выпечки. Не могу поручиться, что в Москве есть сейчас хлеб более вкусный, чем этот.

Непримиримыми были Лыковы к фотографии: «Не можно!» Теперь Агафья отчасти притерпелась к тому, что все прилетающие сюда обвешаны «машинками», и отчасти прислушалась к тому, что я говорил: «Агафья, тебе помогают потому, что читают о жизни твоей в газете».

Понимает ли это дитя тайги, что стала известной? Вполне. Даже старик четырнадцать лет назад мне сказал: «Василий Михайлович, о нас, слышал, и в Америке знают». (Что такое Америка, сам старик вряд ли знал.) Агафья говорить на эту тему не любит, но место свое в нынешней жизни она сознает. И это в характере проявляется. Раньше надо было выпытывать: что привезти? Сейчас она без стесненья диктует: это и это. Приходится ей иногда объяснять: это можно, а это — нет.

Один из существенных моментов статуса секты староверов-«бегунов»: «С миром жить нельзя, от мира надо бегать и таиться». Этим в основном объясняются робинзонада семьи и нынешний выбор Агафьи места для жизни. «Бегуны» со времен Петра I не признавали ни царя, ни власть, ни службу в армии, ни документы, ни деньги. Этот взгляд на «правила жизни» у Агафьи сохранился, но не во всем. Паспорт она не взяла, хотя вручать его прилетал из Абакана высокий начальник, а вот с деньгами так же, как с фотографией, послабление вышло. Двадцать лет назад, при первой встрече, я показал Лыковым денежные бумажки. Отец и дочь шарахнулись, будто на стол положили змею. Теперь все иначе. Я говорю Агафье: «Вот от нашей редакции тебе помощь. Спрячь. Когда прилетят знакомые вертолетчики, попроси их купить что крайне необходимо». Агафья деньги берет и прячет в молельную книгу. И это не единственный случай, когда при всех строгостях веры действовали по обстоятельствам. При Петре I (очень нелюбимом всеми староверами!) картошку, завезенную в Россию, называли они «многоплодным блудным растением». А для Лыковых картошка стала основным продуктом питания. Все течет, все меняется.

10 июня по плану — в 9 часов

26 минут над «усадьбой» Агафьи пролетела ракета. Вторую ступень ее, падающую в этом месте тайги, мы видели — по голубому простору неба быстро плыл огонек с полоской белого дыма. Небольшой огонек этот взорвался у нас на глазах, и вниз полетели осколки света. Трассу ракеты, как видно, слегка изменили, и уже не было чувства, что обломки летят на голову.

Через полторы минуты грохот небесного взрыва достиг Земли. Полет ракеты означал, что все идет, как задумано. После обеда, собрав пробы почвы и трав (поиск возможного выпаденья остатков ядовитого топлива), вертолет сядет брать пробы здесь, и мы улетим.

В ожидании вертолета сидели с Агафьей у хижины. Таежница услаждала нас чтением вслух огромной молельной книги. Когда окончила — заговорила о наших прилетах-отлетах. Услышали мы слова благодарности. Особенно ласково Агафья говорила с Николаем Николаевичем Савушкиным. Будучи руководителем лесного ведомства в Хакасии, он сделал много для осиротевшей дочери Лыковых. Агафья понимает это и помнит. Понимает она и цену помощи Николая Николаевича сегодня, когда он, став пенсионером, продолжает ее опекать. И попросила меня Агафья обязательно написать «доброе слово» об Амане Тулееве — «золотой человек» — и прилетающем из Таштыпа Владимире Николаевиче Макуте — «если что обещал, сделает».

Вертолет прилетел вовремя.

05.07.2002 — Ворона в доме

Cложное существо человек. «Братьев меньших» он преследовал с пещерных времен. Исчезновение мамонтов, возможно, связано с охотой на них. Инстинкт охотника — один из самых стойких в числе главных инстинктов людей. Тысячи хитроумных приспособлений с давних пор придуманы для охоты — капканы, петли, сети, давилки, стрелы, флажки. Сегодня — скорострельные ружья, оптика, приборы ночного видения, транспорт — колесный, воздушный, лыжный — вбирает в себя охота. И все живое, исключая, возможно, только пингвинов, человека смертельно боится. Облик и запах его заставляют животных насторожиться или сразу же прятаться, панически убегать. Не случайно в качестве пугала на огородах ставят чучело человека.

Но в отличие от животных людям присуще и милосердие. Вовсе не странно, что тот же охотник приходит на помощь попавшим в беду животным. Примеров сколько угодно. В Тамбовской области я видел, как парень, рискуя упасть с большой высоты, оборвал нитку, на которой висел на тополе попавший в беду скворец.

Лет пятнадцать назад на Оке возле поселка Республика попали в беду косули. Ночью они перешли реку благополучно, а когда возвращались в лес днем, лед не выдержал — провалились в полынью. Видеть, как косули барахтались в ледяной воде, было невыносимо. Но только сочувствием тонущих вызволить было нельзя. И лесник Виктор Петрович Карлов сломя голову побежал к дому, вынес надувную лодку, весло, веревку. Операция была опасная. Я держал веревку, а лесник, толкая перед собой лодку, полз по льду. Из пяти двух косуль вода утянула под лед, а трех лесник спас. На солнце, прикрытые полушубком, они отогрелись и, ковыляя, скрылись в лесу.

Время от времени случается и нечто противоположное — животных, оказавшихся на суше, с большим трудом удается водворить в воду. Случается это с китами. По непонятным причинам киты иногда выбрасываются на берег. Сдвинуть огромную тушу непросто. Несмотря на усилия, спасти китов чаще всего не удается. Но видеть страдания животных, ничего не предпринимая, люди не могут.

На Аляске танкер компании «Экссон» потерпел аварию и разлил в море огромное нефтяное «одеяло». Сотни тысяч птиц — белоголовые орланы и утки — пропитались нефтью и были обречены. В таком же положении оказались морские выдры каланы. Их слипшийся мех перестал согревать. Создан был штаб для спасенья животных. Специалисты-зоологи и сотни людей-добровольцев отмывали птиц и зверей специальными химикатами и многих в конце концов спасли. Каланов я видел в спешно построенном бассейне, где они проходили реабилитацию после шока, прежде чем их выпустили в безопасное место у побережья.

Чувство сострадания не позволяет человеку пройти мимо животных, терпящих бедствие. Любопытно, что животные это знают и в критических ситуациях, выбирая из двух зол меньшее, ищут спасенья у человека. Помню солнечное утро на реке Воронеж у села Доброе. Мы стояли возле палатки, и вдруг сверху на грудь мне упала, вцепившись в рубашку, ласточка. В чем дело? Оказалось, летунью атаковал соколок. И это не единственный случай поиска спасения у людей. Олени и лоси, случается, спасаются от волков, забегая во дворы к людям. А дальневосточный зоолог Сергей Кучеренко написал о случае, когда измученный волк притащился с капканом на лапе за спасением к леснику, который и поставил этот капкан.

Но это редкий, удивительный случай. Обычно же сами люди идут навстречу терпящим бедствие, нередко совершая при этом ошибки. Например, увидев молодого лосенка, полагают, что он потерялся и надо его спасать. Малыша уводят домой, где он, скорее всего, погибнет, — лосей воспитывать трудно. Но если даже лосенок выжил — что дальше, куда его деть?

Я сам однажды совершил глупость. В лесу близ Льгова на Сейме тропинку, по которой я ехал на велосипеде, перед самым колесом пересек темно-серый пушистый зверек. (Оказалось — щенок енотовидной собаки.) Сработал тот самый древний инстинкт — поймать! Помню, за пазухой привез я щенка в санаторий, где отдыхал. С неделю он жил в шкафу, но запах выдал моего квартиранта. Отвез я щенка на место, где был он пойман. Но не уверен, что мать его отыскала, а без матери вряд ли он выжил. Наученный горьким опытом, я в который раз повторяю: в начале лета, встретив в лесу малышей (зверя, птицу), не спешите их «спасать». Они вовсе не потерялись — мать затаилась где-нибудь близко.

Иногда «спасенье» сопряжено с риском для жизни. Несведущий человек, увидев «беспризорного» медвежонка (милое, шаловливое существо), может соблазниться им завладеть. Гнев медведицы (она всегда где-нибудь близко) бывает неописуемо страшным. Но если даже медвежонка удалось вам «спасти», хлопот после не оберешься. До года — это почти что плюшевый мишка, а после — опасный зверь. Но в природу его уже не вернуть, он не способен в ней выжить. Медведя ожидает либо смерть от пули в упор, либо житье за решеткой на потеху посетителей какого-нибудь парка.

В дела природы лучше не вмешиваться. Некоторые хищные птицы начинают насиживать кладки с первого же яйца, и птенцы у них разновозрастные. Обычное дело при недостатке питания — поедание старшими братьями младших. А милые аисты иногда вдруг выкидывают из гнезда половину птенцов. Это либо слабые, хилые дети, либо корма на всех не хватает, и птицам важнее вырастить двух, но жизнеспособных, чем четырех слабеньких аистят.

Конечно, доброму сердцу не просто пройти мимо страдальцев — птицы со сломанным крылом или малютки, выпавшего из гнезда. Но сразу же возникает проблема: что дальше? Если подлеченная птица способна выжить в природе — хороший конец. Но часто спаситель становится заложником своей доброты, сострадания. Животное-инвалид в природе обречено. Хорошо, если условия (и терпение!) позволяют оставить птицу в своем жилище. Если ж условий нет, возникает мучительная проблема — живое существо на помойку не выбросишь.

Мой приятель бывший работник «Комсомолки» Леонид Плешаков в начале лета увидел в садике возле дома двух воронят. Птицы были убогими и, возможно (только предположенье!), вороны рахитичных отпрысков вытолкнули из гнезда. Люди их пожалели, принесли в дом. Жадно хватая корм, воронята быстро росли, но рахитичность не исчезала — один на лапы не мог вставать, у другого они разъезжались. Самого слабого понесли к ветеринару. Ветеринар сказал: «Случай нередкий. Птица — не жилец, и лучше всего, чтоб не мучился, усыпить». Маленькую эту драму пришлось пережить Насте — дочери Леонида.

Другой вороненок превратился в ворону со всеми повадками взрослой птицы. Но ноги у нее по-прежнему разъезжаются. На воле долго она не протянет. Усыпить жалко. Но в доме уже несколько лет живет убогая, подобранная в подъезде собака. Двух убогих на жилплощади многовато, ворона к тому же постоянно там и сям оставляет «визитные карточки». Но уже привыкли к вороне. Жалко ее. Домашний совет пришел, кажется, к такому выводу: прикормить птицу возле мусорных ящиков и дать ей волю. Грустный выход, но делать нечего.

О рахитичности воронят. По моим наблюдениям, это не редкий случай в городской жизни ворон. Чем болезнь вызывается? Для ответа на этот вопрос надо вспомнить: не так уж давно осторожные птицы городов сторонились — строили гнезда в лучшем случае на окраинах. Но постепенно птицы «оккупировали» города — вьют гнезда во многих дворах и совершенно людей не боятся.

Чем кормится армада всеядных мудрецов птичьего мира? Тем, что мы оставляем в мусорных ящиках. Пища эта вполне по нутру взрослым воронам. Но птенцов кормить надо свежей и полноценной пищей (воронятам нужны витамины). За городом вороны-охотники легко «живую» еду для птенцов находили. В городе ее нет или же очень мало. Оттого и рахит. Но это опять же только предположенье. Будем внимательно наблюдать за жизнью тех, кто делит с нами жизнь в больших городах.

12.07.2002 — Дикие груши Хорёвки

Мой друг, редактор журнала «Муравейник» Николай Старченко рассказал, что в калужских лесах разыскал он местечко, где когда-то стояла усадьба Хоря и ютилась деревня Хорёвка. Кто помнит рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч», уже догадались, о чем идет речь. Лучшую свою книгу «Записки охотника» Тургенев начинает рассказом-очерком, где все подлинное: название места, имена людей, их характеры. Манера рассказа и новизна персонажей сделали «Записки охотника» этапным явлением в русской литературе. Успех «Хоря» побудил Тургенева собрать воедино свои наблюдения сельской жизни в самом «русском ее пространстве» — в губерниях Тульской, Орловской, Калужской.

В «Хоре и Калиныче» современники писателя увидели не просто яркие, колоритные типы людей, в них угаданы были характерные черты всего народа. «Оба приятеля нисколько не походили друг на друга. Хорь был человек положительный, практический, административная голова, рационалист; Калиныч, напротив, принадлежал к числу идеалистов, романтиков, людей восторженных и мечтательных. Хорь понимал действительность, то есть: обстроился, накопил деньжонку, ладил с барином и с прочими властями; Калиныч ходил в лаптях и перебивался кое-как… Но… был одарен преимуществами, которые признавал сам Хорь, например: он заговаривал кровь, испуг, бешенство, выгонял червей; пчелы ему дались, рука у него была легкая… Калиныч стоял ближе к природе; Хорь же — к людям, к обществу». Два эти разные характеры имели взаимное притяженье: «Хорь любил Калиныча и оказывал ему покровительство; Калиныч любил и уважал Хоря».

Тургеневым были верно угаданы две важных черты в характере русских людей. Это почувствовали сразу современники писателя, это видим мы и сегодня, присматриваясь к волнам текущей жизни.

Тургенев любил своих невыдуманных героев. «Толкуя с Хорем, я в первый раз услышал простую, умную речь русского мужика». И о Калиныче: «Его добродушное смуглое лицо, кое-где отмеченное рябинами, мне понравилось с первого взгляда. Калиныч… каждый день ходил с барином на охоту, носил его сумку, иногда и ружье, замечал, где садится птица, доставал воды, набирал земляники, устраивал шалаши… Калиныч был человеком самого веселого, самого кроткого нрава, беспрестанно попевал вполголоса, беззаботно поглядывая во все стороны».

Тургенев хорошо понимал: без хозяйской хватки Хоря жизнь немыслимо обустроить, как того бы хотелось, но небедная, обустроенная жизнь была бы скучна без калинычей. (Сам Тургенев-охотник был в своем роде Калинычем.)

С полюбившимися мужиками Тургенев встречался, охотясь в калужских лесах. («Посреди леса, на расчищенной и разработанной поляне возвышалась усадьба Хоря».) Мужицкий двор по тем временам показался писателю-охотнику образцовым. У Хоря была большая семья. В хозяйстве — куры, лошади, овцы, водяная мельница, пруд, сад, пашня…

«А что там сейчас?» С этой мыслью в Хорёвку в конце позапрошлого века приезжал покоренный рассказом Тургенева Афанасий Фет и оставил свидетельство: «Я ночевал у самого Хоря… Хорю теперь за 80 лет, но его колоссальной фигуре и геркулесовскому сложению лета нипочем. Он сам был моим вожатым в лесу, и, следуя за ним, я устал до изнеможения; он же ничего…»

А недавно редактор детского «Муравейника» пожелал узнать: «А что сейчас?» С волнением Николай рассказывал, как он разыскивал, как добирался в Хорёвку и что увидел. Я немедленно после рассказа обратился к Тургеневу, и мне захотелось тоже увидеть описанное сто шестьдесят лет назад.

Еще зимой мы с другом решили непременно побывать в калужских лесах и обязательно хотя бы с маленьким подарком — в память о всем, что можно прочесть у Тургенева. Я позвонил друзьям в Саранск и попросил помощи. Через три дня отозвался директор реставрационных мастерских Анатолий Яковлевич Митронькин: «Встречайте посылку. Отправляю с проводником поезда…» В посылке была кленовая доска с резьбою: «На этом месте стояла изба Хоря (рассказ Тургенева «Хорь и Калиныч») и деревня Хорёвка».

И вот маленькая наша экспедиция у костра в селе Ягодном обсуждает план действий. Директор заповедника «Калужские засеки» Сергей Федосеев и двое его работников показывают на карте путь до Хорёвки. Зимой в нужном месте приготовлен ими дубовый столб для доски. Но к этому месту надо еще добраться.

На «козлике» едем по июньскому буйству трав и молодого березняка. Едем «почти по компасу», без дороги. Трудно поверить, что дороги когда-то тут были. Было тут и несколько деревенек: Александровка, Красная Поляна, Бобровка, Петуховка, Хорёвка. Теперь даже следов не осталось. И с карт деревеньки исчезли. Траву не косят, и лес поглощает луга первым своим эшелоном — кустами ивняка и берез.

В какой-то момент наш «козлик» сдается — не может осилить древесный заслон, и дальше, проламываясь через заросли, идем мы пешком. Запахи лета источает низменный лес. Повсюду виднеются головки таволги, мать-и-мачехи, иван-чая. Оставляя за собой глубокий брод в травах, выходим к подернутому ряской, окруженному ольхами и березами пруду. Но это не пруд Хоря, это пожарный пруд деревни Хорёвка. Она появилась после отмены крепостного права рядом с усадьбой Хоря и прожила долго — последние два дома исчезли лет десять назад. Стояло тут сорок дворов, была школа, магазин был. Сейчас только остатки одичавших садов свидетельствуют: жили тут люди.

А за бывшей деревней — еще один пруд и опять одичавшие груши — остатки старых деревьев, возможно, помнивших самого Хоря (груша — дерево долговечное!), и молодая поросль, усеянная еще терпкими, кислыми плодиками.

Отдыхая, мы ползали по скрытым в траве бугоркам в поисках земляники, и опять вспомнился знаменитый рассказ. («Калиныч вошел в избу с пучком… земляники в руках, которую нарвал он для своего друга, Хоря… Я с изумлением поглядел на Калиныча: признаюсь, не ожидал таких нежностей от мужика».) Возможно, именно на этом бугре, бывшем когда-то поляной, рвал землянику Калиныч. А Хорь встречал его вот тут, у построек.

«Да, жили-были. И все быльём поросло…» Вон там, на заросшей протоке, стояла мельница, а тут, возможно, — сараи со скотиной и птицей. Тут же, рядом Тургенев охотился на тетеревов, тут проходил с ружьишком и Афанасий Фет. Все время стерло. Никакого следа. Вот только груши. Покопайся в земле, поди, найдешь какую-нибудь железку или медную пуговицу. Да где же копаться?

«Поклевав» земляники и побросав, забавляясь, камешки в пруд, ищем место, где поставить памятный столб. Решаем: ставить надо около растущей от старых корней молодой груши. Копаем яму, обнажая песок, слой крепкой глины, снова песок. В это же время в столбе делается пропил с пазухами для доски. Волнующий всех момент подъема столба и погружения его в землю…

Доска придает зарослям трав и остаткам старого сада что-то осмысленное. Среди захваченных с собой инструментов есть у нас и коса. Ее прихватили для редактора «Муравейника». Выраставший в деревне, мой друг любит косьбу и, куда бы мы ни приехали, ищет косу. Косит всегда с упоеньем. Но в этот раз особо старательно. Вокруг столба появляется как бы ухоженная площадка, окруженная стеною пахучих трав.

Попив водицы, рассаживаемся — запомнить волнующие сердце минуты. Рядом на стебле травы качается желтая трясогузка, кричит за прудом коростель, синеет за морем тронутой сушью травы недальний лес. Николай-Муравей, прислонив к столбу косу, рассказывает, что Хорь — это прозвище мужика Родиона Григорьевича Хорёва, что Хорь был умен и строг: внука, сбежавшего с воинской службы, связал и сам отдал власти. Вырастил Хорь с женою двенадцать «хорьков»-сыновей и одну дочку. Роясь, семейство с прибавленьем двух пришлых хозяйств образовало рядом с усадьбой Хорёвку.

Люди в этом глухом теперь месте бывают не часто. Ходил тут редкий в калужских лесах медведь, лакомился яблоками и грушами, да выследили его браконьеры.

«И последнее, что надо сказать, — закончил редактор журнала, — вся литература о русском крестьянстве началась отсюда, началась с рассказа «Хорь и Калиныч».

На прощанье фотографировались у столба. Потом посидели молча, наблюдая со стороны, как на столб уселась почистить перья беспечная трясогузка, как зацепилась за столб летящая паутинка…

До свидания, Хорёвка! Рассказ об этом местечке, возможно, разбудит у кого-нибудь желанье перечитать Тургенева. На столб будут садиться птицы — оглядеться и отдохнуть. Поев диких груш, осенью будут чесаться о столб кабаны. А может, заглянет и кто-нибудь из людей. Нынешний «Хорь» снисходительно усмехнется: «Надо ж придумать — доска…» Но возможен тут и Калиныч. Этот воодушевится: «Доска! Господи, вот ведь как славно придумано — нет деревни, а память все же о ней сберегается…» Но, скорее всего, первым появится тут с двустволкой какой-нибудь шалопай, он непременно захочет узнать кучность дроби и выстрелит в доску. Мы даже поспорили, когда это может случиться — через год или раньше.

19.07.2002 — Чудеса на воде

Правда, ведь интересно: лежит человек на воде и читает газету. Где это может быть? Вижу протянутые вверх руки: «На Мертвом море!» Верно. Море такое есть. Оно расположено в Палестине (на территории Израиля и Иордании). Точнее было бы назвать «море» озером: длина его — семьдесят шесть километров, наибольшая ширина — шестнадцать, самое глубокое место — 399 метров. Расположено озеро почти на четыреста метров ниже уровня океана. Это самая глубокая котловина Земли. Людей она не очень бы интересовала, если бы не вода озера, в ней можно, как на матрасе, лежать, почитывая газету. Почему? Потому, что вода до предела насыщена солью. В литре ее двести пятьдесят граммов (хлорные соединения натрия, калия, магния). Насыщенный раствор образуется от минерализации воды. В озеро впадает река Иордан, но воды ее не разбавляют озерный рассол, поскольку велико испаренье. Это все можно прочесть в энциклопедии. И на чудо природы приезжают глянуть туристы со всего света. Мечтал и я «почитать газету», лежа в легендарной воде. Но недавно, вернувшись из хакасской тайги, узнал: самолет из Абакана в Москву будет через два дня. Уйма времени — куда его деть? «А рванем-ка на Соленое озеро!» — предложили друзья. Узнав, в чем дело, я немедленно согласился.

Хакасия — страна степей. Лишь на юге, примыкая к Туве, покрыта она лесами, укрывавшими более тридцати лет староверов Лыковых. А большая часть земли в этом крае — открытая, прокаленная солнцем равнина. То и дело видишь в степи торчком стоящие плоские плиты камней. Это могилы кочевников. Могилам — тысячи лет.

Двигаясь на север в Ширинский район, вдруг начинаешь щурить глаза от блеска воды. Озера! Их много в Хакасии — до тысячи, но крупных — под сотню. Разной солености в них вода. И есть тут свое маленькое «Мертвое море», вода в нем — такой же рассол, как и в озере Палестины.

Утром с местными краеведами едем к чудесной воде. Окрестности озера не радуют — пологие холмы без единого деревца с рыжей прошлогодней травой. Ниже холмов поблескивает вода. Песчаный пляж и приюты-вагончики свидетельствуют: летом, когда озеро прогревается, появляется море купальщиков — одни приезжают лечиться, другие, как мы, взглянуть на экзотику.

Двойник палестинского «моря» — почти что лужа: озеро не спеша обходят за два часа. Максимальная глубина — два метра. Обсыхая после купанья, человек тут становится белым — покрытым порошком соли. Ее тут в разные годы (в зависимости от дождей) бывает то больше, то меньше. Максимум отмечался в 1927 году — двести девяносто семь граммов на литр. «Охлаждаемся тут пивком, а на закуску слизываем соль с девчонок, — смеется один из нашей компании. — Отмываться от соли некоторые на машинах ездят к соседнему озеру. Оно в десяти километрах. Вода обычная — с рыбами и лягушками».

В знаменитом озере насыщенность воды солью так велика, что более она растворяться не может и выпадает осадком на дно. Продвигаясь от берега в прозрачной чистой воде, чувствуешь под ногами уже не озерную (лечебную) грязь, а твердую корку соли толщиной до двадцати сантиметров. Ученые называют этот подводный «асфальт» соляным черепом.

Обычная для озер многоликая жизнь в этой соленой воде отсутствует. Приспособились, притерпелись к рассолу только красного цвета рачки размером с глаз комара. На содовых озерах в Африке подобную мелочь выцеживают из воды птицы фламинго. Тут же мы видим лишь маленьких куличков (возможно, они-то и ловят рачков) и уток огарей, прилетающих охладиться, поплавать.

Хакасское название Соленого озера — Тус (по-тюркски — «соль»). Ценность соли везде и всегда была велика. По пустыне Сахара тысячи лет верблюжьими караванами на африканские торжица привозили грязноватые плиты поваренной соли, выпаренной из озерной воды.

Из Туса кочевники соль выгребали тысячи лет. При Петре Первом близ озера была основана казачья застава (селенье Форпост) для охраны добываемой соли. Сейчас «соляной череп» озера не трогают. Но еще можно в музее увидеть тяжеловесные волокуши для выгребания ценного минерала.

Недавней истории суждено было распорядиться так, что вблизи Туса кипели смертельные страсти. Потомок петровских казаков Иван Соловьев (родился в Форпосте) в конце гражданской войны поднял тут мятеж против новой российской власти и доставил ей много хлопот. Отряд Соловьева, объявленный бандитским, поручили разгромить молодому красногвардейскому командиру Голикову, известному нам сегодня под именем Аркадий Гайдар. (Автор книг для детей: «Чук и Гек», «Школа», «Военная тайна», «Дальние страны».) Прекрасные книги! Их доброта и сердечность — возможно, «искупительная молитва» Гайдара (хайдар — «впереди едущий» по-хакасски), за все, что учинил молодой каратель тут, у Соленого озера. Владимир Солоухин, прослеживая деянья Аркадия Голикова, в книге «Соленое озеро» свидетельствует: «Без суда, сам расстреливал, шашкой рубил и под лед сам трупы прятал»…

Много всего героического и ужасного помнят хакасские степи с сиреневыми холмами у горизонта, с торчком стоящим плитняком на могилах, с блеском соленых и пресных озер.

О соленом озере в этот раз рассказать уместно потому, что в двадцатых числах июля в Хакасию съедутся ученые из пятнадцати стран — медики, биологи, гидрологи. Был конкурс, решалось: где проводить всемирную конференцию по соленым озерам — в Австралии, Хакасии, Африке? Большинство пожелало в Хакасии.

Мы опередили ученых. Походили у Соленого озера, покопались в его целебной грязи, попробовали ногами крепость «соляного черепа». А самые отчаянные в нашей компании, несмотря на то, что вода еще не прогрелась, решили поплавать. Я, признаться, этого очень хотел — не терпелось увидеть: лежит человек на воде и читает газету.

26.07.2002 — Ока все еще хороша

Плывем по Оке из Калуги. С этого места прежде река считалась уже судоходной. Сейчас судоходство теплится ниже, начиная с Коломны, а тут на реке даже лодок немного: «Бензин, бензин… — разводит руками калужский рыбный инспектор Александр Павлович Гнусов. — Для нашего плавания оно и к лучшему — увидите реку тихую, незамордованную».

И правда. Тяжело груженная наша «Казанка» месит воду, не претендуя на скорость, — в любом месте можем остановиться, выйти на берег, захотим поймать рыбу — пожалуйста.

Путешествие наше, как островок счастья в суете жизни, да еще и в жару, когда город кажется адом.

Медленно движемся по реке. После Калуги Ока уже широка, вспоминая Гоголя, шутим: «Не всякий воробей решится перелететь…» Но что-то не видно у реки воробьев — нет селений, где бы они обретались. Река безлюдна. На карте видно: проплываем сельцо. Но ни строения, ни дымка, ни собачьего лая, даже удильщики у воды — редкость. Человеческая жизнь — где-то за береговым лесом, к ней от воды под сень деревьев змеятся желтые тропки. Полная тишина. Щука хвостом плеснула — круги до берега. Если мотор заглушить, слышно, как по песочку на отмели шуршит вода, как клыкает перелетающий реку дятел. Буйство леса по берегам. Все зелено. Пахнет липовым цветом и разнотравьем. Ширина реки — более сотни метров, дальше — пойма с прохладой леса, глядящего в реку. Набегающий иногда ветерок морщит воду, серебрится под ним изнанка листьев у ветел. Но умирает в зарослях ветер, и зеркало русла опять отражает синее небо с подушками облаков, суету ласточек над водой.

— Что за деревня?! — кричим мальчишке, сидящему возле тропинки в лес.

— Усадье! — кричит голопузый, прокаленный солнцем удильщик. — Далеко ли плывете?

— В Тарусу.

— А это где?

— По географии, поди, «двойку» имеешь?

— Я уже бросил учиться… Рыбы не надо?

Погрозив юному браконьеру пальцем и вздохнув, запускаем мотор.

Паустовский назвал Оку «самой русской» рекой. Весь путь от истока до Волги Ока проходит по серединной России. Бусинки городов на синей нитке реки — сплошь старина: Орел, Калуга, Алексин, Таруса, Кашира, Коломна, Рязань, Касимов, Муром. Река роднит города. И была когда-то главной дорогой меж ними. Спокойное ее течение, долгий путь (1500 километров) от истока до Волги, богатство рыбой, лесными промыслами на одних берегах и хлебом на степной стороне связывало селение на Оке единой судьбой. Однажды в дороге немолодой уже человек мне сказал: «Много всего повидал, видел Волгу, Енисей, Дунай и Амур, лучше нашей Оки нету». При том, что у каждого человека есть в жизни «своя» река, надо признать за Окою особую красоту, притягательность.

Где Ока начинается? Тайна зарожденья реки всегда притягательна. Несколько лет назад я ездил с внуком к истоку Оки. Что мы увидели на юге Орловской области? Заросли тальника, хранившего сырость земли, потом по зарослям уже нельзя было идти без сапог, уже поблескивала под ногами стоячая, покрытая палым листом вода. Потом все в тех же зарослях появилось теченье, едва заметное, — брошенную травинку вода потянула. А пройдя по пути небольшого ручья с километр, мы увидели уже ловивших пескарей ребятишек… Возвращаясь в Орел, мы несколько раз пересекали Оку по деревянным мостам, и река все полнела и хорошела, течение узкое, расширялось вдруг плесами.

И много раз я стоял у слиянья Оки и Волги. Две сестры объединяли силы свои на виду у громадного города, возникшего тут потому, что много всего с Оки и Волги соединялось в этой значительной точке.

Ока — река пограничная. По ней проходит черта между лесом и степью. Исстари путь к Москве и ко всему в лесных чащах Руси преграждала река, естественно, более многоводная, чем сегодня.

Переход степняков через Оку всегда означал нападенье, необходимость обороны или поиск спасения (на Мещере) в лесах. Серьезному вторженью «степи» надо было противопоставить сильную оборону. Как известить Москву, что степняки добрались к водной границе? В нынешние времена быстрых коммуникаций, возможно, не все представляют: о появленье неприятеля на Оке Москва узнавала уже через день или два. Разумеется, в Москву скакали гонцы с подробностями событий, но краткое сообщенье «Идут!» достигало Москвы очень быстро. По высоким местам на Оке стояла пограничная стража. На деревянных вышках неусыпно кто-то дежурил. Клубы пыли на степном горизонте заставляли дозорного поджечь сухую метлу или просмоленную ветошь в бочке. Сигнал замечали на вышке соседней, и так сигналили дальше.

Места сторожевых пунктов можно определить и сегодня по высоким береговым точкам. Кое-где сохранились и названья застав. Вблизи молодого городка Пущино-на-Оке я не один раз подымался на место Спас-Тишиловского городища. Это была одна из многих застав на Оке.

Летом в межень Ока и прежде местами мелела настолько, что конные и пешие реку переходили вброд. Места бродов были стратегической тайной окского пограничья. Степняки старались их выведать, посылая перед войском разведку. Рязанский князь Олег, соперничавший с Москвой, перед Куликовской битвой выдал войску Мамая окские броды.

Где-то в районе впадения в реку Лопасни находится Сенькин брод, известный по летописям. Я пытался его разыскать, но при нынешних земснарядах характер реки меняется — броды возникают и исчезают.

Но, бывает, ищешь одно, а находишь другое, не менее интересное. Лет двадцать с лишним назад туристы, ночевавшие в устье Лопасни, собирая валежник, нашли наконечник копья. Мы с другом Сергеем Кулигиным попросили находку как следует рассмотреть. «Дарим!» — сказал старший в группе.

Наконечник покрыт был шишками ржавчины, но, чуть тронутый напильником, сверкнул синевой оружейной стали. Копье было потеряно русским всадником у Оки, когда встречались отряды на пути к Куликову полю. Древко копья давным-давно сгнило, а наконечник пролежал в земле шестьсот лет. Мы подарили его музею-усадьбе «Поленово», где намерены создать нечто вроде музея Оки. (Хорошо бы!)

Помнит Ока и то, что случилось за сто пятьдесят без малого лет до Куликовской битвы. В 1237 году орды татаро-монголов, дождавшись, когда Ока покроется льдом, хлынули на русские земли. Рязань на Оке стала первой добычей захватчиков. Город отчаянно защищался, но был повержен.

Сегодня Старая Рязань — самый выразительный памятник сраженья с врагом на Оке. Много интересного археологи тут раскопали — нашли драгоценности, спрятанные в земле, когда город уже пылал и уже шла резня на его улицах, определили очертания Старой Рязани, характер ее построек и то, чем жил форпост на Оке.

Зная даже самую малость о том, что было тут много веков назад, в черте Старой Рязани ходишь с большим интересом. Особо впечатляют земляные, окаймлявшие город валы. Время мало их изменило. Ни в каком другом месте я не испытывал дуновения древнего ветра, чем тут, на поросших травою валах.

Есть у реки примечательность — знаменитые окские овраги. Проплывая по реке, видишь овраги всюду. Они поросли пахучими травами, кустами шиповника, боярышника, дикими грушами, тёрном. Продираясь таким оврагом, чувствуешь, что попал в особенный мир. У этих спусков к реке прошло детство Есенина на Оке. Эти овраги сберегли красоту жемчужины на реке — город Тарусу. На равнине улицы замостили бы камнем, положили б асфальт, в Тарусе же всюду сохранилась трава, а в оврагах растут смородина, грибы, орехи. Овраги полны птичьего щебета, картинно сверху вниз тут ныряют сороки, кричат по ночам совы, шуршат в сухих листьях ежи. Мудрено ли, что Паустовский выбрал Тарусу для жизни.

— А где же «культурные ценности»?! — картинно возопил в нашей лодке Сан Саныч.

Калужанин Александр Александрович Коноплев — натура многосторонняя. Он оказался смышленым предпринимателем (почти «новым русским»). Но только деловая жизнь Сан Саныча устраивает не вполне — любит природу, продав автомобиль, купил дорогую фотокамеру, полагая, что теперь-то уж фотографов всей Калуги и далее заткнет он за пояс. Но дело оказалось совсем непростым. Увидев однажды, как бегал я с фотокамерой за козлом, он удивился: «Это что же, обязательно бегать за козами?»

Экспедицию по Оке организовал Сан Саныч, и я сказал ему, что важно не только проплыть по воде, важно кое-что увидеть на берегу. «А что?» — «Ну, например, место, где жил какой-нибудь интересный человек». — «А-а, культурные ценности, понимаю!»

На отрезке Калуга — Таруса карта культурные ценности не отметила, но мы знали: в деревне Марфино сорок лет назад «квартировал» талантливый писатель Юрий Казаков. (В Марфине ему посоветовал поселиться Константин Паустовский.)

У каждого пишущего есть своя «Болдинская осень». Казаков в Марфине написал несколько очень хороших рассказов. Одному из них — «Осень в дубовых лесах» — позавидовал бы сам Бунин. Приведу несколько строк из рассказа — побудить ценителей слова, тонкого чувства и чувства природы прочесть (или перечитать) Казакова.

«Я взял ведро, чтобы набрать в роднике воды. Я был счастлив в ту ночь, потому что ночным катером приезжала она. Но я знал, что такое счастье, знал его переменчивость и поэтому нарочно взял ведро, будто я вовсе не надеюсь на ее приезд, а иду просто за водой. Что-то слишком уж хорошо складывалось у меня в ту осень.

Аспидно-черной была эта ночь поздней осени, и не хотелось выходить из дому, но я все-таки вышел. Долго я устанавливал свечку в фонаре, а когда установил и зажег, стекла на минуту затуманились и слабое пятнышко света мигало, мигало, пока, наконец, свеча не разгорелась, стекла обсохли и стали прозрачными.

…Как славно… что приехала она, и мы одни, и с нами музыка, наше прошлое и будущее, которое может быть лучше прежнего, и что завтра я поведу ее на свои любимые места, покажу Оку, поля, холмы, лес и овраги…»

На карте Марфино было, но у кого ни спросим — где же деревня? — ответить никто не мог. Купались, ловили рыбу, загорали на берегу — приезжие. Наконец какой-то мужчина сказал: «Марфино?.. Да вот в гору по лесу, а потом — по аллее…» Я вздрогнул — лиственничная аллея в рассказе значилась. И мы из леса в нее вошли. Кто и когда посадил это чудо, ведущее из деревни к Оке? Чудо! Огромные колонны сибирских деревьев тянулись к небу, а вперемежку с ними благоухали медом старые липы, окруженные кисеею пчелиного гула.

От деревни осталось семь или восемь серых бревенчатых изб. Но это именно то, что радовало тут Казакова. Вился по заборам палисадников хмель, рдела малина, под окошками цвели маки и мальвы. Казакова (1961 год) могли помнить сегодня лишь старожилы деревни. Спрашиваем одну старушку, другую. «Нет, такого не помним». Мы дважды прошли по домам — нет, никто не помнил «лысого молчаливого человека». Обидней всего: и рассказы его никто не читал. «Ну что же вы, кого видели в телевизоре — помните, а Казакова нет». Молодые и старые собеседники наши виновато пожимали плечами: «Прочтем обязательно…»

Возвращались мы с чувством, как будто выкопали ящик, скрывавший клад, а самого клада в нем не было. Впрочем, нет, Казаков незримо был с нами. Лиственничная аллея, тропинка к реке, по которой он шел со свечным фонарем, сама река хранили следы того, что описано было в нетленном рассказе.

У старой ели на берегу сидел с бутылкой мужичишка преклонных лет. «Выпьете?.. Угощу», — радушно пригласил он незнакомых проходящих людей. Приглашенье кольнуло, опять заставило вспомнить писателя, тоже страдавшего распространенной болезнью неумеренного питья.

На Оку приезжают отдохнуть, полюбоваться рекой и в поисках вдохновения. Вдохновения искали тут живописцы, литераторы, музыканты. Художник Поленов, проплывая в молодые годы по Оке, ошеломлен был красотою реки у деревни Бёхово. Ему это место так полюбилось, что бросил тут он жизненный якорь, построил на овсяном поле дом, насадил рядом лес, счастливо жил и работал и оставил о себе хорошую память — усадьба Поленова сейчас один из лучших музеев России.

А бёховский Бугор, очаровавший художника, все тот же. На нем когда-то было древнее городище. Надо думать, во все времена людей привлекало место, где река делает поворот и сверху на многие километры видишь ее теченье. «Вот это точка! Вот это да!» — забыв о съемке, взволнованно причитал Сан Саныч.

Но мы, конечно, снялись на знаменитом Бугре. На древнем городище сзади — кресты и могильные камни, а глянешь вдаль — уходит в дымку река.

Есть на Оке и еще одно место, столь же волнующее, — село Константиново близ Рязани. С его бугров открывается вид на Оку и мещерские дали с озерцами и луговинами, с островками лесов. «Не видать конца и края — только синь сосет глаза». Эти места взрастили талант Есенина.

Ночевали мы в путешествии от Калуги в палатках на берегу и, конечно, пытались рыбачить.

Ока всегда считалась рыбной рекой. На месте Старой Рязани находят кованые кузнечные крючки. Сейчас на такую снасть ловить в реке нечего. Нет реки, которую люди, хозяйствуя, не ухудшали бы. Ока этого тоже не избежала. «После войны были на реке промысловые артели, ловившие много рыбы. Сейчас нет ни одной — только удильщики да воровской промысел по ночам», — говорит плывущий с нами инспектор Александр Павлович Гнусов. На поясе у инспектора — пистолет. «Приходилось стрелять?» — «Упаси бог, нет». В калужской рыбной инспекции несколько человек. В нынешних условиях они не в состоянии контролировать ловлю. «Одни ловят — выжить, другие гонят рыбу на рынок. Изощренность необычайная. Днем тихо, а ночью все оживает. Что можем, стараемся пресекать, но видим: река с каждым годом беднеет. Особый бич повсюду — электроудочки».

С древности человек придумал тысячи способов добывать рыбу — от плетеной из хвороста «морды» до вершей, неводов, остроги, переметов, «топтух», бредней, и вот теперь электричество против рыб.

На одном из ночлегов наблюдали мы странное зрелище. Вечернюю зарю — лучшее время клева — с десяток удильщиков как бы и не заметили: играли в карты, дремали на сене, но, как только солнце зашло и Ока от зари стала темно-малиновой, над рекой я увидел с десяток интригующих огоньков. Удильщики стояли в воде, и у каждого на лбу, как у шахтеров, горел фонарик размером чуть больше карманных часов. Казалось, на воду опустилась цепочка больших светлячков. Я до полуночи наблюдал это зрелище. В темноте силуэты людей растворялись, виднелись лишь огоньки. Это новое на Оке дело — ловить рыбу на поплавковую удочку ночью. Утром узнал: у каждого из ловцов было килограмма по четыре плотвы, подлещиков, окуней. Одному попалась даже небольшая стерлядка.

Стерлядь когда-то была главным богатством Оки. В последние десять — пятнадцать лет ее мало кто видел, а теперь она стала вдруг изредка попадаться. Возможно, это следствие выпуска молоди стерляди близ Алексина. Химический завод, преобразуя свое производство, стал разводить в заводских емкостях красную рыбу — стерлядь и осетров, причем стерлядь не везут с рыболовных заводов на Волге, а плодят местную, окскую, более крупную. Часть молоди для обогащения реки выпускается. Хочется думать, что изредка «крючки стала нюхать» рыба, выращенная в Алексине.

Течет река, и много всего интересного происходит на воде и обнимающих ее берегах. Ниже Рязани перед Касимовым река течет по равнине знаменитой Мещеры. Тут пойма ее местами простирается до тридцати километров. Ничто не стесняет тут реку, на карту глянешь — сплошные петли и кренделя. Теплоход плывет то «в сторону», то «назад», солнце то справа, то слева. Это знаменитые Кочемарские луки — извивы словно бы захмелевшей от простора реки. Плывешь тут в июне — справа и слева море пахучих трав. В июле видишь тут косарей и растущие копны сена — тысячи копен! А весной в половодье равнина перед Касимовым превращается в море воды. У Мурома пойма Оки сужается, вода не успевает уходить в Волгу, и Ока разливается морем: триста километров поймы от Коломны до Мурома заливает вода. Оттого вдалеке от реки стоят мещерские деревеньки, оттого на островках спасается от весенней воды всякая живность: от лосей, кабанов и енотов до мышей, муравьев. Восьмое чудо света — Ока в годы больших половодий!

У последнего костерка было сказано об Оке: «Она все еще хороша». Подтекст этой фразы невесел. Ока не является исключением в деградации вод на Земле и в нашей стране в частности. «Река тощает, вылов рыбы по сравнению с послевоенными годами упал в пятнадцать — семнадцать раз. Мелеют и исчезают притоки, несущие чистую воду. Вода в русле — купаться можно, но пить, даже хлорируя, небезопасно. И это при нынешней полумертвой промышленности. Что будет, когда промышленность все же станет работать?» Это было все сказано на июньском совещании в Калуге администраторов и специалистов-гидрологов из районов, чья жизнь множеством нитей связана с судьбою «самой русской» реки и ее притоков. На совещании звучали модные ныне слова: «инвестиции», «пилотные проекты», «бюджетные средства». Но очень похоже, что все останется только словами. Природа всегда приносилась в жертву сиюминутным проблемам людей. Сегодня же природные ресурсы расхищаются напропалую. Природа умирает безмолвно, но мстить она может. Мы уже видим начало возмездий: озоновые дыры, потепление атмосферы, появились где-то засухи, где-то потопы, при этом повсюду уже не хватает воды для питья, истощается плодородие земли, исчезают животные. А население Земли растет.

Что будет завтра? Это очень тревожный вопрос. Умиранье природы породит не только голод и эпидемии, но и войны за земли, еще способные дать человеку воду и хлеб. Что-нибудь предпринимается? Пока что все кончается разговорами. Не выполняется международная программа по биоразнообразию, принятая в Рио-де-Жанейро. («Остаться можем только с крысами и воронами».) Недавно в Киото (Япония) принятый договор по борьбе с потеплением атмосферы торпедирован Америкой. «Расходы на это могут повредить экономике США», — сказал президент Буш. Кишка тонка поправить положение даже у сверхбогатой страны. Что же взять с бедняков? Есть ощущение: мир махнул на природу — будь что будет!

Ока, как и тысячи лет назад, течет в Волгу. Вздохнем: она все еще хороша. Возможно, недальние потомки наши, принимая остатки былого, скажут так же, как мы: «Она все еще хороша» — все зависит от точки отсчета. Но горечи в этих словах будет больше, чем ныне. Об этом говорит путь, пройденный на Земле человеком.

02.08.2002 — Пишем, что наблюдаем

Спасибо за письма, друзья! Обзор наблюдений ваших начнем с вестей из города. В июле стояли мы с орнитологом Александром Сорокиным у вольера с птицами.

— Видите, орел… А знаете, как попал он сюда?

История удивительная. В открытое окно детского дома на Ленинском проспекте Москвы ворвался орел и вонзил когти в плюшевого мишку, лежавшего у окна на столе. Обескураженного орла связали. На ноге у него оказалась ногавка (ремешок привязи). Значит, это ловчая птица. Видимо, кто-то привез ее в Москву (или окрестности), но орел от хозяина улетел и, голодный, принял за добычу плюшевую игрушку.

А вот что пишет москвичка Елена Тихоновна Видасова: «Во дворе у нас (живем на окраине города) стала появляться бесхвостая ворона. Кто ее так обкорнал? И вот что выяснилось. Соседские куры вдруг перестали нестись. Стали наблюдать за хохлатками и обнаружили: несутся, но почему-то в собачьей будке и за нею в траве. Почему? А потому что яйца, как оказалось, воровала ворона. Спасаясь от нее, совсем не глупые куры решили искать защиты у дворового пса. И нашли — наглой воровке собака выдрала хвост.

И вот что еще находим в письме Елены Тихоновны: «У тех же наших соседей собака Берра и кошка Чипа с малолетства вместе. Пришло время кошке первый раз окотиться. Стала она искать уютное место. Из детской коляски Чипу выдворили. Тогда она приютилась в плоском ящике на матрасе, где спала Берра. И собака не возражала. Больше того, когда Чипа разрешилась четырьмя малышами, она ласково вылизала и котят, и саму обессилевшую кошку».

А какие могут быть отношения у рыб и людей? Вы скажете: никаких! А вот почитайте. Пишет Н. А. Ларина (Люберецкий район Московской области). «Принесли домой небольшого, килограмма на три, сома. Он уже не шевелился. Все же пустили в ванну — вдруг оживет? Ожил! И мы оставили его в ванне, обретая себя на неудобства ходить мыться к родне. Сом в неволе чувствовал себя вполне хорошо. Плавал, с аппетитом ел. Воду в ванне часто меняли, и сом удивительным образом привязался к папе — всегда его узнавал, при этом возбуждался, плескался в воде, как только папа появлялся в открытой двери. Папа опускал в воду руку, сом подплывал под нее и терся.

Он жил у нас год. Заметно подрос, и папа однажды сказал, что надо выпустить сома в реку. Мы все пришли прощаться с сомом. Поразительная картина, опрокинули ведро в воду, а сом уплывать не желает, трется о папину руку. Мы чуть не плакали».

А теперь посмотрим, что происходит на деревенских дворах. Парное молоко все любят — целебная пища. Посмотрите на снимок, подобная сцена совсем не редкость на скотных дворах. Н. И. Терешина из Москвы пишет: «Наша соседка, привязывая корову на лугу к колу, в полдень ходила ее доить. И видит однажды такую картину: корова лежит, пережевывает отрыжку, а наша кошка пристроилась рядом и слизывает текущее из вымени молоко. Кошку соседка, конечно, шугнула, но стала брать с собой блюдечко и наливала кошке парного молока. Кошка оценила эти «цивилизованные отношения» и теперь бежит за соседкой, как только увидит ее с ведром».

А вот что рассказывает Александр Бровашов (Петропавловка Воронежской области): «В нашем дворе жил еж. Удерживала его вблизи от людей любовь к молоку, причем, к парному. Как только струи молока вечером ударят в ведро — еж тут как тут: угощайте! И жена сразу ставила ему блюдечко с молоком. Дали однажды для пробы холодное — фыркнул».

В деревнях часто держат малышей лесной живности — лисят, кабанят, медвежат, совят, воронят. «Во дворе у моих друзей жил лисенок и очень сдружился с собакой. Однажды сидим на скамейке у дома и видим: уверенно, агрессивно к калитке движется стая деревенских дворняг. Мы сразу сообразили: лисенок! И в тот же миг из калитки выскочила добрейшая наша Любка. Она тоже поняла, в чем дело, и вихрем ворвалась в стаю, раскидывая в стороны вдруг потерявших уверенность соплеменников. Полная была победа! Мы принялись героиню ласкать. Собака приняла это как должное. Но тут же вспомнила о лисенке, подбежала и лизнула его в мордашку — из-за тебя, мол, старалась. (Н. И. Сумкина, г. Владимир)».

Законы дикой природы жестки. Тут каждый — сам за себя. (Волки слабого сообща разорвут.) И все же животные часто идут на выручку попавшим в беду. У слонов это норма. Вороны со всех сторон полетят выручать соплеменницу. Часто и выручают. Иногда животные разных видов объединяются, чтобы кого-то выручить или «отшуметь» свои права. Вот что пишет из Ульяновска Наиль Исмагилович Ахсянов: «Это было в начале лета. Соседи пожаловались, что в саду у меня загнездились сороки и таскают цыплят. Делать нечего, решил гнездо разорить. Сделать это оказалось непросто — сороки сплели его из вишневых веток и алюминиевой проволоки да еще и глиною укрепили. Ковырялся я, стоя на лестнице, а надо мной, надрываясь, стрекотали сначала «мои» сороки, а минут через пять — откуда только взялись! — трещало их уже больше десятка. К ним присоединились вороны, галки, даже чайки прилетели с реки. И добро бы только кричали, а то ведь пикируют, норовят кепку сбить. Сейчас, думаю, полечу с лестницы. И, должен признаться, пришлось отступить».

А вот как стоят за своих индюки. Пишет из Льгова Курской области Лазарев Юганес Дмитриевич: «Я был машинистом на железной дороге, водил поезда Воронеж — Киев. На какой-то станции вблизи Ворожбы состав наш стоял первым к платформе. Из-под вагона стоявшего рядом товарняка мальчишка выгонял стаю индюшек. Одного молодого индюка палочкой он зашиб, и тот повалился на линии, где мы стояли. Что началось! Вся стая вернулась и подняла гвалт. А два индюка с бормотанием подбежали к упавшему — один спасатель схватил пострадавшего клювом и стал трясти, другой потянул за хвост с полотна. Уже зажегся зеленый, надо было поезду тронуться, но мы дождались, пока индюки привели пострадавшего в чувство, и стащили с путей».

Чего не случается! Николай Васильевич Швырев (Ирпень Киевской области) подробно, с рисунками пишет, как волк ночью, почуяв овец, в низкой соломенной кровле прорыл к ним нору. А под кровлей был еще погреб. И квадратный лаз в него крышкой был не закрыт. Схватив за горло овцу, волк попятился и вместе с жертвой грохнулся вниз. «Вся деревня сбежалась на шум с фонарями и ружьями. Волк, прячась, поставил в погребе все кверху дном — повалил кадки, побил стеклянные банки солений, разворошил картошку. К утру его выстрелом сверху прикончили. А когда поглядели, что наделал обезумевший зверь, почесали в затылках: подождали бы утра и охладились — взяли бы волка без большого погрома».

И несколько курьезов с деревенских дворов. «Дедушка мой решил поощрять кур-несушек. Как выбежит из сарая и закудахчет, он сразу ей угощенье. Что же из этого вышло? Куры стали кудахтать и получать угощенье, не положив яиц. Дрессировка получилась такой, что куры решили: благодарят их всех за кудахтанье». (Юрий Анатольевич Сдобников, Белгород).

А вот, улыбнитесь, строчки из письма Николая Федоровича Ларионова (Псковская обл.). «Решила бабушка испечь пирог с вьюнами, которых я наловил. Достала пирог, а он в дырках — вьюны из горячего теста повылезали и, конечно, испеклись в печке. Смех и грех, мы-то считали, что вьюны снулые».

Всти из леса. «Заяц умен, — пишет Ю. Востряков из Конакова. — Поднял я косого перед небольшой возвышенностью. Он за ней скрылся, но я по следу за ним не пошел, а сделал крюк и вышел с другой стороны. Что я увидел? Заяц стоял столбиком и глядел в сторону своего следа — иду я или остановился?»

А вот интересный случай с гусями. Пишет мой друг из Саранска Анатолий Яковлевич Митронькин. «Охотились вблизи заказника Краснослободского. Из лесу в поле увидели стаю гусей. И не сумели сдержать собак — они кинулись к птицам. Ну, думаем, все испортили. А что же вышло? Гуси двух наших лаек и гончую не испугались — всей стаей (голов под триста) рванулись бегом, помогая себе и крыльями, за собаками. Те — деру, а гуси вошли в азарт и приблизились к нам на выстрел. Троих гусаков потеряли азартные птицы».

И в заключение — о загадочном в мире природы. Мой земляк из Воронежа Борис Михайлович Воронцов пишет: «Столярничал я около баньки. Вдруг слышу с Усманки («Ваша» речка, В. М.) испуганный женский крик. Подбегаю, на женщине нет лица — «Глядите, змеи!» Но я и сам увидел уже: вдоль берега полосой в два метра двигалась ну просто армия ужаков, маленьких и больших. Ползут спокойно. Но куда, зачем, таким-то числом? С другого берега слышу крик. Руками испуганно машут парень и девушка: «Змеи! Змеи!»

Оцепенев от ужаса, как в дурном фильме, наблюдали мы это странное зрелище. Случилось оно 13 августа 1994 года, после 11 часов. Что это было? Может, есть ответ на этот вопрос». Нет, Борис Михайлович, для меня это тоже загадка, и сколько помню, на Усманке этого никогда не случалось. Может быть, кто-нибудь из герпетологов нам напишет?

И ко всем просьба: фамилию, имя и отчество во избежание неточности пишите разборчиво.

09.08.2002 — Рыболов в перьях

Люблю сов. Нравится облик птиц, интересное их поведенье, таинственная ночная жизнь с перекличками и бесшумными перелетами.

Филин — князь среди сов. Разные виды его живут на всей Земле, исключая Антарктиду. Везде он — умелый охотник: снимет с ветки крупную спящую птицу, прищучит зайца, кошку, с ежом справляется, не побрезгует мышью. И есть среди филинов не охотник, а рыболов. Живет на Дальнем Востоке. Все филины редки. Этот в особенности. Даже из старожилов края мало кто видел рыбного филина. Нет его в зоопарках. И вот звонит мой друг орнитолог Саша Сорокин.

— Михалыч, хотите полюбоваться?..

Хочу… Да все дела бросил и немедля поехал в Битцевский парк, где московские орнитологи учинили нечто вроде питомника, где содержат орлов, соколов и иных, ставших редкими, птиц.

В ПИТОМНИКЕ много вольер, и филины жили в одной из них. Но недавно для этих сов отвели территорию (изолированную, конечно), где рыбные филины сразу почувствовали себя как дома. Посредине обтянутого мягкой сетью пространства течет ручей, и над ним смыкаются верхушки деревьев леса. Одна из вётел имеет большое дупло, и филинам оно сразу понравилось. Своей резиденцией в этой паре сделал ее самец. Самка гнезда не строила, но материнство, как видно, уже проснулось в молодой птице — постоянно сидит на помосте, для гнезда подходящем.

Наблюдая за птицами, я взял в руки ходившего под ногами кота и дал ему зацепиться когтями за сеть. В ту же секунду в сеть с другой стороны когтями вцепилась птица. «Что это — выпад охотника?» — «Нет, это самка защищает еще не существующее гнездо, точнее, гнездовую территорию».

Днем оба филина сидят скрытно и неподвижно, а ночью ведут себя, как подобает совам, — летают, бродят по мелкой воде ручья, перекликаются. Пуская в ручей рыбу, орнитологи дают возможность совам почувствовать себя прирожденными рыболовами. Схоронившись в дупло, филин время от времени все же вдруг объявляется в темном проеме — ему интересно: ушел я или по-прежнему здесь?

Облик птицы с рыхлым, взъерошенным опереньем напоминает старичка в застиранной, не по росту большой рубахе и сморщенным личиком на маленькой голове. Казалось, сейчас он вынет из-под крыла очки: «А, ты еще здесь…»

И вдруг увидел я совершенно иного рыбного филина. Рыхлое оперенье улеглось и превратилось в настоящую светлую мантию, «уши» (это всего лишь перья) высоко поднялись, взгляд стал твердым и строгим — владыка леса!

Строго поднятые «уши» не выражают рассерженности, это знак любопытства. Рассерженный, к нападению готовый филин «уши» прижмет и… станет менее привлекательным.

РЫБНЫЕ филины попали к московским орнитологам птенцами и были бережно вскормлены. Половая зрелость у этих птиц наступает на третьем году, так что возможно появленье в питомнике Битцы и маленьких филинят.

О жизни филинов, кормящихся рыбой, мало что знали. Известно было: живут на Дальнем Востоке, примерно в тех местах, где ходили Дерсу и Арсеньев, встречаются также южней Магадана, на Сахалине, Курилах, в северо-восточном Китае — всюду, где водится рыба и где сов не тревожат.

Как живут филины? Об этом известно было исключительно мало («почти ничего»). Даже охотники-удэгейцы могли сказать лишь самую малость: «Кричат по ночам, ловят рыбу, на глаза попадаются редко». Таинственную жизнь рыбного филина решил проведать ленинградский ученый, путешественник, знаток птиц Юрий Болеславович Пукинский. На поиски филинов, живущих на дальневосточной реке Бикин, ученый потратил четыре года. Потребовались настойчивость, целеустремленность, терпенье, умение жить автономно в суровых условиях дикой природы. Цели Пукинский достиг — не только нашел редких птиц, но три недели прожил в палатке вблизи их гнезда («девятнадцать ночей без сна»), наблюдая за жизнью филинов-рыболовов.

СНАЧАЛА услышаны были крики. Что они значат — не ясно. Оказалось, то была не перекличка двух птиц, а синхронный дуэт — «единение душ». Брачная эта песня сохраняется у рыбных филинов и позже, когда начинают расти птенцы. Они превращаются в гулкие звуки перед охотой — за добычей совы улетают, взбодренные общей задачей. Изголодавшиеся за день птенцы знают: скоро родители вернутся с добычей. Для семейных коммуникаций филины используют свист — свистом птенцы заявляют, что голодны, а родители тем же способом отвечают, что помнят о своих обязанностях — «потерпите!». У большинства животных у гнезда верховодит самка. Дело самца — активно добывать корм. У рыбных филинов роли расписаны по-другому. Близ гнезда постоянно — самец. Он ловит лягушек и рыбу, что подоступней. Более крупная самка улетает подальше и надолго, возвращаясь с серьезной добычей — рыбой более килограмма.

Однажды удалось наблюдать, как добычу вдалеке от гнезда у самки выпросили две другие совы, ловец без принуждения с нею расстался. «Расшифровка» этого и других эпизодов показала: выкармливая молодняк этого года, взрослые птицы подкармливают и учат добывать рыбу уже взрослых, но еще недостаточно опытных прошлогодних наследников.

Ловят филины рыбу, бросаясь в воду, подобно скопе. Намокают, конечно, и после «работы» садятся на дерево, распустив крылья, — сушатся. В отличие от бесшумного полета всех других сов движенье в воздухе рыбного филина издалека слышно. Объясняется это тем, что нерассученные крайние перья крыльев жесткие и при полете «шумят». Беззвучность и не нужна этим филинам — рыба полет их все равно не услышит, а нерассученные перья меньше от влаги страдают.

Охотятся филины на глубоких местах, падая в воду сверху, но часто ловят рыбу на перекатах, вонзая в спину лососей острые когти.

При оперении, «растрепанном», как солома, рыбный филин выглядит очень большим. На самом деле он меньше, чем кажется. Будучи хищником, он и сам побаивается нападенья орлов. Один из способов защититься — притвориться сучком. Это умеют делать многие совы, делают это и рыбные филины. Пукинский пишет, как наблюдал однажды: увидев опасность, один из филинов вытянулся в струнку, уродливо свесил крыло — «сучок — сучком».

ОДНА из главных забот животных — забота о потомстве. Рыбные филины выводят птенцов в дуплах. Этих убежищ в приморских лесах, где встречаешь деревья диаметром больше двух метров, немало — в их дуплах зимуют даже медведи.

Как и у других сов, разновозрастных малышей у рыбных филинов обыкновенно два-три. В пуху они очень похожи на птенцов обычного филина. Днем филинята спят, а в сумерках, оживляясь, свистом начинают просить еду. Но у родителей есть четкое расписание вылета на охоту. Как бы детвора ни скулила, «трудовую песню» перед вылетом на охоту мама и папа прокричат не ранее срока.

Ночь для сов — то же, что день для нас. Птицы оживлены, подвижны, любознательны. Но вовсе не обязательно днем только спать. В дупле мало чего интересного происходит, и чаще всего малыши, развлекаясь, дерутся или вдруг начинают следить за мухами, привлеченными специфическим запахом из дупла. Иногда в дупло может заглянуть какая-нибудь любопытная птичка. Был случай, когда край убежища филинят стал крушить дятел желна. И жили под старым дуплистым деревом барсуки. Случайно ли? Пукинский об этом не пишет, но очень возможно, что не случайно. Пищи для рыбных филинов много. Строгости обращения с ней небольшие. Пукинский видел, как иногда вниз падали крупные рыбы. Почему барсукам не пользоваться дарами сверху?

В поведении малышей все же обязательны дисциплина и послушанье. Негромкий звук «К-хх!» — сигнал: немедленно затаиться! Но постепенно растущим птенцам в дупле становится тесно. И однажды, пишет Пукинский, старший из двух филинят отважился вылезти из дупла на сучок. Но родителям это не понравилось — видимо, слишком ранней вылазка показалась. Как заставить птенца снова забраться в дупло? Очень просто. Встревоженные мама и папа стали носить еду только младшему, игнорируя истерический свист голодного ходока. И своего добились — старшенький понял, что хотят от него.

Пукинский увидел однажды птенцов, уже покинувших дупло. У многих птиц этот процесс совершается сам собой. Но слишком уж боязливых родители выманивают из гнезда, отказываясь их кормить, и демонстративно кормят тех, что гнездо не побоялись покинуть.

ТАКОВ жилец на Земле — рыболов в перьях. Мало в природе этих замечательных птиц, чувствительны они к беспокойству (например, к реву речных моторов), гибнут в капканах, поставленных на других рыболовов — на выдру и норку. Говорят, что пар двести осталось фантастических сов на нашем Дальнем Востоке. Исчезнут — мало кто и заметит. Но теряя по вине человека каплю за каплей из давнего своего живого богатства, Земля становится неизбежно беднее, скучнее. Можно, конечно, увидеть вот это чудо в рисованном фильме. Но куда интереснее знать, что где-то живут эти птицы — кричат по ночам, бросаясь в воду, ловят лягушек и рыб, летают по лесу на широких и «шумных» крыльях.

16.08.2002 — Острова

«Осторов — часть суши, окруженная водой». Так сухо, но точно определяет понятие «остров» географический справочник. Между тем в слове этом есть привлекательность, родившая поэтический образ «зачарованные острова». Даже маленький островок на реке нас почему-то влечет: кажется, есть на этом лоскутке суши что-то необычное, интересное. Помню, на Ангаре с вертолета снимал я два островка с названьем Лосята.

Речной остров всегда на виду — можно добраться на лодке и даже вплавь. И зажечь там костер. Красота! Плывут теплоходы с разноцветными огоньками, качается от волны на воде рубиновый бакен… А остров морской, тем более океанский — тайна для новичка.

На обычную карту глянешь — вроде не так уж и много на ней островов: Британские, Японские, Филиппинские острова, Гренландия, Куба, Мадагаскар, Сахалин, Цейлон. Австралию иногда островом называют. Можно все сосчитать. Но гляньте на карту подробную — в глазах зарябит от «суши, окруженной водой». Местами прибрежные зоны материков — в сплошном кружеве больших и маленьких островов. И много их в подернутых дымкой океанских просторах: какие-нибудь Таити, острова Пасхи, Зеленого Мыса, Азорские острова и тысячи безымянных. Люди жили на них, не зная, что существуют где-то земные материки. А моряки с этих «матерых земель», терпя бедствия в океане, с надеждой глядели на горизонт: не покажется ли хоть какой-нибудь островок? И если он появлялся, корабль оглашался радостным воплем: «Земля!»

КАК ОБРАЗУЮТСЯ острова? Часть из них (больших, главным образом) «потеряна» в океане при движении материков. Полагают, что некогда был на Земле единый континент суши. Потом части его разошлись и, поныне дрейфуя, образовали очертанья Евразии, двух Америк, Африки, Антарктиды, Австралии. За долгие времена дрейфа материков кое-что от них «отломилось» (например, огромный остров Мадагаскар). Немалые острова можно и сосчитать. Не считано в океане островков, образованных живыми существами. Это обычно низкие, едва выходящие на поверхность воды, острова, окруженные барьерами коралловых рифов (сколько парусников разбилось об эти рифы!), с заливами и лагунами.

И есть острова, рожденные изверженьем подводных вулканов и разломом земной коры. Примеры: алеутское ожерелье островной суши, японский архипелаг… Некоторые острова сверху выглядят цепью потухших и действующих вулканов. Пролетая в Антарктику, я, помню, более часа не отрывал носа от плексигласа иллюминатора, наблюдая у границ Индонезии череду вулканических островов.

Тут уместно сказать о том, что жизнь, хотя бы в самых несложных формах, непременно появляется на земле, рожденной подземным вулканическим взрывом. Был в Южной Азии покрытый зеленью вулкан Кракатау. (Оцените названье. В нем слышится грохот, трясенье, вздыбленность океана.) Изрядное время молчавший остров-вулкан в 1883 году взорвался. Сила взрыва, разметавшая остров, была слышна, как пишут, за тысячи миль, обломки острова летели на двадцать километров вокруг. Несколько месяцев земная атмосфера была запылена изверженной массой вулкана — «всюду закаты солнца от этого сопровождались ярко-красными зорями». Ничего живого на остатках острова, разумеется, не осталось. И это был случай, когда появилась возможность понаблюдать: а скоро ли жизнь появится вновь?

Через три года она уже появилась. Океан с мусором, на стволах упавших деревьев и на плотах, образованных сцеплением веток, «доставил» на остров жучков, паучков, мушек, улиток, ящериц, змею-удава. Скорость заселения абсолютной пустыни в этом случае объясняется близостью двух островов с очень богатой жизнью. Но будь «большая земля» и за тысячи километров, все бы в точности повторилось, только время по протяженности было б иное.

РАССКАЗЫВАЯ об островах, моряки часто упоминали чудовищ, не похожих на то, что люди привыкли видеть. В рассказах было, конечно, много фантазий и, казалось бы, небылиц. Ну как, например, поверить, что где-то живет ящерица величиной с крокодила или бескрылая птица, «покрытая волосами», или звери, которые носят детей в сумках на животе. Теперь-то мы знаем, что эти животные действительно существуют, что островная жизнь в изоляции сохранила их древние формы либо, обособленно развиваясь, придавала жизни много других причудливых форм. Пройдемся сегодня по островам. «Ящерица величиной с крокодила» — это действительно гигантская ящерица, живущая на нескольких островах Южной Азии и известная под названьем дракона острова Комодо. «Волосатая птица» — это бескрылая птица киви Новой Зеландии. Все теперь знают кенгуру и многих других сумчатых животных Австралии. А утконос! А «снежные обезьяны», живущие на японском архипелаге! А кистеперая рыба, которую знали по окаменевшим останкам и считали вымершей многие миллионы лет назад, а она жива и здорова — обитает у островов восточного Африканского побережья! А лемуры Мадагаскара!

Наблюдая этот в реальности существующий мир, ученые усмотрели некоторые закономерности островной жизни. Во-первых, жизнь островов небогата разнообразием, но каждый вид животных избыточен. Во-вторых, животные либо сильно мельчали, либо, напротив, становились гигантами. Еще раз упомянем варана с острова Комодо, полюбуемся (смотрите снимок) большой черепахой, на панцирь которой присела отдохнуть птица. (В зоопарке Сиднея я видел: на таких черепахах катались дети.) На островах Новой Зеландии не так уж давно, в XIX веке, исчезли (охота людей!) гигантские птицы моа высотою в три метра и весом в двести пятьдесят килограммов. Еще большими были гигантские, тоже бескрылые, птицы на Мадагаскаре. Помнят еще забавных и неуклюжих дронтов (отяжелевших дальних родичей журавлей) на Маврикии.

Заметим: все перечисленные птицы, включая киви, на островах потеряли крылья. Из-за отсутствия хищников и за ненадобностью перелетов крылья стали ненужными. Характерно и поведение птиц. Они совершенно не боялись людей, поскольку никогда их не видели и не знали, что представляет собою двуногая бестия.

Небоязливость дорого стоила бескрылым островным птицам. С появленьем людей они исчезали в историческом смысле почти мгновенно. Знаменитые дронты Маврикия истреблены были буквально в считанные годы.

ЛЮБОПЫТНО, что и ныне относительная недосягаемость островной суши служит, возможно, последним убежищем для некоторых птиц и зверей в период появленья потомства. На острове Врангеля я наблюдал гусей, прилетающих гнездиться из Калифорнии. На этот же остров собираются рожать самки белых медведей. А на остров Прибылова (Аляска) приплывают в период свадеб многочисленные стада котиков. Та же картина на островах Командорских. А на остров Сарычева с побережья Камчатки мы летали наблюдать моржовые лежбища. В Гренландии благодаря островной изоляции сохранились овцебыки.

Маленькие острова до сих пор сохранили древний мир морских птиц. Слой их помета близ Южной Америки местами достигал тридцати — сорока метров (десятиэтажный дом!) — так долго птицы обитают на одном месте. Кто бывал в Кандалакшском заповеднике, знают скальные «Семь островов» с невообразимо шумными «птичьими базарами». В других местах на спокойные, тихие острова собираются летом линные гуси, теряющие способность летать. На островах, затерянных между Антарктидой и Африкой, живут несколько видов пингвинов.

И ЕСТЬ ЕЩЕ знаменитые Галапагосские острова, лежащие к западу от Южной Америки. Всемирную известность они получили не только потому, что тут обитают диковинные древние игуаны и гигантские сухопутные черепахи. Галапагосские острова являются колыбелью мысли об эволюции жизни, о постоянном ее приспособлении к меняющимся условиям. Тут, путешествуя на корабле «Бигль» (1833), Чарльз Дарвин, насладившись зрелищем нетронутой временем древней жизни, обратил внимание и на мелких обитателей островов — небольших птичек вьюрков. Все они были очень похожи, и в то же время обитатели каждого острова чем-нибудь отличались. У одних клюв был как у нашего дубоноса, приспособленный разрушать семена, у других — клюв-шильце, пригодный добывать насекомых, у третьих клювик — ни то ни се, но насекомых вьюрок выковыривал из древесины с помощью зажатой в клюве иголочки кактуса. (Это обнаружилось уже после путешествия Дарвина.)

Блеснувшая у Дарвина мысль о том, что формы жизни постепенно, неуловимо для человека меняются, приспосабливаясь к меняющейся обстановке, оказалась плодотворной, она убедительно объяснила изменчивость жизни не только на островах. Но острова были отправной точкой в рождении новой науки. Приглядевшись к ним в разных местах, «Дарвин и его современник Уоллес поняли, что острова являются открытой книгой, повествующей о развитии на Земле жизни».

23.08.2002 — Поиски лидера

Действуя без оглядки, люди на Земле уже потеряли, и безвозвратно, многих животных. В лучшем случае рисунок в книжке и музейные чучела напоминают: были… Сегодня на грани исчезновения находятся сотни птиц, зверей, змей, ящериц, насекомых. Земля беднеет на глазах нынешних поколений. Осознавая трагичность потерь, люди стали тратить немало средств, усилий, изобретательности, чтобы отвести от роковой черты хотя бы то, что особенно дорого. В этом случае поучительны усилия американцев по спасенью белоголовых орланов, кондоров, соколов-сапсанов и особенно журавлей.

БЕЛЫЙ журавль во времена индейцев был в Америке птицей обычной, но охота, распашка прерий и повсеместное беспокойство быстро свели число их, как считали, к нулю.

Но в 1938 году на зимовке в Техасе вдруг обнаружили четырнадцать уцелевших птиц. Находка взволновала страну. Спасение журавлей стало в Америке символом сохранения дикой природы. За шестьдесят лет энтузиазм, всеобщая заинтересованность в деле и огромные средства дали неплохой результат. Сейчас число журавлей приблизилось к трем сотням. Из них диких, вольных — около двух сотен, остальные рассредоточены по питомникам.

Спасение белых журавлей поучительно, интересно. Об этом рассказано во множестве книг и газетных статьях, белые журавли стали постоянными героями телевиденья. «Комсомольская правда» не один раз писала об этапах спасения журавлей. Мне посчастливилось побывать в питомниках, где птиц выращивали, а в Америке и в Москве я встречался с «отцом» журавлиной программы Джорджем Арчибальдом.

В работе журавлятников много интересных подробностей, оригинально решенных проблем. Для начала, чтобы получить популяцию птиц из яиц, осторожно и осмотрительно взятых у журавлей диких, надо было научиться выводить (а потом и разводить) журавлей в неволе. Затем надо было решать проблемы возвращения птиц в природу. Предположили, что это можно сделать, подкладывая яйца белых журавлей в гнезда серых. Вырастая среди них, они, мол, полетят в «серой компании» на зимовку. Полетели. Но возникла проблема новая. Запечатлев в детстве облик серых журавлей, белые только в них признавали половых партнеров. А выращенные в питомнике в качестве таковых признавали лишь человека («половое запечатленье»). Проблему в питомниках решили, одевая орнитологов-воспитателей в костюмы, напоминающие облик белого журавля. Еще проблема для выращенных в неволе: небоязнь хищников. Выпущенные в природу, они становились жертвами орлов и рысей. Пришлось завести в питомниках собак — журавли должны знать: надо быть осторожными. Всего не перечесть. Но главной оставалась проблема перелетов на зимовку. Журавли, выращенные в питомнике, просто не знали, куда лететь.

Но вот обнадеживающая новость. Канадский изобретатель, пилот и натуралист Билл Лишман научил гусей (канадских казарок) летать за его дельтапланом. Восемнадцать птиц Билл провел из Квебека (Канада) в Южную Каролину (США). А весной (о, радость!) тринадцать птиц тем же путем вернулись на родину. Эксперимент этот сделал Лишмана знаменитым и, конечно, взбудоражил всех журавлятников — «Надо немедленно попробовать!».

Попробовали. Кое на чем обожглись. Серые журавли, следуя за лидером, попадали под пропеллер моторного дельтаплана. Все же дело наладилось — моторы стали огораживать сеткой. И вот, посмотрите на снимок, строй журавлей послушно следует за летательным аппаратом, управляемым человеком.

И начался бум увлечений. Кое-где о науке забыли и стали устраивать шоу (нестерпимо противное слово!) с участием гусей и журавлей (конечно, не белых). Французы три года снимали фильм сенсационных полетов, меняя пилотов и птиц.

В РОССИИ тоже есть ставшие редкими белые журавли стерхи. Их тоже взялись спасать методами американцев — в Окском заповеднике уже более десяти лет работает журавлиный питомник. И существует все та же проблема: как научить выведенных в питомнике журавлей следовать на зимовку? Выпуск птиц среди журавлей, гнездящихся в тундре, в низовьях Оби, вроде бы дал обнадеживающий результат, подтвержденный радиослежением. Но захотелось попробовать и «полет с лидером» за человеком с летательным аппаратом. Такая программа дорогостоящая, и журавлятники наши рискуют уподобиться незабвенной Эллочке Щукиной из «Двенадцати стульев», разорившей мужа состязаньем в погоне за модой с американской миллионершей, избрали вариант «для бедных». На глаза попался итальянский спортсмен, не имеющий никакого отношения к охране природы, но хорошо летающий на планере и очень честолюбивый. Итальянца поселили в Мещерском лесу, и он охотно взялся «перегнать» журавлей на зимовку в Иран, правда, лишь до границы с Казахстаном. И поскольку дальше полет невозможен (визы, разрешения, деньги), решено на приграничном озере журавлей выпустить — пусть дальше ищут дорогу сами. Такой вариант обесценивает затею, но, начав ее, решили не отступать.

Задача первая: «породнить» планериста с птицами, побудить их за «крылом» бегать, а потом и летать. В переговорах с питомником мне сказали: «Михалыч, приезжай 10 августа. До этого мы, чтобы не мешать делу, журналистов не пускаем». 10 августа я приехал и увидел взлетную полосу на поляне, вытоптанную не только планеристом и «погонщиками» журавлей, но и множеством журналистов. Тут побывали уже все охотники за сенсациями — телевидение, газетчики, репортеры, фотографы. Все написали и рассказали, что журавли еще не летают, а бегают, но что обязательно полетят за итальянцем Анджело (Ангелом).

Сам Анджело называет себя Человеком-орлом. Он показал видеосюжет о том, как вырастил орла и летал с ним рядом в воздушных потоках Северной Африки. Минут сорок мы поговорили о предстоящем странствии над Сибирью длиною в две с половиной тысячи километров. Анджело собирается вести журавлей, совершив пятнадцать посадок и взлетов. Не боится ли он Сибири? Нет, не боится и готов с нею вступить в состязанье. Но ведь он собрался лететь не на моторном аппарате, а на планере. Совпадут ли восходящие потоки с возможными местами посадок и взлетов? И захотят ли журавли лететь с ним, набирая высоту, а потом скользя в нужном направлении вниз, — они ведь не аисты, не орлы, у них горизонтальный машущий полет — цепочкой или углом. Это были неприятные вопросы для героя полета и для самих журавлятников. Они лишь сказали, что верят в полет.

Возможно в Сибири и аварийное приземление. Что будет при этом с журавлями, один вопрос, другой — что будет с Человеком-орлом, готов ли Анджело к аварийным посадкам, есть ли у него запас продовольствия и средства для выживанья? Анджело сказал, что может взять в мешок под «крылом» два килограмма калорийной еды. Ну а если случится беда? Анджело ответил, что есть передатчик и его могут найти вертолеты. О том, что дело это весьма дорогое, «Орел» не думает, над этим ломают головы журавлятники, надеющиеся на какой-то вертолет с Ямала и, конечно, на порядком уставшее от специфических дел МЧС.

В заключение разговора Анджело признался, что скучает в русских лесах по спагетти и по красному вину, но делает записи для будущей книги и ему не так важно, если полет будет прерван в самом начале.

И НАСТУПИЛ момент демонстрации достижений. Я сказал, что приехал посмотреть, как лидер летает и как следуют за ним журавли. Анджело, потряхивая кудрями и сверкая рекламными нашивками на одежде, вышел «пощупать» ладонью ветер и сказал, что он отменно хорош. Но, сходив к журавлиным вольерам, Анджело неожиданно заявил, что лететь не может: «Боюсь турбулентных потоков вот от этого дерева». Слушая разглагольствования, рассчитанные на простаков, я не стал спрашивать, что думает Анджело о турбулентных потоках, ожидающих его не на обжитой площадке, а на пути в две с половиной тысячи километров.

Как и всем журналистам, мне показали пробег Анджело под крылом планера и журавлей, не хотевших не только летать, но и бежать за лидером. Пришлось итальянцу, облачившись в белый балахон (имитация облика журавля), подманивать птиц едою. Закусив, рыжие журавлята отошли и не обращали внимания на пробеги их лидера. Пришлось молодым ребятам, работникам питомника (тоже в балахонах), размахивая руками, стимулировать бег за летательным аппаратом. Снимать все это было неинтересно.

Позднее я спросил у друзей-журавлятников: отчего Анджело не захотел полететь? «Он почувствовал в вас человека серьезного, понимающего суть дела и испугался, что называется, ударить в грязь лицом». Короче, и Анджело, и журавлятники знали, что журавли еще не летают. Между тем для отбытия с журавлями к месту их старта в низовья Оби оставалось четыре дня. Из журавлей нескольких «отчислили» по болезни. И не ясно было, сколько их предположительно поведет за собою Человек-орел, откровенно называющий себя спортсменом с авантюрным характером.

А не проще ли выпустить журавлей у границ Казахстана или даже Ирана, где предположительно они могут зазимовать? «Но ведь надо нарабатывать технологию…» — был ответ.

Вот такие дела с нашумевшим странствием журавлей. Подождем результатов. Я давно слежу за очень хрупкой программой спасения стерхов и очень хотел бы ошибиться, но, по-моему, затея эта, подготовленная «комом», на скорую руку, способна программу лишь скомпрометировать.

30.08.2002 — У Дона

В жарком июле

Угораздило нас оказаться в пекле июля на Среднем Дону. Пожаловали ловить рыбу. Два партнера моих — завзятые удильщики — привезли снастей воз и маленькую тележку (буквально прицеп к машине). Опустим перечисленье предметов кочевого быта от палаток до сковородки. Главное — снасти. Все сверкало лаком и никелем, все было проверено в деле: крючки, катушки лесок, блесны, садки для рыбы. Я, презренный плотвичник, робел, глядя на это богатство. Но в дороге два друга моих, размышляя о сомах, сазанах, судаках, спохватились: а куда же будем рыбу девать? Это был очень серьезный пробел в стратегии маленькой экспедиции. Решили: станем одаривать рыбой тех, кого встретим на берегу. Я тоже решил: возьмут и плотву. И вот первое утро на берегу тихо текущей реки. Я, конечно, с дороги проспал, продрал глаза, когда два Мастера в резиновых сапогах, как в ботфортах, возвращались с уловом. Что же поймали? Полтора десятка, правда, крупной, в полуторы ладони, плотвы. Я, разглядывая улов, причитал: «О, презренная Мастерами ужения рыбка, спасибо, что не оставила нас без завтрака!» Мастера посмеивались, но были озадачены. Начался обычный разговор об особенностях водоемов, о вкусовых привычках рыбы, о везении, наконец. Но осторожная разведка — а как у соседей? — показала: не ловится у всех. Жарко! Рыба искала спасенья у донных холодных ключей и, похоже, совсем не кормилась.

Между тем мальчишка, ехавший мимо нашей стоянки на велосипеде, показал двух стерлядок и с полведерка нестыдной добычи. И все это поймано было снастью, намотанной на палку.

Атака на рыбу возобновилась. Две резиновые лодки курсировали по Дону, под кручей у лагеря на глубину были брошены закидушки. И опять — ничего! На удилищах дремали стрекозы, живцы на крючках от жары дохли. Попытка ночью прищучить рыбу на отмели бредешком принесла лишь щуренка величиной с карандаш. Мастера приуныли. Может, дело в наживке, приваде? Навестившие нас журналисты из Петропавловки и местный судья, между делом пишущий неплохие стихи, оставили много разных инструкций, полмешка жмыха и ведро манки с горохом — приваживать рыбу.

Солнце всходило и заходило. Противоположный песчаный берег реки с утра до ночи оглашался музыкой и воплями купальщиков. В два дня мы почернели, как жители берегов Конго, но рыбы не было. На уху, правда, кое-что попадалось, но чтоб одаривать рыбой — такого и не предвиделось.

ЧТОБЫ ЗАНЯТЬ себя, я фотографировал лягушек, которыми Мастера пытались соблазнить сомов — им-де жара нипочем. И решил еще самолично проверить, как работает снасть, изобретенная, как считают, китайцами, возможно, тысячу лет назад. Снасть остроумно проста. На леску вместо крючка крепят пуговицу от солдатской шинели, а рядом привязывают поводок с кусочком жмыха. Сазан на дне подходит к приманке и начинает ее с аппетитом сосать. А рядом течение шевелит пуговицу. Она хлопает рыбу по жабрам, сазан решает узнать, что же это такое, и берет пуговицу в рот. Ощутив металл, наверное, с отвращением пуговицу он выбрасывает, но не изо рта, а оттопырив жаберную щеку. Дальнейшее, пожалуй, и в объяснении не нуждается. Сазан сидит на кукане.

Мастера помогли для эксперимента снарядить снасти. Мое же дело было простым: следить, не дрогнет ли сигнальный прутик на берегу, вокруг которого обернута леска и наверху положен камешек — если леску в воде потянуло, камешек сразу же упадет.

Четыре часа просидел я возле двух прутиков с камешками на макушке. Увы, ни один не упал. Поневоле я стал отвлекаться — наблюдаю, как ходит по соседству паром, как дерутся стрекозы за право посидеть на конце удилища, настороженного на сома, как вороны собираются на сухом дереве проводить солнце. На ночь оставил снасти настороженными. Но сазаны упорно не хотели участвовать в эксперименте.

«А их тут нету», — сказал пастух, как видно, знающий толк в рыбалке. И объяснил: было много когда-то в Дону сазанов, да выловили. Чутка эта рыба ко всякого рода приманкам, вот и почти что прикончили.

Три дня промаялись мы на обрывистом берегу опушенного дубняком Дона и решили снять осаду с реки — удалиться к старице, по которой когда-то текла река и которая превратилась в тридцатикилометровую цепь озер. В иные годы рыбы в старице, как рассказали, бывает не менее чем в Дону. Но этой весной Дон не вышел из берегов, не разлился по пойме, и старица осталась с тем, что имела. Мы махнули рукой — в тишине поживем.

Старица

СЛОВО «старица» поэтичное, как «околица». Равнинные реки изредка во время больших половодий в каком-нибудь месте меняют русло, а берега старой части реки начинают зарастать ольхой, ветлами, тополями, непролазным кустарником, у воды — камыши, осока и тростники, по воде — телорез, лилии и кувшинки. Тихий мир, отражающий небо в зеркальных водах. Всякая жизнь льнет к старице. В прибрежных крепях легко тут укрыться лосям, кабанам, лисам, волкам, благоденствуют тут бобры, и множество разной птицы ютится возле спокойной воды. Рыбы в старице меньше, чем в русле реки, точнее, она помельче. Добыча для рыбака главная: щуки, лини, караси, красноперки. Мы готовы довольствоваться малым, лишь бы побывать в тишине и безлюдье.

И ВСЕ ЖЕ поимка крупной рыбы — радость. Одному из искусных наших удильщиков нежданно-негаданно попался «душман» — так называют на Дону и на Волге помесь белого карася с карпом. Плотная, «коренастая» рыба необычайно живуча и зимует даже в грязи пересыхающих бочагов. В промежутке между Волгой и Ахтубой однажды я встретил за странным занятием трех мужиков. Стоя в резиновых сапогах в высохшем бочаге, вилами они кидали к тележке комья грязи.

— Что за работа?

— А вот посмотрите… — К ногам мне шлепнулся ком ила, а в нем трепыхнулась рыба, и немаленькая — килограмма на полтора. «Душманы» приготовились в грязи зимовать.

К нам на крючок попавший сын карпа и карася на кукане вел себя тихо. Но снятию чешуи запротивился, устроил в траве энергичную пляску.

В СОСЕДЯХ у нас постоянно два лебедя. Они совершенно не боязливы, и все же это не парковые птицы. В старице они гнездятся. На каждом озере — двое. Свою территорию в периоды гнездования и выхаживания птенцов лебеди решительно защищают — одному излишне любознательному рыбаку лебедь ударом крыла переломил тут руку. Известны случаи, когда таким же образом птицы убивали лисицу, покусившуюся на гнездо.

Сейчас белые птицы не агрессивны. Подросшие птенцы при опасности забиваются в крепи, а парочка взрослых птиц скользит по глади воды спокойно. Подплываешь совсем уж близко — с шумом (хлопанье крыльев и удары лапами по воде) перелетают на соседнее озеро.

ЛАГЕРЬ наш расположен на поляне между кустов, в стороне от воды. В палатках ночевать душно. Спим почти голыми под звездами на спальных мешках. Одолевают комарики, но что поделаешь, кое-как спасаемся мазью. Наше появление тут обнаружила белка, по-хозяйски перешерстившая походный наш скарб. А в сумерках регулярно появляется ежик. И шуршит, шуршит в сухих травах, чего-то ищет.

На вечерние посиделки к костру приходит сторож расположенного рядом лесного питомника. Сторожит он трубы, по которым на посадки из старицы должна подаваться вода. Вода не подается, поскольку у лесхоза нет для мотора даже пяти килограммов солярки, но сторожить трубы надо, они алюминиевые, и чуть проглядел — уворуют.

Добродушного стража мы поначалу приняли за глубокого старика — ходит босым, не имеет ни единого зуба. Но оказалось, гость наш еще хоть куда и слывет в недальнем селе Казановой. Похмыкивая, без видимой похвальбы рассказывает он о своих похожденьях, вызывая то хохот, то восхищенье. «А вот был еще случай…» Под сельский Декамерон и шуршанье ежика мы засыпаем.

ЖАРА. Невыносимая — 41! Эти песчаные места — самые жаркие на Дону. Горячий ветер из калмыцких степей испепеляющ. Тряпками висят листья на тыквах в селе. В каждом доме во сбереженье прохлады закрыты ставни. Сосновый лесок источает запах огнеопасного скипидара. Сушь такая, что прямо от спички в костре начинает гореть сук вяза толщиной в руку. В селе Гороховка, сообщают, сгорели семь домов. На пасеке мрут пчелы. Видел улья, где под каждым летком — горка зноем убитых тружениц. В селах спешно, «чтобы не испеклась», роют картошку, «мелкую, хоть ружье заряжай».

Все живое тянется к воде. Наш Казанова, ездивший в дальний угол старицы за сеном, встретил трех кабанов — «Видят меня, а из воды не выходят». Лошадь, жеребенок и сам мосластый, сгорбленный прелюбодей после дороги немедля полезли купаться. Мы купаемся весь день. Обсох — и опять в воду. Вода в заводях горячая, надо заплывать на середину старицы.

В лагере — нашествие ос. Интересуются арбузом, сгущенкой и рыбой. На уху и «жарёху», как говорит Казанова, рыбы хватает. Но не за тем ехали. Клев в целом ничтожный. Даже солнцелюбивая красноперка, живущая у самой поверхности в лопухах, куда-то девалась. Отводим душу разговорами о рыбалке. Охотней всего сейчас Мастера вспоминают зимние ловли. Записываю рассказ о том, как один из страдальцев жары вез из Монголии огромного замороженного тайменя и как в другом месте для ухи на бригаду людей пилили двуручной пилой «бревно» замороженной нельмы.

(Продолжение в следующем номере «толстушки».)

06.09.2002 — У Дона (продолжение)

День на воде

Мне легче других. Плотва не ловится — ну и бог с ней. Из Петропавловки приехал друг, тоже фотограф, и мы собрались обследовать старицу. Лодку дал Казанова, и мы в два весла отправились по старице, куда глаза глядят.

Хороший был день. Белые облака стадами паслись в воде. Летали стрекозы, кружил над старицей коршун, то и дело путь наш, как пули из автомата, с брызгами пересекали выводки лысух.

Очарование старице придавали кувшинки и белые лилии. Их было много. Нагнувшись, в белом, изумительно красивом цветке мы обнаруживали пчел. На суше нектар цветов выпит был солнцем, и пчелы летали к воде.

У двух водяных цветов, желтого и снежно-белого, удивительные свойства. Кувшинка на ночь погружается в воду, а лилия сжимает розетку лепестков и становится на воде незаметной. Это мы наблюдали и раньше, но вот неожиданность: небо вдруг резко нахмурилось, чуть потемнело, и в десять — пятнадцать минут цветки вдруг сжались, перестали белеть на воде. Каков механизм этой метаморфозы — изменение атмосферы или же освещенности заставляет цветок сжиматься?

В одном месте мы услышали характерное «щурканье» резвых птиц. Они роем кружились близ старого дуба. Это были красивые долгоносые щурки, не любимые пасечниками. Но знаем: близко пасеки нет. Возможно, дикие пчелы? Пролезли по топкой крепи прибрежья к одиноко стоявшему дубу и увидели в нем дупло. Пчелы из него летали на лилии за нектаром, а щурки подстерегали их на пролете.

Всюду по старице — сухие деревья. Это жертвы вездесущей грибковой «голландской болезни», губящей только вязы. На одном дереве скрытно, до последней секунды сидел орлан-белохвост. Мы поравнялись с деревом, когда он, тяжко махая широченными крыльями и показав белый хвост, полетел над водой. Редкая птица. Орланов на старице пара. Тридцать километров укутанной в прибрежную зелень воды им довольно для жизни — ловят уток, подбирают околевшую рыбу.

А коршунов можно назвать тут падальщиками. Их много. День-деньской летают над старицей — не сверкнет ли снулая рыба или еще что съедобное, не брезгуют съестным мусором у кострищ. Не гнушается эта птица отнять еду у других. Первоклассный рыболов скопа, встретив на пути к гнезду коршуна, предпочитает бросить рыбу и поймать новую, лишь бы от грабителя отвязаться. Скопы на старице, кажется, нет, но коршун находит кого обидеть. Повсюду на листьях в кувшинках сидят еще плохо летающие птенцы крачек. Родители носят им маленьких рыбок. В одном месте видели: мать отдала молодой крачке щуренка величиной с палец, и та сразу засеменила по листьям кувшинок и скрылась. В другой раз такой же момент вместе с нами высмотрел коршун и с ловкостью акробата нырнул к воде. Мамаша-крачка немедленно бросила рыбку, боясь, что добычей охотника станет птенец.

— А что филины? — спросил я приятеля.

Этой весной тут, у Дона, мы с Александром снимали на меловой круче гнездо самой крупной нашей совы. И были озадачены. Саша видел до этого трех птенцов. Во время же съемки их оказалось два — старший и младший. Куда делся средний — было загадкой. Теперь Саша рассказывает, что средний птенец через неделю снова в гнезде появился. Где был? Саша обшарил дно расщелины у обрыва и нашел следы столовой — перья птиц, хвост водяной полевки и обрывок заячьего уха. Родители кормили тут отпрыска. Каким образом птенец перекочевал снова в гнездо по крутому обрыву? Скорее всего, в лапах у взрослой птицы.

Дощатник наш создан для тихой воды. Нос у него тупой, как корма, но лодка движется сносно, и мы не заметили, как отмахали веслами километров пять и уперлись в перемычку к новому озеру. Тут мы поняли: дальше и нельзя было бы плыть — жажда! Мы как-то не подумали, что она может мучить и на воде — напиться из старицы было рискованно. Решили выйти на берег и, обжигая о песок ноги, стали топтаться возле дороги по пойме, ожидая машину. Слава богу, она вовремя появилась. Мы утолили жажду и получили в подарок еще бутылку воды. В разговоре выяснилось: в машине едут такие же рыболовы, как мы. Жара и бесклевье вынудили уехать. Как и везде, зашел разговор об электрических удочках, распространившихся, как эпидемия, и убивающих все живое. «Тут одних казаки приструнили…» — сказал угощавший водою парень. А Саша в лодке уже рассказал, что и тут, на старице, начали появляться эти ловцы, увозя по мешку рыбы. Казаки станицы Казанской предупредили: «Мужики, мы этого не потерпим…» Однако «электрики» явились вновь. Расправа была простой: когда, дождавшись ночи, пришлые принялись на одном из озер за обычное дело, казаки их машину облили бензином и подожгли. «С тех пор не ездят». Это случай, когда терпение у людей, что называется, лопнуло. Закон наказанья за омертвление вод не работает, и люди начинают действовать по неписаному закону. Кто их осудит?

Калитвянская яма

Между тем в лагерь прибыл гонец: «Гороховский лесничий на Калитвянской яме вынул сома под сто килограммов». Мастера нашей компании подобных сомов видали, но, проиграв Дону и его старице почти что вчистую, увидели шанс отыграться сомами. И немедленно лагерь наш стал на колеса.

До села Гороховки на Дону было километров сорок, и к вечеру мы были уже в доме лесничего Николая Алексеевича Багринцева. Об этом человеке, лучшем сомятнике на Дону, в прошлом году мы писали. Но тогда сомик попался некрупный, примерно на пуд. На этот раз большого сома Николай Алексеевич поймал там же, на яме, возле парома. В войну тут была переправа. Несколько танков с нее упало. И, возможно, помимо большой глубины ямы, сомы любят ее за железо на дне, оно для них что-то вроде коряг.

В соме длиною больше двух метров оказалось девяносто два килограмма. Для фотографирования это чудище поднимали, подтягивая веревку автомобилем. Клюнул сом на налима — наживку лакомую и долго живущую на крючке.

Надо было видеть, как засверкали глаза Мастеров. Немедленно к Дону! Николай Алексеевич знал о нашем приезде и сделал главное — наловил с сыном для наживки налимов.

И вот на заходе солнца началось священнодействие. Близко в середине Дона плывет лодочка, а в ней сомятник и один из наших. Работа простая, но требующая сноровки и аккуратности — скользкого налима надо нужным образом посадить на крючок.

Все сделано. На берег из Дона тянутся лески к прутикам с колокольцами, а концы их привязаны к кольям: сом — рыба сильная. Был случай тут, когда сом утопил ловца, неосмотрительно намотавшего прочную лесу на руку.

Вечерняя тишина. Круги от сомов на воде. Головли клюют прямо у берега на кузнечиков. Но до этой ли мелочи Мастерам — сомы на прицеле.

Час проходит — колокольчики не звенят. Но сомятник нас ободряет: что-нибудь обязательно будет.

Близко к одиннадцати мы с Николаем Алексеевичем уезжаем — он смертельно устал на тушении пожаров, а я, плотвичник, только помеха при важном деле. У костра, прислушиваясь, остаются двое.

Утром мы заявляемся с безмолвным вопросом: ну как? Рыбак никогда не будет спешить с похвальбой, а тут еще и повода нет. Один сом попался, но маленький, килограммов на пять. Он сидит на кукане и, если потянуть бечеву, заявляет права на жизнь.

Снимаю ловцов с добычей. Они обращаются с рыбой небрежно, надеются еще на одну ночь. Днем Мастерам полагалось поспать. Но где там, готовится еще одна атака на Дон. Куда-то к холодным ключам отправились за налимами и целый день ловили их в норах (дело весьма непростое!) руками. И вечером широкий фронт лесок с двенадцатью налимами на крючках нацелен был на сомов. Казалось, на этот раз Дон проиграет.

Ан нет. В рыбалке много значит удача. Хорошо подготовленный натиск результатов не дал. На большого налима клюнул соменок в два килограмма. Дитё! Таких Николай Алексеевич обычно немедленно отпускает. Но сомик так заглотил наживку, что крючок пришлось вынимать из него хирургическим инструментом. На кукане добыча плавала вверх животом и годилась только на лакомство курам.

Можно сказать, с нулевым счетом проиграли мы славному Дону. Одна радость: в день отъезда (уже в августе) вдали громыхала гроза, и по мере удаления от места, где больше недели мы жили, как рыбы, выброшенные на берег, на асфальте все чаще сверкали лужи. Изнурительная жара была позади.

13.09.2002 — Пустельга

Еще лет тридцать назад над любым полем, пустошью, лугом можно было увидеть птицу, повисавшую в воздухе в одной точке, распустив крылья и хвост. Это была пустельга — маленький соколок, промышляющий мышей.

В России сокола «пустельгой» нарекли будто бы соколятники — прирученная птица не хотела быть ловчим охотником, предпочитая мышей, — «пустельга, пустое дело с ней заниматься».

Брем рассказ об этом, живущем по соседству с людьми, соколе начинает словами «Чрезвычайно красивая птица» и пишет о мышелове восторженно, называя его первейшим другом людей. Сокол в самом деле очень красив. Имея изящные формы, окрашен он в пепельные и красноватые тона с темными пятнами. У него гордо посаженная голова, изящные формы тела — типичный сокол.

Птица всегда была на виду у людей. С небольшой высоты обозревая землю, пустельга вдруг останавливается в воздухе головой к ветру (украинское название пустельги «боривитер») и огромными для своей величины глазами видит в травах мышей и даже кузнечиков. Сложив крылья, птица камнем падает на добычу. Если она небольшая, тут же ее съедает, если крупная — ищет укромное место для трапезы или уносит еду птенцам.

Пустельга была широко распространена по всей Европе и Азии. Птицу не преследовали, видя в ней хорошего помощника сохраненья зерна на полях, и пустельга людей сторонилась, но не боялась. Селится она (иногда колониями) в рощах среди равнин и на отдельно стоящих деревьях. Не избегает построек. Повсюду в Западной Европе селится в нишах стен замков, на колокольнях и высоких домах, если они расположены близко к полям. В Кельне на лестнице знаменитого собора экскурсовод, помню, показал нам птицу, сидевшую метрах в десяти на выступе камня: «У нее там гнездо. Но она привыкла к людям и не боится». Это была пустельга, летавшая на поля даже из центра города. А лет пятнадцать назад гнездо пустельги мы снимали для передачи «В мире животных» на окраине подмосковного Зеленограда. Поднявшись на чердак многоэтажного дома, в щели между кладкою кирпича мы увидели четырех в белом пуху птенцов. Дождались и взрослой птицы. Она прилетела с лежащего рядом поля с мышью. Нас, конечно, сразу увидела, но, повременив с минуту, стала кормить птенцов, отщипывая им по кусочку мяса. Другой родитель тоже явился с кузнечиком и, обломав у него жесткие части тела, мякоть сунул птенцу. Наше присутствие на чердаке его не пугало. Старались не двигаться, и сокол проявил любопытство — слетел и сел на камеру оператора.

Когда родители улетели вновь на охоту, мы смогли как следует разглядеть малышей. Гнезда под ними практически не было — всего несколько тонких веточек. Выводя птенцов на деревьях, гнезда пустельга, как и все соколы, не строит — селится в гнездах ворон, сорок и грачей. Вороны — соседи для нее нежеланные. Сидящего на гнезде сокола беспокоить они не смеют, но могут, улучив момент, когда родители, пусть ненадолго, отлучились, воровать пустельжат.

Птенцов в гнезде может быть шесть — девять, но чаще — четыре — шесть. Они растут быстро, постоянно требуя у родителей пищу. В гнезде они возятся, иногда дерутся. Если лоток гнезда неглубок, беспокойная семейка может братца вытолкнуть из гнезда. Я наблюдал случай, когда родители докармливали птенца на земле.

Когда птенцы становятся на крыло, можно увидеть, как пустельги охотятся всей семьей. «Старики» ведут себя уверенно и привычно, а молодежь с любопытством вьется вокруг — учится, продолжая выпрашивать у кормильцев еду.

Пустельга отважится (очень редко!) напасть на зайчонка, ловит иногда птиц (чаще всего жаворонков — соседей по полю). Но это лишь эпизоды в бытие сокола. Главное — мыши! Два десятка их в день ловит парочка соколов для прокорма семьи. Легко подсчитать, сколь велика от этого польза для человека.

Прилетает пустельга в наши края рано, в апреле, когда солнце сгонит с полей снега, а улетает в конце сентября — в октябре. Зимует в Африке, залетая далеко в глубь континента. Профессор Владимир Галушин (его специализация — хищные птицы), помню, пришел в возбуждение, увидев остановившуюся, как и «дома», в одной точке над желтой саванной пустельгу: «Наша птица!»

Всего в мире четырнадцать видов пустельги. Два из них полгода проводят в наших краях. Пустельга «обыкновенная», о которой мы говорим, и пустельга степная, живущая по южному краю страны. Птицы похожи, чуть разнятся питаньем и образом жизни. Для степной пустельги главный объект охоты — ящерицы. А селится она в нишах береговых обрывов и на чердаках крайних к степи деревенских домов и сараев, повсюду встречая покровительство человека.

Гнездо пустельги я увидел однажды в щели полевой будки трактористов. Тут она совсем привыкла к близости людей, а птенцы не боялись их совершенно. Поймав ящерицу, парень-прицепщик скормил ее уже возмужавшим птенцам. Любопытно, что мама сидела спокойно шагах в десяти, не проявляя тревоги, и принялась за кормление малышей, как только мы отошли.

И ВОТ тревога: пустельги повсюду стало угрожающе мало, почти не попадается на глаза. «Вот-вот «залетит» в Красную книгу», — пишут орнитологи. И это птица, бывшая всюду обычной! Правда, еще полтора столетия назад Брем в своих книгах обронил слово: «Эта безобидная птица понемногу исчезает». Но то было время, когда любого хищника охотники брали на мушку, и Брем пустельгу защищал: «Полезнейшая! Кто познакомится с ней, то и полюбит».

И вот почти катастрофа. Врагов у пустельги немного — ворона может гнездо потревожить, куница — опустошить. Но это все мелочи. Как всегда, при всей любви вред пустельге приносил человек — из-за глупого любопытства кое-кто разорял гнезда, да и постреливали. Но в последние тридцать лет по хищникам стреляют редко. В этом большая заслуга орнитологов, не устававших объяснять, сколь важную роль хищные птицы играют в природе. И вот на тебе — пустельга на глазах исчезает. Специалисты не понимают, почему. Нет видимых причин. Лет сорок назад можно было грешить на химикаты, но в Европе ДДТ (наиболее губительный из них) запрещен. У нас последние годы химикаты в сельском хозяйстве не применяются по бедности. Болезнь? Или что случается на перелетах, зимовках? Вопросов много. Ответов нет.

Недавно молодые московские орнитологи к северу от столицы, в Талдомском районе, попробовали развесить искусственные гнездовья-ящики. В девяти из двенадцати пустельги загнездились. Это говорит о явном дефиците гнездовий. Но почему дефицита не было раньше? Почему он вдруг подкосил пустельгу за какие-то двадцать лет? Дело, видимо, не только в гнездовьях. Но в чем?

Символом текущего года Союз охраны птиц России объявил пустельгу. В Европе и Азии идут поиски причин бедственного её положения. Помочь этому соколку можно пока что только особо бережным к нему отношением. В первую очередь не беспокоить любопытства ради птиц во время гнездовий. «Пройдите мимо!» — просят орнитологи. Прислушаемся к их советам и тогда, может быть, чаще будем видеть над полем как бы на ниточке висящую птицу и слышать ее голосок: «Кли-кли-кли!» За этот голос латинское название пустельги — «полевой колокольчик».

20.09.2002 — Ясная поляна

Нет надобности гадать, почему она названа Ясной. Пройдите от входа в усадьбу березовую аллею, постройки именья, фруктовые сады, массивы леса с названиями Чапыж и Заказ, и дорога из-под берез, дубов и ясеней выведет вас на простор — на большую поляну. Тут, если взойти на взгорок, открывается мир, который сразу тебя остановит, и его захочется как следует разглядеть.

Сидишь под березами на высотке, и вся поляна, залитая солнцем, как на ладони. Со всех сторон обрамляет поляну лес. Внизу по равнине змеится речка Воронка с двумя мостами. Угадывается дорога, по которой лошадь лениво тянет телегу, проходит к речке стайка посетителей Ясной Поляны. Опушки леса темны, а поляна золотится под солнцем. Островок кустов и деревьев, уже тронутый желтизной, расположен в центре ее. Он дразнит глаза переливами затуманенных красок. Кажется, в зарослях обязательно должен кто-нибудь прятаться — зайчишка, лиса.

Сознаешь: на тульской и орловской земле немало таких полян, приютившихся меж холмами, поросшими лесом. Но эта — особая. Кто-то назвал ее Ясной. И сколько раз по этой поляне проходил, проезжал вот так же в телеге или верхом на лошади человек, чье имя является гордостью россиян, кого знает, теперь уж навечно, все человечество.

Лев Толстой любил это место в усадьбе, часто сюда приходил постоять, посидеть на своем «стульчике-палке», увидеть, как за поляною в лес прячется солнце. В его дневнике читаем волнующие душу слова: «Вышел за Заказ вечером и заплакал от радости, благодарной за жизнь».

Экскурсоводы в Ясной Поляне говорят, что все чаще людей интересуют не только дома, где жил Толстой, не только предметы его быта, но и природа, близость к ней мудреца, которого видели тут босым, который ходил за сохою, косил. И написал: «Счастье — это быть с природой, говорить с ней». Как он умел «говорить», мы знаем — все творчество яснополянца пронизано острым чувством природы. Природа была важнейшей частью физической и духовной жизни Толстого и жены его Софьи Андреевны тоже. В дневниках она пишет: «Живу природой и усиленным трудом». Трудов у этой женщины было много. Тринадцать детей, хозяйство (сам Толстой хозяином был неважным), переписка трудов мужа-писателя, непрерывные гости. Но при этом едва ль не на каждой странице записей в дневнике — что-нибудь о природе. «Всю ночь Левочка до рассвета смотрел на звезды». «Брали грибы в березняке…» «Сбегала на полчаса за рыжиками».

Сотрудники музея-усадьбы бережно выписывают из дневников Толстых и произведений Льва Николаевича все, что касается природы и особо природы Ясной Поляны. По этим записям угадывается, что было в усадьбе, как выглядела Ясная при жизни Толстого, строится вся стратегия сбережения бесценного клочка земли площадью 412 гектаров.

Природа изменчива — что-то растет, что-то в это же время увядает и умирает. Для Толстого усадьба не была музеем. Изначально это было место довольно голое, изрезанное оврагами. Толстой много усилий приложил засадить овраги дубовым лесом. И преуспел. Площадь лесов в Ясной увеличилась в четыре раза. Среди них-то большая поляна поляной и выглядит.

Лесом тут пользовались по-хозяйски — рубили спелую древесину, брали лес на дрова. В дневниках Софьи Андреевны обнаружена интересная запись (1878 г.): «Мы взялись делать 6000 бочек… Ходила смотреть, как делают». Трудно предположить, что делалось это из усадебного леса. Скорее всего, это было в «засечном», казенном лесу.

Все растущее невозможно законсервировать. И все-таки тут поддерживается облик усадьбы, какой была она в последние годы жизни Толстого. Умирающие деревья срубаются, на их место насаждаются новые, но бережно отношенье к деревам-долгожителям, которые «помнят графа». Среди них трехсотлетние дубы, двухсотлетние липы, клены и ясени. Узловатые, с отпиленными омертвевшими сучьями, с залатанными пустотами стволов, они заставляют остановиться, напоминая о течении времени и о том, что деревья обычно переживают людей.

Открытием для меня были тут тополя. Обычно недолго живущие родственники осин тут потрясают увидевшего. Растут они вблизи входа в усадьбу у малого пруда и поражают одновременно высотою, толщиною и стройностью. Мне почудилось даже, что вновь я в Америке, в знаменитом лесу секвой, в лесу деревьев, живущих по нескольку тысяч лет. Но это были тополя. Стал вспоминать: где еще видел таких великанов? Вспомнил город Пржевальск на Иссык-Куле и берега аляскинского Юкона. То были деревья мощные, но разлапистые, кряжистые. Тут же тополя при высоте почти в сорок метров — как струны между землею и небом.

При ближайшем рассмотрении оказалось: старые, старые. «Они как трубы — сердцевины почти уже нет, — объясняла мне лесовод Елена Владимировна Солдатова. — Гулкие, как африканские деревянные тамтамы. И, поглядите, — дупла, дупла. В них водились совы и дикие пчелы. Всеми силами стараемся продлить жизнь этих тринадцати великанов. Смотрите, сколько заплаток из жести, из металлических сеток на древесине. Приглашаем для этой работы специалистов — они действуют, как альпинисты».

Тополям двести лет. Посажены были матерью Толстого — Марией Николаевной. Яснополянский «сиделец» часто приходил поглядеть на любимые дерева.

В музее-усадьбе создана «служба природы», которую возглавляет профессиональный эколог Александр Григорьевич Заикин. Я его знаю несколько лет и успел полюбить за ровный, спокойный характер, за преданность Ясной Поляне, за настойчивость в деле. «Моя работа — сделать остров зелени, со всех сторон окруженный дорогами и промышленными объектами, островом обитаемым. Добиться, чтобы тут жило все, что было и раньше».

Дело это далеко не простое. При Толстом Ясная не была «островом». Тут водилось все, что жило вокруг. Софья Андреевна пишет о подстреленном в молодом березняке тетереве, о рыжиках, набрать которых можно было за полчаса. Толстой с Тургеневым охотились тут на вальдшнепов. Красноречиво названье местечка — Волчья бойня (были, видимо, тут облавы на серых).

Вальдшнепов весною по-прежнему можно увидеть. Но тетеревов и рыжиков (грибов, почти повсеместно исчезнувших) развести невозможно. И все же леса и поляны усадьбы много богаче мест окружающих. Александр Григорьевич говорит: «Послушаем звуки усадьбы — они были и при Толстых. Крик петуха, ржание лошадей, кваканье на пруду лягушек (исчезали, пришлось разводить), кряканье уток, пение соловьев, иволги, кукование, крики воронов, соек, сорок, дятлов, дроздов, свисты поползней, а зимой — снегирей». Заходят в заросли лоси и кабаны, живут тут косули, лисы и зайцы, несколько гнезд ястребов. Животные хорошо чувствуют безопасность этого места, привыкли к людям. «Синицы и поползни хватают зерна у экскурсантов с руки. В суровое время кое-кого подкармливаем. Для птиц на зиму оставляем пять — семь мешков семечек, для косуль и зайцев бережем яблоки».

Почти священные в Ясной Поляне ужи. Известно, что Софья Андреевна любила безобидных желтоголовых змей, поила их молоком. И сейчас все работники Ясной Поляны считают долгом ужам покровительствовать. Можно услышать крик экскурсанта — «Змея!», но никто из служащих себя не уронит подобной слабостью, хотя уверенно можно сказать: и безобидных ужей любят не все.

Бережно сохраняются, восстанавливаются и постройки прежней Ясной Поляны. Конюшня полна лошадей. На берегу Большого пруда реставрируются баня и кузница. Нынешнего молодого Толстого (Владимира Ильича — праправнука Льва Николаевича) мы с Александром Григорьевичем уговариваем восстановить на Воронке водяную мельницу, и это дело, кажется, двинулось — налажена связь с реставраторами.

Об интересе посетителей Ясной Поляны к старому деревенскому быту свидетельствует притягательная сила недавно восстановленной кучерской избы. В ней собран житейский инвентарь вековой давности — хомуты, дуги, прялка, сундуки, лоскутное одеяло, печной инвентарь. Интерес у массы посетителей к этому такой же, как ко всему, что хранится в доме Толстых. Меня, сидевшего на скамейке у кучерской, две городские девчурки, кусая от смущенья воротнички платьев, спросили: «Дядя, а изба работает?» Когда же их с матерями пригласили в избу и позволили влезть на печь, они, притихнув, шептались и никак не хотели слезать.

А мне Александр Григорьевич устроил королевский подарок: разрешил переночевать не в дорогой, предназначенной для иностранцев гостинице, а на печи в кучерской. Ночь оказалась, правда, почти бессонной. Покатавшись с разными мыслями с боку на бок, я вышел наружу. Перекликались в темноте совы, «циркали» летучие мыши, у фонаря «трюкали» два сверчка. И висела над Ясной Поляной дымная полоса Млечного пути, сияла Большая Медведица, падали августовские звезды. Время течет, а там, в вышине, — никаких видимых перемен. Вспомнилась запись неутомимой Софьи Андреевны, сделанная сто тридцать лет назад: «Всю ночь Левочка до рассвета смотрел на звезды».

27.09.2002 — Калитвянский паром

Через реку можно переправиться в лодке. Там, где переправляются часто, строят мосты — небольшие скрипучие или стальные клёпаные, похожие на кружева, и загадочно гудящие, когда по ним мчится поезд. Теперь строят мосты из железобетона. А там, где большие затраты неоправданны, через реки строят мосты наплавные. «Поплавки», на которых лежит настил, на зиму убирают, а когда весною вода войдет в берега, мост за короткое время снова готов. Есть места, где и такой мост дорог, но надо не просто перебраться на другой берег, а переправить и лошадь с повозкой, автомобиль. Тогда сооружают паром.

Паромы я видел разные. Через реку Красную во Вьетнаме платформу с людьми и машинами тянет притороченный сбоку катер. На Верхней Волге у деревни Сытково я видел паром старинный — плавучую деревянную плоскость с возами сена, с лесорубами и мальчишками на велосипедах. Паромщик двигал платформу, цепляясь за натянутый над рекой трос дубовым «зубом» с прорезью. Удивительно поэтичной была эта неспешная переправа (цела ли сейчас?). Ее терпеливо ждали. Ждали, когда загрузится на том берегу (холостой ход — расточительство). А когда, поскрипывая, паром шел через реку, прекращались начатые на берегу разговоры — все глядели, как струится вода, как приближается другой берег.

Паромщик всегда был фигурой уважаемой (какой-нибудь немолодой уже «Степаныч» с цигаркой). С ним, ожидая переправы, можно было перекинуться словом, а то и душевно поговорить, узнать местные новости. Паромщик и бакенщик на реке были люди романтического, всем нужного дела. Бакенщики теперь исчезли, а паромщики, там, где проселки упираются в реку и продолженье имеют на другом берегу, еще сохранились. С одним недавно я познакомился.

Его посудину мы каждый день видели из рыбацкого лагеря. Постукивал в тишине негромко мотор, и поперек Дона двигалось нечто вроде аккуратной шкатулки. «Сашкин паром…» — сказал лесничий, учивший нас ловле сомов.

А как-то утром у костра появился веселый, сразу располагающий к себе человек. Когда познакомились, он сказал: «Я тут — паромщик». Все приезжие засмеялись: «В паромщики обычно идут старики». Выяснилось: сорокалетний Александр Новиков (для всех — Сашка, а для мальчишек — дядя Саша) не просто паромщик, но и владелец парома.

Слово за слово, и добродушный Александр рассказал о пути в паромщики — способе оказаться летом поближе к реке. На Дону все с рекой как-нибудь связаны, хотя бы душевно. У Сашки дед был знаменитым сомятником, отец — тракторист, отправляясь пахать, непременно прихватывал удочку. Александр вырастал в объятьях реки и был в курсе всего, что бы на Дону ни случалось. По рассказам он знал: в 43-м году, во время сраженья под Курском, тут тоже вода кипела от взрывов. Следы тех боев выявляются и поныне. Недавно лесничество продало дубовые кряжи изготовителям фанеры, так те от дальнейших поставок отказались — «в древесине свинец и железо».

Вспоминает Александр, как перед весной 1997 года провалились в полынью на Дону пять лосей и никак не могли выбраться. «Половина Старой Калитвы сбежалась на берег — кто плачет, кто советы дает, кто спасает. Веревками, с неимоверными усилиями лосей вытащили. Стояли на трясущихся ногах, сдвинуться с места не могут».

Окончил Александр в Калитве («без отрыва от Дона») десятилетку, отслужил в армии, работал после в колхозе шофером, не повезло — заболел. Две операции сделали. С шоферством пришлось расстаться. Нанялся в «сельмаг» продавцом. «На работу не жалуюсь — кормит. Но ведь что-то и для души должно быть. Вот и задумал построить паром. Все из подручных средств: купил полбаржи, ржавевшей на берегу, поставил на этом огрызке бог знает из чего собранный двигатель, сделал над машиной кабину, канат натянул через Дон. Пойдемте, сами увидите».

Дежурным на пароме во время отлучки хозяина был оставлен мальчишка. «Они тут каждый день чирикают воробьями. Паром для них вроде как пароход. А Игорь Чумаков — вот он, герой! — со мною с вечера до утра».

Игорь показал, как запускают мотор, рассказал, какие правила надо тут соблюдать, как на паром заезжают автомобили.

Доходы паромщика пока что невелики — больше стоит в ожидании. Но паромщик не огорчается. «Наладится дело. Выгодней тут переправиться, чем делать немаленький крюк к другому парому. Да и нашим местным — выгода. Луга и, стало быть, сено — на левом берегу, лес пойменный тоже левобережный — дрова в нем стоят вдвое дешевле, чем в Калитве. Пользуются паромом охотники, удильщики, грибники. Их с Игорем мы перевозим за так». Для этого люда «Сашкин паром» как справочное бюро. Интересуются у Александра, откуда какие несут грибы, где что клевало и где что случилось — все здешние новости стекаются к переправе. «Тут и душу тебе изольют, и расскажут, где встретили кабанов, где заяц дорогу перебежал, где увидели волчий след. У реки всегда интересно. Я вот недавно с парома вижу: плывет что-то странное Не утоп ли кто? Оказалось, огромный сом, запутавшись в чьих-то сетях, околел, плывет по теченью, а на желтом брюхе, представляете, сидит у него ворона. Все интересно! Стрекоза, озябшая, утром села погреться на двигатель, коршун патрулирует берег, ищет снулую рыбу, орлан-белохвост пролетел. Увидишь зверя или птицу какую — радость на целый день».

— Но паром ведь только до ледостава…

— К сожалению, так. Но что сделаешь, на зиму колымагу эту выну на берег, а сам до весны за прилавок. Так жить интересней, чем всегда — за прилавком.

С парома видно: на другом берегу переправы ждут старушка и мальчик. А паромщик не спешит, ему надо дождаться автомобиля. И вот появляются малиновые «Жигули».

— Дорого берешь?

— Полсотни.

— Не много?

— А солярка почем…

Разговор почти что формальный — все нынче дорого.

Под съехавшими на паром «Жигулями» поскрипывают палубные листы железа. Шоферу, видимо, незнакома дорога дальше. Паромщик что-то чертит на кусочке картона, показывает рукой, куда надо будет свернуть, и кричит:

— Игорёк, запускаем!

Постукивает мотор. Крутится обернутое тросом огромное колесо. «Водяная кибитка» медленно движется к правому берегу. Бесплатным пассажиром на крыше парома сидит трясогузка.

— Весной она обязательно тут загнездится.

— Я тоже об этом думал. И радуюсь. Вон там специально нишу под крышей сделаю. Трясогузки любят такие щели.

Медленно, примерно со скоростью течения Дона, движется «привязанная» к канату кибитка парома. «Жигули» уезжают, уступая место грузовику с мешками картошки. Старуха, усевшись на скамейке, у поручней атакует Александра вопросами.

— Санёк, маслята несут али нет?.. А из какого леса?

Мальчишка везет на левый берег щенка. Вопросов у него нет. Глядит с завистью, как ровесник его Игорёк почти хозяйствует у мотора…

Перед отъездом с Калитвянской ямой я сбегал к пристани, где на волне покачивался паром.

— Как дела, Александр?

— Ничего, утюжим Дон помаленьку. Сегодня утром видел, как косуля переплывала реку. Представляете, почти рядом с моим «ящиком», и не боится. Вам бы тут быть с аппаратом.

И мы помахали друг другу рукой.

04.10.2002 — Короткая жизнь лососей

Когда вы покупаете соленую или мороженую кету либо горбушу, когда видите красного цвета икру, вы, возможно, не знаете, как драматична жизнь тихоокеанских лососей. Отнерестившись, они сразу же умирают. Все. Все до единого. Таков цикл их жизни. Между тем массовый ход этих рыб на нерест — одно из впечатляющих явлений природы. Увидеть его можно летом и осенью на Дальнем Востоке — в Приморье и на Камчатке — и почти везде — на Аляске. Вот аляскинский снимок. Бок о бок по маленькой речке к нерестовым местам движется нерка, самая массовая из лососевых рыб. Цвет ее — огненно-красный. Когда пролетаешь на вертолете, в мелком чистом потоке рыбу хорошо видно. Временами кажется, не рыба, а вся вода в речке красная.

Всего тихоокеанских лососей семь. Пять из них хорошо знаем: кета, горбуша, нерка, кижуч, чавыча. (На Аляске ее называют чинук — королевский лосось.)

Родятся лососи в чистых и неглубоких речонках, даже в ручьях, где спины у взрослых рыб торчат из воды. Спустя примерно год со времени, когда из красных крупных икринок вылупятся едва заметные глазу мальки, вырастают небольшие (в три четверти карандаша) серебристые рыбки. Они начинают скатываться из притоков в крупные реки и по ним уходят в соленую океанскую воду. Почти все рыбы очень чувствительны к перемене солености вод и гибнут. Но лососи так уж устроены, для них переход в соленые воды из пресных — часть жизненного цикла. Они не просто выживают в океанской воде, они процветают, нагуливая на богатой пище мощное тело, и становятся «серебряными торпедами», способными одолевать большие пространства.

Но через четыре года (у некоторых лососей — через пять) у рыб возникает неодолимая потребность покинуть соленую воду и идти нереститься в места, где они родились.

Огромными косяками, словно по расписанью — каким лососям в какие месяцы лета и осени надо заходить в устье большой реки, — они, полные икры и молоков, движутся к нерестилищам. Это движение поражает воображенье людей. Расстояние в тысячу и более километров рыбы одолевают быстро, лишь кое-где останавливаясь передохнуть. В пресной «родной» воде они перестают питаться и лишь по инерции могут схватить приманку у рыболова. Поначалу рефлекс этот еще силен, и берега, например, реки Русской на Аляске, буквально заполняют удильщики — стоят плечом к плечу. Но чем дальше вверх по течению, тем безразличней относятся рыбы к блеснам, поймать их можно только за бок — «багреньем». Но ловля эта неинтересна, да и рыба уже не та, что была неделю-другую назад, когда вышла из океана. Лососи в пути, не питаясь, расходуют лишь накопленный жир. Расход большой. Индейцы, живущие в среднем течении Юкона, спускались прежде в лодках на полторы тысячи километров вниз по реке — «поесть жирной рыбы», еще не истратившей свои силы при движении по реке. (Сейчас лососей добывают еще в океане, либо близко от устья рек.) Лососи, идущие нереститься, не просто не питаются, в их организме происходит перерождение — атрофируется пищеварительный тракт, до неузнаваемости изменяется внешность. Из веретенообразных серебристых красавцев они превращаются в монстров с горбами (горбуша), округлая пасть у них становится крючковатой, тело темнеет, на нем появляются бурые метины разложенья. Но, теряя силы, лососи не замедляют ход. Вперед! Только вперед! Надо донести икру до нужного места.

На пути лососей немало преград, например, водопады. Развивая большую скорость, рыбы взлетают в воздух и пусть не сразу, не с первой попытки, преграды одолевают. На мелких и порожистых местах лососей поджидают медведи. На Аляске есть речка Макнейл, где вода широко разливается на порогах. До сотни медведей караулят тут рыбу. Некоторым медведям (на самых выгодных местах) лососи залетают прямо в открытую пасть.

Понемногу от «руна» рыбы откалываются косяки и уходят в ручьи и речушки, в те самые, где четыре года назад они вылупились из икринок. Все, это финиш. Тут рыбы должны отнереститься и умереть. Израненные, потерявшие прежнюю форму и цвет, лососи выполняют последний, предписанный им природою, ритуал. Еще в пути сформировавшиеся пары участвуют в брачных баталиях — самцы защищают право оставить потомство. Вот тут-то и оказывается теперь нужной крючковатая, зубастая пасть. Ударом «клюва» можно прогнать и ждущих своей минуты хищников — охотников за икрой: гольцов, хариусов и ленков.

Расходуя последние силы, пара лососей ударами хвостов роет в гальке на мелководье яму-воронку. В это убежище самка с перерывами, напрягаясь, роняет икринки, а самец поливает кладку молоками. Ямка закапывается, но тут же роется новая и процесс повторяется. Поскольку действует тут не одна, а множество пар, все мелководье представляет собою пространство с плеском и брызгами.

Но вот наша пара, закончив святое дело и отогнав хищников от гнезда, успокаивается и стоит, едва противясь теченью. Вид этих лососей жалок — все тело в гноящихся ранах, потемневшая кожа местами облезла, мышцы из розовых стали белыми, хвост измочален и похож на обтрепанный веник. Все, конец. Воля к жизни иссякла. Силы рыб покидают. Два-три дня они еще слабо сопротивляются течению, а потом оно их несет, прибивая к берегам речки. Через две недели после нереста лососи уже мертвы. Некоторые тонут, других уносит вода. Интерес истощенная рыба вызывает только у чаек. От нее отвернется медведь, и орлан не замедлит полет. Разве что голодная росомаха зимою сжует припорошенную снегом находку.

Много раз наблюдал я этот грустный конец лососей. На левом притоке реки Камчатки — Никулке — сделан снимок (внизу). К мертвой рыбе неприятно даже притронуться. Если много ее выносит на косу в какое-нибудь поселенье людей, то до самого снега в нем приходится зажимать нос от зловонья. Таков конец у лососей, у прекрасных рыб, гулявших по океану. Продолженье их жизни будет, но только в потомстве. Опять появятся крошечные мальки с остатком икринки на животе, опять будет медленный рост рыбешек в пресной воде и непременный уход в океан, чтобы снова сюда вернуться и умереть.

Этот круг бытия — закономерность природы. Ни одно живое существо не может избежать смерти. Но для лососей этот закон очень уж драматичен: дали жизнь новому поколенью и через две недели умри. Может быть, тут ошибка природы, какой-то сбой? Нет, как раз наоборот, на этом кругу мы явственно видим мудрость природы. Умирая, лососи смертью своей дают шанс укрепиться потомству. Умершую рыбу в кристально чистой воде «утилизируют» мелкие формы жизни — растеньица, незаметные нашему глазу животные организмы и даже заметные — жучки и козявки. Они служат питаньем личинкам лососей. Без начального звена в пищевой цепи лососи были бы обречены умереть сразу, как только покинут икринку — свою колыбель. Как в процессе эволюции жизни был запущен этот механизм, можно лишь размышлять.

И еще одна интереснейшая загадка. Каким образом лососи после четырехлетного скитания в океане находят место, где они родились (какую-нибудь безымянную речку или ручей) и почему стремятся именно к этому месту? На последнюю часть вопроса в общих чертах ответ существует. Все живое тяготеет к месту рожденья. Птицы, например, летят туда, где они появились на свет. Почему? Потому что место это, коль скоро оно дало возможность живому существу вырасти, возмужать, надежно (а неизвестное не ясно, чем обернется), значит, к родимому месту надо стремиться. Эта тенденция себя оправдала и стала законом. Другое дело, что каждый вид животных стремится к экспансии, к освоению новых пространств. Но этот процесс постепенный, под силу он уже утвердившимся в жизни. А сначала — скорее на родину! Где родился, там и годился.

Но как лососи находят «свою» речку или ручей, вырастая в громадном мире океанской воды? Давно замечено было исключительное обонянье у рыб, распознавание ими разнообразных запахов. Сопоставляя множество фактов, ихтиологи пришли к выводу: обонятельный анализатор по двум-трем молекулам вещества позволяет распознать запечатленные с рождения запахи «родной воды». Этот компас и ведет рыб. Экспериментируя, пробовали блокировать обонянье, и рыбы теряли ориентацию. Это подтвердило предположенье о «компасе».

Но особенно ярко доказал действенность этого механизма у рыб американский ихтиолог Дональдсон. Я встретился с этим уже немолодым ученым в 1975 году в Сиэтле. Местный университет специализирован на изучении жизни рыб. И вот что сделал тут старина Дональдсон. Он инкубировал лососевую икру в лаборатории и до того, как вылупятся личинки, поместил ее в университетский пруд, соединенный трубою с причудливым кружевом воды — окраиной океана. Через год, пометив рыбок (серебряная чешуйка с номером — на плавник), ученый открыл трубу — плывите! Маленькие лососи, гонимые инстинктом достичь океана, исчезли. Прошло четыре года. И однажды летом профессор стал внимательно следить за трубой. Можно представить его волненье, когда в пруд из трубы стали одна за другой вылетать рыбы с метками на плавниках. Для ученого такие минуты — событие в жизни.

Вообразим происшедшее. С запахом родного пруда в памяти мальки растворились в безбрежности океана и четыре года паслись в его водах. И вот пришло время вернуться на родину. Голова идет кругом, когда представишь задачу рыб — из океанских далей выйти к Сиэтлу, разобраться в кружеве протоков, каналов, заливов, у которых стоит этот город, и найти дорогу к трубе, ведущей в пруд. Фантастика!

Но эффект своего поразительного эксперимента профессор еще и усилил. Он взял икру у лососей, возвращавшихся в пруд точно 1 сентября, и проделал с нею ту же самую операцию. И что же? Теперь в начале учебного года студенты собираются на площадке у пруда и видят меченых рыб, летящих к месту, предписанному природой для их нереста.

Вот такие они, лососи — кета, горбуша, нерка, кижуч, чавыча, живущие в водах Тихого океана.

11.10.2002 — Казачья река

В великом романе Шолохова река является одним из главных героев. Вся жизнь казачества была связана с Доном. Исторически. Сюда, в необжитые места России, «утекало» по разным причинам много всякого люда. Одних преследовали царь и закон, других — крепостник-барин. Достигнув южных степных просторов, люди уже не боялись преследованья. «С Дона выдачи нет» — таковы были правила отношений с северной властью, так сформировалось сословие, «державшее в одной руке ружье, а в другой соху». Оберегавшие границы государства люди за привилегии в пользовании землей и реками «жили вольно», но обязывались поставлять в регулярную армию специфическое войско — являться на службу за свой счет «конно и оружно».

Для сословия казаков Дон был «Батюшкой», вся их жизнь была привязана к реке, к ее притокам, к полям над Доном, к пойме, дававшей сено, и к рыбным ловам. Вся поэзия степной жизни опоясана синим руслом воды, текущей из Подмосковья на юг. Все у казака, от купанья в реке коней до многих житейских нужд и песен, было связано с Доном.

Об этом мы говорили с Александром Михайловичем Шолоховым — внуком писателя, молодым, энергичным, умным организатором музея-заповедника памяти его знаменитого деда. В музее была экспозиция, где показывали экспонаты из дома Шолоховых, связанные со страстью Михаила Александровича охотиться и рыбачить, — лодки, болотные сапоги, ружья, удочки. Внук решил взглянуть на экспозицию шире: показать привязанность к Дону и его притокам — приметную часть жизни казачества. Идея эта весьма плодотворна и будет понятна читателям «Тихого Дона».

Дон является символом бытия для жителей этих мест. Сама река была водной дорогой, правда, не быстрой. Но по-над Доном, по правому его берегу, шел знаменитый гетманский шлях Войска донского. Дорога была хорошо обустроена мостами и насыпями. Атаманы в станицах неусыпно следили за шляхом. По нему всадники за день оповещали хутора и станицы о событиях чрезвычайной важности вплоть до «седланья коней».

Другая сторона берега Дона постоянно весной заливалась. Тут нерестилась рыба, а с уходом воды большие пространства занимали луга с левадами для выгула лошадей и где готовили на зиму сено. Сенокосы, как и везде, были работой радостной и веселой: валили травы, копнили сено, делили его. Пойма была «зеленой житницей», ее берегли, не разрешали даже огороды в хуторах и станицах выводить в луга.

В пойме после разливов оставалось много озер — музги. Осенью их чистили от водной растительности, используя специальные волокуши и лошадей. Чистили, чтобы рыба зимой не подвергалась заморам.

Река была кормилицей всех, кто жил на ее берегах. Рыбы водилось много. Ее потребляли на месте и продавали. («Живую стерлядь, прикрыв ей жабры мокрой травой, довозили даже в Москву».) Названия рыб тут особенные поныне: окунь — чекомас, судак — сула, лещ — чебак. Особо ценной рыбой были тут осетры и белуги, достигавшие веса полутонны и более. Обычной была и стерлядь. О бережении рыбы казаки заботились так же, как заботятся об урожае на поле. В апреле — мае, когда рыба шла нереститься, никто не мог появиться на Дону ни с удочкой, ни с иной какой снастью. Запрещалось в это время звонить в колокола по церквям, а бабам полоскать в Дону белье после стирки. Колокольные звоны вряд ли могли пугать рыбу, но этот обряд (его охотно поддерживала церковь) дисциплинировал, воспитывал уваженье к богатству реки. Впрочем, казаки — народ строптивый, могли тут быть и охальники. На них существовала управа — речной дозор (нечто вроде нынешней рыбинспекции), имевший предписание применять и оружие. «Дозора боялись, как черта», — рассказывает Александр Михайлович.

Зато уж в дни, когда лов разрешался, было чем отвести душу. Всякого рода снастями ловили в Дону, а с бредешками и «топтухами» лазали по музгам в пойме. Успешно ловили рыбу и подо льдом. Как и луговые работы, рыбалка была занятием радостным, поэтичным. Удильщики к ней начинали готовиться в марте, запасая в придонских колках (ендовах) березовые удилища. (Шолохов даже во времена бамбуковых и пластиковых удилищ признавал только березовые.)

Каждый мог ловить рыбы вдоволь. Существовали тут и артели, промышлявшие рыбу на вывоз. «Станицы в низовьях Дона рыбой кормились и пополняли войсковую казну».

Отдельно надо сказать о придонских лесах. В степи это особой ценности зеленый пояс по берегам. Тепло и влага делают тут чудеса. Плывешь по Дону, кажется, на многие километры от берега тянутся пахучие заросли, перевитые хмелем, заполненные дикими грушами, колючим терном, ежевикой, калиной, какими-то лопухами, тростником и рогозом. Прочтите описание осени в «Тихом Доне», и вы почувствуете, что такое леса в Придонье. Они и теперь по-прежнему хороши. В них плотно держится дичь — кабаны, волки, лисы, барсуки, олени, косули и пришедшие с севера по лесным полосам лоси. Тут много птиц и всего другого, дающего остро чувствовать радости жизни.

Лес у Дона не строевой. Он гнутый, кряжистый. Когда глядишь на старые постройки по донским хуторам, видишь, что древесина в них — из этого зеленого буйства возле воды.

Но лес сопровождает Дон не везде. Ниже Вёшенской Дон начинает «лысеть» и течет по степи скучный, раздетый. Пролетая на маленьком самолете, видишь голые берега, на них какая-то будка, тырла, где топталась скотина, «коровьи пляжи». Это и все, что видишь. И с благодарностью вспоминаешь зеленую опушь Среднего Дона.

В беседе с Шолоховым-младшим зашел разговор о хуторе Татарском, где обитали главные герои «Тихого Дона». Существует ли этот хутор? Нет, не существует. «Этот хутор «списан» с нескольких хуторов, так сказать, типизирован. На один из них можно взглянуть, он ниже нашей станицы по Дону».

Поездка к хутору (называется он Калининский) заняла полчаса. Но надо было подняться на кручу правого берега. Что за вид открылся с высоты почти что птичьего полета! Величественно-синей лентой текла река. В пойменной части левобережья виднелись луга, сожженные солнцем минувшего лета, деревца, озерки по равнине. А на правом берегу в распадке (по-местному балке) виднелось селенье — дома, сады, огороды в зарослях лозняков. Дома по облику «казачьей архитектуры» — приземистые, большие. Но всюду шифер, электролинии.

— Как же мог тут снимать Бондарчук свою версию «Тихого Дона»?

— Задача действительно была непростой. Много объехал мест режиссер — смотрел, смотрел. Но везде «шифер», а тут поднялся на кручу, где мы стоим, увидел Дон, увидел «общий план» хутора и решил: «Тут и будем снимать». У самого берега построили огороженные плетнями и крытые камышом два дома, где «поселили» семью Мелеховых и Степана Астахова с Аксиньей, возвели еще кое-что из старого быта. На этом пятачке и вертелись при съемке. Выручал Дон. Посмотрите, какие возможности для оператора. Представьте табун лошадей в пойме или силуэт всадника тут, на кручах…

Мы не знаем, что получилось у талантливого Бондарчука, дерзнувшего после Герасимова, с его безошибочно точным попаданием в образы шолоховских героев, — фильм с иностранными актерами из-за финансовой неразберихи лежит неозвученный где-то в Италии. Может, все же будет озвучен. И тогда мы увидим и частичку старого хутора, Дон, эти кручи и дали с парящим над поймой коршуном. Средний Дон — лучшее место славной реки. Тут и происходили главные события шолоховского романа.

На прощание с Доном мы зашли в дом-музей, где жил и умер писатель. Я, бывавший тут несколько раз, остановился на втором этаже с дочерью Шолохова, Светланой Михайловной. Разговорились. «На этой кровати отец умер. Последние пять лет, болея, передвигался в коляске. Летом обычно просил открыть окна, чтобы виден был Дон. А зимою у окна снаружи мы прислоняли ветки рябин и калины. Слетались к окну снегири, свиристели, синицы. Это была последняя радость отца — видеть природу, красоту и силу которой он любил, хорошо понимал».

18.10.2002 — Селение на костях мамонтов

В сорока километрах от Воронежа вниз по Дону есть село с экзотическим названием Костёнки. Название не случайное. Еще в допетровское время, копая землю, тут находили огромной величины кости. Любознательный царь, когда строил в Воронеже флот, не преминул поглядеть на удивительные находки. Кое-что Петр отобрал для петербургской кунсткамеры и любил дарить «сувениры» приезжавшим на верфь иностранцам.

Любопытно, что происхождение «слоновых костей» на Дону в те, не такие уж далекие времена не могли правильно истолковать. Сам царь полагал, что это, скорее всего, следы армии Александра Македонского. Но как слоны этой армии попали на Дон, было неясно.

Лишь позже, когда повсюду стали находить «кости», начали понимать, что имеют дело с останками животных (фактически слонов), живших в разных местах и названных мамонтами.

Обилие останков древних гигантов в Костёнках объясняется тем, что тут, видимо, проходили их кочевые пути с юга на север и обратно, и тем, что место у Дона было удобным для жизни людей. Оно, это место, и ныне, и во все времена было привлекательным для житья — Дон рядом, жилища защищены от ветров склонами пологой балки, по низу ее течет (поныне!) родниковый ключ. И немаловажно: с бугров над балкой открывается волнующей красоты картина — синяя лента реки, а в пойме ее — луга, озера. Древнему человеку эта панорама, да еще со стадами животных, тоже наверняка нравилась. И люди селились тут, как показали раскопки, тысячелетьями.

Мы сидим у свежего раскопа в Костёнках с двумя археологами — петербуржцем Михаилом Васильевичем Аниковичем и воронежцем Виктором Васильевичем Поповым. Наука, которую они представляют в Костёнках, перебивается ныне с хлеба на квас. Но жизнь накрепко связана с увлекательным делом, и два энтузиаста с группой студентов каждое лето появляются тут, у Дона, и продолжают раскопки.

— Что же, и двадцать тысяч лет назад человек, одетый в звериные шкуры, видел эти же вот холмы, эту балку и реку?

— Да, — отвечает петербургский профессор в ковбойской шляпе, теребя растительность на лице. — Да, примерно то же самое. И пил ту же подземную воду из ручейка, что и мы.

Но кое-что в пейзаже, конечно, переменилось. Некоторые строения людей за тысячелетия засыпаны «эоловыми отложениями» (землей, принесенной ветрами), а кое-где отложениями и водных потоков. Земля у Дона была без древесной растительности — холодная травянистая равнина. Мощный ледник (толща льда достигала тысячи метров) находился в ста — ста пятидесяти километрах. Дыхание ледника чувствовалось постоянно. Животные тут были «косматыми» — мамонты, шерстистые носороги, олени, лошади, волки, песцы, лисицы. Люди тоже носили одежду из шкур и обязаны были строить жилища, хранившие их от стужи. Но было тут для людей и удобство — вечная мерзлота надежно и долго сохраняла все, что давала охота.

По раскопанным костям видно, на кого охотились люди, разумом стоявшие уже близко к современному человеку. Помимо уже перечисленных степных животных, тут обнаружены кости «донского зайца», обликом походившего на нынешнего русака, но размером с барана. Этот заяц изредка тоже становился добычей древних охотников, но, конечно, важнее было завалить мамонта — гора мяса.

Мамонты, полагают, как и слоны ныне в Африке, кочевали группами по десять — пятнадцать голов, отдельно самки с молодняком, отдельно — самцы. Охота на великанов была коллективной. Пугая огнем, мамонтов гнали к обрывам, теснили в трясину. Мясо шло в пищу, но находили в безлесном пространстве примененье и огромные кости животных. Их клали в костер, были они для древних охотников и хорошим строительным материалом.

Кости и бивни мамонтов имеет сегодня едва ли не каждый, даже самый маленький музей. Но в Костёнках скопленье костей побудило образовать музей-заповедник, где видно, как кости использовались человеком.

Посредине села среди огородов и построек, покрытых шифером, высится сооруженье, напоминающее немаленький «дворец культуры». Это и есть музей — шатер, защищающий от солнца и от дождей уникальную даже для этих мест находку.

Под шатром полумрак. И с «антресолей» видишь то, что построено было, страшно сказать, двадцать тысяч лет назад! (Современная датировка углеродным методом.) К тому, что расположено в виде круга внизу, надо как следует приглядеться. Кости. Самые разные — большие и маленькие, трубчатые и лопатообразные. Гуще всего кости лежат по периметру круга. Лежат в том положении, в каком нашли их в 1956 году. Осторожно археологи выскребли лишнюю землю, скрывавшую эти останки жилища, на бумаге реконструировали постройку. Это была просторная полуземлянка, сооруженная, как оказалось, надолго. По периметру ее шел глиняный вал («стена») высотою примерно в метр. «Арматурой» в круговой стенке были кости. Много костей. Ученые подсчитали: примерно сорок мамонтов было убито и съедено, а кости пошли на постройку. Над стеною-фундаментом ставили жерди и покрывали их шкурами. Это самый рациональный характер жилья для холодного края. Им пользовались американские индейцы, и пользуются поныне северные народы.

Посредине жилища горел костер. Вокруг собиралась семья, состоявшая из стариков, мужчин-охотников, женщин и ребятишек. Фундаментальное сооруженье с «фундаментом», скорее всего, служило не одному поколенью, и даже руины его производят сильное впечатленье.

Рядом с жилищем — несколько углублений, где кости лежат в беспорядке. Можно гадать: это остатки содержимого «погребов» либо склады горючего для костра.

Прикрытая сверху крышей современной постройки, находка — не единственная в Костёнках. Найдено и раскопано уже двадцать с лишним жилищ. Их продолжают находить целенаправленным поиском и случайно. Копал, например, погреб костёнкский житель Иван Иванович Протопопов и наткнулся на кости. В интересах науки усадьбу колхозника подвинули в сторону, стали копать, соблюдая правила археологов, и обнаружили очередное жилище древних.

На один из раскопов ученые нас свозили, и мы увидели, как студенты, вооруженные нивелиром, лопатами, ножами, кистями, сделали разрез склона глубиною в три метра. На гладком отвесе разреза были видны ходы кротов (поразительно: иногда они тянутся на глубину более трех метров!) и наносы тысячелетий — желтоватый лёсс, крупинки мела, темные полосы чернозема.

Найденные жилища датированы разным временем — одним восемнадцать тысяч лет, другим — двадцать пять. Люди веками тянулись к этому месту Придонья.

Ледник отступил с южных своих границ примерно десять тысяч лет назад. Исчезновение вечной мерзлоты и потеплевший климат немедленно стали менять ландшафт. Повсюду появились где сплошные, где островные леса. Животные холодных степей искали привычных условий жизни и двигались следом за ледником. Этот небыстрый процесс привел их к тундре, где выжили волки, песцы, нынешние северные олени, а мамонты свой путь на Земле окончили, оставив повсюду где кости, а где и замерзшие туши.

С исчезновеньем зверей, надо думать, забыты были людьми и стоянки у Дона, где триста лет назад (по масштабам времени — только «вчера») образовалось село с названьем Костёнки.

Среди строительного материала древних людей находят археологи и предметы их быта. Ни дерево, ни кожа с тех далеких времен не могли сохраниться. Нет в находках и обычных для многих раскопок черепков — глиняной посуды у охотников за мамонтами еще не было. Но кости хорошо сохранились. Идеально сохранился и обработанный камень. Особенно впечатляют отщепы кремния, служившие ножами, скребками, наконечниками копий. Беседуя с учеными, я затупил карандаш. Ножа — очинить его — под рукой не случилось. Виктор Васильевич Попов погремел в одной из картонных коробок и протянул мне пластинку кремния — инструмент далеких времен. Острым гребешком камня я успешно обстругал карандаш. Вот и сейчас лежит предо мною этот ножичек древности, с черточками карандашного грифеля. Закрыв глаза, можно представить себе волосатого человека в накидке из шкур. Сидел он, может быть, как-то вечером у костра в древнем своем жилище и что-то делал кремниевым ножом — может, свежевал добытую у реки живность, может, ремешок какой обрезал — и, поранив нечаянно палец, обсосал с него кровь, как иногда и мы это делаем. Где прах его тела? Разнесло ветром («эолова пыль»). Вырастали на земляной этой мякоти цветы какие-нибудь или растеньица с колючими стеблями. Их жевали букашки. Прах букашек тоже унесло ветром, и он тоже чем-нибудь обернулся. Таково течение жизни. А кремниевый ножик не затупился, лежит на столе рядом с тикающими часами. Можно взять отливающий синевой камень и аккуратно обстругать карандаш. Двадцать тысячелетий лежал в земле осколок далекой жизни. От этакой толщи времени кружится голова.

25.10.2002 — Бунинские места

В Воронеже Бунин родился, жил близ Ельца, бывал в Ефремове, работал в Орле, и есть еще несколько деревенек, в которых прошло детство и юность писателя и о которых можно прочесть в захватывающей, почти биографической книге «Жизнь Арсеньева».

В деревеньках Бунина знают по наездам его поклонников, а Воронеж, Орел, Елец и Ефремов считают его «своим» и стараются чем только можно утвердить память о земляке.

«Поедем в бунинские места», — давно говорит мой друг, редактор журнала для детей (и не только детей) с милым названием «Муравейник». Сам он в юности, прочитав Бунина, так полюбил стихи его и удивительную «пронзительного письма» прозу, что, когда после окончания университета будущим журналистам предложили на выбор место работы и многие выбрали кто Сибирь, кто Камчатку, Николай Старченко сказал: «А я поеду в Орел». Его влекли бунинские места.

Я тоже Бунину поклоняюсь и говорил: «Ну что в деревнях! Ничего же не сохранилось…» «А природа! Вспомни Михайловское — память о Пушкине лучше всего хранит сама земля: холмы, река, луга, лес».

И вот мы едем в Ефремов, посещаем местный музей, а потом в компании нашей оказываются еще два «бунинца» — хранитель музея и директор районной библиотеки. Двум замечательным женщинам при нынешней музейно-библиотечной бедности никак не удавалось попасть в места, очень им дорогие.

День природа нам подарила погожий, солнечный, тихий. Дорога была расцвечена звенящими красками осени, синели дали, багрянцем и золотом румянились в них леса и кустарники. Пока охали-ахали, вспоминая, конечно, Бунина, оказались в Ельце. Тут Ваня Бунин учился в гимназии и жил «на хлебах» здешнего мещанина в маленьком доме, который в славном своей древностью Ельце сохранился, и в нем сегодня музей.

Все интересно в музее — портреты матери и отца Бунина, портреты братьев, сестры, вещи и обстановка теперь уже не близких времен. Как и везде в музеях, больше всего волнуют предметы, которых касалась рука чтимого человека. Их тут немного, но они есть — присланы из Франции, где Бунин более трети отведенного ему века прожил изгнанником и где его творчество, уходящее корнями к впечатлениям детства и юности, не увяло, как это случалось у многих вдали от Родины, а набрало силу. С интересом разглядываем очки, бритвенный прибор, баулы, с которыми путешествовал Бунин, листки со строчками его письма, ручку с «вечным» пером.

Хранительницы музея посоветовали нам пройтись по Ельцу, «черты которого то и дело узнаются в написанном Буниным».

Ходить по городу интересно. Давнишняя провинциальность стала в Ельце самобытностью, город хранит много ярких черт прошлого и стоит особняком на всем пути от Москвы до Воронежа. Парит над Ельцом огромный собор, удивительным образом не пострадавший в войне. Бунин во Франции, слушая сводки с линии фронта, горестно восклицал: Боже мой — Елец! Ведь это места глубинной России. Вот тут я жил, вот тут ходил, — говорил он, глядя на карту. Сохранилось здание гимназии, где Бунин учился и которую не окончил, сознательно прервав свое «официальное образование». Главным его университетом была деревенская жизнь.

ДЕРЕВНИ, в которой Бунин начинал познавать мир, сегодня нет. Стоит лишь памятный столбик, означающий, что деревня была. Приглядевшись, в траве видишь остатки фундамента — белый с желтизной плиточный известняк, из которого в этих местах и поныне строят сараи, погреба, ограды дворов. Усадьба Буниных и жилой дом в ней были совсем небольшими, но для младшего сына в семье, впечатлительного Вани, это место навсегда сохранило очарованье. Оглядываясь на прожитое, уже в Париже он написал: «Рос я в великой глуши. Пустынные поля, одинокая усадьба среди них… Зимой безграничное снежное море, летом — море хлебов, трав и цветов… И вечная тишина этих полей, их загадочное молчание…»

Говорят, хочешь понять поэта, поезжай на его родину. Для Бунина колыбелью таланта были эти поля. «Ни гор, ни рек, ни озер, ни лесов, — только кустарники в лощинах, кое-где перелески и лишь изредка подобие леса, какой-нибудь Заказ, Дубовка, а то все поля, поля, беспредельный океан хлебов».

Повидав мир — моря, горы, шумные города, великие памятники человеческой культуры, — Бунин понимал, как бедна колыбель таланта его. Но ведь вырос талант! И это тоже понимал нобелевский лауреат, прокручивая ленту жизни назад до маленькой деревеньки с названьем Бутырки (по «Арсеньеву» — Каменка). Сегодня здешний пейзаж все тот же, только не все поля пашут, и шуршат на них к осени не колосья, а будяки сорняков.

Одна из лучших повестей Бунина о вырождении дворянства — «Суходол» — написана по семейным преданиям, и место старинной усадьбы мы разыскали.

В бунинском подстепье в далекие времена проходила граница великого ледника. Уходя к северу, ледник оставил по себе много следов. Некоторые из них величественны, например пологий распадок в земле, по которому течет речонка. Называется этот покатый каньон Ворголом. Бунин видел его эпические кручи. А мелкие суходолы, просушенные, продутые ветрами балки — тоже, может быть, следы ледника.

Предки писателя жили на краю суходола. Вряд ли что-нибудь изменилось в распадке со времен разоренья усадьбы, разве что заросли мелких кустов поменяли картину. А от деревни кое-что сохранилось. Тарахтит на околице трактор, гортанно квокчет стайка индюшек (во многих дворах тут видишь этих экзотических птиц). Две старухи с худыми иконописными лицами выглянули из приземистой кирпичной избы. Знают ли Бунина? «Да, говорят, жил такой барин когда-то. Вот если б не умер Петро Кузьмич, он бы точно сказал, где что тут было. А мы — молодые». Одной из «молодух» — восемьдесят два. На глазу бельмо. «Надо бы операцию…» «На какие шиши? — беззлобно откликается бабушка. — Доживу с одним глазом».

Между тем друг мой взволнован свиданием с суходолом: «Так все и представлял! Сними, чтоб видно было сухую лощину…»

Центром вселенной для юного Ивана Бунина стала деревня Озерки (в «Жизни Арсеньева» — Батурино), куда семья Буниных переселилась со смертью бабки (по матери). Окружающий мир был тут все тот же — поля, подходившие к порогу именья, просторное небо, колыханье хлебов, ласточки, крики перепелов. «Жизнь для семьи тут стала более справной». Старинный помещичий дом, хозяйство, сад, пруд. Но отец, живший без заботы о завтрашнем дне, прокутивший, промотавший все, что было до этого, и тут «покатился под гору». Все же дом, как вспоминает Бунин, в первые годы был полон довольствия, убывавшего, впрочем, стремительно. Это время совпало с годами «после гимназии», когда юный Иван мучительно думал о своем месте в жизни: кто я, что могу, куда идти, чем добуду свой хлеб? Он жадно впитывал все, что остро чувствовал в окружающей жизни. Тут Бунин понял, что значит в жизни людей Природа, что это не «лирические отступления», а сама жизнь — часть всего бытия человека. Сам он природу, по собственному признанию, воспринимал чутко, «как зверь». Уже во Франции написал: «Зрение у меня было такое, что я видел все семь звезд в Плеядах, слухом за версту слышал свист сурка в вечернем поле, пьянел, обоняя запах ландыша или старой книги…» Постигающий жизнь впечатлительный человек мучился от невозможности выразить словом все, в чем купалась душа. Но попытки выразить были и, видимо, что-то уже обещали, если отец, пеняя сыну за брошенную гимназию, все-таки говорил: «Кто знает, может, вторым Пушкиным или Лермонтовым выйдет?..» Вперед забежим и скажем: так и случилось, Бунин стал одним из последних классиков великой русской литературы.

Но тогда в Озерках юная, открытая миру душа искала хотя бы тропинку к счастью, к какому-то делу в житейском море. Между мечтаниями и «пробой пера» приобщался он к деревенской трудовой жизни — косил хлеба, стоял у веялки с деревенскими девками, познал первое чувство любви и выход страсти. И впитывал, впитывал все, что могли подсказать ему загадочно молчавшие равнины подстепья.

И вот они, первые вести надежды. «Кучер, приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его, и точно молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени».

Именье между тем приходило в полный упадок. Семья потомственных дворян обедала иногда «одной окрошкой», случалось, ели только хлеб с яблоками. Бунин хорошо понимал трагизм положенья семьи, но все еще крепко привязан был к дому и ко всему, что его окружало, уходя за синеющий горизонт. В последние годы жизни в Озерках он особенно много ходил и ездил верхом по полям, проводил ночи в саду, глядя в зеркало пруда, отражавшего луну и звезды. Он остро чувствовал сезонные перемены в природе — осеннюю тоску полей, лиловую знойность летнего неба, зимние снегопады, зеленый дым весеннего пробуждения леса. В это время написаны были стихи, помещенные в «толстом» журнале, — свою фамилию Бунин увидел среди знаменитых имен России. Возможно, то были вот эти стихи, навеянные последними днями жизни в Озерках.

«Не видно птиц. покорно чахнет/ Лес, опустевший и больной./ Грибы сошли, но крепко пахнет/ В оврагах сыростью грибной. <….> А в поле ветер. День холодный/ Угрюм и свеж — и целый день/ Скитаюсь я в степи свободной,/ Вдали от сел и деревень./ И, убаюкан шагом конным,/ С отрадной грустью внемлю я,/ Как ветер звоном монотонным/ Гудит-поет в стволы ружья».

В это время Бунин понял: «деревенские университеты» окончены, непременно, немедленно надо выбираться в большой мир, хотя бы сначала увидеть его, ведь, кроме Ельца и Ефремова, он нигде еще не был.

В Озерки приехали мы под вечер, ожидая увидеть только следы усадьбы, покинутой Буниным в 1894 году. Мы знали: ничего на месте ее сейчас нет. Но на вопрос, где и что было, женщина, гнавшая во двор индюшек (опять индюшек!), сказала: «А вон видите крышу? — и тут же спросила: — Вы строители или родня?» Помнят Озерки Бунина! И увидели мы нечто поразительно радостное. На месте, где давно уже ничего не было, кроме белых с желтизной фундаментов дома, ограды, надворных построек и остатков старого сада, стоял сейчас великолепный сруб, и в нем уже угадывался бунинский дом, хотя еще без дверей и рам в окнах, но с характерной высокой крышей, и у меня, признаюсь, потекли слезы. Вспомнились горестные вздохи изгнанника Бунина: «Не будут знать, не будут читать меня в России». Ах, как хотелось, чтобы Бунин был в этот час с нами и видел бы эту постройку. Читают Бунина, знают! После смерти его (1953) вышла в России сначала «рыженькая» книжица тщательно отобранных рассказов (1956), а потом несколько многотомных собраний сочинений, книги о Бунине, кино. В сравнении с нынешними томами книжицы прижизненных изданий писателя кажутся сейчас сиротски тощими. И этот дом! Конечно, не реликвия, помнящая дыхание бунинской семьи, как говорят музейщики, — «новодел». Но вспомним: нынешний дом в Михайловском тоже построен на пепелище. Разумно обжитый, он оставляет чувство подлинности, «как будто Пушкин только что вышел из него подышать воздухом к Сороти». Можно и эту постройку обжить, наполнить вещами нужного времени. А вдруг найдется что-то, к чему прикасалась бунинская рука? (Кланяюсь всем с просьбой: если это «что-то» найдется, пишите немедленно нам в газету. Все дары святому месту России помогут утвердить память о человеке, чьи деянья проникнуты любовью к Родине. Нам сказали, что дело создания музея-усадьбы в Озерках взяли в руки свои, липчане. Низкий поклон им. Да сбудутся все их добрые замыслы!)

Более часа ходили мы около сруба, угадывали, где и что стояло в годы, когда жизнь тут была наполнена теплом и звуками, когда Бунин выводил со двора Кабардинку и с двустволкой ехал в поля.

Память о тех временах хранит старый сад (одичавшие остатки его). Цветет весною сирень, плотной гривой стоит крапива, краснеют к осени ягоды шиповника, можно пожевать сейчас кислое яблочко с дичка, идущего от корней старой антоновки, под которой мог стоять молодой Бунин, наблюдая восход красноватой луны над прудом.

Пруд по-прежнему в тех же берегах. Так же плотно со стороны усадьбы обрамляют его не желтеющие до зимы ветлы, купаются в пруду беззаботные утки и ходит лениво по берегу, погромыхивая цепью, белая лошадь.

Сюда и сегодня уже кое-кто приезжает. И, уверен, будет шириться, уплотняться дорожка в бунинские места всех, кто постиг волшебство бунинского стиха и дышащие поэзией его повести и рассказы.

Утвердившись в жизни и повидав мир, Бунин постоянно стремился в родные места. Они будили воспоминанья, давали пищу раздумьям. Когда усадьбы в Озерках уже не стало, Бунин останавливался в именьице брата, в деревне Огневка. И тут — все те же поля, суходолы с «овчинками» кустарников.

Огневка жива и поныне, хотя и до крайности оскудела. Мы стояли на ее околице уже вечером. Утопали в сумерках синие дали, прогнали через выгон коров, уже потускнели багрянец и желтизна кленов и одиноких у выгона груш. «Вон там на бугре стоял барский дом…» — объясняла нам женщина, поставив на землю корзину яблок. «Да, да, — вторил ей мой друг из славного «Муравейника». — Сюда приезжал Иван Алексеевич уже прославленным человеком. Огневка стала прообразом знаменитой его «Деревни». Тут написан был бессмертный рассказ «Антоновские яблоки», тут заканчивал он работу над переводом «Песни о Гайавате». И «Листопад»! Он написан тоже в Огневке. Возможно, в такой же вот день видел Бунин праздник осенних красок». И мы вместе хором прочли начало лучшего в русской поэзии описания осени. «Лес, точно терем расписной,/ Лиловый, золотой, багряный,/ Веселой, пестрою стеной/ Стоит над светлою поляной».

В последний раз в родные места Бунин приехал в 1917 году, когда большая беда уже тучей накрыла Россию. Полный тревожных предчувствий, наблюдая пожары в дворянских усадьбах, Бунин с особенным чувством вглядывался во все, что было дорого в этом подстепье. Возможно, часом прощанья исторгнуты строки бессмертных стихов. «И цветы, и шмели, и трава, и колосья,/ И лазурь, и полуденный зной…/ Срок настанет — Господь сына блудного спросит:/ «Был ли счастлив ты в жизни земной?»/ И забуду я все — вспомню только вот эти/ Полевые пути меж колосьев и трав — / И от сладостных слез не успею ответить,/ К милосердным коленам припав».

Бунин был Поэтом в широком смысле. Начинал творческий путь стихами и знал им цену. Но известен читателям он больше прозой, проникнутой острым ощущением жизни, ее красок, запахов, звуков, страстей человеческих. Завидую тем, кто Бунина еще не читал — им предстоит открытие ярких творений и человека, о котором сказано: «Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звездного сияния его одинокой страннической души».

01.11.2002 — Красивая Меча

В древности ее называли река Меч. Не стоит следовать путями наивной топонимики, мол, видели с бугров сверканье воды, напоминавшее боевое оружие. Река не прямо текущая, она змеится, вьется в крутых берегах. Скорее всего, «Меч» — название древнее, потерявшее ныне смысл, и потому слово обратили в «Мечу», как будто нет названий мужского рода — Дон, Днепр, Амур, Енисей. Толкование нового слова тоже наивное, дескать, мечется Меча. Ну да ладно, важно, что Меча — Красивая. Бог весть кто пустил в оборот хорошее слово. Оно сразу выделяет реку из ряда других, и уже во времена Тургенева один из героев его, Касьян, говорит: «Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, господи боже мой, что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга…» Можно ль, читая такое, не пожелать свиданья с рекой? И я уже который год, по дням расписывая золотые летние дни, обязательно помечал: «И Красивая Меча».

И вот добрался. На пути к Ефремову (Тульская область), мы несколько раз переезжали неширокую реку, текущую меж увалов в опушеньи кустов и приводных деревьев, текущую торопливо и буднично. С дороги она казалась скорее таинственной, чем очень красивой. И у Ефремова река, ничем особо не выделяясь, текла спокойно и как бы к городу безразличная. Градостроители прошлого дали маху, не развернув Ефремов лицом к реке (это хорошо бы его украсило). Он стоит к ней как-то бочком, не породнившись, хотя на картах видится бусинкой синей нитки, хвостик которой маячит на тульских землях, а змеится ниточка в земли липецкие, где-то близ Лебедяни встречаясь с Доном. Неширокая, со множеством перекатов, судоходной Меча никогда не была. Лодок на ней немного, и все почти деревянные. Моторную лодку, чтобы оглядеть реку в лучших ее местах, мои друзья в Ефремове привезли откуда-то на машине. Лодка, видно, так давно на реке не бывала, что у мотора, едва отчалили, потерялся винт. Растерянные, мы пытались разглядеть что-либо в прозрачной воде, но махнули рукой — поплывем без мотора. На веслах «жестяный ящик» гнать нелегко, но мы втроем менялись каждые десять минут и дружно благословили потерянный винт — могли теперь не пролететь, а как бы пешком, неторопливо пройтись по реке, любуясь всем, что позволило назвать ее Красивой Мечей.

Плывем. Вода чистая, никакой мути даже на быстрине. Это потому что течет Меча в каньоне из плиточного известняка. Но видишь белые камни лишь изредка на перекатах, где течение скорое и надо кому-то, выпрыгнув в воду, протащить лодку за цепь по мелкому месту. Но тут же река разливается плёсом неизвестно какой глубины. У берега видишь кувшинки, осоку. Под ракитой в лодке — лещатник в плаще и деревенский мальчишка с ореховым удилищем. Но деревни, видимо, близкой, у воды нет — скрыта где-то вверху, за пологой стеною леса.

Берега у Мечи высокие, с шестиэтажный дом, но не обрывистые, а плавно скошенные, так же, как у текущего в этих местах Воргола. Но там пологие берега покрывают лишь травы с блестками ковыля. Они открытые, и кажется, вот-вот увидишь вверху у склона васнецовских богатырей. Тут же лес как бы по ступенькам поднимается от воды ярусами — клены, березы, осины, дубы. Все сейчас в разных оттенках золота и багрянца. Завороженные тишиною заросли отражаются в водяном зеркале, и наше вёсельное путешествие кажется сказочным.

Обычно у реки один берег крутой, другой, пойменный, — низкий, а у Мечи, при ее верткости, высокие то левый берег, то правый. Кручи сменяются вдруг луговинами, а на них то дикая груша с вишневого цвета осенней листвой, то клен, полыхающий желтым огнем, то нарядный рябиновый куст. Видны погрызы бобров у воды, по воздуху то и дело реку пересекают крикливые сойки с широкими, как весла, крыльями. А на одну из полян вдруг вынырнула из подлеска и села, озадаченная появлением лодки, лиса. Мы замерли. Лисица не убегает, сидит, наблюдает — уши черные, брюхо белое и рыжий, уже не по-летнему справный мех — как раз под цвет осени. Стоило кому-то из нас шевельнуться в жестяной лодке — неприятный звук срывает лисицу с места, и она побежала, мелькая между кустами. Егерь, передавая мне весла, заметил, что пожары минувшего лета в лесах к северу от земель тульских заставили крупного зверя — лосей, оленей, косуль — уйти сюда, в леса у Мечи. «Их стало заметно больше. То же самое было в 1972 году».

Любопытно, что жара, повсюду понизившая воду в реках на метр и более, на Мечу нисколько не повлияла — уровень вод по причине обилия родников не изменился.

Каменистое ложе реки не только образует кое-где быстряки, вода тут «лижет» древний ракушечник. Она в Мечи особенная. Когда плывешь, это не замечаешь, но при впадении в Дон, рассказывают, вода цветом заметно отличается от донской…

Три часа месили мы веслами воду. В условленном месте друзья, озадаченные нашим непоявлением вовремя, съели уху и выпили, что положено выпить возле реки. Когда мы, наконец, появились на быстрине, раздался радостный вопль: «Живы!!!»… Горел рыженький, как все вокруг, костерок. Голодные, набросились мы на остатки ухи и, оглядевшись, ахнули — «столица» красот на Мечи была как раз тут, где нас ждали.

Забравшись наверх, мы увидели то, что хранилось в памяти тургеневского Касьяна: холмы, синие дали, а внизу, с высоты птичьего полета, открывалась исключительной красоты пойма. Широкие луга переходили в лес, а посредине вилась река. Она тут делала немыслимые изгибы. В одном месте (близ села Шилова), казалось, она на глазах описывает полный круг, и огромное поле с одиноко пасущейся лошадью похоже было на фантастический каравай хлеба. А река сверху была похожа на серебряную гривну, какую древние люди украшеньем надевали на шею.

И дали… Понятен восторг Касьяна. В осеннем пространстве виднелись всхолмленные поля, осенью позолоченные лески, домики деревенек, церквушка и чуть угадывался в этих просторах путь Мечи к Дону.

Каждое лето к месту, где мы стояли, как к волжскому Плёсу, приезжают художники и с ненасытной жадностью, упиваясь прелестью этих мест, изводят краски. Был среди них один местный ефремовский мастер — кроме Мечи, не желал ничего видеть. Ставил он каждое лето палатку близ этой кручи и, питаясь картошкой, хлебом и молоком, которое христа ради ему сердобольно отливали доярки. Рассказывают, когда годы художника уложили в постель и он почувствовал: дни сочтены, попросил свозить его в места заветные — проститься с Мечей.

Предки наши селились не где попало, они тоже умели ценить и удобства житья, и привлекательность места. Красивая Меча — подтверждение этому. На берегах ее обнаружено много стоянок тысячелетней давности и не таких уж древних. Одна из них — Ипатьевское городище — сохранила валы земляной крепости, и археологи то и дело возвращаются к здешним «черепкам» и к наконечникам стрел и копий. Именно с этой точки открывается самая живописная панорама поймы реки и холмы лесостепной черноземной равнины.

Южнее широтного течения Мечи было когда-то Дикое поле с воинственными кочевниками. Легендарные васнецовские богатыри — это застава на пути половцев (полевцев — степняков), а не в столь уж далекие времена Красивая Меча была границей, переход которой по бродам означал вторжение в русские земли. Вторжениям несть числа. И потому русские земли близ Дикого поля почти не имели селений — разграблялись набегами с юга. Посещали приграничные земли лишь «бродни» — люди, имевшие тут «бортные ухожаи» (места собирания дикого меда), рыбные ловы, угодья охоты на зверя. Бродячие эти добытчики постоянно рисковали столкнуться с набегавшими вооруженными шайками «полевцев». А если в набеге участвовало большое число грабителей, переход Мечи означал вторженье на обжитые русские земли. Весть об этом с пограничной черты уносилась немедленно на Оку, а с нее сигнальная служба оповещала Москву: «Идут!!!»

Изгнание хищников за пограничную реку (броды через Мечу были во все времена там же, где и сейчас) означало победу. Разбитое войско Мамая с Куликова поля гнали до этой черты — в Диком поле преследовать степняков было трудно.

В погожий осенний день наблюдали мы заход солнца в заречье. Упали тени от леса в пойму Красивой Мечи. Прогнал неспешно стадо свое пастух, сгустилась синева у далекого горизонта, но все еще видно было холмы, лески, деревеньки. И опять вспомнился доброй памяти Касьян, увековечивший себя тем, что сказал встречному человеку с ружьем и собакой: «Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, господи боже мой, что это? а?..» Человеку часто недостает слов, чтобы выразить что-то, переполняющее сердце.

09.11.2002 — Осень профессора

Он несколько раз звонил из мещерской деревни Ушмор, деревни выморочной — «зимой дым всего из двух труб». Но именно тут профессор бросил жизненный якорь, когда ему минуло шестьдесят и он поневоле стал пенсионером, поскольку институт его по известным ныне причинам закрылся.

Мы приехали в Ушмор в дождливый осенний день и притормозили спросить, где живет тут профессор. Но со спины угадали в прохожем, укрытом плащом от дождя, самого профессора. Так познакомились.

В доме на берегу озера Вячеслав Викторович живет в одиночестве. Неизбежная при этом неухоженность в доме скрашивается убранством стен, говорящим о том, что жил человек интересно, много где побывал, много всего повидал. И профессию легко угадать — биолог. На стенах — шкуры медведя, кабана, рога оленей, чучело древней панцирной щуки, а над полками с книгами, самоваром, церковным колоколом и моделями парусных кораблей — чучело меч-рыбы, той самой рыбы, с которой боролся старик, описанный Хемингуэем. «Ваш трофей?» Профессор, опорожнив рюмочку, скромно кивнул: «Поймал, когда работал на Кубе».

Как раз посветлело, солнышко заиграло в желтых березах двора, и владелец трофея согласился сфотографироваться. Меч-рыбу сняли с крюков на стене, и профессор с рыбой под мышкой оказался на фоне мещерской природы. Был он чем-то похож на вождя американских индейцев — темноволос, лицо бугристое, серьезное, немногословен. О поимке рыбы поведал с предельной скупостью: «Ничего особенного. Небольшой катер. На корме укрепляется прочное удилище с надежной леской. Ну а потом уже как повезет…» Сказочный трофей тут, под березами, под мышкой у пожилого мещерца выглядел величественно и немного курьезно. Водворяем рыбу на место и садимся к камину.

«Вся жизнь — путешествия…» В университете Вячеслав Березин готовил себя к зоологической деятельности, мечтал увидеть дальние страны. Увидел. Но объектом его интересов, по обстоятельствам, были не слоны, не медведи, стал он микробиологом — объекты своих интересов мог разглядывать лишь в стеклышко микроскопа. Судьба бросала его туда, где рождались пожары лихорадки, холеры, чумы. Трудно представить, что какой-то почти невидимый «бокаёрзик» вдруг валит с ног, например, лошадь. Отказывается лошадь от пищи, не может подняться на ноги. Часто надо уже не лечить лошадь, а тушить пожар возникшей болезни. Именно во время такой беды пригласили ученого на Кубу. Лошадей там много, и возникла угроза потерять всех. «Высокая «бородатая власть» попросила: надо спасти по возможности недорогим способом». Профессор предложил немедля рассредоточить конское поголовье, чтобы прервать цепочки распространенья болезни. «Лошадей по тридцать — сорок голов заводили на палубы небольших кораблей и развозили по островам». Более тысячи их прошли островной карантин. Через полгода всех вернули по прежним местам — пожар болезни был успешно потушен.

Потом по таким же делам работал профессор во Франции, Уганде, Мали, Танзании, Замбии, в Сибири, на Дальнем Востоке, в Астрахани… В пятьдесят лет первый раз приехал профессор сюда, на Мещеру, и понял: лучшего места для жизни у него нет. Домашние не разделяли его любви к глухомани, озерам и комарам. А профессор решил построить тут дом. «Тогда на зарплату можно было построить. И десять лет я все, что было, тратил на эти вот стены, крышу, на баньку, камин, колодец. А с началом нынешней перетряски оказался вдруг на мели — пенсия, закрытие института…»

Были у профессора планы разводить тут в вольерах (для интереса) глухарей, рябчиков. Но то, что ладилось в обращении с «бокаёрзиками», с лесными птицами не получилось — большие вольеры стоят пустыми. Попробовал вывести в инкубаторе четыре десятка гусей — вода-то рядом, но тоже не вышло. Выжил и вырос один только гусь. Живет у бани. Терзаемый одиночеством, гусь страстно гогочет, то ли приветствуя, то ли на что-то жалуясь.

Что делать тут человеку, повидавшему мир? «Созерцаю, размышляю, читаю. Вон, поглядите, стал вырезать деревянные маски. Но вижу, за африканцами не угнаться. Чувствуете разницу?» По любви к морю взялся профессор строить еще модели старинных парусников. Стол его у камина завален инструментами, деревянными планками, тюбиками клея, лоскутами ткани для парусов.

Летом в доме появляются из Москвы близкие профессору люди, но, одолеваемые комарами, живут недолго. Одна лишь внучка, семилетняя Юлька, готова тут жить, не жалуясь и с большой радостью. «С лодкой справляется, рыбу может поймать, почистить и уху сварит. Но все-таки надо жить в городе. Что тут в глуши ей светит?..»

Житейски профессор неприхотлив. Питается как придется, спит в бане — обогревать легче. Но вечера проводит обычно возле камина — тут хорошо вспоминается. Мещеру профессор считает частью своего бытия и удивляется, как почти до старости не знал, что этот мир существует. Селение Ушмор и дом профессора стоят у озера очень большого, но мелкого — «версту иди — вода будет ниже колен». Было время, плескалась вода у бани, а теперь воду в озере окаймляет посеянный охотниками для диких уток канадский рис. «Все заполонило проклятое это растение — воду видишь лишь издали. Вы случайно не знаете, как с ним бороться? Может, какую косилку придумать?» Я сказал, что косилкой тут сделать вряд ли что можно. Вот если б растительноядных рыб запустить… «Да, да, — оживился профессор. — Как же я не подумал об этом». Но тут же согласился, что нынче это только мечтанья. «А что вы думаете о Мещере вообще?» Я сказал, что особых красот в болотистом крае не видел. Ценность Мещеры — в ее глуши, недоступности. Проложи тут дороги, и Мещера свою привлекательность потеряет. «Да, — сказал профессор, наливая еще одну рюмку, — дорога через Мещеру в Касимов сделала именно то, о чем говорите: бутылки, жестянки, кострища…» Вячеслав Викторович собирается написать о Мещере, «может, книгу, может, отдельные очерки». «А если построить тут зоопарк?» — вдруг говорит профессор. «А зачем, это ведь привлечет сюда много людей». «Да, — соглашается профессор, — привлечет…» Мы долго молчим, наблюдая огонь в камине.

«Вам интересно, наверное, знать, что было тут во время лесных пожаров… Огонь подбирался почти что к дому. Мы тут в дыму сновали, как муравьи, не зная, что будет. Одно дело читать газету и смотреть телевизор, другое — чувствовать, как штаны на тебе вот-вот задымятся. Кажется, вы писали об августовском пожаре тут, на Мещере, в 1936 году?.. Ну, значит, знаете сами, сколько тут было жертв. Пойдемте глянем, что и как горело на этот раз».

Сентябрьские дожди потушили пожары в этой части Мещеры. Ужасов 36-го года не было. Низовой огонь, лизавший траву в подлеске, сбивали ветками, не подпускали к селу и молили: только бы не было ветра! Сейчас черноту земли в сосняках желтизною прикрыла осыпавшаяся хвоя, опалена у сосен кора, но жить они будут. Выгорели вблизи озера два высохших торфяных болота. Тут картина сейчас такая, будто метеорит упал — березовый лес сплошь вывален. Огонь, пожирая торф, жег корни деревьев, и они падали, как подкошенная трава. «Сгорела тут колония цапель, утки носились в дыму как шальные. Ушли из леса крупные звери. А ежи от дыма и гари искали спасения у меня во дворе. По десятку в день видел — поил, подкармливал. Человека они не боялись. А гусь мой, чуя опасность, гоготал почти непрерывно. Я же все в свой мобильник кричал: «МЧС! МЧС!» Но кто мог услышать, когда горело везде. Что там в Шатуре? Не приходилось бывать?»

Одиноко профессору у озер. Но ехать на зиму в город он не желает. «Буду тут зимовать. Одно беспокоит: в жару вода ушла из колодцев, и не знаю, вернется ли».

Профессор не дал нам уехать на ночь глядя из Ушмора. Оставил заночевать. Провел по чердачным хоромам для приезжих гостей, приготовил постели. Но мы долго сидели возле камина, прислушиваясь к треску поленьев на жарком огне, к шуму берез за окном, к стуку дождевых капель и чуткому гоготанью ночевавшего во дворе гуся.

А утром при ярком солнце мы обратили внимание на удивительную картину. Гусь, схватив с ладони кусочек размоченной булки, немедля бежал к стоявшим около бани ведрам, молочному бидону и поливальнику с длинной шейкой. Эту посуду одинокая птица принимала за собратьев и искала убежище с ними рядом. Мы догадку проверили. Каждый раз повторялось: гусь бежал к поливальной посуде и, хлопая крыльями, предлагал неподвижным предметам его поддержать. Ведра и поливальник молчали, но гусю довольно было, что есть они рядом, что можно о них потереться боком, схорониться за них.

«Одиночество…» — философски сказал профессор, вместе с нами наблюдая эту картину.

На прощанье профессор неожиданно вспомнил опять про рыбалку на Кубе. Рассказал, как тряхнуло удилище, как билась рыба на леске, как опасно взвивалась она на палубе катера. И какое солнце светило в тот день, запомнил профессор, и как его поздравляли с успехом. «Жизнь не такая длинная штука, как кажется… — уже у машины закончил профессор. — Сейчас, сейчас вернусь», — сказал он беспокойно гоготавшему гусю.

И мы попрощались.

15.11.2002 — Друзья-медведи

Это было в средине лета. После ходьбы по лесу мы присели отдохнуть, и вдруг на поляну к нашему костерку выкатились два медвежонка. От неожиданности медведи поднялись на задние лапы и, принюхиваясь, с полминуты нас изучали. Мы испугались: по всем законам на сцене вот-вот должна появиться медведица. Но вышел из леса человек с палкой, и обстановка сразу же изменилась.

— Вы что же им вроде матери?

— Точнее сказать, опекун…

Так начал я свой рассказ в 1975 году о встрече с Валентином Сергеевичем Пажетновым, начавшим интересную работу по изучению медведей.

О медведях было известно и много, и мало — все по коротким встречам в природе. Что могли дать эти встречи? Медведь показался и сразу же растворился в чаще. Как живет он в природе, по каким законам развивается, как взаимодействует с окружающим его миром зверей и людей? Вопросов было много, а ответы отрывочные. Походить бы рядом с медведем, как ходила, например, англичанка Джейн Гудолл рядом с шимпанзе, внедрившись в их группу в тропическом лесу. Увы, с медведями взрослыми получиться это не может. А с малышами?

Идея оказалась вполне осуществимой. Два медвежонка, взятые из берлоги, «запечатлев» (особое явление в мире животных) человека как свою мать, стали следовать за ним повсюду. Человек, стараясь уберечь медвежат от опасности, прожил с мужающими зверями два года. Жизнь эта дала исключительно важные наблюдения. Было видно, чем и как медвежата питаются, как относятся друг к другу, как реагируют на все, что встречают, чего боятся, в каком возрасте начинают плавать, лазать по деревьям, как учатся есть овес, раскапывают муравейники и так далее. Что эксперимент удался, зоолог понял, когда поздно осенью его питомцы, соорудив берлогу, в нее улеглись.

«Проснувшись в апреле и увидев меня, медвежата сначала с испугом забрались на дерево, но я кинул возле сосны фуфайку, и медвежата, сразу почуяв знакомый запах, подбежали «брататься». И еще одно лето мы провели вместе».

Жизнь в дикой природе рядом с взрослеющими зверями дала зоологу уникальные важные знания.

И была у Пажетнова мечта — вернуть воспитанников в природу. Однако, как потом стало ясно, были нарушены правила взаимоотношения с человеком. До желанного финиша звери, случалось, брали пищу из рук и, оказавшись свободными, стали искать встречи с людьми, например, с грибниками, чтобы покопаться у них в корзинах. Как это было ни тяжело, одного медведя пришлось отдать в зоопарк, другого, более дикого, задравшего в деревне корову, пришлось пристрелить.

Я тогда написал: «Зверя, познавшего близость людей, переставшего их бояться, вернуть в природу трудно, почти невозможно». И ошибся. Продолжая работу с медведями, Пажетнов учел промахи первого эксперимента и стал воспитывать попавших в руки к нему медвежат с учетом накопленных знаний. И медведи оказались способными жить, обретая свободу! Это была сенсация. Имя Пажетнова стало сразу известно в ученом мире.

Я всегда любовался своим другом — спокойный, обстоятельный, трудолюбивый, знающий, он в этой жизни хорошо умеет делать всё, за что бы ни взялся. Он и кузнец, и плотник, и сварщик, шофер, тракторист, теплотехник, ветеринар, охотник-промысловик, три года добывавший пушнину в енисейской тайге.

Охотничья страсть сблизила человека с природой. Имея уже двух детей, Валентин поступил в пушно-меховой институт, успешно его окончил и приехал работать в Центральный лесной заповедник. Примерно в это время мы хорошо познакомились, и вот уже двадцать пять лет я слежу за жизнью моего друга. Хороший семьянин — жена, двое детей, пятеро внучат, Валентин Сергеевич признает, что половину всех забот, связанных с медвежатами, делит с ним «золотая Светлана Ивановна». И сын в этой семье тоже зоолог, и дочь — биолог. В доме Пажетновых всегда чувствуешь атмосферу дружбы, трудолюбия и общих интересов. Но глава всему, конечно, папаша. За годы изученья медведей он написал о них серьезную книгу и стал кандидатом наук. «Для всех» он написал еще интересную книжку «Мои друзья медведи», переведенную с русского во Франции, Болгарии, Чехии. Позже работа, обобщившая опыт возвращения медвежат в природу, сделала его доктором биологических наук и едва ли не главным «медвежатником» в мире — участвует в многочисленных конференциях, побывал во многих странах, к нему в тверские леса приезжают за опытом. Уникальную работу Пажетнова взял под свое покровительство (финансирование, снабжение оборудованием) Международный фонд охраны животных.

Сейчас Валентин Сергеевич возглавляет в дальнем медвежьем углу тверских лесов биостанцию. Это живописное место, где стояла когда-то деревня, а теперь на холмах и под ними — жилые дома сотрудников (половина которых — семья Пажетновых) и специфические постройки — приюты для медвежат. Они попадают сюда еще крошечными — с рукавичку, когда мать на берлоге убивают охотники. Прежде медвежата всегда погибали. А если кто-нибудь соблазнялся вырастить медвежонка, то не знал потом, что с ним делать, — «до года это плюшевый мишка, а позже зверь, шутки с которым плохи». Валентин Сергеевич объявил в газетах, что берет на воспитание медвежат. И их привозят сюда каждую зиму.

О всех тонкостях методики воспитания рассказывать долго. А коротко так. Сначала медвежат выращивают, как младенцев, — тепло, молоко, яйца, манка, творог. При этом делают это так, чтобы зверята не чувствовали присутствия человека и не связывали облик его с получаемой пищей. Растут медвежата на хорошем питании быстро и скорей, чем в природе, становятся на ноги. Их начинают выпускать из «яслей» в лес, продолжая снабжать едою, но так, как будто они сами ее нашли. Потом, в строго определенном возрасте, питание сокращают, побуждая медвежат обращаться к подножному корму.

Медвежата в поисках пищи и по любознательности бродят по сравнительно большой территории — четыре — пять километров в любую сторону. Они могут увидеть на дороге мотоциклиста, пасущуюся корову, лося, лису, барсука, определить к ним свое отношение.

К концу июля медвежата уже готовы к самостоятельной жизни, и их выпускают в тех местах, где они родились, либо там, где хотят освежить кровь угасающих популяций медведей.

Шесть лет назад Валентин Сергеевич пригласил меня посмотреть выпуск в заповеднике «Брянский лес»… Прижились! Позже в тех же местах были и еще выпуски. Всего переселили в леса под Брянском четырнадцать медвежат.

Воспитание зверей — дело кропотливое и ответственное. «Дитё легче выхаживать, — говорит Светлана Ивановна, на которую ложится много почти материнских забот. — Привязываешься к ним, как к детям».

А что окрестное население? Ну, во-первых, его тут мало. В трех ближайших деревнях считанное число жителей. Встречи с медвежатами редки и неопасны. И отметим еще один талант Валентина Сергеевича Пажетнова — его уменье создать вокруг важного дела атмосферу доброжелательности. Когда в этот раз мы ехали от железной дороги на биостанцию, у шоссе стояла старушка с горшком молока. «Сергеич, возьми гостинец». Эта картина обычная. Валентин Сергеевич тут не только непререкаемый авторитет, но и всеми (всеми!) уважаемый человек. Не без причины. Сам он готов тут любому и каждому оказать житейскую помощь, сегодня особо ценимую: отвезет кого-то в больницу, на станцию, старухе на тракторе огород вспашет, купит лекарства, полечит скотину, непременно побывает на свадьбе, на похоронах. Это известно хорошо всем, и потому ни один человек с ружьем не появится на земле биостанции.

Недавно в качестве биологического ресурса за хозяйством Пажетнова закрепили местное озеро. Что сделал Валентин Сергеевич в первую очередь? Собрал мужиков и сказал: «Вы тут живете — пользуйтесь озером как хозяева, ловите столько, сколько сможете съесть. Но давайте озеро вместе беречь. Появился браконьер, особенно с электроудочкой, — вяжите и мне сообщите». Это всем пришлось по душе. Прищучили недавно тут алчного, неразборчивого ловца. Кричит: «Я милиционер!» «Тебя-то мы и хотели прижать!» Пажетнов добился, чтобы милиционер был уволен с работы, а начальнику милиции, пытавшемуся его выгораживать, объявили взыскание.

Есть еще одна сторона деятельности Валентина Сергеевича. Человек он на тверской земле известный, дело его вызывает у всех любопытство — едут на биостанцию. Как быть? Присутствие тут людей нежелательно и нетерпимо. Решено создать в ближайшей деревне для экскурсантов «Дом медведя». В нем будет выставка всего, что связано с жизнью медведей, и еще фотографии, книги, видеофильмы. Валентин Сергеевич либо кто еще из семьи Пажетновых будут сюда приезжать для бесед. Эту ношу зоологи берут на себя добровольно, понимают ее неизбежность, полезность.

В следующем выпуске «Окна» мы расскажем, как семья Пажетновых воспитала в этом году восемнадцать медвежат. Я застал момент, когда их уже начали, как говорит Валентин Сергеевич, «отдавать» природе.

22.11.2002 — Друзья-медведи (продолжение)

В этом году их восемнадцать. Это много — ведь каждый, как ребенок, непоседливый и капризный. И ухаживать за всеми надо так, чтобы они не чувствовали, что за ними ухаживают, надо держать их в хорошей форме, но не баловать, надо кормить их так, чтобы они думали: корм нашли сами. Надо не проявлять жалости, когда при сокращении корма начинают скулить, — важно, чтобы сами корм находили в лесу.

Территория, на которой они «пасутся», может прокормить их с десяток. Тут же в два раза больше. Медведи сами территорию расширили, охотясь за муравьями, лягушками, кузнечиками и поедая всякие травы. Их и в это время подкармливают, чтобы не отощали, не заболели. Все делалось правильно, и ни один из восемнадцати не пропал.

Попали сюда они, главным образом, сразу после зимних охот на берлогах. Уже хорошо известно: «Пажетнов берет на воспитание малышей». Но двух привезли с опозданием — московские охотники соблазнились взять малышей домой — «маленькие, милые». Но скоро поняли: медведь — существо не для комнатной жизни. Обоих медвежат порознь, но почти в одно время привезли на биостанцию: «Возьмите за ради бога». Пажетнов не хотел брать. Медвежата были «испорчены» — избалованы, капризны, «импритированы» на человека, то есть произошло запечатление в памяти существа, готового их кормить, играть с ними. И видно, уж очень, как говорят нынче, «достали» городских природолюбов, едва ли не на коленях стояли — возьмите. Дали денег «на исправление», не понимая, сколь сложное дело править испорченное.

Но вроде бы ничего. Пока что держатся, как и все, хотя характером отличаются. Характер у каждого свой. Пажетновы всех знают «в лицо», знают, от кого чего ждать. Слабенькая Фима — нервная, инфантильная, всегда подозревает покушенье на ее интересы. Серьезные и основательные Хоппи и Нюкки — брат и сестра. Есть в компании Марья, Батон и Бублик. Имена даются, чтобы легко понимать друг друга, когда вечерами около лампы Пажетновы обсуждают проблемы воспитанников.

Медвежата держатся двумя группами. В одной семь, в другой одиннадцать разношерстных — темных, светлых и (удивительно!) пегих. По какому признаку группы образовались, не ясно, в природе таких образований нет. Чувствуется клановость. Живут компании по разные стороны «биодеревни». В странствиях по окрестностям они, случается, перемешиваются и сразу начинают искать «своих», руководствуясь исключительно запахами. У каждой группы, оттого что медвежата постоянно соприкасаются, свой особенный запах.

Драчливы. Но групповых интересов нет. Стычки происходят из-за несходства характеров и темпераментов. Дерутся часто до крови (был случай, оторвали одному ухо) — приходится, как в детском саду, пользоваться зеленкой. Как и в природе, у них тут могут быть простуды, даже воспаление легких. Лечат так же, как и людей.

Воспитателей медвежата знают, но не в лицо. Лицо им стараются не показывать (Валентин Сергеевич закрывается капюшоном, Светлана Ивановна — платком). Знают их медвежата по запаху (у каждого человека он тоже свой). Как показал опыт, важный знакомый запах зверь помнит всю жизнь. «Однажды я шел с двумя спутниками по лесу. Слышу треск и вижу: прямо на меня несется медведь, но явно неагрессивный. Я сразу понял: мой воспитанник — почувствовал запах, знакомый с детства. Придя в себя, медведь мгновенно исчез».

Мне, конечно, хотелось снять малышню. Лет семь назад я снимал их открыто. С тех пор методика воспитания уточнилась — видеть людей медвежата должны возможно реже. Важно, чтобы они, вырастая, человека боялись и избегали.

Глядя вечером на мою сумку с фотографической техникой, Валентин Сергеевич улыбнулся: «Утром пойдем. Я в нужном месте оставил корм. Медвежата найдут его обязательно и, скорее всего, там заночуют».

Часов в семь тихо по росной траве прошли мы с полкилометра в лес. Объясняясь знаками, подошли к загородке. Воротца были открыты, и мы увидели компанию из одиннадцати медвежат. Все спали вповалку, прислонившись друг к другу, как солдаты после трудного марша. Посапывали, изредка шевелились. Но вот один встал, озадаченно озираясь — что за гости? — и поднял тревогу. Медвежата, просыпаясь, не побежали, почуяв знакомый запах. А запах другого пришельца их озадачил, и малыши принялись с недовольным фырканьем и сопеньем обнюхивать мои ботинки. «Познакомившись», медвежата спустились неспешно к маленькому пруду и, сгрудившись рядком у воды, стали пить. Потом пошло обнюхиванье друг друга и обсасыванье шерсти. Этот процесс увлек всю компанию. Незатухший рефлекс сосания был так силен, что, кажется, ничего другого для медвежат в эти минуты не существовало.

Земля у пруда была до желтой глины вытоптана. Каждая кочка медвежатам в этом месте знакома, и все же они старались проверить все запахи. Поднимаясь кверху, под елки, они фыркали и покусывали друг друга. Пора бы и удалиться, но присутствие незнакомого персонажа на сцене возле пруда их удерживало. Некоторые возвращались еще раз понюхать ботинки, пробовали на зуб ремень фотографической сумки. Снимать было почти невозможно — утро пасмурное, а елки цедили к земле лишь жиденький свет. Валентин Сергеевич был терпелив, но все же пришла пора поманить меня пальцем: «Уходим!» Уходим, прикрыв лица, я — кепкой, Валентин Сергеевич — капюшоном. Медвежата провожали нас взглядами, забыв о возне. «Могут по следу из любопытства прийти во двор», — шепотом говорит мой спутник, оглядываясь.

Мы стояли у дома, обсуждая «поход к медвежатам». Валентин Сергеевич вынес из гаража вилы — накопать червей для рыбалки, а я остался у входа в дом с тайной надеждой: а вдруг придут?

И они появились. Сначала я увидел между гаражом и наковальней на пеньке смешную, олицетворяющую любопытство мордашку. За ней показалась другая. И вот уже три медвежонка, крадучись, зная, что пришли на запретную территорию, движутся вдоль гаража. Это тройка самых инициативных и любопытных — явно разведка. За гаражом слышно пофыркивание — остальные там в ожидании.

Я, стоя около двери, снимаю. Но фигура незнакомого человека разведчиков не занимает. Их привлекает силуэт знакомого человека и дразнящий запах разрытой навозной кучи. И тут происходит то, что и требуется. Неизвестно откуда появляется вдруг собака. С лаем она мчится к нарушителям запретной для медвежат территории и не кусает (вышколена!), но, бросаясь от одного к другому, мгновенно выметает всю компанию со двора. Это очень важный момент воспитанья. Медвежата должны понимать: близость жилища, людей и собаки для них опасны, их надо всегда избегать. Достичь этого удается. Выпущенные в природу медвежата, запрет усвоив, понимают: от людей и от всего, что связано с ними, надо держаться подальше — не было случая ни агрессии, ни опасного любопытства.

Пажетновы выпустили в леса (считая и восемнадцать медвежат этого года) сто два питомца. Конец июля — начало августа — время расставания медвежат с «детским садом». Заснять момент выпуска медвежат в этот раз приехали телевизионщики Мюнхена. Парочку мишек из группы, которых мы наблюдали, рано утром посадили в ящики-клетки и повезли в Новгородскую область. В городке Холм нас встретили местные егеря, и вместе мы поехали в нужное место здешних лесов.

Долго искали позицию — снять пробежку зверей с опушки в чащу. Она не должна быть долгой, чтобы не сбить медвежат с толку, но и достаточной, чтобы на экране был виден этот бег на свободу.

Все получилось, как ждали. Медвежата сердито возились в клетках и, как только выход открыли, пулями бросились в лес. Снимавшие быстротой этой были несколько разочарованы, зато Сергей (младший Пажетнов) был доволен: «Именно так они и должны убегать. Они показали, что знают: лес — их убежище». У опушки мы потоптались, пытаясь разглядеть следы, но ничего не увидели — молчаливая чаща приняла новых жильцов под свое покровительство.

Вечером с Валентином Сергеевичем мы поехали к озеру порыбачить. Рыба клевала плохо, и разговор был опять о медведях. «Напиши: мы примем всех малышей, осиротевших в берлогах. Мы также с благодарностью примем известия о попавших под выстрел медведях с меткою в ухе. Это доказательство: воспитанники наши живут обычной медвежьей жизнью. В то же время мы тут размышляем о том, чтобы в наших лесах, лежащих близ Торопца, охоту на берлогах запретить — охотиться только осенью, когда медведи кормятся на овсах. Таким образом будем способствовать сохраненью богатства природы. Ведь не все осиротевшие медвежата к нам попадают. Да и приют наш не может брать неограниченное число медвежат. Десяток — воспитывать и изучать повадки зверей — нам по силам. Больше — уже сверхнагрузка и трудности с соблюдением строгих методов воспитанья».

04.12.2002 — Муравский шлях

Историю, если присмотреться, часто пишет география, точнее, пишет ее Природа. Человеческие поселения возникали, как правило, около рек. Реки были первыми, самыми легкими дорогами по Земле. Сыгравшим огромную роль в истории Европы был путь «из варяг в греки» — из Скандинавии по Руси в Грецию. Пояс лесов южнее Москвы (тульские и орловские земли) был границею с Диким полем. И не просто границей, а некоей крепостной стеной, за которой укрывались жители этих мест и которая преграждала, затрудняла путь во глубину русских земель разбойничьим ордам и армии степняков — «степь леса боялась». Что касается путей по Земле, их было немало. Древние, вопреки представлениям в нынешний автомобильный век, еще не имея карт, хорошо ориентировались и много по Земле передвигались — исследовали, торговали, воевали и расселялись. Там, где не было водных путей и надо было двигаться, выбирали такие пути, где не встречалось водных преград. Одна из таких дорог вошла в историю. И хотя сегодня она не существует, упоминанье дороги вы найдете в энциклопедиях при том, что не очень много путей в них означено. Называлась эта дорога Муравским шляхом. Много веков она соединяла юг с севером. По конному шляху в междуречье Оки и Дона перемещались сарматы и скифы, позже печенеги и половцы. Двигалось шляхом до Куликова поля войско Мамая. Двигались позже по Муравскому шляху с юга на север и обратно купцы и посольские люди. А в XVI и XVII веках минувших тысячелетий Муравский шлях был головной болью молодого русского государства.

Южная граница Московии выдвигалась тогда за Оку. Крестьянская соха только-только коснулась степных черноземов, и житье людей на границе с Диким полем было невыносимо трудным. С юга прямым путем от Крымского Перекопа до Тулы пролегала ничем не затрудненная степная дорога, названная Муравкой потому, что пролегала по траве-мураве — прекрасном корме для лошадей, на которых передвигались степью крымцы, совершая нескончаемые набеги на Русь.

НАМ ИНТЕРЕСНО представить сегодня места, где шел знаменитый шлях, — утоптанная конями, но немощеная дорога, от которой ветвились в сторону сакмы, — конные тропы. Дикое поле в те времена было подлинно диким. Тысячелетние ковры разнотравья, украшенные цветами, простирались во все стороны от дороги. На взгорках серебрился ковыль, в понижениях зеленели осоки и поблескивала вода к середине лета пересыхавших речек и небольших озер. Во все стороны — открытый простор. В небе парили орлы и коршуны, обычными были в те времена огромные птицы дрофы и чуткие стрепеты, паслись в степи стада сайгаков и диких лошадей тарпанов (шесть тысяч лет назад лошадь была приручена скифами в этих местах). Во множестве было лис, волков, зайцев, сурков, сусликов, перепелов, лебедей, сов. Гудели над травами шмели и пчелы. А у дороги лежали обглоданные зверьем, отбеленные ветром и солнцем кости падших коней, верблюдов и кости людей — человеческий муравейник каждое лето оставлял на шляхе зловещие знаки стычек и расправ на дороге с невольниками.

ЭТО БЫЛА большая беда для Руси. Не проходило года, чтобы конные отряды, иногда многотысячные, не ходили бы за добычей на север. То была не война, то был хорошо организованный и часто безнаказанный грабеж пограничных со степью земель. Проторенным путем, огибая истоки небольших рек, по хребту водораздела Оки и Дона двигались крымцы в направлении Тулы. Направо к реке Воронеж и налево к Оке Муравский шлях разветвлялся, от него уходили шляхи и сакмы в глубь лесостепи. И тут все пути расходились веером, по ним изгоном (быстрым набегом), россыпью по селам, по всем местам, где пытались укорениться русские хлебопашцы, бортники, охотники, рыболовы, шел беспощадный грабеж — все сжигалось, старики убивались, а молодых — матерей, отцов, ребятишек — уводили в плен тысячами для продажи на невольничьих рынках Причерноморья. Для детей, не могших идти на аркане за всадниками, имелись специальные корзины, подвешенные к бокам лошадей. Люди были главной добычей, но уносилось все сколько-нибудь ценное «вплоть до гвоздей из строений и подков, сбитых с копыт павшей лошади».

За первые пятьдесят лет XVI века совершено сорок три (!) набега. Справиться с этой напастью было непросто — протяженной была с Диким полем граница и беспокойными, алчными были крымцы. Пытались запирать стражей перелазы (броды) на реках. Но их близ шляха было немного. Регулярное войско, выдвигаясь по тревоге за Оку из Москвы, не успевало перехватить разбойников, они стремительно покидали пограничную лесостепь и в Диком поле были неуловимы.

Пытались поладить, договориться с ханом в Крыму. Уже после Куликовской битвы (1380) и стояния на Угре (1480), уже утвердившись в Европе, Русь платила ничтожно малому Крымскому ханству позорную дань — «абы не беспокоили поганые». Но у «поганых» чесались руки. Нарушая договоренности, крымцы продолжали грабительские набеги. Вместо спаленной избы можно было поставить новую, но кому ставить? Южное пограничье Руси пустело. Персидский шах Аббас Первый, принимая послов из Москвы, выразил удивление, что в государстве Руси еще сохранились люди.

Людские потери были так велики, что в Москве для выкупа полонян в XVII веке был учрежден специальный налог — в казенную кассу лепту вносили все: и царь, и его подданные — «православные христиане». Через посредников налажено было сношенье с разбойниками. За простолюдина платили 250 рублей (немалые в то время деньги!), за людей знатных платили тысячи.

С этим позором надо было как-то кончать. Походы в Крым, к «гнезду разбойников», успеха не приносили — длительный переход с обозом через Дикое поле, временами совершенно безводное, истощал войско, делал его небоеспособным. Дать же крымцам бой у своих границ не удавалось. Их тактика быстрых передвижений и отступление в поле позволяли избегать столкновений с регулярным войском Москвы. И все же одно сражение состоялось.

НЕДАВНО, проезжая к Орлу из Ефремова, на развилке дорог у селенья Судбищи остановились мы возле недавно поставленного памятника — дикий камень, и на нем рельефный силуэт русского воина в средневековых доспехах. Тут же доска с письменами, напоминавшими о событиях 1555 года.

В то лето воевода Иван Васильевич Шереметев нес сторожевую службу с казачьим отрядом на Муравском шляхе. Зайдя в тыл нагрянувшей шестидесятитысячной орде, возглавляемой ханом Давлет-Гиреем, казаки «отрубили хищникам хвост» — захватили запасной табун (тысячи лошадей и верблюдов) и взяли пленных. Отправив добычу в ближайшую крепость, воевода продолжал скрытно следовать за ордой. Важно было помешать ей рассыпаться, пройтись облавой по краю русских земель… Маневрирование было, как видно, продолжительным — Москва узнала о «большой вылазке» во главе с самим ханом и немедленно двинула войско к Туле. Крымцы это проведали и, захватив сколько могли полонян, повернули в степь. Шереметев, шедший по пятам хана, неожиданно оказался лицом к лицу с огромным войском. Он мог бы и имел право уклониться от боя, но не уклонился. До этого крымцев не пускали в русские земли. А тут препятствие оказалось на пути, когда по шляху они хотели «утечь восвояси».

Бой при Судбищах длился с полудня до ночи. Хан отступил, но утром, поняв, что перед ним лишь горстка отважных людей, вернулся. Русский отряд не дрогнул, сам потерял многих, но и «поганых положил несчетно». Шереметев заставил хана с ордой бежать, поскольку войско Ивана Грозного, как ему донесли, вот-вот прибудет.

Это была первая заметная победа над крымцами. И Москва сразу перенесла места столкновений с ними уже в саму степь. Но это требовало укрепления новой границы. И она быстро, в пятнадцать лет, была обустроена, получив название «Белгородской черты». На ней искусно использовались природные препятствия для конницы, созданы были засечные линии в лесках, на открытых местах насыпаны были земляные валы, укрепили старые и построили новые города — Белгород, Оскол, Воронеж, Усмань, Тамбов. С волненьем пишу — был в их числе и Орлов-городок, превратившийся позже в большое село Орлово, где я родился и вырос. Хорошо представляю, где была крепость, какую роль на Черте играла прежде заболоченная бобровая наша Усманка. А в музее города Усмани я как-то прочел наказ воеводы тех лет «стороже», наблюдавшей в заречье за Диким полем: «На одном месте два раза кашу не варить, где обедал — не ужинать, где ужинал — не ночевать!»

Укрепление государства и крепость Белгородской черты остудили пыл крымцев ходить за добычей. Муравским шляхом («посуху») стали ездить на юг и обратно купцы и посольства.

ЧТО СЕГОДНЯ осталось от знаменитого шляха? Практически ничего. Нет и Дикого поля. Исчезла тысячелетняя травяная степь. Исчезли в степи тарпаны, дрофы, стрепеты, редко видишь сурка, немного на этом огромном пространстве орлов. Распахана степь. Под плугом исчез и тысячелетиями утоптанный конскими копытами шлях. О его существовании напоминают лишь названья старинных селений, по которым шлях проходил, а «дикая земля» осталась только на склонах и окраинах древних балок. Лишь очень редко тут можно увидеть перышко ковыля, чаще видишь только полынь, жесткую, скусанную овцами траву, кусты шиповника да колючки с малиновыми цветами — татарник.

05.12.2002 — Пишем, что наблюдаем…

Прочитав ваши письма, я разложил их по стопкам: дом, двор, природа… Начнем с дома. Воробьев в неволе увидишь нечасто — плохо переносят неволю, да и не очень интересны любителям птиц — и так всегда рядом. Но доброе сердце и воробья приютит, если в природе жить ему трудно. Так, в доме пенсионеров Ященко (Воронеж) оказался воробей с изъяном зренья — одноглазость мешала ему летать и особенно приземляться в нужное место. «Влетел он к нам в форточку и прижился. Живет в клетке, любит наблюдать себя в зеркале (как бы — компания), но мы обязательно выпускаем его полетать. Садится на руку, на перекладину половой щетки. Иногда же на спинке стула делает «гимнастику» — машет крылышками. Ест все, что едим мы: хлеб, кусочек котлеты, творог. Особо любит халву. Очень общительный. А если услышит по радио музыку, начинает весело щебетать».

О сообразительности воробьев пишут братья Барановы (Невельск Свердловской обл.): «Наблюдали за одним «строителем» прошлой весной. Нашел воробей соломинку, но велика — не может на крышу взлететь. Что сделал? Подтянул соломинку к низкому, почти горизонтальному сучку акации, взобрался на него, не выпуская из клюва конец соломинки, и с этого трамплина взлетел вместе с ношей. Гений!»

Но главные персоны для наблюдения — в доме и возле него, конечно, в первую очередь, собаки и кошки. Давний друг «Окна» Михаил Кошман (Тульская обл.) пишет: «Собака и кошка у наших соседей живут очень дружно. Место собаки — у двери, а у кошки — в углу, близ кровати. На днях наблюдаю: кошка подходит и трется о бок собаки. «Чего это она?» — «А хочет, чтобы собака покараулила котят, пока она сбегает погулять». Собака эту услугу не любит, но, наконец, сдается — идет и ложится возле котят, а кошка скребется в дверь — выпускайте!»

И еще история с кошкой. Пишет

И. С. Винокуров из Оренбурга: «На садовом участке жила бродячая кошка. Для окота выбрала она место под кроватью в нашем домишке. Соседство это не очень понравилось. Собрал я котят в тряпку и отнес к штабелю досок. Вот что было потом. Сижу на скамейке. И вдруг кошка стала носить котят ко мне под ноги. Перетаскала, села и внимательно на меня смотрит, разве что не скажет человеческим голосом: «Что же ты, сукин сын, с животными так обращаешься!» И меня проняло. Сделал я для котят ящик, и кошка стала у нас жить».

Теперь письма из стопки «Двор». «Коров принято считать неуклюжими и недалекими по уму. О неуклюжести судить не берусь, а вот прочтите, что расскажу о лукавстве буренки. (Николай Запалихин, адрес интернетовский.) Стою у дома. Рядом чужая корова с невозмутимо-печальным видом щиплет тощую травку. Зазвонил телефон. Минуты три был я в отлучке. Возвращаюсь — буренка, войдя в ворота, стоит на грядке и торопливо с хрустом хватает капусту. От флегматичного вида не осталось и следа — вдохновенье на морде, и лукаво глядит исподлобья. Не понадобилось ее прогонять, сама сообразила, что надо делать, развернулась — и мигом в ворота. И опять тот же невозмутимо-печальный вид. Я не рассердился — уж очень многим обязаны мы коровам».

Во дворах, где обретается много разных животных, нередко возникают конфликты. Любопытно, что стычки эти, нарушающие спокойное течение жизни, никто не любит. Мирят и наказывают задир те, кто знает, что силу их уважают. Всего чаще в этой роли выступают во дворе гуси — птицы сильные, спокойные и степенные. Удивительно, но в этой роли может выступить и петух. Вот что пишет Владимир Гуськов из Львова: «У нашей бабушки в маленьком городке Рава-Русская жил здоровенный и очень горластый петух. Вел он себя наглецом, но любил, чтобы было кругом все спокойно и тихо. Даже дворовый, сидевший на цепи пес побаивался Петра. Однажды собака сорвалась с цепи и, ошалев от свободы, начала все крушить в огороде. Дедушка быстро поймал бедокура и стал воспитывать ремешком. И тут из дальнего угла, от кучи мусора примчался петух. Оценив обстановку, он разлетелся и сзади, с наскока, клюнул деда в мягкое место. У него ремешок из руки выпал, и собаку он упустил. А Петро изготовился к новой атаке. Увертываясь от ремня, он изображал нападенье. Дед предпочел заключить мир с петухом, и тот, празднуя победу, с достоинством удалился».

Крыс, если они овладевают двором, вывести очень непросто. Когда об этом недавно пошел разговор, мой друг Анатолий Яковлевич Митронькин, живущий в Саранске, поведал: «Моя бабка в деревне боролась с крысами, пользуясь алебастром. (Разновидность гипса.) Подмешает в теплую кашу этого порошка и в корытце — во двор, разумеется, удалив с него всех, кто мог бы каши отведать. Крысы, видя, что кругом никого, набрасываются на еду и через некоторое время поголовно валятся с ног — алебастр в утробе у них застывает. Жестоко, но для борьбы с крысами все средства приемлемы».

Посмотрим теперь, что наблюдалось в дикой природе… Животные быстро соображают, где и как им можно чем-нибудь поживиться. Вот два примера. «Возвращаюсь с вечерней смены. В стороне от асфальтовой дорожки, освещенной фонарями, болотце, где с кваканьем наслаждаются жизнью лягушки. Боковым зрением замечаю что-то под фонарем. Они! Сидят кружком, как дипломаты за «круглым столом». Остановился и вижу: пируют лягушки. Мотыльки, привлеченные светом, кружатся на свету и, опаляясь жаром лампочки, падают вниз. Лягушкам даже двигаться не надо, разевают рты, и еда, как манна небесная, падает с неба. Кто наелся — прыгает в темноту, а на их месте появляются новые едоки». (Евгений Борисович Пестин, Пенза.)

Нечто подобное, но уже с лисами, наблюдал Юрий Косимовский (г. Балашов). «Осенью, проезжая в Саратов, в районе Лысой горы вижу я часто лис. Некоторые ночью сидят прямо возле дороги, обнаруживая себя отсветом глаз. Однажды остановившись, я понял, в чем дело. Лисы «нащупали» легкий способ кормиться. Мыши с наступлением холодов мигрируют к человеческому жилью. У Лысой горы у них нечто вроде дороги к селу, и лисы хорошо это знают. Некоторые так нахальны, что, услышав характерный хруст под машиной, бросаются чуть ли не под колеса… И вороны, наблюдал, тоже собирают свой урожай на дороге. Но эти днем».

А вот что пишет о мышах (и одновременно о сойках, скворцах, кошках и желудях) из Рыбинска А. И. Шведов: «Было это в год хорошего урожая на желуди. Поздней осенью несколько соек кормилось на старом дубе. А перед самым снегом одна из них стала дружно носить желуди в скворечник, хозяева которого давно улетели. В азарте своих заготовок сойка не сообразила, что достать запасы из маленького летка она не сумеет. Пролежали желуди «на складе» до прилета скворцов. Скворцам желуди — не еда. Началось азартное освобожденье жилища. Самое любопытное, делом была занята не парочка птиц, а семь или восемь скворцов. Все улетали с желудями в клюве и бросали их в траву за моим огородом. Дня через три утром пошел я к колодцу набрать воды и за забором в бурьянах увидел несколько кошек. Что они делают? Оказалось, охотились на мышей, привлеченных брошенными желудями. Мышей в ту весну было много. Моя кошка приносила их и клала у двери: смотри, мол, работаю! Но не в том главное. Главное — выразительная цепочка: желуди — сойки — скворцы — мыши — кошки. Такое не часто заметишь».

И кое-что о разном. Наш редактор Владимир Мамонтов, вернувшись из Англии, рассказал: «Британцы все поголовно любят наблюдать птиц. И я за компанию в этом деле участвовал. Упоминания стоит сценка на Темзе: селезень подносил утке какую-то еду. Был ли это ритуал ухаживанья или, может быть, у уток так принято?»

А Бодрых Анатолий Архипович (В. Пишма Свердловской обл.) пишет вот что: «Наблюдал в карьере, залитом водою, как утка учила жизни утяток. Подав своим примером команду «Нырять!», она заметила: один из утят, не видя опасности, игнорировал приказание — не нырнул. И сразу же был наказан. Утка начала яростно его щипать и бить крылом. Когда минуты две-три спустя команда была повторена — ослушников не было».

Да, в природе не все обязательно обусловлено только инстинктами. Кое-что у малышей родителям надо воспитывать. Особенно много внимания этому уделяют животные высшие, например обезьяны, волки, медведи. В ход идут поощрения, но чаще молодняк получает щипки и затрещины. А великое чувство материнства иногда являет нам примеры самопожертвования ради тех, кто рожден продолжать жизнь. Вот один такой случай.

«Это было в Кабардино-Балкарии. Мы ехали по долине, то и дело пересекавшейся бурными горными речками. В одном месте наш «Москвич» взял подъем и быстро взбежал к очередному мосту. Но мост оказался запруженным лошадьми, которых навстречу нам гнали табунщики. Шофер, желая поторопить лошадей, необдуманно посигналил. Случилось ужасное. Крайний жеребенок, до этого прижимавшийся к матери, испугался и в мгновение ока перескочил через перила моста, оказавшись в реке. Мы онемели: погибнет! То же самое почувствовала, наверное, и кобыла. Не теряя ни секунды, она перемахнула перила. Кипящая река быстро уносила обоих, над водой виднелись только головы. Но кобыла догнала жеребенка, крепко схватила его за загривок и, как умелый пловец, стала прибиваться к берегу. Оба выбрались из воды и присоединились к табуну. Лошади встретили спасшихся тихим ржанием. Г. Загуров, Москва».

В запасе у нас есть еще письма. Но мы ждем свежих. Особенно интересны наблюдения ваши в дикой природе. Пишите!

10.12.2002 — Северяне

Этих северных «попугаев» зовут тупиками. Живут они у непокрытого льдом Тихого океана. Превосходные рыболовы — птенцам приносят сразу несколько рыбок. Удерживать их в клювах, похожих на топорики, помогает нечто вроде крючков.

На Земле только материковая Антарктида (исключая прибрежную зону) безжизненна, все остальные места могут быть кое-где безлюдными, но разные формы жизни в них все-таки существуют. К таким местам относится север планеты — Арктика.

В летнюю пору жизнь на севере замешана густо за счет мигрантов. Среди них главные — птицы. Долгие, почти бесконечные летние дни, сияние солнца, обилие пищи и безопасность гнездовий влекут сюда с юга караваны гусей, лебедей, куликов, уток. Но быстро кончается лето, и вот уже надо в обратный путь. Часть птиц улетает в места «курортные», теплые, другим довольно незамерзающих вод. Далее всех улетают из Арктики не очень приметные полярные крачки, одолевая до Антарктиды многие тысячи километров.

В лесотундру с Крайнего Севера откочевывают олени, лисы, волки, росомахи. Это коренные северяне, но в голой тундре и на ледяном побережье выжить они не могут — отодвигаются на границу лесов, где легче кормиться, где морозный холод не возрастает с ветром. А из лесов севера в среднюю полосу прилетают снегири, свиристели… Словом, к началу зимы Крайний Север пустеет. Но жизнь тут все же не замирает.

Самые неприметные из коренных северян — пестрые мыши лемминги. Они являются главными потребителями скудной тут растительной пищи и, в свою очередь, служат основной пищей множеству северян: волкам, лисам, песцам, медведям, хищным птицам. Даже вегетарианцы — олени и зайцы — едят леммингов. Есть лемминги. — все на севере благоденствуют. Резко уменьшилось их число — спасаются кто как может. В первую очередь резко падает плодовитость у всех мышеедов. И все начинают искать корма!

Прилежные северянки — полярные совы — с насиженных мест улетают на юг так далеко, что их можно вдруг встретить в средних широтах. В 1943 году, пробегая на лыжах по саду (Воронежская область), я вдруг увидел небывалое белое чудо. Сова подпустила меня метров на десять, изучая желтыми внимательными глазами. Много позже узнал, это была северная сова («Снежная бабушка» зовут ее в Арктике). Миграция сов на юг означает, что число леммингов на их родине в тот год резко упало. Быстро размножающиеся грызуны через каждые четыре-пять лет достигают предельной численности и потом от бескормицы и болезней гибнут либо «движутся в никуда». Но численность их на следующий год начинает расти. Этому ритму следует маятник всей жизни севера.

Сами полярные мыши суровую зиму выдержать не могли бы, если б не запасались едою впрок. Под снежным одеялом тундры живут они припеваючи, достигая в пик численности трех сотен на гектаре земли.

А самый крупный из северян — белый медведь — ищет зимою прибежище не на юге, а на севере, во льдах океана. Самки, правда, ложатся в берлоги, но не впадают в полумертвую спячку, а просто спят или дремлют. Самцы же этих самых крупных хищников на земле зимой бродяжничают у побережья Ледовитого океана, находят тут чем-нибудь поживиться, пируют, например, у туши выброшенного водою кита. Но главная их добыча — во льдах.

Белый медведь — потомок медведя бурого, приспособившийся жить не на суше, а возле воды или на ней — среди льдов. Он великолепный ходок, но хорошо также плавает и ныряет. Все идет ему в пищу — ягоды, травы и лемминги. На берегу — трупы китов, рыба, водоросли, но главное, на чем держатся эти звери зимою, — тюлени. У медведей нет конкурентов на эту добычу, она словно бы для них только и предназначена. Ловят тюленей медведи у трещин, во льдах, подкрадываясь к добыче вплотную для двух-трех прыжков. (Уверяют, что звери при этом для маскировки прикрывают лапой черный свой нос.) Тюлени у трещин собираются подышать. Но если их нет, эти звери делают во льду «продухи» — глотнуть воздуха. Медведь примечает такие места и может ждать появленья тюленя много часов, чтобы в нужный момент ударом лапы выбросить жертву на лед.

Медведи — одинокие странники во льдах, сородичей они не терпят. Но часто есть у медведя спутники — песцы и чайки, которым что-нибудь достается со стола хищника. Подобные союзы — явление не случайное, а обычное, сложившееся за многие тысячи лет существованья в суровых условиях.

В летнее время на путях медведей могут оказаться моржи. (Близ острова Врангеля с самолета ледовой разведки я видел одновременно моржей, лежавших на льдине, и плывшего почти что рядом медведя.) Встретив стадо моржей на суше, где лежат они сотнями, греясь, медведь нападать не спешит — хорошо знает мощь моржовых клыков. Гораздо разумней пройтись на виду полусонного стада и напугать. В панике моржи непременно кого-нибудь подомнут, изувечат. Добыча достается медведю легко.

Самая бедствующая братия на Крайнем Севере — песцы. Скудная жизнь приучила их быть нахальными и предприимчивыми. Благоденствуя летом (лемминги, птичьи яйца, птенцы), песцы в это время выглядят невзрачно — бурые, нахальные до предела собачки. (У меня почти из-под ног песец утянул фотографическую сумку и сжевал наплечный ремень.) Зимой песец бедствует, но выглядит сказочно нарядным. Белая с голубизной шкурка делает его желанной добычей охотников. Ради песцовых шкурок живут они на побережье в продуваемых ледяными ветрами избушках.

Еще один «привязанный» к северу житель — овцебык. Считают, когда-то он обитал по всему побережью Ледовитого океана, но был истреблен, и сейчас его с канадского побережья расселяют на Аляске и у нас на Таймыре и острове Врангеля. Трудно себе представить более кроткое и нетребовательное к условиям жизни существо. Живут овцебыки там, где, казалось бы, жить уже никак невозможно: мороз, ледяной ветер и не видно ничего, что можно «на зуб положить». Но вот ветер сдул со склона холма снежок, обнаружилась щетинка редкой, сухой травы — овцебыкам этого и довольно. Пасутся они, объединяясь в группы по три, по пять, до сотни голов. Для человека овцебыки — добыча легкая, но против волков природа научила быков надежно обороняться: становятся в круг (малыши в середине его) и выставляют навстречу волкам причудливо-изогнутые и острые, как пики, рога. Полярные волки силу оружия этого знают. Из Канады переселенным овцебыкам удается при близости этих хищников выживать, множиться.

Среди переселенцев надо назвать и ондатр. Урожденные американцы, эти зверьки в нашей стране хорошо прижились почти всюду, в том числе и на севере. В вертолете над озером близ устья реки Колымы я показал пилотам на живописные бугорки снега. «Ондатры! — прокричал мне на ухо летчик. Живут — в ус не дуют. Как будто всегда тут жили».

Назовем еще одного северянина — гренландского кита. Несколько видов морских великанов издалека летом приплывают на север кормиться (Ледовитый океан очень богат всякой живностью.) Но к зиме киты, подобно птицам, спешат на юг в теплые воды. И только гренландский кит северу не изменяет, живет, правда, там, где льды не препятствуют ему всплыть — подышать.

Есть и еще один северный феномен — рыба даллия, живущая в условиях, казалось бы, несовместимых с жизнью. Пишут, даллия — родня лососевым рыбам, но обликом похожа больше на ставшего многим знакомым теперь ротана — такой же страшновато-темный цвет, такие же примерно размеры и та же выносливость — полсуток при холоде может обходиться без кислорода, выживает при вмерзании в лед. Об этом уникуме мне, помню, рассказывал знаток севера Савва Михайлович Успенский — «ищи ее на Чукотке». Но я увидел даллию на Аляске. Вкусом неважная — эскимосы кормят рыбой этой собак, а для ученых живучесть даллии — большая загадка.

Все животные в крайне стесненных условиях бытия к условиям этим каким-нибудь образом приспособились. На севере, чтобы выжить, надо в первую очередь «тепло одеваться». Белый медведь такую одежку имеет. Кроме того, от холода он защищен еще жиром. А подошвы лап у него, дабы не примерзали ко льду, покрыты волосом. Овцебыки морозостойкие благодаря исключительно теплому меху (жесткие волосы сверху, а глубже — плотная длинная шерсть). У северных оленей меховой покров иной. В нем каждый волосок имеет внутри канал. Мех на теле оленя образует теплостойкую воздушную подушку. А ноги тундряных куропаток покрыты перьями — кажется, птицы ходят по снегу в валенках. И все живущие на севере с рождения теплостойки. У оленей теленок из чрева матери, случается, попадает сразу на снег — и ничего, выживает.

Цветом обитатели севера тоже приспособлены к окружающей обстановке. Медведь — белый (точнее, кремовый или чуть желтоватый), куропатки непременно к зиме линяют и становятся белоснежными. На нашем севере и на Аляске я видел тундряных куропаток зимою и летом. Летом их оперенье сливается с пестротой тундры. А зимой, вспоминаю, приземляясь на маленьком самолете в индейском селении, мы увидели кусты, покрытые хлопьями снега. Когда самолет остановился, «хлопья» все разом взлетели и растворились в кисее тихого снегопада. Надо ли куропаткам менять камуфляж? Непременно! На севере и зимой остается жить самый крупный из соколов — кречет. И куропатки — основная (часто единственная) его добыча зимой. И волки на севере дымчато-белые, и песцы тоже, и зайцы даже летом белый цвет не меняют. Есть у местных зайцев одна особенность: становятся столбиком — оглядеться. Мало того, на двух ногах они приспособились даже бегать.

Такие они, северяне.

19.12.2002 — Лик ночи

Летящие гуси на светлом фоне диска Луны.

Что нового сказать о Луне? Стара, как мир, уже миллиарды лет крутится вокруг Земли, ни разу не сбившись с ритма. Появилась она давно, как считают, отделившись от нашей планеты, когда Земля представляла собой комок «горячей каши». Произошло это в результате столкновенья планеты с небесным телом величиной с Марс.

Все живое видит Луну на небе с рожденья до смерти и принимает ее как данность, как что-то вечное. У меня Луна — самое раннее воспоминание детства. Ночь. Отец с мамой носят к возу снопы, а я сижу на меже. Кусают комары, вдали мерцают какие-то огоньки, а вверху в небе сияет что-то большое и яркое. Расспрашивал мать: когда могло это быть? «Тебе в то время минуло два с половиной года». С того памятного разговора, когда вижу полную Луну, улыбаюсь: вот он, давний, надежный друг.

Луна — единственное из небесных тел, поверхность которого можно рассмотреть невооруженным глазом. И нас всегда занимает: что там за тени, кружки и «оспины»? Ученые, изучавшие Луну в телескопы, объясняют: места темные — это моря, однако безводные — застывшая равнина излившейся лавы. Места светлые — возвышенья и горы, а «оспины» — следы падения на Луну небесных камней. Ударяясь о поверхность нашего спутника, они плавят ее, образуя углубления диаметром иногда в десятки километров.

Луна с огромной скоростью летит в небесном пространстве, но улететь не может — притяженье Земли, как на веревке, ее удерживает. По тем же законам движутся запущенные человеком спутники. Но они рано или поздно на Землю все-таки возвращаются, их тормозит даже сильно разреженная атмосфера Земли. А Луна далеко. До нее более трехсот тысяч километров. И все-таки это самое близкое к нам небесное тело — можно вычислить силу взаимного притяжения Земли и Луны. Наглядно эту силу можно увидеть, наблюдая регулярные морские приливы-отливы.

И с туманно-далеких времен Луна помогала людям делить год на примерно равные части. Древний календарь этот сохранился поныне, каждый месяц в году — это полный оборот Луны вокруг Земли.

Все сказанное должно быть известно школьнику старших классов. Но все равно Луна загадочна, и на нее продолжаешь смотреть, как на чудо. А если знаний нет совершенно? Вот случай особый, заставляющий вспомнить мою приятельницу, Агафью Лыкову, всю жизнь (сейчас ей пятьдесят семь) от рождения обитающую в тайге и ничего, кроме молельных книг и опыта жизни родителей, долго не знавшую. Она тем не менее была в семье «жрицей времени», вела счет дням и за многие годы изоляции семьи ни на один день (!) не сбилась в исчислении времени. Как достигается это без радио, календарей, без «зарубок на дереве»? Агафья пыталась мне объяснить, но я урок не усвоил, помню только: с помощью старой книги «В руце лета» («В руках время») в сочетании с новолуниями.

Однажды к Луне в разговоре мы снова вернулись. Художник Сергей Усик, зимовавший в обители Агафьи после личной жизненной драмы, пришел в себя и уехал в Харьков к родне. А через год прибыл таежницу навестить и зачем уж — не знаю — привез с собой телескоп. Тут и я как раз появился. В погожий вечер Сергей поставил трубу на треногу — стали глядеть на звезды, а больше всего на Луну. «Вот и ты погляди», — сказал я Агафье. Она засмущалась — не грешно ли? Но любопытство все же заставило ее встать на перевернутое ведерко и прильнуть к стеклышку. Спрыгнула она разочарованной: «Обман это все. Лика нет…» Мы сначала не поняли. «Погляди еще раз…» Поглядела. И уже твердо сказала: «Лика нет…»

Поужинав, Агафья до полуночи листала у свечи книги и, наконец, торжественно поднесла мне одну, раскрытую в нужном месте: «Вот…» На картинке в книге был всем знакомый рисунок: Луна в образе круглолицей женщины — и лучи в стороны. Агафья ожидала, что в «машинку», привезенную Сергеем, этот лик будет виден, а его не было. Наедине с Сергеем утром мы посмеялись. Но как объяснить Агафье, что такое Луна?

С Карпом Осиповичем (отцом Агафьи) тоже был у меня разговор. Вышли мы из хижины ночью. Над тайгой сияла Луна, и мы четверть часа проговорили о ней. Я спросил: знает ли Карп Осипович, что на Луне были люди, ездили там на тележках? Старик сказал, что ему несколько раз говорили об этом геологи, но он не верит. «Луна — светило божественное. Кто, кроме ангелов, может туда долететь? Да и как можно ходить и ездить вниз головой?»

А как все было с полетами к Луне? В 1959 году советский аппарат «Луна-2» впервые достиг поверхности природного спутника Земли. Не верилось: неужели можно долететь до Луны?

Потом было много еще полетов с мягкой посадкой, с облетом желанной цели. И настал летний день (20 июля 1969 года), когда объявили: трое американцев летят к Луне, и будет показано, как они «прилунятся». Весь мир в тот час сидел у телевизоров, и мы увидели странный, без крыльев, напоминавший жука летательный аппарат. Двое похожих на кукол людей с белыми «чемоданами» за спиной, выйдя из «жука», устанавливали жесткий (ветра на Луне нет) полосатый флаг, ходили около корабля. Все было реально, все происходило в тот самый момент, когда я, сидя у телевизора, катал от волнения хлебные шарики. И все-таки все походило на фантастический фильм — люди на Луне!.. Позже американцы еще шесть раз на Луне побывали, ездили на тележках, собирали образцы грунта, фотографировали, показывали, как выглядит с Луны старушка-Земля.

Что удалось узнать в этих космических одиссеях? Ну, во-первых, как и предполагалось, на Луне не обнаружили признаков жизни — пустыня. Не оказалось на Луне слоя пыли, которой очень боялись. Обувь исследователей проминала как бы хрупкую корочку, оставляя рубчатые следы. Видеокамера показала лунные пейзажи. Они не всегда были одинаковы — равнины, горы, отдельные очень большие камни. Притяжение, как и рассчитывали, было на Луне в шесть раз меньше земного. Ранец скафандра, весивший на Земле столько же, сколько мешок картошки (81 кг), на Луне, был легок, как прогулочный рюкзачок. И ходить на Луне было «излишне легко» — широко шагнув, не сразу можно было остановиться. Температуры были тут не земные: на солнце плюс 120, в тени — минус 160. Ученым интересно было узнать: лунные породы оказались такими же, как на Земле, что подтверждало гипотезу: Луна была когда-то частью Земли.

Все это узнали очень смелые, отважные люди. Но это были все же люди — не роботы. Астронавт Олдрин вспоминает в своей исповедальной книге, что очень переживал, почему не он, а его спутник Нил Армстронг ступил из корабля на Луну первым. И еще он писал, сколь большим было волнение в те минуты. «Никто на Земле не подозревал, наблюдая нас на Луне, что белье ниже пояса у меня было мокрым».

Но самое большое испытание Олдрин пережил, уже вернувшись на Землю. «Лунные герои» были везде нарасхват. Олдрин пишет, что соблазнился ролью сверхчеловека — всякого рода встречи, чествования, застолья, Голливуд, журналисты… Кончилось это тем, что астронавта тайно поместили в психиатрическую лечебницу. Будучи в Америке, я видел Олдрина уже здоровым, на телеэкране он рекламировал немецкий «Фольксваген».

Осмотрительней и мудрей повел себя «американский Гагарин» — Нил Армстронг. Сам ли сообразил или психологи посоветовали, но он уклонился от «земных перегрузок», удовлетворившись ролью профессора в городе Цинциннати, и наотрез отказался от всяческой суеты, в том числе от общения с журналистами. Я знал об этом. Но когда в 1972 году с Борисом Стрельниковым мы готовились к большому автомобильному путешествию по Америке, я уговорил его обратиться в госдеп с просьбой попросить Армстронга встретиться с «русскими путешественниками». К немалому нашему удивлению, Нил согласился. Но после долгой поездки по двадцати шести штатам в Цинциннати мы добрались с опозданием и, как назло, вечером в пятницу. Секретарь Армстронга подал записку. Мы прочли, что Армстронг на два дня удалился из города. Он предлагал, если можем, его подождать. Но Бориса в Вашингтоне ожидало срочное дело, да к тому же мы были так измочалены путешествием, что, оставив Армстронгу письменные вопросы, решили ехать.

Спустя месяц в Москву пришло недлинное письмо из Америки. Армстронг вежливо сожалел, что встреча не состоялась. На заданные ему «психологические» вопросы от ответов он уклонился («Не обижайтесь. Точно так же я реагирую на вопросы американских журналистов»). А на два конкретных вопроса ответил. «1. Имя русского ученого Кондратюка мне неизвестно. (Ю. В. Кондратюк в 30-х годах рассчитал наиболее выгодную схему высадки людей на Луну. Именно по этой схеме американцы работали.) 2. Лунного камня «на память» в моем доме нет». И подпись Neil Armstrong. Письмо это я, разумеется, храню как дорогую реликвию.

А Луна между тем, как и миллионы лет до нынешней человеческой суеты на Земле, исправно ходит вокруг нашей планеты, посылая мягкий чарующий свет. Вздыхают под Луной ночами влюбленные. На Луну морозными ночами лают голодные волки. Агафья Лыкова в сибирской тайге по-прежнему ведет календарный счет дням, наблюдая за появленьем серпика новорожденного месяца. А глядя на Луну полную, в загадочных тенях на ней она угадывает «лик» — лицо спокойной, уравновешенной женщины.

26.12.2002 — Коза-дереза

Восточный календарь побуждает нас вспоминать о разных животных. В этот раз — коза…

Коз в сельском нашем дворе я помню лучше, чем корову. Козы появились в селе перед войной (коров стало трудно держать), и как-то сразу нарекли их презрительно «сталинскими коровами». Однако насмешка долго не прожила. Грянула война, и неприхотливые, проказливые существа оказались для очень многих спасительными. Наша семья — мама и четверо ребятишек — выжили благодаря огороду и двум козам. Две козы — это пять литров превосходного, без преувеличения, целебного молока. Позже я узнал, что до времен антибиотиков туберкулез в Швейцарии лечили горным воздухом и козьим молоком. А в Подмосковье я встретил человека, пасшего коз. «Мои спасители! С болезнью кишечника приговорили лет десять назад к операции. Но хирург-старичок за два дня до нее мне сказал: «Риск большой. Я бы советовал вам отказаться, а завести коз. Они вас спасут». И вот, как видите, живу-здравствую». Поучительна также история с таежниками Лыковыми, о которой стоит сказать особо.

А во время войны, не ведая о целительных свойствах козьего молока, мы просто радовались, что оно было. И не так уж много хлопот доставляла малорослая скотина — на зиму козам хватало сена, заготовленного на межах, канавах и пустошах.

Забавляли повадки коз. По сугробам залезали они на сарай, с сарая прыгали на крышу избы и, были случаи, как бы красуясь, взбирались на трубу. Это выдает горное происхождение коз. Старанье занять какую-нибудь высоту неистребимо у коз. У меня есть снимок проказницы, прыгнувшей с горки на спину быка, или вот фотография: козы стоят на ветках дерева. А на севере Индии в бродячем ярмарочном цирке я видел поразительный номер «Козел-канатоходец». Белый, похожий на бородатого апостола акробат уверенно шел по канату, натянутому между невысоких столбов. Мало того, что он не оступился, в конце дистанции жестом руки дрессировщик заставил козла на канате обернуться и пойти назад. Сидевшие прямо на земле босоногие зрители хорошо понимали, как сложен номер, от восторга они визжали и хлопали друг друга по спинам. Козлу же в награду достался пучок травы.

Характер у коз независимый и игривый. Обидчика они могут исподтишка боднуть в зад, а могут пойти в лобовую атаку. Особо это любят делать козлы. Бывая у Лыковых, я не однажды удостаивался такой чести, хотя только что перед этим кормил хулигана с руки. Как многие другие животные, козы любят табак. Хорошо помню, с каким наслаждением наша Катька жевала окурки от «козьих ножек» соседского деда.

Диких коз на Земле много видов. Более всего походят на коз домашних белые горные козы, которых я встречал на Аляске. Приручены козы, как полагают, около девяти тысяч лет назад. За это время их выведено не менее полусотни пород. Разводят коз главным образом ради пуха и молока. В Швейцарии я видел поджарых белых матрон, дающих до пяти литров молока. Козы пуховых пород малорослы — мяса и молока дают немного, зато пух у них превосходный. Знаменитые кашмирские шарфы и шали, оренбургские и донские платки — это все козий пух. Ценятся также козье мясо и кожа (лучшие ее сорта — хром, шевро, лайка).

Целая страница жизни таежников Лыковых связана с козами. Двадцать лет назад во время первых знакомств глава семейства Карп Осипович пожаловался, что все в семье «страдали животами». (От грубой пищи болели кишечники, старший из сыновей Савин умер от открывшегося кровотечения.) Я сказал, что всем могло бы помочь молоко. «Да где ж его взять…» — сказал старик. «А если завести коз…» И я увидел, что это заинтересовало и дочь, и отца. В следующий раз я привез им двух иманух (коз по-сибирски). Агафья видела эту живность впервые, и надо было научиться козу доить. Процесс этот не могу вспоминать без улыбки. Старик держал козу за рога, Агафья с кастрюлей сидела у вымени, я же, в детстве доивший коз, руководил операцией. Стакана два молока надоили. И помаленьку дело пошло…

За восемнадцать лет козы тут менялись несколько раз. Некоторых я привозил, других присылали Агафье в подарок. Молоко не просто нравилось Лыковым, оно, как и следовало ожидать, оказалось целебным средством. У Агафьи много разных болезней, но на живот жаловаться она перестала. Научилась Агафья сквашивать молоко, делать творог и сушить его впрок. Сам процесс «скотоводства» доставляет ей удовольствие — нянчит козлят, водит коз кормиться, лечит. (Козел, правда, от попыток врачеванья таблетками протянул ноги.) Главная забота «в молочном животноводстве», как и везде, — корма/. Сена козам надо немного, но тут, в горах, запасать его трудно, к тому же летом за ограду «усадьбы» скотину не выпустишь — близко медведи. Когда вертолеты в этом краю бывали относительно часто, летчики при возможности прихватывали тюк-другой сена. Сейчас это немыслимо, и козы живут главным образом на веточных вениках. Заготавливать их на зиму — дело хлопотное, но Агафья ни разу не заикнулась даже бросить «животноводство» — молоко!

Козы, попадая в тайгу, ведут себя довольно спокойно — спустившись по лестнице из вертолета, сразу же начинают искать, где что-нибудь можно щипнуть. И Агафья, обо всем позабыв, тут же, рядом.

В мире, пишут, сейчас около 400 миллионов домашних коз. (Больше всего, кажется, в Турции — 60 миллионов!) Но при явной и большой пользе чрезмерное их количество в некоторых местах приносит немалый вред. Козы не только съедают молодые побеги зелени, они объедают деревья, грызут землю, добираясь до корней и семян. Оголенная почва подвергается эрозии. «Там, где долго пасутся большие стада коз, леса умирают, всякая растительность исчезает с лица Земли, на цветущий край наступает пустыня. Козы съели дочиста леса Северной Африки, юга Испании, Турции, Сирии, Ливана, Палестины и других стран, где зелень из-за засух особенно уязвима. Гибель лесов, куда были допущены козы, — одна из печальных страниц в истории цивилизаций».

Лет сорок назад была принята Всемирная программа борьбы с засилием коз. На Кипре, в Венесуэле и Новой Зеландии с «рогатой саранчой» боролись под лозунгом: «Даже одна-единственная коза, оставшаяся на свободе, представляет национальную опасность!» Результаты такой решительности налицо — оголенные почвы снова зазеленели. Но в других местах козы продолжают опустынивать землю.

Нашим лесам угрожают, конечно, не козы. И тем, кому не под силу держать корову, можно посоветовать завести парочку коз. Их молоко не просто прекрасный продукт питанья, этот продукт, подобно меду, целебный.

А что касается всяких символов из восточных календарей, то, конечно, ни коза, ни какое другое животное на течение жизни никак не влияет. Это всего лишь милая игра при смене лет, и каждый волен пророчествовать в меру своей фантазии.

Content

ПЕСКОВ Василий Михайлович
"Комсомольская правда"
Рубрика: "ОКНО В ПРИРОДУ"
очерки за 2002 год

Об авторе

05.01.2002 — У волков на хвосте

11.01.2002 — Дракон

18.01.2002 — О мельницах

25.01.2002 — Короткий век зайца

01.02.2002 — Где родился, там и годился

08.02.2002 — Щеголи и певцы

15.02.2002 — Волк на цепи

22.02.2002 — Чертики на стекле

01.03.2002 — Кобра

07.03.2002 — Пишем, что наблюдаем…

15.03.2002 — Их помнят

22.03.2002 — Их помнят

29.03.2002 — Песенка в клетке

05.04.2002 — Крупинки жизни

12.04.2002 — Живые барометры

19.04.2002 — «У дороги чибис…»

26.04.2002 — Апрельские страсти у косачей

04.05.2002 — Строим, строим…

11.05.2002 — Логово

17.05.2002 — Гнездо филина

24.05.2002 — У Дона

31.05.2002 — Зеленый хищник

07.06.2002 — Змея с отметкой

14.06.2002 — Пешеход с удочкой

21.06.2002 — Тревога

28.06.2002 — Житьё-бытьё

05.07.2002 — Ворона в доме

12.07.2002 — Дикие груши Хорёвки

19.07.2002 — Чудеса на воде

26.07.2002 — Ока все еще хороша

02.08.2002 — Пишем, что наблюдаем

09.08.2002 — Рыболов в перьях

16.08.2002 — Острова

23.08.2002 — Поиски лидера

30.08.2002 — У Дона

06.09.2002 — У Дона (продолжение)

13.09.2002 — Пустельга

20.09.2002 — Ясная поляна

27.09.2002 — Калитвянский паром

04.10.2002 — Короткая жизнь лососей

11.10.2002 — Казачья река

18.10.2002 — Селение на костях мамонтов

25.10.2002 — Бунинские места

01.11.2002 — Красивая Меча

09.11.2002 — Осень профессора

15.11.2002 — Друзья-медведи

22.11.2002 — Друзья-медведи (продолжение)

04.12.2002 — Муравский шлях

05.12.2002 — Пишем, что наблюдаем…

10.12.2002 — Северяне

19.12.2002 — Лик ночи

26.12.2002 — Коза-дереза