Евгений Войскунский

«Трефолев»

Лиде — жене и другу

1

За углом, возле ярко освещенного подъезда кинотеатра, контр-адмирал вдруг приказывает остановить машину. Приоткрыв дверцу, он окликает негромко:

— Ирина!

Девушка только что смеялась. Испуганно обернувшись, она щурит карие глаза и, увидев контр-адмирала, спешит к машине. Ее спутник, высокий ладный курсант, молча отдает честь.

— Ой, папочка, я думала, ты сегодня позже приедешь…

Она говорит это без улыбки, — скорее, озабоченно. Она нарядна и слегка смущена. Полные губы подкрашены, в ушах — брызги каких-то серег, которых контр-адмирал никогда прежде не видел. Пахнет духами.

— Понимаешь, сегодня идет чудная картина, жалко пропускать… Папа, ты согреешь себе чай? Печенье в буфете слева. Сыр — в холодильнике…

Он кивает. Ему неприятен ее извиняющийся тон.

— После кино — сразу домой, — говорит он и захлопывает дверцу. Машина трогается.

«Могла бы хоть последние дни посидеть дома, — с невольным раздражением думает контр-адмирал. — Специально пораньше выбрался сегодня… И вот ведь удивительная штука: как эти курсанты всюду поспевают?.. Н-да. Нравятся девушкам курсанты».

Контр-адмирал знает, что этот ладный, франтоватый парень в безупречной форменке с пятью «галочками» на рукаве проходит стажировку в соединении, которым он командует. Выпускник инженерного училища. Он, контр-адмирал, заприметил его еще в прошлое воскресенье, когда вышел посмотреть на жаркую баскетбольную схватку между командами курсантов и подводников. Этот парень, можно сказать, царил на площадке. Он быстрее всех бегал, выше всех прыгал и больше всех накидал мячей в кольцо. Играл он с каким-то небрежным изяществом — этакий ловкий, быстрый, загорелый божок баскетбола. Курсанты победили с фантастическим счетом, и Ирина (она приезжала в то воскресенье посмотреть спортивные игры) аплодировала им. Впрочем, может быть, не им, а ему?..

Но больше всего контр-адмирала поразила не ловкость курсанта, а его внешность. Эти белокурые вьющиеся волосы над высоким, открытым лбом, эти серые, смелые, чуть насмешливые глаза… Кого-то он напоминает.

Машина тормозит у подъезда нового дома.

— Завтра, как обычно, — говорит контр-адмирал шоферу.

Не спеша поднимается он по лестнице. Куда торопиться? Большая квартира пуста. Три неуютные, более чем скромно обставленные и, в сущности, ненужные комнаты. Жена почти все время проводит в Ленинграде. Там у нее только одна комната, правда, просторная, но сколько труда и забот она в нее вкладывает! Хрусталь, гобелены, дорогие безделушки… Когда жена ненадолго приезжает к нему, он заранее знает, что, войдя в квартиру, она прежде всего скажет: «Ах, если бы такую квартиру — да в Ленинграде!» Затем с той же неизбежностью следует: «Когда ты выберешься из этого городишки? Господи, даже театра порядочного нет! Все твои однокашники давно в Москве и Ленинграде…»

Конечно, он ей не говорит, что ему уже не раз предлагали крупные командные должности в Москве и преподавательские — в Ленинграде. Разумеется, дело идет к этому: в один прекрасный день он согласится. Но пока еще есть порох в пороховнице (так обычно он думает про себя), он не расстанется со своими подводными лодками.

Сейчас жена на юге, в Хосте. Пишет, что загорела, принимает ванны и что в прошлом году в Гурзуфе было лучше. Контр-адмирал знает, что в будущем году, где-нибудь в Цхалтубо, она будет вздыхать по Хосте.

Контр-адмиралу за пятьдесят. Он худощав, невысок и, как многие люди, не удавшиеся ростом, держится очень прямо. Волосы его сильно поредели и поседели, но — странное сочетание! — густые брови по-прежнему черны и карие глаза смотрят из-под них зорко и молодо.

Он включает электрический чайник. В раздумье стоит у книжного шкафа. Нет, читать не хочется. Идет в комнату Ирины (гулко отдаются шаги в пустой квартире). Здесь — следы спешных сборов: кинутый на спинку стула цветастый халатик, на кушетке — платье, видимо, отвергнутое в последнюю минуту, рядом — раскрытая книжка, конечно, на испанском языке. Контр-адмирал машинально листает ее. Гарсиа Лорка. Стихи.

До сих пор он не понимает, почему Ирина, поступив на филологический факультет, избрала испанский язык. Столько есть солидных вузов — медицинских, инженерных. Изучай, наконец, английский язык. Нет, пленил ее испанский… «Ах, папа, это так интересно — читать в оригинале Сервантеса! И потом — не забывай, что на испанском говорит почти вся Латинская Америка». Ну и пусть говорит себе на здоровье, он ничего против этого не имеет. Он вполне уважает испанский язык. Но вот что она, Ирина, будет делать со своей диковинной специальностью?..

В комнате пахнет духами. Контр-адмирал выходит на балкон. Здесь темно, прохладно и, если хорошенько прислушаться, можно различить смутный шум прибоя.

В этом году Ирина гостит у него недолго. После сессии была на школьной практике, потом ездила на уборку урожая. Через несколько дней снова уедет в Ленинград — последний курс осталось ей закончить. А пока — читает целыми днями. И на пляже, и дома не расстается с книжкой. Глаза себе портит… Она, конечно, добрая, умная девочка. Но наивная. Н-да. А этот франтоватый курсант — не из наивных, как будто. Знает, за кем ухаживать…

На кого же, черт побери, он похож? И почему мучит его, контр-адмирала, это загадочное сходство?

Не стоит ломать голову. Грустные мысли оттого, что он один в пустой квартире. Может быть, отдать две комнаты Алешину, командиру подводной лодки? У него большая семья, жалуется на тесноту… А ему и одной хватит. Вряд ли Ирина приедет сюда после окончания университета…

Голоса и смех на улице выводят контр-адмирала из глубокой задумчивости. Он слышит, как молодой уверенный баритон произносит:

— Мне б язык испанский! Я б спросил, взъяренный: ангелицы, попросту ответ поэту дайте…

Ирина смеется:

— Маяковский тут совершенно ни при чем. Вы напрасно нападаете. Вы знаете, сколько миллионов говорит на испанском?..

«Понеслась, — думает контр-адмирал. — Сейчас про Латинскую Америку скажет…»

Но там, внизу, вдруг стихло. Зашептались. Наверное, увидели…

— Папа, ты?

— Да, — говорит контр-адмирал, облокотившись на перила балкона. И, взглянув на белую форменку курсанта, неожиданно для самого себя прибавляет: — Зайдите, мичман.

И вот они сидят за столом. Контр-адмирал привык к тому, что окружающие побаиваются его. А этот курсант держится свободно, непринужденно. Не испытывает, так сказать, «священного трепета»…

Ирина хлопочет на кухне, ужасаясь тому, что чайник весь выкипел. Постукивают ее каблучки.

Курсант обстоятельно рассказывает о своей стажировке, о дипломной работе…

— Почему вы решили стать обязательно подводником? — вдруг резко спрашивает контр-адмирал, в упор посмотрев на курсанта.

Тот не отводит взгляда. Смело, спокойно смотрят серые, удивительно знакомые глаза.

— Решил потому, что подводному флоту принадлежит будущее, — говорит он. — Это во-первых. Во-вторых, у меня отличное здоровье. А в-третьих… просто я люблю подводные лодки.

«Просто все у тебя, — думает контр-адмирал. — Вырос на всем готовеньком, не изведал, почем фунт лиха…»

— Та-ак, — говорит он. И — неожиданно: — А какова емкость аккумуляторной батареи при двухсотчасовом режиме разрядки?

Он жестоко «гоняет» курсанта по устройству лодки. Ирина, вошедшая с чаем и печеньем, пытается перевести разговор на нейтральную тему, но контр-адмирал неумолим. Он ставит каверзные вопросы. Капельки пота выступают на высоком, открытом лбу курсанта. Но отвечает он толково. Даже позволяет себе щегольнуть неуставной терминологией: «винт-захват»… «циркуляшка»…

«Самоуверен, — думает контр-адмирал. — За словом в карман не лезешь. Но вот каков ты будешь в живом деле, в работе?..»

Ирина приглашает пить чай. Но курсант вежливо благодарит и отказывается:

— Срок увольнения кончается. Разрешите идти, товарищ адмирал?

— Пожалуйста… Как ваша фамилия, между прочим?

— Мичман Ковалев.

— Ковалев? — Контр-адмирал встает. — Не Петра ли Ковалева сын?

— Так точно. Сын Петра Ковалева. И сам — Петр Ковалев.

Вот оно что! Вот почему кажутся знакомыми эти серые глаза…

Ирина, взволнованная, раскрасневшаяся, провожает курсанта. Снова они о чем-то шепчутся в передней.

2

Когда-то, лет тридцать пять тому назад, сын рабочего Ижорского завода подмастерье Саша Панкратов (еще далеко не контр-адмирал!) впервые услышал о комсомольском призыве во флот.

До тех пор Саша, как всякий человек, имевший шестнадцать лет от роду, считал, что жизнь совершенно не удалась. Когда штурмовали Зимний, Саша был еще постыдно молод. В двадцать первом, когда он подрос, появилась надежда: в хмурый мартовский день его и других заводских комсомольцев зачислили в ЧОН[1], выдали даже винтовки. Ребята ходили в ночной патруль, с нетерпением ждали отправки… Но Кронштадтский мятеж подавили без Сашиного участия, а винтовку безжалостно отобрали.

И вот — комсомольский призыв!

Саша был уже основательно знаком с Жюлем Верном, Стивенсоном и капитаном Мариэттом. Он уже имел вкус к романтическим бригантинам и немножко разбирался в бегучем и стоячем такелаже. Кроме того, еще в детстве он видел на Неве четырехтрубные миноносцы, так что паровой флот также был не чужд ему. В губкоме комсомола спросили:

— Хочешь в морское подготовительное училище?

— Еще как хочу! — сказал Саша.

В дождливый осенний день, с путевкой губкома в кармане, он шагает в пестрой толпе ребят, съехавшихся в Петроград чуть ли не со всех концов страны. Потрепанные пальтишки, отцовские пиджаки. Картузы и треухи. Валенки, сапоги и даже лапти. Котомки с нехитрыми пожитками мало напоминают походные ранцы, и уж, конечно, никому из их обладателей не приходит в голову мысль о маршальском жезле…

Идут будущие военморы, посланцы комсомола.

Рядом с Сашей шагает паренек в таких немыслимых сапогах, что встречные собаки приходят в скверное настроение и рычат. Парень без конца оглядывается. Глаза у него жадные, быстрые.

— Это что? — толкает он Сашу в бок.

— Это? — Саша снисходительно улыбается. — Трамвай это. Эх ты, деревня!..

Их приводят на Екатерингофский канал, дом 22. Дом большой, обшарпанный. Нетопленные комнаты разгорожены тонкой и чуткой, как мембрана, фанерой. В комнатах нежилой дух…

Наука дается нелегко. Не сразу укладываются в голове иксы и игреки. Каждую задачу из Шапошникова и Вальцева берут штурмом.

Еще труднее с морскими предметами — навигацией, метеорологией. Преподаватель метеорологии Лосев, бывший контр-адмирал царского флота, откровенно воротит нос от крестьянских и рабочих сынов. Злые морщины собираются у него на лысой голове, когда он слышит какой-нибудь вопрос. Цедит сквозь зубы:

— Все равно вашему уму непостижимо-с.

Врешь, постижимо!.. И снова склоняется над учебником упрямый ежик волос.

По вечерам сбиваются в тесный кружок вокруг старых матросов — их несколько в училище, они командуют отделениями и взводами и тоже учатся. Открыв рты, развесив уши, слушают будущие военморы неторопливый рассказ о старом флоте, о кораблях, о бурях семнадцатого года. Так впервые услышал Саша Панкратов о «барсах» и «пантерах» — первых русских подводных лодках.

Однажды поздним вечером, поворочавшись под тонким одеялом, он прервал жалобы соседа по койке на осточертевшую чечевичную похлебку, сказал:

— Петька, знаешь что? Я на подводные лодки решил… Давай, а?

Петька Ковалев, закадычный дружок (тот самый парень, что дивился на трамвай), подумал, шмыгнул носом и ответил:

— Не, я на миноносцы пойду.

Все ребята мечтали тогда о миноносцах. Но первым кораблем, на который они ступили, был «Трефолев»…

В прозрачно-синий майский день 1923 года дряхлый «Водолей» привез учеников подготовительного училища в Кронштадт. Уже не пестрой галдящей толпой, как когда-то, а четко вбивая строевой шаг в чугунные плиты мостовой, идут они по улицам флотской столицы. Вот Морской собор… Ага, памятник Петру… А это кому? Пахтусову? Кто такой Пахтусов?..

А вот и «Трефолев» — учебный корабль, отданный училищу. Высокий, острым углом, форштевень, изящный наклон мачт… Но корабль страшно запущен. Непролазная грязища в огромных трюмах. Разруха выкрасила в ржавые цвета корпус, переборки, машины… Говорят, на всех кораблях так…

Глаза страшатся, а руки делают. Начинается нескончаемый аврал, или, как выражаются старые матросы, «огребание полундры». Разбившись на бригады, трефолевцы штурмуют трюмы, вывозят грязь, драят, драят, драят… Коричневая ржа въедается в руки, рыжая пыль забивает ноздри. К вечеру спины не разогнуть…

— Па-а морям, морям, морям, морям, эх!..

Лихо, с молодецким присвистом поют звездными вечерами на баке «Трефолева». А бывает — призадумается комсомолия, и тогда плывет над притихшей гаванью:

— Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих…

Должно быть, песни и привлекли к «Трефолеву» стайку бойких кронштадтских девчат. Повадились ходить на стенку, перешучиваться с трефолевскими острословами. Однажды пришли днем, расселись где попало, заслонившись от солнца платочками. Как раз Ковалев и Панкратов со своей бригадой, измочаленные, блестя мокрыми спинами, орудовали на стенке лопатами, таскали по сходне носилки.

— Эй, морячки! Бог в помощь! — крикнула одна из девчат.

— Какие они морячки, — откликнулась другая. — Они только гальюны чистить умеют.

— Ха-ха-ха, — так и покатилась вся бойкая стайка.

В ту же минуту к девчатам решительным шагом направился Петя Ковалев. Шмыгнув носом, сорвал платочек с обидчицы, сказал:

— А ну — брысь отсюда! А то ка-ак дам лопатой!

Девчонка встала, выдернула платок из Петиной руки:

— Но-но, не очень-то… Молодой еще.

И неторопливо пошла прочь.

Весь вечер и многие еще вечера не мог Саша Панкратов отделаться от наваждения. Все мерещились дерзкие серые глаза, белокурые кудряшки над открытым, чересчур, пожалуй, высоким лбом.

Месяца полтора прошло — и вот не узнать «Трефолева». Чудесно помолодевший, поблескивая медью и свежей краской, стоит он, готовый оторваться от стенки, к которой, как недавно казалось, прирос на веки вечные. Празднично на душе у военморов: сделано почти невозможное…

Бьют склянки. От борта «Трефолева» отваливают шлюпки: будущие командиры флота овладевают морской практикой. Начальник курса Суйковский («макаровская» борода, крутой нрав, могучий голос) гоняет военморов до седьмого пота.

Панкратов и Ковалев сидят рядышком на банке 24-весельного баркаса. Это не простой баркас, а бывшая императорская яхта. Синяя с золотом, внутри отделана красным деревом. За тяжелыми веслами сиживали когда-то матросы гвардейского экипажа, усачи-здоровяки, косая сажень в плечах. Теперь здесь надсаживаются, ложась грудью на весло, восемнадцатилетние тонкорукие мальчики. Кажется, при следующем гребке не вытянуть из воды толстый полированный брус весла… Ничего, ничего. Немного осталось. Скоро — «суши весла»…

На высоком полуюте «Трефолева» возникает знакомая фигура. Суйковский. Он всматривается в приближающийся баркас, берет мегафон, кричит:

— На баркасе! Плохо гребете. Обойти еще раз вешку!

Вот тебе и «суши весла»… Ладони в волдырях, сидеть больно, сил никаких уже нет…

— А ну, ребята, взяли! — отчаянным голосом командует Панкратов.

Гребок за гребком. И снова — мелкими скачками — приближается баркас к «Трефолеву». Слава те господи, Суйковского нет!

И вдруг — тонкий насмешливый голос:

— Эй, морячки, плохо гребете! Обойти еще раз вешку!

Это опять она, сероглазая… Сидит на краю стенки, болтает босыми загорелыми ногами…

А через день или два, прохладным августовским вечером, Анка — так ее звали — чинно шла между Панкратовым и Ковалевым по Петровскому парку. Она была в футболке в белую и черную полоску. Ее туфли на высоких каблуках были явно велики и сильно пахли гуталином. Анка держалась строго, разговаривала мало, в ответ на шутки военморов лишь поводила бровью. Впрочем, при следующих встречах уже военморам неоднократно приходилось молча двигать бровями: язычок у Анки был острый.

Они встречались часто — в каждый вечер увольнения — и всегда втроем. Это был безмолвный нерушимый уговор.

И все же он был нарушен…

В тот вечер трефолевцы принимали на корабле гостя — мастера с Морского завода, который лично знал славного матроса революции Трефолева и воевал в его отряде против белогвардейцев где-то в Финляндии. Набившись в ленинскую каюту, военморы раскрыв рты слушали рассказ старого балтийца. Вдруг — словно странный толчок в сердце ощутил Саша Панкратов. Оглядел каюту — Петьки Ковалева нет. Тихонько выбрался Саша, пошел в кубрик, весь корабль излазил — нет нигде…

Ковалев пришел с берега поздно — уже все спали в кубрике, кроме Панкратова. И когда Петька бесшумно раздевался, Саша заглянул в его шальные, счастливые глаза — и все понял.

Вскоре военморы вернулись на Екатерингофский канал.

А много позже, уже будучи выпускником училища имени Фрунзе, Петр Ковалев женился на Анке. Отношения между ним и Сашей Панкратовым так и не наладились…

Служба разметала их по разным флотам. Лишь изредка приходили скупые вести. Знал Панкратов, что в тридцать пятом у Ковалевых родился ребенок; сын или дочь — об этом не говорилось в письме одного из старых друзей. Знал, что в сорок втором капитан третьего ранга Петр Ковалев, командовавший на Севере дивизионом торпедных катеров, храбро погиб в бою…

В том же сорок втором году, летом, будучи в Кронштадте, Панкратов посетил «Трефолев». Старый учебный корабль служил теперь плавбазой для эпроновцев. Новая жизнь бурлила, звенела молодыми голосами. Панкратов обошел все помещения, и краснофлотцы с удивлением посматривали на незнакомого худощавого капитана третьего ранга, на его густые, строго насупленные брови. Странным казалось, что в одном из кубриков он молча простоял целых четверть часа. Не знали они, не знали, что творится у него в душе…

«Трефолев»! Ожившие видения славного прошлого. Руки в мозолях. Первая радость и первое горе…

«Трефолев», «Трефолев»! Комсомольская молодость флота!

3

Командир подводной лодки Алешин встречает контрадмирала Панкратова раскатистым «Смирно!».

— Отходите, — коротко бросает контр-адмирал и спускается в центральный пост. Стоять на мостике и вмешиваться в действия командира лодки — не в его правилах.

В центральном он здоровается за руку с мичманом Безворотным, старшиной команды трюмных.

— Как поживаешь, Сергей Иванович?

Круглое веснушчатое лицо мичмана расплывается в улыбке.

— Хорошо, товарищ адмирал… Погодка свежая сегодня.

Панкратов оглядывает монументальную фигуру Безворотного. От его взгляда не ускользает, что пуговицы на мичманском кителе переставлены.

— Куда тебя разносит, Сергей Иванович? Зачем раскармливаешь себя?

— Так годы же, товарищ адмирал…

— Годы! Если у тебя годы, то мне что говорить? Века? Изволь физкультурой заниматься с нагрузочной, — строго заключает контр-адмирал. — Буду проверять.

Когда-то, во время войны, Безворотный служил на лодке, которой командовал Панкратов. Был малозаметным, тихоньким трюмным машинистом. Лишь тем и славился, что вел обширнейшую переписку чуть ли не со всеми девушками Советского Союза.

И вдруг раскрылась недюжинная сила в этом веснушчатом пареньке…

Осенью 1942 года в угрюмом шхерном районе Балтики лодка Панкратова потопила четыре немецких транспорта. После очередной бомбежки, когда шторм разметал вражеские катера, лодка всплыла для зарядки батареи.

Ущербная финская луна то и дело выглядывала, как соглядатай, из-за туч. Но кроме луны лодку мог увидеть и противник — берег его был совсем близко. И поэтому Панкратов, спросив, кто хочет идти исправлять вышедший из строя привод вертикального руля добавил негромко:

— Предупреждаю: в случае появления противника буду вынужден срочно погрузиться.

А это означало верную гибель для работающего наверху.

Тут-то и шагнул вперед старший краснофлотец Безворотный. Он молча стоял перед командиром. Веснушки резко проступили на побледневшем лице. И в глазах матроса командир увидел то, что навсегда для него связано с именем «Трефолев»…

Больше двух часов, обвязавшись концами, пролежали двое — Безворотный и боцман — в кормовой надстройке, исправляя повреждение. Волны захлестывали их, обжигали холодом. Юлила в тучах луна. И был близок рассвет. Неподвижно стоял на мостике командир, страшно спокойный…

В тот момент, когда двое — Безворотный и боцман, — тяжело ступая окоченевшими ногами, поднялись наконец на мостик, — в тот самый момент вражеский берег выбросил длинный прожекторный луч — будто клык обнажился в разинутой пасти.

…Покачивает изрядно. Контр-адмирал переходит из отсека в отсек. В электромоторном при его появлении встает курсант Ковалев. Он в матросской робе и пилотке — таким он почему-то больше нравится Панкратову. Он бледен, — видимо, плохо переносит качку.

Мимоходом контр-адмирал делает ему замечание:

— Вам нужно постричься, мичман. Отрастили вихры…

Как время, однако, мчится. Курсант Петр Ковалев…

Конечно, он ничего не знает о той, старой, дружбе. О дружбе-соперничестве. О дружбе-вражде…

Лодка погружается — этого требует учебная задана.

Через некоторое время Алешин является во второй отсек с докладом:

— Товарищ адмирал, протекает газовая захлопка. Вода поступает. Придется заменить уплотнительную резину… Разрешите всплыть?

— Действуйте, как считаете нужным, — отвечает Панкратов.

— Есть! — Алешин делает шаг к двери.

— Подождите, Борис Васильевич, — останавливает его контр-адмирал. — Вы собираетесь посылать людей наверх? Вы учитываете, что волна семь баллов?

— Учитываю, товарищ адмирал.

Это трудная минута для Алешина. Посылать в такую погоду людей — опасно. Ждать тихой погоды? Неизвестно, сколько прождешь. А задачу выполнять надо…

Панкратов не торопит его с решением. Сидит за столиком в командирской каюте, остро посматривает на высокую сутуловатую фигуру Алешина. Ждет.

— Придется посылать, — говорит наконец Алешин. — Люди сами вызвались.

— Кто?

— Старшина команды мотористов Левитин и курсант Ковалев.

— Курсанта не надо, — говорит Панкратов. — Впрочем…

Он долго молчит. Барабанит сухими пальцами по столу.

— Хорошо. Но вы головой отвечаете за обоих, командир.

Против своих правил контр-адмирал поднимается на мостик.

В море — из края в край — пасутся стада белых бешеных барашков. Длинные волны одна за другой идут в наступление на лодку, перекатываются через ее железное тело. Ветер проходит над ними бреющим полетом, брызжет водой на мостик. Уже рассвело, но небо хмурится и обещает дождь.

Двое, обвязавшись концами, ползут по кормовой надстройке. При каждом ударе волны ложатся ничком… Добрались. Сколько нужно времени, чтобы снять с захлопни подгоревшую уплотнительную резину и набить новую?..

Алешин нервничает. Накричал на рулевого, чтобы не рыскал, держал лодку точно против волны. Панкратов стоит неподвижно — невысокий, худощавый, спокойный…

Ползут обратно. Курсант поднял голову, улыбнулся, помахал рукой. В этот момент тяжелый вал обрушивается на кормовую надстройку. Короткий вскрик… Схлынула волна…

— Человек за бортом! — орет сигнальщик.

Алешин (лицо белее пены) метнулся было вниз, в надстройку. Грозный окрик адмирала:

— Назад, командир!

Левитин, лежа, держась неизвестно за что, пытается подтянуть к себе курсанта, вцепившегося в канат. Волны отбрасывают его от лодки.

Каким-то чудом рядом с Левитиным оказывается мичман Безворотный. Вдвоем им удается подтянуть курсанта… Еще усилие — и курсант лежит, распластавшись, на палубе…

Алешин шумно вздыхает, косится на контр-адмирала. Что это?.. Никогда еще он не видел, чтобы у адмирала было такое лицо… Он бы сказал — растерянное, если б это хоть каплю вязалось с представлением о Панкратове…

Курсант Петр Ковалев, закутанный в одеяла, лежит на койке. Белокурые волосы еще не высохли, несколько завитков прилипло к высокому лбу. Серые глаза широко раскрыты, и контр-адмирал, сидящий рядом с курсантом, видит в этих глазах не только знакомую дерзинку, но и нечто такое, что доставляет ему глубокую радость…

— Комсомолец? — спрашивает он.

— Так точно.

— Кончите училище — проситесь к нам.

— Обязательно, товарищ адмирал. Помолчали немного.

— Я хорошо знал вашего отца, мичман. Мы… были друзьями.

— Знаю, товарищ адмирал. Мать рассказывала… — И почему-то перейдя на шепот: — От матери вам привет.

— Что ж ты… что ж ты сразу не сказал? — помолчав, говорит Панкратов. — Где она?

— В Кронштадте.

«Та-ак. Вернулась, значит, в родные края… Похоже на нее».

Вслух он говорит:

— Вчера от Ирины письмо получил. Пишет, что раскопала интересный материал для дипломной работы.

— Знаю, товарищ адмирал.

«Та-ак. Значит, и ему пишет…»

Странная мысль вдруг приходит ему в голову: пожалуй, не следует отдавать Алешину комнаты. Подыщем ему другую квартиру…

Курсант Петр Ковалев говорит, улыбаясь:

— Вот только специальность она себе выбрала… оригинальную…

— Напрасно смеетесь, мичман, — строго отвечает контр-адмирал. И неожиданно для самого себя добавляет: — Известно вам, что на испанском говорит вся Латинская Америка?

Примечания

1

ЧОН — часть особого назначения.

Content

Евгений Войскунский
«Трефолев»

Примечания