Джефф Вандермеер

Аннигиляция

Посвящается Энн

01: Проникновение

Башню мы обнаружили случайно. Она торчала из земли как раз на границе между сосняком и топью, за которой шла заросшая камышом и скрюченными деревьями болотистая низина. Оттуда к океану тянулись естественные протоки, на побережье стоял заброшенный маяк. В этих краях никто не жил вот уже который десяток лет, но о причинах вкратце не расскажешь. В последний раз экспедицию в Зону Икс отправляли два с лишним года назад, и бóльшая часть оборудования, оставшегося от наших предшественников, проржавела, навесы обветшали, а палатки истлели. Глядя на эти девственные просторы, едва ли кто-то из нас мог предвидеть таившуюся там угрозу.

Нас было четверо: биолог (это я), антрополог, топограф и психолог. На этот раз, в соответствии с мудреным набором параметров, по которым отбирался состав экспедиции, взяли только женщин. Главной назначили психолога, самую старшую из нас. Под ее гипнозом мы безболезненно пересекли границу. Затем последовал четырехдневный марш-бросок до побережья.

Руководство поставило простую задачу: добраться до базового лагеря и продолжить изучение Зоны Икс.

Экспедиция могла продлиться несколько дней, месяцев или даже лет, в зависимости от обстоятельств. Наших припасов (главным образом консервы и концентраты) хватало на полгода, тех, что хранились в лагере, – еще на пару лет. Кроме того, при необходимости можно было без опаски перейти на подножный корм. Помимо прочего снаряжения каждой из нас выдали по странной металлической коробочке с лампочкой посередине, что-то вроде дозиметра. Если лампочка загорится красным, у нас есть тридцать минут, чтобы найти «безопасное место», но что именно измеряет прибор и о какой опасности он предупреждает, нам так и не разъяснили. Через несколько часов я привыкла к тому, что он болтается у меня на ремне, и больше не обращала на него внимания. Часы и компасы брать запретили.

В лагере мы первым делом разбили палатки и проверили оборудование – часть пришла в негодность, и его следовало заменить. Навесы решили перестроить позже, как только убедимся, что не попали под влияние Зоны. Предыдущая экспедиция распалась, и ее участники один за другим исчезли. Однако пропавшими – в прямом смысле слова – их назвать было нельзя: постепенно, в течение полутора лет, все вернулись к своим семьям. По-прежнему неизвестно, как им удалось перенестись из Зоны Икс и очутиться в нашем мире, сами они тоже толком ничего объяснить не смогли. Подобного с экспедициями еще не случалось – хватало и других причин, заставлявших, как выражалось руководство, «досрочно свернуть экспедицию». Так что нам предстояло выяснить, насколько мы устойчивы к воздействию Зоны.

Кроме того, предстояло привыкнуть к местной среде. В лесу рядом с лагерем обитали барибалы и койоты. Можно было ненароком спугнуть квакву и от неожиданности наступить на ядовитую змею, которых здесь водилось не менее шести видов. В трясинах и речках скрывались огромные рептилии, так что пробы воды мы старались забирать где помельче. Впрочем, местная фауна нас беспокоила мало – тревожило другое. Когда-то здесь жили люди, и нам попадались пугающие останки их поселений: то полусгнившие домики с провалившимися крышами, то ржавые колеса, торчавшие из земли, то холмики трухи вперемешку с осыпавшейся хвоей на месте заборов.

Но больше всего пугал громкий заунывный стон, раздававшийся с наступлением сумерек. С моря задувал ветер, в лесу же было до странного тихо, и от этого нам никак не удавалось определить источник звука – он будто доносился прямо из поросшего кипарисами болота. В воде, черной и неподвижной, как в зеркале отражались лоскуты мха, бородой свисавшего с ветвей. Если смотреть в сторону океана, то глазам представала сплошь черная вода и серые стволы кипарисов, облепленные мхом, а в ушах стоял один лишь стон. Зона была странной и по-своему красивой… Впрочем, как ни описывай, словами этих ощущений не передать: их нужно испытать самому. Но стоит разглядеть красоту в запустении, и что-то в тебе меняется. Запустение начинает завладевать тобой изнутри.

Как я уже писала, башню мы обнаружили между лесом и болотом, переходившим в солончак. Шел четвертый день нашего пребывания в лагере, и мы уже практически освоились в незнакомой обстановке, но такой находки не ожидали. Ни на наших картах, ни в отсыревших, покрытых грязными разводами документах, оставленных предшественниками, ничего подобного не упоминалось. Свернув с тропы, мы наткнулись на выход породы, полускрытый мхом и кустарником. При ближайшем рассмотрении это оказалась часть круглой постройки из ракушечника, метров двадцать в диаметре и чуть выше щиколотки. На поверхности – ни надписей, ни меток, по которым можно было бы определить, кто ее соорудил и зачем. Ровно на севере чернело прямоугольное отверстие, затянутое паутиной и заваленное ветками, листвой и прочим мусором. Вниз спиралью уходила лестница, изнутри тянуло прохладой.

Поначалу только мне показалось, что это башня. Не знаю, почему именно это слово пришло в голову: она ведь почти целиком уходила под землю и скорее напоминала бункер или туннель. Однако стоило мне увидеть лестницу, как в памяти тут же всплыл маяк на берегу, а перед глазами замелькали образы участников предыдущей экспедиции. Вот они исчезают, один за другим, а вот Зона меняется по какому-то лишь ей ведомому принципу. При этом маяк остается на своем привычном месте, а его перевернутый близнец возникает здесь, вдали от воды. Видение было таким живым, таким подробным – и, оглядываясь назад, я, пожалуй, назову его первой странностью, произошедшей со мной с момента прибытия.

– Такого не бывает, – сказала топограф, сверяясь с картой.

Ее лицо скрывала холодная тень, и от этого слова прозвучали тревожно. Смеркалось, и все шло к тому, что исследовать «небывальщину» пришлось бы с фонарями, хотя я была бы не против вовсе туда не соваться.

– Значит, все-таки бывает, – возразила я. – Не привиделось же нам всем.

– Никак не могу определить архитектурный стиль, – произнесла антрополог. – Камень вроде бы отсюда, но это вовсе не значит, что строили местные. Пока не заглянем внутрь, нельзя сказать, примитивная эта постройка, современная или что-то среднее. Возраст я тоже угадывать не берусь.

Сообщить руководству о находке мы не могли. Одно из правил экспедиций в Зону Икс гласило: никакой связи с внешним миром (видимо, чтобы ничто не сумело проникнуть через границу). За исключением странных черных коробочек, у нас не было ничего высокотехнологичного: ни сотовых телефонов, ни компьютеров, ни портативных видеокамер, ни сложных измерительных приборов. Чтобы проявить снимки, нужно соорудить импровизированную фотолабораторию. Я всю жизнь обходилась без сотового, а вот мои спутницы чувствовали себя будто на другой планете. Из оружия у нас с собой имелись мачете, старые пистолеты в запертом ящике и одна штурмовая винтовка (руководство все-таки выдало ее, хоть это и шло вразрез с правилами безопасности).

От нас требовалось только вести записи вроде вот этой, в журналах вроде вот этого: легких, водонепроницаемых, практически неуничтожимых, в гибкой черно-белой обложке, с линованными листами. Либо мы привезем их с собой назад, либо их заберет следующая экспедиция. Отчеты надлежало писать во всех подробностях, чтобы их мог понять любой, даже незнакомый с Зоной Икс, при этом делиться записями друг с другом строго воспрещалось. Как считало руководство, «обобществление информации вредит объективности наблюдений». Однако я уже давно убедилась в том, что ни о какой объективности не может быть и речи. Пока ты живешь и дышишь, пусть ты отрешен от мира, пусть тобой владеет только всепоглощающая жажда истины, быть подлинно беспристрастным не выйдет.

– Меня будоражит эта находка, – вмешалась психолог. – Вы тоже взволнованы?

Подобных вопросов она нам еще не задавала. Во время подготовки в основном звучало что-то типа: «Можете ли вы сохранять самообладание перед лицом опасности?» Мне и тогда она напоминала плохого актера, а сейчас еще больше. Такое ощущение, что в шкуре лидера ей было не по себе.

Я не хотела передразнивать ее, но не сдержалась:

– Да, определенно… будоражит.

Меня вдруг охватило беспокойство – прежде всего потому, что я представляла себе все что угодно, но только не это. До того как мы пересекли границу, мне грезились огромные города, необычные твари и даже (когда я слегла с температурой) гигантское чудище, которое вылезло из воды и проглотило наш лагерь. А башня – как-то слишком просто.

Топограф не ответила, лишь пожала плечами. Антрополог молча кивнула, как бы соглашаясь со мной. Лестница уходила в темноту, и это позволяло воображению разыграться вовсю. От мысли о том, что таилось внутри башни, по спине бежали мурашки.

Я не стану называть имена своих спутниц – зачем, если через пару дней в живых из них останется только топограф? Кроме того, нам с самого начала внушали: «Никаких имен, все личное должно остаться в стороне и не отвлекать от выполнения поставленной задачи». Имена остались дома. В Зоне Икс они нам не принадлежали.

* * *

С нами должна была пойти пятая участница – лингвист. Для подготовки к переходу через границу каждую из нас завели в отдельную ослепительно белую комнату. В дальней стене комнаты находилась дверь, в углу стоял металлический стул с прорезями для ремней. Вид его вызывал нехорошие предчувствия, но я уже настроилась попасть в Зону Икс во что бы то ни стало. Комнаты эти, как и все здание, принадлежали «Южному пределу» – секретному правительственному учреждению, которое курировало изучение Зоны Икс.

Мы сидели и ждали, пока снимут бесконечные показания; из вентиляционных решеток в потолке нас обдувало потоками воздуха, то холодными, то горячими. В какой-то момент каждую из нас посетила психолог, но самой беседы я не помню. Затем мы вышли в центральную переходную зону: длинный коридор, заканчивающийся двойными дверями. Психолог уже стояла там, а вот лингвист так и не появилась.

– Она передумала и решила остаться, – объяснила психолог и строгим взглядом пресекла дальнейшие вопросы.

Вместе с некоторым потрясением мы испытали и облегчение: уж лучше лингвист, чем кто-то другой. Тогда казалось, ее навыки нам пригодятся менее всего.

– Теперь очистите свой разум от мыслей, – приказала психолог через минуту.

Это значило, сейчас она загипнотизирует нас, а потом и себя: такая предосторожность, как нам объяснили, позволит пересечь границу без вреда для психики. Вероятно, переход часто сопровождался галлюцинациями. Во всяком случае, так нам говорили. Я больше не уверена, что это правда. В целях безопасности нам не стали рассказывать, что же собой представляет эта «граница» – только то, что ее не видно невооруженным глазом.

Очнулись мы уже в Зоне, при полном походном снаряжении, в тяжелых ботинках, с двадцатикилограммовыми рюкзаками на плечах и увешанные разного рода дополнительными припасами. Меня и топографа шатало, у антрополога подкосились ноги. Психолог терпеливо ждала, пока мы придем в себя.

– Простите, – сказала она. – Менее болезненного перехода у меня не получилось.

Топограф выругалась и посмотрела на нее испепеляющим взглядом. С характером – видно, за это ее и взяли. Антрополог поднялась на ноги без жалоб. Мне же было интереснее осмотреться, чем искать в таком неприятном «пробуждении» личную обиду. Например, я заметила жестокую усмешку, мелькнувшую на губах психолога, когда она смотрела, как мы с трудом приходим в себя, как антрополог, рассыпаясь в извинениях, пытается встать ровно и не может. Лишь потом мне подумалось, что я неверно истолковала эту гримасу: она вполне могла выражать боль или страх.

Мы стояли на тропе, устланной камнями, опавшей листвой и сырой на ощупь хвоей, где копошились бархатистые муравьи и изумрудно-зеленые жучки. По обеим сторонам высились сосны, между ними быстрыми тенями мелькали птицы. Воздух был удивительно свеж – настолько, что некоторое время с трудом получалось надышаться. Мы отметили место входа, привязав к одному из деревьев кусок красной ткани, и отправились вперед, в неизвестность. Если с психологом что-то случится и она не сможет вывести нас по окончании экспедиции, нам приказали вернуться сюда и ожидать «извлечения». Как оно будет происходить, никто толком не объяснил. Оставалось предполагать, что руководство каким-то образом наблюдало за этим местом через границу.

Нам запретили оборачиваться по прибытии в Зону, но я улучила момент, пока психолог отвлеклась. Трудно сказать, на что это было похоже: нечто смутное, расплывчатое и очень далекое. Вспышка света, которая тут же погасла, – как будто портал или ворота. А может, обман зрения.

* * *

Причины, по которым я вызвалась пойти в экспедицию, никак не связаны с моей профессией – хотя, скорее всего, именно благодаря ей меня и взяли. Я специалист по смешанным природным зонам, а в данной местности таких было несколько, что способствовало появлению большого многообразия экосистем. Едва ли в мире нашелся бы еще один уголок, где в пределах шести-семи километров соседствовали бы лес, болото, солончак и пляж. В Зоне Икс можно было встретить морских обитателей, приспособившихся к жизни в губительной для них пресной воде. Во время отлива они заплывали в заросшие тростником естественные протоки и по ним – туда, где жили выдры и олени. На пляже, испещренном норами манящих крабов, водились огромные рептилии, тоже привыкшие к новому ареалу.

Я понимала, почему никто больше не жил в Зоне Икс и что именно поэтому она оставалась такой нетронутой, но старалась выбросить это из головы. Я воображала, что вокруг нас просто заповедник, а мы – туристы, по чистой случайности оказавшиеся учеными. В конце концов мы не знали толком, что здесь произошло и чего еще ждать, а любые готовые теории мешали бы смотреть на факты объективно. В общем, не важно, какую ложь я внушала себе: дома меня ничто не держало – он стал таким же чужим и пустым, как Зона, а идти мне больше было некуда. Что внушали себе остальные – не знаю и знать не хочу, но думаю, ими двигало хоть какое-то подобие любопытства. Без любопытства тут недолго и свихнуться.

Вечером мы говорили о башне, хотя мои спутницы продолжали называть ее туннелем. Каждая из нас сама выбирала, как выполнять поставленную задачу, и на основании этого психолог вырабатывала общую стратегию. Правила экспедиции давали каждому участнику некоторую долю самостоятельности в принятии решений для того, чтобы «предоставить дополнительные альтернативы».

Подобный принцип прослеживался и в отношении тех навыков, которыми мы обладали. Например, всех нас научили обращаться с оружием и выживать в дикой среде, однако топограф умела стрелять и оказывать первую помощь гораздо лучше остальных. Антрополог раньше была архитектором – как-то ей даже пришлось спасаться от пожара в здании, построенном по ее проекту (кстати, единственная подробность из ее биографии, которую мне удалось выяснить). О психологе же мы не знали практически ничего, кроме того, что она, возможно, когда-то работала менеджером.

Вопрос о том, что делать с башней, стал первым серьезным поводом проверить, готовы ли мы идти на компромисс.

– По-моему, не следует зацикливаться на туннеле, – сказала антрополог. – Предлагаю еще осмотреться, собрать больше данных, обследовать маяк, а уже потом вернуться туда.

Самый простой и безопасный вариант – очень ожидаемо и отчасти пророчески со стороны антрополога. Хотя составление новых карт мне с самого начала казалось ненужным, я не могла отрицать, что на старых никакой башни нет. Чего еще там не хватало?

– Туннель, – взяла слово топограф, – потенциальный источник угрозы. Пока не разберемся с ним, дальше идти опасно. Это все равно что оставлять врага за спиной.

Она служила в армии и сейчас мыслила по-военному – весьма кстати, надо сказать. Я-то полагала, ей как топографу важнее всего картографирование. Тем весомее звучало ее предложение исследовать башню.

– Мне не терпится изучить местную экосистему, – сказала я, – но раз «туннель»… или «башня», еще неясно… отсутствует на картах, это что-то да значит. Либо карты подчистили намеренно… что само по себе может служить предостережением… либо прежде здесь и правда ничего не было.

Топограф взглядом поблагодарила меня за поддержку, хотя я руководствовалась совершенно иными соображениями. Я никак не могла отвязаться от мыслей о башне: она манила и в то же время вызывала что-то вроде приступа акрофобии. Не знаю, чего было больше – страха или энтузиазма: мне чудились то дивные узоры раковин наутилусов, то обрыв и падение в бездну.

Психолог задумчиво кивнула, взвешивая наши предложения, затем спросила:

– Ни у кого еще не возникло желания уйти?

Вопрос был вполне уместен, но все равно оставил неприятный осадок.

Мы помотали головами: такого желания не возникало.

– А ты сама что скажешь? – спросила топограф.

Ухмылка на лице психолога казалась совсем неуместной. Впрочем, она ведь должна была понимать, что кому-то из нас могли поручить следить за ее поведением. Видимо, ее забавляла мысль, что на эту роль назначили не биолога или антрополога, а топографа – по сути своей специалиста поверхностного.

– Признаюсь, у меня нехорошие предчувствия, хотя трудно сказать, чем они вызваны. То ли обстановкой в целом, то ли нашей внезапной находкой. Лично я за то, чтобы в первую очередь разобраться с туннелем.

С башней.

– Что ж, три против одного. Решено. – Антрополог с облегчением вздохнула.

Топограф пожала плечами. Видимо, насчет любопытства я ошиблась – ее, казалось, ничего не интересовало.

– Скучно? – спросила я.

– Неохота сидеть сложа руки, – ответила она, обращаясь ко всем сразу, как будто я говорила от лица группы.

Совет держали в импровизированном «штабе». Снаружи уже стемнело, и в сумерках вновь зазвучал тоскливый стон. Мы решили списать его на какое-нибудь природное явление, но вздрагивать от этого не перестали. Посчитав стон сигналом ко сну, мы разошлись по палаткам, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Какое-то время я лежала с открытыми глазами, пытаясь представить башню как туннель или хотя бы шахту, но тщетно. Вместо этого в голове крутился один и тот же вопрос: что же скрывается в самом низу?

* * *

Во время марш-броска от границы к базовому лагерю, который располагался неподалеку от побережья, ничего необычного не произошло. Птицы пели как ни в чем не бывало, олени, мелькая белыми хвостиками, разбегались по зелено-бурому подлеску, криволапые еноты, не обращая на нас внимания, шли по своим делам. После нескольких месяцев, проведенных взаперти, бесконечных тренировок и курсов от свободы кружилась голова. В коридоре мы вообще были изолированы от всего – даже от самих себя: уже не прежних, еще не нынешних.

Накануне прибытия в лагерь наш идиллический настрой несколько сбила встреча на тропе с огромным вепрем. Поначалу мы едва различили его вдалеке, даже в бинокль, а вот он нас учуял (у вепрей неважное зрение, но очень острое обоняние). Не дошли мы до него и ста метров, как он с топотом понесся прямо на нас… Правда, время подготовиться было. Все достали мачете, а топограф сняла с плеча штурмовую винтовку. Вепрь весил центнера три, и хотелось верить, что пули его бы остановили. Тем не менее никто не торопился отстегивать ящик с пистолетами и вскрывать тройной замок – все боялись отвести взгляд от надвигающейся туши.

Психолог не успевала подобрать какое-нибудь внушение, чтобы заставить нас сосредоточиться и взять себя в руки, поэтому ограничилась криком:

– Держитесь от него подальше! Не дайте ему коснуться вас!

А зверь все приближался и приближался…

Антрополог нервно посмеивалась от абсурдности происходящего: близится опасность, а ты стоишь и ждешь. Одна топограф не растерялась: упала на колено и уперла винтовку в плечо, чтобы лучше прицелиться. Мы лезли с советами, самым полезным из которых было: «Стреляй, только если не будет другого выхода».

Я достала бинокль. Чем ближе надвигался вепрь, тем более странной становилась его морда. Ее всю перекосило, как будто зверя мучила страшная боль. Казалось бы, морда как морда – широкая и вытянутая, но глаза закатились, а голову тянуло влево, словно за невидимым поводком. От этого становилось не по себе. В глазах вепря пробегали какие-то искорки, но утверждать наверняка не берусь. Могло и показаться, так как у меня тряслись руки.

Что бы там ни мучило вепря, оно вскоре свело на нет всю его агрессию. С пронзительным воплем – точно в агонии – он резко свернул влево в подлесок. Когда мы подошли туда, от зверя остался лишь след из потоптанной травы и поломанных кустов.

Еще несколько часов я была погружена в свои мысли, пытаясь найти логическое объяснение увиденному, какую-то разумную с точки зрения биологии гипотезу. Например, мозговые паразиты или что-то вроде того. Еще через некоторое время встреча с вепрем смешалась со всеми остальными впечатлениями от похода, и я снова смотрела вперед.

* * *

На следующий день мы встали пораньше, позавтракали и потушили костер. Утро дышало обычными для этого времени года свежестью и прохладой. Топограф сломала замки на ящике с оружием и раздала всем по пистолету, себе же оставила винтовку (в дополнение к прочим преимуществам на ней был закреплен фонарик). Мы не планировали так скоро открывать ящик, и хотя никто не возражал, я почувствовала, что все напряглись. Участники второй экспедиции в Зону Икс застрелились сами, участники третьей перестреляли друг друга, и руководство перестало выдавать оружие. Запрет сняли только к нашей экспедиции (двенадцатой по счету), после того как несколько групп подряд обошлись без убийств.

Мы вернулись к башне. Солнце пробивалось сквозь полог мха и листвы, создавая островки света на поверхности входа. Обычный проем, вовсе не страшный… но даже для того, чтобы подойти к нему, требовалось усилие воли. Краем глаза я увидела, как антрополог смотрит на коробочку. Загорись лампочка красным, мы бы не стали соваться внутрь, а занялись бы другими делами. Но прибор не подавал признаков жизни, и я втайне радовалась, что все обошлось, пусть мне было и не по себе.

– Как думаете, он глубокий? – спросила антрополог.

Психолог нахмурилась.

– Не забывай, что мы полагаемся на твои расчеты. Цифры не лгут. Диаметр сооружения – восемнадцать метров семьдесят два сантиметра, высота над землей – сто восемьдесят семь с половиной миллиметров. Лестница выходит точно на север или почти на север. Будем надеяться, это впоследствии прольет свет на то, как строили туннель. Наконец, он сделан из ракушечника – не из металла или кирпича. Будем исходить из этого. А раз на картах ничего не отмечено, значит, завалы вокруг него только недавно разворошило ветром.

Вера психолога в непогрешимость расчетов и то, как она объяснила отсутствие башни на картах, внушали… доверие, что ли? Возможно, ей хотелось успокоить нас, но по мне она скорее успокаивала себя. Ее назначили главной – следовательно, рассказали больше, чем нам, и ей приходилось трудно и одиноко.

– Ладно, это какой-нибудь погреб метра два в глубину. Заглянем и продолжим заниматься делом, – бросила топограф шутливым тоном, но «погреб», кажется, у всех вызвал ассоциацию со словом «погребать».

Повисло молчание.

– Послушайте, я по-прежнему не вижу здесь туннеля. Только башню, и ничто иное, – решила признаться я: лучше сейчас, чем там, внутри, даже если спутницы сочтут, что я спятила.

Как хотите, но это была башня, закопанная в землю, и от мысли, что мы стоим на ее вершине, подкашивались ноги.

Все уставились на меня так, будто это я издавала странные стоны по ночам. Спустя мгновение психолог неохотно уступила:

– Думай, что хочешь, если тебе так спокойнее.

И снова молчание. Тишину нарушал жук, круживший под сенью листвы среди крупинок пыли. Думаю, только теперь мы полностью осознали, где находимся.

– Я спущусь первой и осмотрюсь, – вызвалась топограф, и мы с радостью поддержали ее решение.

Ступеньки были очень узкие и крутые, так что спускаться приходилось спиной вперед. Пока мы ветками убирали паутину, топограф закинула винтовку за спину и собрала волосы в тугой хвост, отчего кожа на ее лице натянулась. Напоследок она ненадолго задержалась, глядя на нас снизу вверх. Может, надо было ее остановить? Предложить какой-нибудь другой план действий? Даже если и так, ни у кого не хватило духу.

Со странной, будто осуждающей ухмылкой топограф начала спускаться. Темнота поглотила ноги, потом плечи и наконец лицо. Меня это напугало не меньше, чем если бы, наоборот, из темноты кто-то возник. Мой нечаянный вскрик привлек внимание психолога. Антрополог вглядывалась в проем и ничего вокруг себя не замечала.

– Все в порядке? – крикнула психолог в темноту.

Прошла всего секунда – что могло измениться?

Снизу донеслось ворчание – видимо, топограф подумала то же самое. Некоторое время мы слышали только, как она осторожно спускалась по крутым ступеням. Затем все затихло – и вдруг снова шаги, но уже в ином ритме, будто внизу был кто-то еще. Не успели мы испугаться, как топограф крикнула:

– Этаж чист!

Этаж. Во мне что-то затрепетало: значит, это все же могла быть башня!

Настал черед спускаться мне с антропологом. Психолог оставалась караулить.

– Идите, – бросила она небрежно, как учитель, отпускающий класс на перемену.

Меня вдруг охватило какое-то непонятное чувство, а перед глазами замелькали черные точки. Я с такой поспешностью последовала за антропологом через остатки паутины, в которой болтались высушенные тельца насекомых, что чуть не столкнула ее с лестницы. Прежде чем уйти в холодную и затхлую темноту, я подняла глаза: психолог задумчиво смотрела на меня. За ее спиной высились деревья, а сквозь листву проглядывало ослепительно синее небо.

Внизу все тонуло во мраке. Стало холоднее, и мох поглощал звук шагов. Наконец лестница (я насчитала в ней не менее полусотни ступенек) привела нас в зал. Потолок был высотой метра три – значит, над нами лежал слой породы почти такой же толщины. Источником света служил фонарик на винтовке топографа. Она изучала стены – серые и ничем не примечательные, покрытые трещинами то ли от времени, то ли от мощного сотрясения. Помещение было того же диаметра, что и надземная часть, – еще один аргумент в пользу моего представления о том, что это цельное сооружение, вкопанное в землю.

– Оно уходит глубже, – сказала топограф.

Она повела винтовкой в сторону, противоположную той, откуда мы вошли: там виднелась сводчатая арка, за которой чернела пустота – похоже, еще одна лестница. И все-таки башня. А это даже не этаж – чердак или, скажем, площадка для стрелков. Топограф двинулась к арке, а я никак не могла оторваться от стен. Они завораживали, несмотря на то что были совершенно пустыми. Я попыталась представить себе, кто способен построить такое, но не получилось.

В памяти снова всплыли очертания маяка. В первый раз я увидела его вечером после того, как мы добрались до базового лагеря. Никто не сомневался, что это маяк, поскольку его расположение совпадало с картой, и все сразу сошлись на том, что именно так маяк и должен выглядеть. Увидев его, топограф с антропологом даже испытали облегчение: то, что он был не только на карте, но и в реальности, успокаивало, давало почву под ногами. А то, что мы понимали его предназначение, успокаивало еще больше.

О башне же мы не знали ровным счетом ничего. Не могли представить, как она выглядит. Не понимали, зачем она нужна. Даже попав внутрь, мы ни на шаг не приблизились к разгадке. Психолог может сколько угодно повторять размеры «вершины» башни, но сами по себе эти цифры не несут никакого смысла, и цепляться за них – чистой воды сумасшествие.

– Стены образуют правильную окружность, из чего можно сделать вывод, что здание строили по чертежу, – сказала антрополог.

Здание. Значит, она уже не так уверена, что это туннель.

Состояние, охватившее меня наверху, начало спадать, уступая место накопившимся в голове вопросам.

– Но зачем оно нужно? Почему его не нанесли на карту? Может, его построили наши предшественники, а потом спрятали?… – без перебоя тараторила я, не дожидаясь ответа.

Все вроде бы шло нормально, но меня переполняло непреодолимое желание чем-то заполнить тишину. Казалось, стены питаются ею, и если мы замолчим, то что-то случится. Поделись я этим ощущением с психологом, она бы наверняка насторожилась. Однако я больше остальных знала, что такое одиночество, и в ту минуту, могу поклясться, башня наблюдала за нами.

– Смотрите! – Возглас топографа оборвал меня на полуслове, наверняка к облегчению антрополога.

Топограф направила фонарик в проем под аркой, и мы поспешили к ней. Там действительно была еще одна лестница, на этот раз не столь крутая и с более широкими ступенями, но сделанная из того же материала. Примерно на уровне плеча (может, в полутора метрах от пола) по внутренней стене тянулись, как мне сперва показалось, густо переплетенные лианы, тускло светившиеся в темноте. Вдруг – совсем не к месту – вспомнился цветочный узор на кафеле в нашей с мужем ванной. Присмотревшись, однако, я увидела, что «лианы» на самом деле образуют будто написанные от руки буквы и слова, отстоящие от стены где-то на длину ладони.

– Посветите, – попросила я и протиснулась на лестницу.

В висках заколотилась кровь, от стука закладывало уши. Несколько шагов дались мне нечеловеческим усилием воли. Сама не знаю, что меня туда потянуло. С другой стороны, я же биолог, а растительное образование вроде бы выглядело природным. Будь здесь лингвист, я бы, пожалуй, пропустила вперед ее.

– Только не вздумай трогать, – предостерегла антрополог.

Я рассеянно кивнула. Находка настолько меня заворожила, что если бы мне вдруг захотелось дотронуться до букв, я бы не удержалась.

И вот я подошла ближе. Удивилась ли я, что слова написаны на понятном языке? Да. Наполнило ли это меня радостью и страхом одновременно? Да. В голове тут же созрела тысяча новых вопросов, но я задушила их и самым спокойным голосом, на который только была способна в этот, несомненно, переломный момент, прочла:

– «Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов и разделю его с червями, что…» – Продолжение терялось в темноте.

– Что это? Слова?! – воскликнула антрополог.

Да, слова.

– Из чего они? – подключилась топограф.

Какая ей разница из чего?

В свете фонарей предложение отбрасывало пляшущие тени, как бы насмехавшиеся над моими тщетными попытками понять его смысл. Там, где покоится зловонный плод…

– Сейчас, подождите. Нужно подойти поближе. – Так ли мне это было нужно? Да.

Из чего же вы сделаны?…

Я даже не задумывалась об этом, хотя должна была. Я билась над значением написанного – тут не до сбора образцов. Но, слава богу, топограф задала этот вопрос: он помог перебороть навязчивое желание спускаться все дальше и дальше в темноту, читать и читать, пока текст не кончится. Слова эти нашли в моем сознании плодородную почву и не замедлили пустить корни.

Подойдя ближе, я вгляделась в первую часть предложения. Затейливые письмена были образованы некой густой, отстающей от стены растительностью, которую неспециалист принял бы за папоротниковидный мох. На самом деле мы, скорее всего, имели дело с разновидностью грибницы или иного многоклеточного организма. От букв тянуло сыростью, в которой угадывался запах меда. Миниатюрный лес едва заметно раскачивался, как водоросли на дне моря.

В крошечной экосистеме обитали какие-то существа – полупрозрачные, спрятавшиеся в зеленых зарослях. По форме они напоминали маленькие ладошки, «пальцы» которых венчали ярко-желтые наросты. Повинуясь дурацкому порыву – будто не изучала биологию и не прошла многомесячный курс выживания, – я наклонилась почти вплотную. Если написано, надо непременно прочесть, разве не так?

Было ли то, что произошло потом, к худшему или, наоборот, к лучшему – узнать не суждено. Потревоженный моим движением нарост на одной из ладошек в букве «Т» лопнул, брызнув золотистой пыльцой. Я мгновенно отпрянула, но все равно почувствовала, как что-то попало в нос, а в ноздри ударил приторный запах засахарившегося меда.

На негнущихся ногах я отошла еще дальше, мысленно помянув одно из самых забористых ругательств топографа. Мне живо представилось, как отреагирует психолог, когда я всем расскажу, что случилось. Оставалось одно: скрывать, – и этот инстинкт выработался у меня с детства.

Глубоко вдохнув, чтобы унять дрожь в голосе, я сказала:

– Похоже на грибницу, а буквы состоят из спорокарпиев. – Надо было ответить хоть что-то: кто сможет проверить, правда это или нет?

Видимо, внешне я казалась спокойнее, чем была на самом деле. Никакой тревоги со стороны топографа и антрополога, никакого намека на то, что они видели, как мне в лицо брызнула пыльца. Я стояла почти вплотную, а споры были крошечными. Произведу я семена мертвецов…

– Грибница? Спорокарпии? – тупо повторила за мной топограф.

– Подобный вид письменности не применяется ни в одном человеческом языке, – сказала антрополог. – Может, так общаются какие-то животные?

Я не смогла сдержать смех.

– Нет, таких животных нет.

Даже если есть, я так и не вспомнила их названия – ни тогда, ни потом.

– Ты ведь шутишь? Шутишь, да? – спрашивала топограф.

Она уже было собралась спуститься, чтобы разоблачить меня, но так и не сдвинулась с места.

– Буквы состоят из спорокарпиев, они же плодовые тела, – повторила я, словно в трансе.

Меня охватило оцепенение и одновременно с ним удушье, будто я не могла дышать – или не хотела, но это тоже была психическая реакция. Я вообще не ощущала никаких физиологических изменений. Впрочем, какая разница: в лагере вряд ли нашлось бы средство от чего-то столь неизвестного науке.

Но главным образом меня парализовала необходимость переварить произошедшее. Слова состоят из симбиотических плодовых тел неизвестного мне вида. Далее буквы выбрасывают споры, и значит, чем глубже мы будем спускаться, тем больше вероятность вдохнуть их и заразиться. Был ли смысл рассказывать остальным? Нет, решила я, это их только напугает. Эгоистично, согласна. И все же важнее было проследить, чтобы они не вдохнули споры сейчас, а позже вернуться с надлежащим снаряжением. Прежде чем делать хоть какие-то выводы, нужно проанализировать экологические и биологические факторы, а информации, как я все больше убеждалась, катастрофически не хватало.

Я вернулась в зал. Топограф и антрополог смотрели на меня так, будто ждали еще каких-то подробностей. Антрополог вообще была на взводе и не переставая вертела головой. Наверное, стоило придумать что-нибудь, чтобы хоть как-то ее успокоить… Но что рассказать им о словах на стене? Это либо небывальщина, либо безумие, а то и все вместе. Будь слова написаны на неизвестном языке, возникло бы гораздо меньше вопросов.

– Нужно выбираться наружу, – сказала я.

Не то чтобы я считала это лучшим вариантом, но следовало оградить спутниц от воздействия спор, пока не выяснится, как они повлияют на меня. Кроме того, останься я здесь, не справилась бы с искушением вернуться на лестницу и читать, читать… Топографу с антропологом пришлось бы удерживать меня силой, и неизвестно, что бы я тогда сделала.

Спорить они не стали. Во время подъема у меня на секунду закружилась голова, хоть мы и находились в замкнутом пространстве. Вместе с этим нахлынул ужас: казалось, стены сделаны не из камня, а из плоти, словно мы попали в глотку какого-то зверя.

* * *

Выбравшись наружу, мы рассказали психологу об увиденном, а я процитировала кусок предложения. Она крайне внимательно выслушала нас и решила сама взглянуть на слова. Я не знала, стоит ли ее отговаривать от этого, и в итоге просто предупредила:

– Только смотри сверху, не со ступенек. Кто знает, может, там токсины. Когда вернемся, нужно будет захватить респираторы. – Запечатанный контейнер с ними как раз сохранился с прошлой экспедиции.

– Без движения нет размышления, – произнесла психолог, глядя мне прямо в глаза.

Я почувствовала некий импульс, но ничего не сделала и не сказала. Остальные и вовсе как будто не слышали ее слов. Только потом до меня дошло, что это было гипнотическое внушение, предназначенное именно мне.

Очевидно, моя реакция ее удовлетворила, и она спустилась, оставив нас с волнением ждать ее возвращения. А как быть, если она не вернется? Еще меня тревожила собственническая мысль, что ей тоже захочется читать дальше, и она не удержится. Я не знала, есть ли в словах смысл, но страшно хотелось, чтобы он был. Тогда бы лишние сомнения рассеялись, и я стала бы рассуждать логически. Это, по крайней мере, отвлекало от размышлений о том, как подействуют споры на мой организм.

К счастью, топограф с антропологом не испытывали желания поговорить. Через четверть часа психолог неуклюже вскарабкалась по лестнице и, моргая, остановилась, пока глаза привыкали к свету.

– Занятно, – бесстрастно произнесла она, выбираясь из проема и смахивая паутину с костюма. – Никогда не встречала ничего подобного… – Она замолчала на полуслове, но, видимо, решила не продолжать.

Ее реакция была более чем странной. Впрочем, так считала не только я.

– Занятно?! – воскликнула антрополог. – Никто и никогда не сталкивался с подобным! Никто! Никогда! И это, по-твоему, всего лишь «занятно»?!

Она была на грани истерики. Топограф молча смотрела на обеих, как на ненормальных.

– Мне тебя успокоить? – спросила психолог металлическим голосом.

Антрополог опустила глаза и что-то неразборчиво пробормотала.

– Нам нужно время, – вклинилась я в возникшую паузу, – чтобы все обдумать и решить, что делать дальше.

Конечно же, под этим подразумевалось, что время нужно мне: чтобы узнать, как подействуют споры и придется ли сознаваться в том, что случилось.

– Боюсь, времени-то у нас как раз и нет, – сказала топограф.

Пожалуй, из всех нас она сделала самые правильные выводы: настоящий кошмар только начинался.

Психолог, однако, согласилась со мной:

– Да, нужно время. А пока что займемся тем, зачем нас сюда отправили.

В общем, мы вернулись в лагерь, пообедали и занялись «делами насущными»: собирали образцы и снимали показания, стараясь не отходить от лагеря далеко, словно боялись попасть под влияние башни. Я продолжала отслеживать изменения в своем организме. Бросало ли меня в жар или в холод? Боль в колене – от старой травмы или что-то новое? Я даже поглядывала на красную лампочку, но она не загоралась. Ничего страшного не происходило, я успокоилась и убедила себя, что споры на меня никак не действуют… хотя и знала, что инкубационный период может длиться несколько месяцев или даже лет. По крайней мере, в ближайшие пару дней мне ничего не угрожало.

Топограф занялась уточнением выданных руководством карт. Антрополог отправилась изучать развалины в полукилометре от лагеря. Психолог осталась в палатке заполнять журнал: может, жаловалась, что ее окружают полные дуры, а может, описывала во всех подробностях утреннюю находку.

Я целый час наблюдала за крошечной красно-зеленой квакшей, сидевшей на листе лопуха, еще час преследовала переливчатую равнокрылую стрекозу (такие водятся только в горах). Потом я забралась на верхушку сосны и смотрела оттуда в бинокль на побережье, где высился маяк. Мне нравилось лазать, а еще мне нравился океан – вид его успокаивал. Воздух здесь был чистым и свежим, совсем не как в мире за границей, где грязь, несовершенство, стрессы, усталость и все воюют со всеми – типичные беды нашего времени. Там я не могла отделаться от ощущения, что вся моя работа сводилась к безуспешным попыткам спасти человечество от самого себя.

Богатство биосферы Зоны Икс наиболее ярко проявлялось в многообразии пернатых: от певчих пташек и дятлов до бакланов и бородавчатых ибисов. С вершины сосны виднелся кусочек солончака, и, внимательно приглядевшись, я целую минуту наблюдала за парой выдр. В какое-то мгновение они подняли головы и повернулись в мою сторону, будто знали, что я на них смотрю. В дикой природе я часто испытывала странное ощущение того, что вещи не всегда то, чем кажутся. С этим ощущением, однако, надо было бороться, иначе оно мешало объективно оценивать реальность.

В районе маяка кто-то – судя по всему, большой и грузный – продирался сквозь тростник, но кто это был, я так и не разглядела. Через некоторое время трава перестала шевелиться, и я окончательно упустила его из виду. Возможно, это был еще один вепрь: они неплохо плавали, питались чем угодно и легко приспосабливались к любому ареалу обитания.

В целом работа в своей стихии пошла нам на пользу. К вечеру напряжение спало, мы немного успокоились и за ужином пытались шутить.

– Как бы я хотела прочитать твои мысли… – призналась мне антрополог.

– Плохая затея, – ответила я.

Она засмеялась. Странно. Я вовсе не хотела знать, что они обо мне думают, их мысли, тревоги, истории из жизни. Зачем им знать мои?

Однако я была не против того, что мы становимся сплоченнее, пусть и на короткое время. Психолог разрешила нам выпить по паре банок пива из запаса алкоголя. Нас немного развезло; я сбивчиво высказала предложение поддерживать связь друг с другом после завершения экспедиции. Я уже прекратила искать в себе какие-то психофизиологические изменения и обнаружила, что мы с топографом ладим – гораздо лучше, чем я ожидала. Мне по-прежнему не нравилась антрополог, но скорее в профессиональном плане, а не из-за какой-то личной неприязни. Она чем-то напоминала спортсменов – тех, которые хороши на тренировках, но на соревнованиях не ахти. Вот и она за все время так и не продемонстрировала необходимой выдержки. Впрочем, то, что она вызвалась пойти в экспедицию, само по себе что-то да значило.

Солнце уже зашло, мы сидели возле костра. Со стороны болот снова донесся ночной стон, и мы в приступе пьяной бравады откликнулись нестройными голосами. По сравнению с башней нечто из болот казалось старым знакомым. Мы были уверены, что в конце концов сфотографируем его, изучим поведение, окольцуем, присвоим ему место в классификации живой природы – и все, тайна раскрыта. В случае с башней такой уверенности не было.

Однако нечто, видимо, почувствовало, что мы его передразниваем: стоны стали злее и громче. По нашей компании прокатился нервный смешок, и мы замолчали. Психолог посчитала это знаком к тому, что пора обсудить планы на день.

– Завтра мы снова спустимся в туннель, на этот раз глубже, принимая соответствующие меры предосторожности: в частности, наденем респираторы, как предложила биолог. Надеюсь, нам удастся целиком записать текст на стене и выяснить его примерный возраст, а также, возможно, глубину туннеля. Во второй половине дня мы возвращаемся и продолжаем изучать окрестности. Подобный распорядок будет повторяться каждый день, пока мы не соберем достаточно сведений о туннеле и о том, каково его место в Зоне.

Башня это, а не туннель. Она говорила так, будто мы собирались исследовать заброшенный торговый центр… только вот было в ее словах что-то заученное.

Тут она резко встала и произнесла два слова:

– Консолидация власти.

Топограф и антрополог мгновенно обмякли, пусто глядя перед собой. Ошарашенная, я скопировала их поведение в надежде, что психолог не заметит отставания. Я не почувствовала никакого импульса, но поняла, что нас запрограммировали входить в транс в ответ на эту команду психолога.

Голос ее изменился, стал более напористым:

– Вы будете помнить, что мы обсудили несколько вариантов действий в отношении туннеля, но в конечном счете согласились принять мой план как самый правильный. Вы будете испытывать спокойствие при мысли об этом плане. Вы вернетесь в туннель, уверенные в себе, но станете действовать по ситуации, как вас учили. Вы не пойдете на неоправданный риск. Вы будете видеть строение из ракушечника, – подчеркнула она. – Вы будете полностью полагаться на своих коллег и почувствуете, как становитесь сплоченнее. Когда вы выйдете из туннеля, то всякий раз при виде летящей птицы будете испытывать ощущение, что вы в нужном месте и заняты нужным делом. Когда я щелкну пальцами, вы забудете этот разговор, но продолжите следовать всем моим установкам. Вы почувствуете усталость и захотите разойтись по палаткам, чтобы хорошо выспаться перед завтрашней работой. Вы не увидите снов. Вы не увидите кошмаров.

Все это время я смотрела в точку перед собой. Когда она щелкнула пальцами, я, последовав примеру топографа и антрополога, ушла в свою палатку. Думаю, психолог ничего не заподозрила.

Нужно было немало переварить, причем башней круг вопросов не ограничивался. Мы знали, что психолог должна контролировать нас в стрессовых ситуациях и что для этого она может прибегать к гипнотическим установкам. Вот и сейчас она вроде бы выполняла свои обязанности, как и положено, однако все выглядело крайне подозрительно. Одно дело знать, что тебя могут гипнотизировать, и совсем другое – наблюдать за этим со стороны. Зачем ей внушать нам, что башня из ракушечника? Как еще она могла нами крутить?

И самое главное, теперь я догадалась, что со мной сделали споры: привили невосприимчивость к гипнозу. Я чувствовала себя предателем. Пусть психолог преследовала благие цели, меня охватывала тревога при мысли сознаться ей в том, что гипноз на меня больше не действует. Ведь это также подразумевало, что перестают действовать и программы, заложенные в нашем обучении.

Теперь я скрывала не одну тайну, а две, и, значит, неуклонно отчуждалась от поставленной задачи и самой экспедиции.

* * *

Отчуждение в том или ином его виде исследователи Зоны Икс испытывали и до меня. Я поняла это, когда нам дали посмотреть видеозапись бесед с возвращенцами из одиннадцатой экспедиции. Как только обнаружилось, что они вернулись домой, их поймали, поместили в карантин и приступили к допросам. В большинстве случаев к руководству обращались родные и близкие, напуганные неожиданным появлением, что неудивительно. Все документы, найденные при возвращенцах, были конфискованы для дальнейшего изучения. Нам тоже разрешили с ними ознакомиться.

Беседы длились не очень долго, и в них все восемь участников экспедиции рассказывали одно и то же. В Зоне Икс не обнаружилось ничего необычного. Никаких необычных внутренних конфликтов не происходило. Однако через какое-то время у каждого возникло непреодолимое желание вернуться, что они и сделали. При этом ни один не смог объяснить, как им удалось пересечь границу и почему они отправились прямиком по домам, а не на доклад к руководству. Просто бросили все, оставили журналы и каким-то образом один за другим перенеслись сюда.

Во время беседы они дружелюбно улыбались и смотрели, уставившись в одну точку. Речь их звучала несколько заторможенно, но они вообще вели себя очень спокойно, почти сонно. Я не могла их отличить друг от друга: все были такие, даже военный специалист, коренастый и жилистый, по натуре человек энергичный. У меня сложилось впечатление, что они смотрели на мир как бы сквозь поволоку, а допрашивающие пытались докричаться до них через огромную пропасть во времени и пространстве.

Найденные при них бумаги оказались набросками пейзажей Зоны и небольшими заметками. Некоторые рисовали животных или карикатуры на коллег. Во всех записях и рисунках рано или поздно встречался маяк. Впрочем, искать скрытый смысл в этих бумагах – все равно, что искать его в окружающем мире: даже если он есть, то для каждого свой.

В то время мне хотелось покончить со всем, и я искала в пустых и чужих лицах, даже до боли знакомых, своего рода избавления. Намека на то, что умереть – не значит прекратить жить.

02: Внедрение

Наутро я обнаружила, что ощущаю все необычайно остро: я могла разглядеть каждую складку на сосновой коре или мелькнувшего среди деревьев дятла. Усталость, оставшуюся с четырехдневного марш-броска до базового лагеря, как рукой сняло. Еще один эффект воздействия спор или просто сказывается здоровый сон? Я ощущала поистине небывалый прилив сил, так что мне было все равно.

Однако вскоре ужасная новость заставила меня вернуться с небес на землю: антрополог исчезла, от нее осталась лишь пустая палатка. Еще больше настораживал вид психолога: глаза красные, руки дрожат, волосы растрепаны сильнее обычного, а ботинки в грязи. Она держалась за правый бок, как раненая.

– Где антрополог? – насела на нее топограф, я же решила промолчать, пытаясь составить собственную картину случившегося.

Хотелось спросить: «Что ты сделала с антропологом?» – вот только не с чего. Психолог вела себя так же, как и всегда. Да, я знала, какие фокусы она с нами вытворяет, но это вовсе не повод делать из нее врага.

Ответ психолога оказался неожиданным и совсем не успокаивал:

– Я разговаривала с ней перед сном. То, с чем мы столкнулись в… здании… напугало ее – настолько, что она решила покинуть экспедицию. Сейчас она на пути к границе, где будет ожидать извлечения. У нее с собой текущий отчет, чтобы сообщить руководству о проделанной работе.

На ее лице – как всегда, в самый неподобающий момент – появилась тонкая ухмылка. У меня зачесались руки.

– Она оставила все снаряжение, даже пистолет, – заметила топограф.

– Она взяла только самое необходимое, чтобы у нас было больше припасов и дополнительное оружие.

– По-твоему, нам понадобится дополнительное оружие? – спросила я.

Мне правда было любопытно: в какой-то мере психолог занимала меня не меньше башни. Каковы ее мотивы? Ее логика? Почему бы не прибегнуть к гипнозу сейчас?… Видимо, есть вещи, которые не поддаются внушению. А может, с каждым последующим разом действие гипноза слабеет. Или у нее нет сил после того, что произошло ночью.

– Никогда не знаешь, что может пригодиться, – ответила психолог. – Но нам определенно не нужны люди, не способные выполнять свою работу.

Мы с топографом уставились на психолога. Топограф скрестила руки на груди. От нас требовали внимательно следить за коллегами на случай резкого ухудшения их психического самочувствия. Вероятно, мы обе сейчас думали об одном и том же: нужно сделать выбор. Либо поверить психологу на слово, либо же обвинить ее во лжи и, как следствие, остаться без лидера в критической ситуации. А если мы захотим пойти по направлению к границе, чтобы проверить ее рассказ, и нагоним антрополога… хватит ли у нас смелости снова вернуться в лагерь?

– У нас есть план, и его надо придерживаться. Необходимо продолжить изучение… башни. – Психолог явно пыталась склонить меня на свою сторону.

Топограф колебалась, борясь с внушением, сделанным накануне: еще один повод для тревоги. Я не собиралась уходить из Зоны Икс, не исследовав башню, – этого требовала каждая клеточка моего организма. В общем, мне не хотелось терять очередную спутницу и оставаться с психологом один на один. Я ей не доверяла и к тому же по-прежнему не знала, как споры действуют на мой организм.

– Согласна. Нужно продолжить выполнение задания. Мы справимся и без антрополога.

Я пристально посмотрела на топографа, тем самым давая обеим ясно понять: позже мы обязательно вернемся к вопросу о том, что же случилось ночью. Топограф угрюмо кивнула и отвернулась. Психолог вздохнула – то ли от облегчения, то ли от усталости.

– Значит, решено, – сказала она и, отодвинув топографа, пошла готовить завтрак.

До этого завтрак всегда готовила антрополог.

* * *

Когда мы пришли к башне, расклад сил снова изменился. Мы с топографом набили рюкзаки едой и питьем на целый день, взяли оружие, надели респираторы для защиты от спор (хотя мне уже было поздно) и каски с закрепленными на них фонариками. Психолог в этих приготовлениях не участвовала.

– Я останусь караулить, – сказала она.

– На случай чего? – спросила я недоверчиво.

Мне не хотелось упускать ее из виду. Идти нужно было всем вместе, на равных: оставшись наверху, она получала полную власть над нами.

Топографу это тоже не понравилось.

– Пойдем с нами, – чуть ли не умоляла она дрожащим голосом. – Втроем безопаснее.

– Будет лучше, если кто-то останется охранять вход, – сказала психолог и вставила в пистолет обойму. Лязг металла прозвучал неожиданно громко.

Топограф сжала винтовку с такой силой, что побелели пальцы.

– Ты идешь с нами.

– Идти всем вместе – неоправданный риск, – произнесла психолог с нажимом, и по интонации я поняла, что это было внушение.

Топограф ослабила хватку. Почти секунду ее лицо не выражало ничего.

– Ты права, – сказала она. – Конечно же, ты права. Так будет лучше.

Двое против одного. По спине у меня пробежали мурашки.

Психолог повернулась ко мне, и я спокойно выдержала ее взгляд. В голову приходили жуткие мысли о том, что она сделает дальше: перекроет вход к нашему возвращению? Или перестреляет поодиночке, стоит нам выйти на свет?… Вот только одно «но»: она могла перебить нас всех спящими когда угодно.

– Да, тебе необязательно идти с нами, – произнесла я через мгновение. – Твое место здесь.

И под пристальным взглядом психолога мы начали спускаться. Как накануне.

* * *

Едва мы спустились в первый зал, еще до того, как вошли под арку и увидели написанный на стене текст… я почувствовала, что башня дышит, причем не только дышит, но и пульсирует, словно где-то в ее недрах бьется сердце. Стены по-прежнему ничем не выделялись, разве что от них теперь исходило серебристое свечение… а вот на ощупь они были не из камня, а из плоти! Перед глазами все поплыло, и я осела на пол. Топограф тут же подскочила ко мне и принялась поднимать. Когда я наконец встала на ноги, меня, кажется, трясло. Не знаю, получится ли как следует передать словами то, что я поняла: башня – живая. Мы внутри какого-то организма.

– Что случилось? Ты меня слышишь? – Из-за респиратора голос топографа звучал приглушенно.

Я схватила ее за руку и прижала ладонью к стене. С криком «Пусти!» она попыталась вырваться, но я держала.

– Чувствуешь? Хоть что-нибудь? – спрашивала я.

– Что я должна чувствовать? О чем ты?

Она была напугана: ясное дело, с ее точки зрения, я сошла с ума. Но это меня не останавливало.

– Стена пульсирует. Чувствуешь?

Я отпустила ее руку и отошла. Топограф глубоко вдохнула и задержала ладонь на стене.

– Нет. Хотя… Нет, ничего.

– А стена? Из чего она?

– Из камня, конечно же.

В свете фонарика она была похожа на мертвеца: вместо глаз огромные черные провалы, носа и рта нет – их скрывает респиратор.

Я набрала в легкие воздуха. Мне хотелось вывалить все сразу: у меня в организме споры, психолог прибегает к гипнозу чаще, чем мы думаем, стены сделаны из живой ткани. Но я сдержалась. «Соберись, тряпка!» – говаривал мой муж. Так я и сделала. Раз топограф не в состоянии увидеть и почувствовать то же, что и я, и не было способа ее заставить, приходилось притворяться. Нам нужно идти.

– Проехали, – сказала я. – Минутное помрачение.

– Слушай, давай выбираться. Ты не в себе.

Нам говорили: в Зоне Икс у многих начинаются галлюцинации. Скорее всего, топограф подумала, что со мной так и случилось.

Я взглянула на черную коробочку.

– Отбой, лампочка не горит. Все в порядке. – Нужно было разрядить обстановку, хотя шутка вышла натянутой.

– У тебя галлюцинации, – не унималась топограф.

А ты вообще ничего не видишь.

– Наверное, – кивнула я. – Но мы должны сообщать друг другу обо всем, ведь так? И если я заметила то, чего не замечаешь ты, может, это имеет значение?

Топограф на секунду задумалась, взвешивая мои слова.

– Как ты?

– Нормально, – соврала я. – Мерещиться перестало.

Сердце билось, как зверь в клетке, пытаясь вырваться наружу. Бледное свечение начало переползать со стены на топографа. Нет, ничего не перестало. Ничего не нормально.

– Тогда идем дальше, – сказала топограф. – Но если вдруг снова увидишь что-то необычное, то сразу скажи. Обещаешь?

Помнится, я едва удержалась от смеха. Необычное? Странные письмена из крошечных неизвестных организмов на стене – подойдет?

– Обещаю. Но и ты тоже говори, хорошо? – Я решила поставить ей такое же условие: пусть поймет, что и она не застрахована от подобного.

– Угу. Только еще раз дотронешься до меня – и я за себя не отвечаю. – Ей не нравилось, что я сильнее ее.

Я согласно кивнула.

Обменявшись пустыми обещаниями, мы начали спускаться по лестнице в нутро башни. Нас окружало невиданное разнообразие жизни: ужасающей, но вместе с тем прекрасной. Мозг едва успевал все это воспринять, но я заставляла себя, впрочем, как всегда, с тех пор, как стала биологом.

* * *

Меня иногда спрашивают, почему я стала биологом. Это идет из детства, из дома, где я выросла, и заросшего бассейна на заднем дворе. Моя мать была художницей – и довольно успешной, – пока не пережила нервный срыв, из-за чего пристрастилась к алкоголю и растеряла заказчиков. Отец был бухгалтером без постоянного места работы, зато всегда с парой-другой идей, как побыстрее разбогатеть, но из них редко выходило что-нибудь путное. Оба не могли сосредоточиться на чем-то одном на сколько-нибудь длительное время. Порой я думала, что меня им подбросили.

Бассейн был небольшой, в форме фасолины, но даже на него у родителей не хватало ни времени, ни желания. Вскоре после того, как мы сняли дом, вокруг бассейна вымахала трава – преимущественно осока, кустарничек поглотил цепь, натянутую в качестве ограждения, между плитами, которыми была вымощена дорожка, пророс мох. Шли дожди, воды все прибывало, и от размножившихся водорослей она стала соленой. Над ней постоянно кружились стрекозы. Появились жабы, а вместе с ними множество хвостатых точек – головастики. Расплодились водомерки и другие водные насекомые. Когда родители заставили меня избавиться от столитрового аквариума, я выпустила рыбок в бассейн – некоторые даже пережили резкую смену обстановки. Привлеченные рыбой, лягушками и насекомыми, к нам повадились местные птицы: цапли и кваквы. Каким-то чудом в бассейне завелись маленькие черепахи, но как они туда попали, не представляю.

Всего за несколько месяцев бассейн превратился в полноценную экосистему. Я тихонечко проходила за скрипящую калитку, садилась на проржавевший шезлонг, который поставила в дальнем углу двора, и смотрела. Я всегда любила бывать рядом с водоемами, хоть и страшно боялась утонуть.

Мать с отцом в это время сидели дома и занимались всякими скучными «взрослыми» делами, иногда громко. Я не обращала на них внимания, погруженная в свой мирок.

Моя хроническая замкнутость беспокоила родителей, и они читали нудные нотации, будто хотели убедить меня, что занимаются моим воспитанием. У меня мало (читай – нет) друзей, увещевали они, мне пора зарабатывать деньги… А когда я говорила им, что мне пришлось прятаться от хулиганов в пустых гравийных ямах за школой, как трусливому муравьиному льву, или когда однажды в очереди в столовую я разбила однокласснице нос – «просто так», она всего лишь поздоровалась со мной, они не знали, что ответить.

Так мы и жили: у них своя жизнь, у меня своя. Больше всего я любила играть в биолога, хотя и не знала точно, чем они занимаются, а из игры часто вырастает реальная копия того, чему ты подражаешь. Я вела дневники наблюдений за бассейном, могла отличать лягушек друг от друга (конечно же, Прыгунок совсем не похож на Квакунью) и знала, в каком месяце в траве закопошится их молодняк. Я знала, какие цапли живут у нас круглый год, а какие улетают на зиму. Различать жуков и стрекоз было сложнее, как и рассчитать их жизненные циклы, но я все равно упорно старалась в этом разобраться. Кстати, книг по экологии и биологии я в руки не брала: хотела до всего дойти самостоятельно.

Братьев и сестер у меня не было, и я настолько привыкла к одиночеству, что могла наблюдать за своим миниатюрным раем хоть целую вечность. Я даже смастерила камеру для подводной съемки, прицепив к фотоаппарату водонепроницаемый фонарик и протянув длинный провод к кнопке спуска: оставалось только опустить это приспособление в мутную воду и попробовать сделать снимки. Не знаю, сработало бы или нет, так как внезапно у меня кончилось время. Родители вконец разорились, на аренду дома денег не хватало. Мы переехали в крошечную квартиру, половину которой занимали картины матери, на мой взгляд, больше похожие на обои. Утрата бассейна стала моей самой серьезной детской травмой. Увидят ли новые хозяева его красоту и оставят таким, как есть, или беспощадно уничтожат все и вернут ему первоначальный облик?

До сих пор не знаю. Я так и не решилась приехать туда, хоть это место и было ценнее всякого сокровища. Мне оставалось лишь смотреть в будущее и искать применение знаниям, полученным в ходе наблюдения за живым миром бассейна. Хорошо это или плохо, но я старалась никогда не оглядываться. Если проект переставали финансировать или изучаемую территорию выкупала под застройку какая-нибудь крупная организация, я все бросала и уходила. Есть потери, пережить которые во второй раз нельзя. Есть привязанности такие глубокие, что когда они рвутся, ты это слышишь.

Спускаясь в башню, я снова, впервые за долгое время, почувствовала жажду открытий, как в детстве. Но меня не покидало предчувствие, что все вот-вот оборвется.

* * *

Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов и разделю его с червями, что…

Ступеням – белым, похожим на зубы фантастического зверя, – не было конца. Мы шли и шли по ним, поскольку больше было некуда. Порой мне хотелось видеть только то, что видела топограф. Теперь я понимала, от чего нас пыталась оградить психолог. Кстати, интересно, как она сама выдержала это зрелище: ее-то защищать было некому…

Поначалу я видела «всего лишь» слова, но и этого хватало сполна. Они тянулись вдоль внутренней стены примерно на одной и той же высоте. На первых порах я записывала их, но текст оказался невероятно длинным, смысл то возникал, то терялся, и следовать за ним значило идти в никуда. Мы с топографом сразу же договорились: сейчас фиксируем только само наличие слов, а фотографировать бесконечное предложение будем в другой день.

…и разделю его с червями, что копошатся во тьме и питают мир своими соками, а из полутемных залов иных пространств тянутся тени, коих не должно быть, жаждущие наконец увидеть и быть увиденными…

Не замечать зловещий текст было невозможно. Он преследовал нас, проникал в наши разговоры, когда мы пытались зарегистрировать то, что видели вдвоем. Либо психолог намеренно «позволила» нам видеть слова и как они написаны, либо наше сознание и без того плохо справлялось с подавлением настоящего облика башни.

Спускаясь в темноту, мы обе чувствовали, что воздух стал прохладным и сырым, в нем появился сладковатый запах нектара. Мы обе видели крошечных ладонеобразных существ, обитающих среди букв. Потолок оказался выше, чем мы предполагали, и на нем в свете фонарей блестела паутина следов, оставленных улитками или слизнями. То тут, то там виднелись островки мха и лишайника, между которыми, демонстрируя удивительную цепкость, бродили на длинных лапках-ходулях прозрачные пещерные амфиподы.

Кое-что видела только я. Стены, ритмично пульсирующие в такт дыханию башни. Слова, мерцающие и меняющие цвет, как каракатицы. В нескольких сантиметрах над словами и под ними виднелись следы предыдущего текста, написанного тем же почерком. Они напоминали водяной знак на стене – бледно-зеленый или бледно-фиолетовый оттиск, в котором только при пристальном рассмотрении угадывались буквы. Как правило, фразы повторяли основной текст, но некоторые отличались.

Пока топограф фотографировала отдельные слова, я улучала минутку, чтобы прочесть «умерший» текст и найти различия. Читался он с трудом: одни фразы накладывались на другие, то обрываясь, то начинаясь снова, и отделить их друг от друга порой становилось невозможно. Слоев было много, и это позволяло предположить, что процесс шел долгое время. Увы, я не имела никакого представления о длине «цикла», так что не могла прикинуть даже приблизительный возраст текста.

На стене встречались и другие надписи. Я не была уверена, видит ли их топограф, поэтому на всякий случай решила удостовериться.

– Тебе это знакомо? – спросила я, указывая на переплетенную вязь, которая тянулась чуть ниже и чуть выше старого текста.

Я не сразу распознала упорядоченный узор: что-то вроде сцепившихся друг с другом скорпионов. Непонятно было, язык ли это вообще – больше похоже на декоративный орнамент.

Слава богу, топограф тоже его видела.

– Нет, не знакомо, – сказала она. – Хотя я в этом не разбираюсь.

Захотелось выругаться, но не на спутницу. Увы, ни у нее, ни у меня не хватало знаний, чтобы разобраться с этой загадкой: здесь нужен лингвист. Мы сколько угодно могли бы смотреть на эту вязь, но я все равно видела в ней разросшийся коралл, а топографу, наверное, она больше напоминала схематичное изображение реки с притоками.

В конце концов все-таки удалось выудить несколько читаемых фрагментов:

«Мне нет покоя, пока миром правит зло…»

«Кто знает цену терпению и дарит прощение, тот достоин Божьей любви…»

«Избран в услужение высшей силе…»

Основное предложение напоминало мрачную малопонятную проповедь – эти отрывки, впрочем, отличались от нее только меньшим пафосом.

Что это? Выдержки из чьих-то записок, может, участников прошлых экспедиций? Если да, то зачем они тут и как давно появились?

Все эти вопросы будем обсуждать потом, на поверхности. Чтобы отвлечься от любых интерпретаций, я механически, как робот, фотографировала казавшиеся важными фразы (топограф думала, что я снимаю пустую стену или не могу навести объектив на само предложение). Каракули становились все более и более пугающими: «…в черной воде, под полуночным солнцем те плоды созреют и в темном молчании, что зовут золотом, лопнут, и все узрят гибельную непрочность земли…»

Эти слова меня убивали. По ходу движения я собирала образцы, но без особого энтузиазма. Все эти крошки в пробирках… что они мне расскажут? Боюсь, немного. Порой приходит ощущение, что истину следует искать не под микроскопом.

А еще через некоторое время сердцебиение за стеной стало таким громким, что, улучив момент, когда топограф отвернется, я незаметно вставила в уши затычки. Теперь, как и она, я слышала лишь звук собственного дыхания.

* * *

Мы шли еще час, и вдруг топограф остановилась.

– Тебе не кажется, что чем дальше, тем слова… свежее?

– В смысле – свежее?

– Написаны недавно.

Я открыла рот от удивления. Это я должна была заметить разницу – не она. Похоже, я слишком сосредоточилась на том, чтобы наблюдать за происходящим как бы со стороны, просто фиксируя факты. Теперь, однако, чувство отстраненности улетучивалось на глазах.

– Давай выключим фонарики, – предложила я и погасила свой.

Топограф не решалась последовать моему примеру: все еще не доверяла мне после случившегося в верхнем зале. Впрочем, трудно представить, чтобы кто-то на ее месте, не раздумывая, согласился бы погрузиться в темноту. Но все-таки она это сделала. Дело в том, что я намеренно оставила пистолет в кобуре, а значит, при необходимости она могла бы с легкостью пристрелить меня – достаточно ловким движением снять винтовку с плеча. Ожидать подобного было нелогично, но эта мысль пришла в голову так быстро, как будто мне ее навязали извне.

На уши по-прежнему давил пульс башни, слова на стене колыхались в такт ее дыханию – они и правда были подвижнее и светились ярче, чем наверху. Казалось, их написали перьевой ручкой, а чернила еще не высохли. Свежесть – влажная, отчетливая и вязкая…

Это невообразимое место наталкивало на самые безумные мысли, и я поспешила озвучить их, пока топографу не пришло в голову то же самое:

– Внизу что-то есть, и оно пишет этот текст – вполне вероятно, до сих пор.

Выходило, что мы изучали организм, внутри которого находился еще один – не менее загадочный, – и он, в свою очередь, использовал другие организмы, чтобы составлять из них буквы и слова. По сравнению с башней бассейн, которым я так гордилась в детстве, казался каким-то одномерным.

Когда мы снова включили фонарики, я увидела в глазах топографа страх, но вместе с ним и странную решимость. Что она разглядела во мне, не представляю.

– Почему ты сказала что-то? – спросила она.

Я непонимающе взглянула на нее.

– Ты сказала «что-то», а не «кто-то». Почему?

Я пожала плечами.

– Доставай пистолет, – бросила топограф, пряча настоящие эмоции под маской гадливости.

Мне по большому счету было все равно, и я подчинилась. Впрочем, с пистолетом в руках я чувствовала себя неуклюже: это было как-то неправильно по отношению к тому, с чем мы готовились столкнуться.

До сих пор негласным лидером была я, но теперь мы поменялись ролями. Дальнейшее исследование разворачивалось по какому-то новому протоколу: мы перестали фиксировать слова и организмы на стене, шли гораздо быстрее, больше уделяя внимания тому, что скрывалось в темноте, говорили шепотом, как будто нас могли подслушивать. Я двигалась впереди, а топограф прикрывала сзади. На поворотах она обгоняла меня, и я шла следом. Ни на минуту нам не пришло в голову повернуть назад. Ждала нас психолог или нет – она была где-то далеко, и о ней мы не думали. Адреналин толкал вперед: мы чувствовали, что внизу ждет ответ. Живой и дышащий ответ.

Так, по крайней мере, могла думать топограф. С другой стороны, она не слышала биения сердца и не ощущала пульсации стен. Однако мы все шли, а я так и не представляла себе, кто или что писало текст. В моем воображении возникало расплывчатое белое пятно, сродни тому, что я увидела после прибытия, оглянувшись на границу. Единственное, что я знала наверняка: это был не человек.

Почему? По очень простой причине – и спустя двадцать минут топограф наконец ее заметила.

– На полу что-то есть, – сказала она, указывая дрожащим пальцем себе под ноги.

Да, на полу что-то было. Я уже давно заметила, что по ступеням стекает какая-то слизь, но не стала останавливаться, чтобы ее изучить: неизвестно, увидела бы ее топограф или нет, а давать ей лишних поводов для беспокойства не хотелось. Слизь покрывала ступеньки почти целиком, не доходя, может, метра до правой стены. Это значит, что ширина слоя была где-то около трех метров.

– Дай-ка взгляну. – Я присела на корточки, направив фонарик на ступени, по которым только что прошли. Топограф смотрела мне через плечо.

Слизь отливала золотом и слегка поблескивала. В ней застряли красные, цвета запекшейся крови, хлопья. Я ткнула ручкой в массу.

– Клейкая и вязкая, – сказала я. – Толщина слоя около сантиметра.

Больше всего это походило на «след», оставленный чем-то, сползавшим вниз по ступенькам.

– А это что за отметины? – Топограф наклонилась и снова ткнула пальцем.

Она говорила задыхающимся шепотом. Бессмысленно, на мой взгляд, – но, с другой стороны, каждый раз, когда она начинала паниковать, я отчего-то чувствовала себя увереннее.

Да, «что-то» сползало или это «что-то» тащили, но достаточно медленно, и в слизи остались хорошо видимые отпечатки. Я бегло рассмотрела отметины: они имели форму овала длиной в две ступни. Всего их было шесть, и они «стекали» по лестнице в два ряда. Множество мелких зазубрин внутри овалов напоминали следы от ресничек. Вокруг отметин, на расстоянии четверти метра, шли две волнистые линии, образуя круги, напоминавшие след от подола юбки. От «подола», постепенно затухая, расходились «волны», как от брошенного в воду камня – «камнем» в этом случае было тело, оставившее основной след. Больше всего это напоминало линии на песке после отлива, разве что выглядели они смазанными и неразборчивыми, как рисунок углем.

Находка взволновала меня. Я не могла оторваться от следов и отпечатков ресничек. Существо, думала я, способно поддерживать вертикальное положение относительно лестницы, почти как камера со стабилизацией изображения, которая не чувствует неровностей дороги.

– Ты когда-нибудь сталкивалась с подобным? – спросила топограф.

– Нет. – Я едва сдержалась, чтобы не съязвить. – Никогда.

Похожий след мог принадлежать некоторым видам трилобитов, улиток или червей – похожий, но лишь отдаленно. Во внешнем мире еще никто не сталкивался с таким большим и сложным рисунком.

– А как насчет такого? – Топограф показала на ступеньку выше.

Я посветила туда фонариком и увидела в слизи отпечаток ботинка.

– Кто-то из нас наступил. – Тоже мне, нашла, с чем сравнивать.

Она помотала головой, фонарик на каске заплясал.

– Нет. Смотри.

Я взглянула на подошвы ее ботинок, потом на свои. Отпечаток в слизи не принадлежал ни ей, ни мне. А еще таких оказалось несколько, и они уходили вверх.

– Ты права, – сказала я. – Здесь был кто-то еще, причем не так давно.

Топограф витиевато выругалась. Нам и в голову не приходило, что нужно обращать внимание на следы.

* * *

Согласно отчетам, первая экспедиция в Зону Икс не увидела ничего необычного – лишь девственные, нетронутые человеком просторы. Вторая и третья группы не возвратились, и когда их судьба стала известна, отправлять людей в Зону перестали. Через некоторое время исследования возобновили, однако участников стали тщательным образом отбирать из добровольцев, которые осознавали, на что идут. Одни экспедиции проходили успешно, другие – не очень.

Особенно трудной выдалась одиннадцатая экспедиция, в том числе и для меня. Тому была причина, и до сих пор я о ней умалчивала.

Мой муж был участником одиннадцатой экспедиции – медиком. Он не хотел быть обычным врачом, ему хотелось работать в «Скорой» или травматологии: «выносить раненых с поля боя», как он любил говорить. Перед тем как устроиться санитаром, он служил во флоте, и один из армейских приятелей предложил ему пойти в Зону Икс. Сначала он не соглашался, но со временем его уговорили. Мы долго ругались по этому поводу. Впрочем, наш брак и без того переживал не лучшие времена.

Конечно, разузнать об этом нетрудно, однако я надеюсь, что, читая этот отчет, вы не усомнитесь в моей объективности и беспристрастности и не подумаете, что я вызвалась пойти в Зону Икс не ради участия в экспедиции, а по причине личного характера. В каком-то смысле это действительно так: я оказалась здесь вовсе не из-за мужа.

Но как еще Зона могла зацепить меня, если не через него? Как-то ночью, когда я была одна дома (прошел год с того дня, как он пересек границу), меня разбудил шорох на кухне. Вооружившись битой, я вышла из спальни и включила везде свет. Перед холодильником стоял муж в экспедиционном обмундировании. Он жадно пил молоко, не замечая того, что оно течет по подбородку и шее, и поедал остатки продуктов.

Я потеряла дар речи. Я смотрела на него, как на призрак, боясь пошевелиться: вдруг он тут же растворится, обратится в ничто, в пустоту?

Затем мы переместились в гостиную. Муж сел на диван, а я – в кресло напротив. Мне нужна была дистанция: уж больно неожиданным оказалось его появление. Он не помнил, как покинул Зону Икс, как добрался домой, да и от самой экспедиции в памяти остались какие-то обрывки. Он был странно спокоен, лишь на мгновение в глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминавшее испуг: слишком неестественными казались провалы в памяти. А еще он забыл, как начал распадаться наш брак, задолго до наших ссор из-за его ухода в Зону Икс. Он держался отчужденно – так держалась в свое время я, вызывая его явное и не очень раздражение.

В конце концов я не выдержала: раздела его, затащила в душ, затем бросила на кровать, оседлала и занялась с ним любовью. Я пыталась разбудить в нем человека, которого помнила: открытого, пылкого, всегда стремившегося быть полезным – не такого, как я. Человека, который страстно любил парусный спорт и каждый год на пару недель уходил с друзьями в плавание на яхте. Ничего этого в нем не осталось.

Все время, пока он был во мне, по его лицу читалось, что он меня узнает, но смутно, будто сквозь туман. Это позволяло поверить, что он реален – хотя бы притвориться.

Длилось это недолго. Мы провели вместе меньше суток, вечером следующего дня за ним пришли. Вновь мы встретились лишь после запутанной бюрократической процедуры, полной проволочек, когда мне выдали пропуск в секретное учреждение, где обследовали мужа. Его держали в пропахшем больницей здании, проводили опыты, пытаясь пробиться через амнезию и неестественное спокойствие. Безуспешно. Я навещала мужа каждый день, до самого конца. Он здоровался со мной, как со старым другом – якорем, который связывал его с действительностью, – но не как с женой. Признаюсь, я все ждала, что в нем осталась хотя бы искорка его прежнего… Увы, я так ее и не нашла. Даже когда мне сказали, что у него обнаружили системный рак в последней, неоперируемой стадии, муж смотрел на меня все тем же немного удивленным взглядом.

Он умер через полгода. Я так и не сумела заглянуть за маску, найти там человека, которого когда-то знала, сколько бы ни общалась с ним, сколько бы ни пересматривала записи бесед с участниками экспедиции. Они все тоже умерли от рака.

Из Зоны Икс муж не вернулся. Во всяком случае, это был уже не он.

* * *

Мы спускались все глубже и глубже в темноту, и я не могла не задаваться вопросом, видел ли все это муж, хотя и не знаю, как заражение изменило мое восприятие. Испытывал ли он то же, что и я? Если испытывал, повел ли себя подобным образом или нет? Как это повлияло на развитие событий?

Слизистый след становился гуще, и теперь было видно, что красные хлопья – это живые организмы, барахтавшиеся в клейкой ловушке. Цвет субстанции стал более насыщенным, и она напоминала золотистую ковровую дорожку, которая вела на безумный, но величественный прием.

– Повернем назад? – спрашивали мы друг друга время от времени.

– Давай сначала заглянем за угол, – отвечала топограф.

– Давай еще чуть-чуть, а потом повернем, – отвечала я.

Это было испытание нашего хрупкого союза, нашего любопытства и интереса, рука об руку с которыми неотступно следовал страх. Предпочтем ли мы пребывать в неведении, оставим врага за спиной?… Ботинки увязали в липкой слизи, каждый шаг давался все труднее. Мы знали, что в конце концов запал иссякнет, и мы остановимся. Главное – не зайти слишком далеко.

Топограф заглянула за очередной угол и вдруг отпрянула, оттолкнув меня вверх по лестнице. Я не сопротивлялась.

– Там что-то есть, – прошептала она мне в ухо. – То ли человек, то ли чье-то тело.

Тело могло принадлежать и человеку, но я не стала заострять на этом внимание.

– Пишет по стене?

– Нет… Лежит у стены. Толком не разглядела.

Ее частое испуганное дыхание шумом отдавалось в респираторе.

– Мужчина или женщина? – спросила я.

– Не знаю. Человек. – Она как будто не расслышала вопроса. – Как будто человек. Но я не уверена.

Тело человека – это одно, но никакие курсы не подготовят тебя к встрече с чудовищем.

Теперь мы не могли уйти из башни, не изучив новую тайну. Не могли. Я схватила топографа за плечи и посмотрела ей в глаза.

– Ты сказала, что видела человека, опершегося на стену. Мы идем не за ним, но он, скорее всего, имеет отношение к лишним следам. Ты это знаешь. Давай рискнем и посмотрим, что там такое, а затем повернем назад. Что бы там ни было, дальше мы не пойдем, обещаю.

Топограф кивнула. Обещания того, что это предел, что дальше идти не надо, оказалось достаточно, чтобы ее успокоить. Разберемся с этим, и ты снова увидишь солнце.

Мы продолжили спуск. Теперь ступени казались особенно скользкими (хотя, может, просто от того, что тряслись ноги), и мы шли медленно, опираясь на пустую стену по правую руку. Башня молчала, затаив дыхание, ее пульс замедлился и звучал как будто в отдалении. А может, биение крови в висках заглушало все звуки.

Завернув за угол, я увидела тело и сразу же посветила на него фонариком. Секунда промедления – и у меня не хватило бы смелости. Тело принадлежало антропологу. Она сидела, привалившись к левой стене: руки сложены на коленях, голова склонена, как в молитве, изо рта сыплется что-то зеленое. Одежда ее казалась странно расплывшейся, от нее исходило золотистое свечение – едва заметное и, скорее всего, невидимое для топографа. Мои опасения о судьбе антрополога подтвердились. Теперь меня заботило только одно: психолог нам солгала. При мысли, что она стоит наверху и стережет вход, мне стало дурно.

Я подняла руку, приказывая топографу остаться позади, а сама прошла вперед, пронзая фонариком темноту. Отойдя от тела на некоторое расстояние и убедившись, что на лестнице внизу никого нет, я поспешила назад.

– Посторожи, пока я осмотрю тело, – сказала я.

Я решила умолчать о том, что почувствовала какое-то медленное шевеление внизу.

– Это все-таки тело? – спросила топограф.

Может, она ожидала нечто более странное. Может, она думала, что человек просто спит.

– Да, тело антрополога, – сказала я, и по тому, как она напряглась, было видно, что до нее дошло.

Не говоря более ни слова, она протиснулась мимо меня и встала прямо за телом, направив винтовку в темноту.

Я осторожно присела рядом с антропологом. От ее лица практически ничего не осталось, лоскуты кожи покрывали странные ожоги, нижняя челюсть вырвана какой-то нечеловеческой силой, на груди образовался холмик зеленого пепла, высыпавшегося изо рта. Руки лежали на коленях ладонями вниз, сожженная кожа почти везде превратилась в тонкую пленку. Ноги ниже колен отсутствовали, а выше – сплавлены вместе. Одного ботинка не хватало, другой обнаружился у противоположной стены. Рядом с телом были разбросаны пробирки – такие же, как у меня. Неподалеку валялась раздавленная черная коробочка.

– Что с ней случилось? – прошептала топограф.

Она нервно оглядывалась то на меня, то опять в темноту, боясь, что это еще не конец: как будто ожидала, что антрополог сейчас превратится в зомби и оживет.

Что я могла ей ответить? «Не знаю»? Эти слова как нельзя лучше описывали наше положение. Мы не знали ничего.

Я посветила на стену над антропологом. Пару метров текст съезжал то вверх, то вниз, но дальше выравнивался:

…тени из пустоты, подобно гигантскому цветку, расцветут в черепе и раздвинут границы сознания так далеко, как человеку и не снилось…

– Мне кажется, она помешала тому, что писало текст, – предположила я.

– И оно сделало с ней такое? – Топограф почти умоляла меня найти другое объяснение.

Но другого объяснения не было, и я молча вернулась к осмотру тела, а она продолжила сторожить.

Биолог – не следователь, но я начинала думать, как следователь. Я осмотрела пол со всех сторон и увидела отпечатки ботинок – своих и топографа. Мы основательно затоптали то, что было до нас, но кое-что сохранилось. Судя по всему, существо (что бы там себе ни представляла топограф, я никак не могла поверить, что это человек) резко развернулось, очевидно, в ярости. Вместо плавно сползающих овалов слизь образовывала закрученную против часовой стрелки спираль, а «ноги», как я их мысленно окрестила, вытянулись и сжались. Поверх круговорота тоже виднелись отпечатки подошв. Я подобрала ботинок антрополога, стараясь не затоптать оставшиеся улики. Следы в середине круговорота действительно принадлежали ей. По всему складывалось, что она шла, прижавшись к правой стене.

В голове у меня начала выстраиваться картинка: вот антрополог крадется в темноте, пытаясь разглядеть создателя текста. Разбросанные вокруг тела мерцающие стеклянные пробирки наводили на мысль, что она собиралась взять образец. Как безумно и глупо! Она не отличалась ни импульсивностью, ни храбростью, и никогда не пошла бы на такой риск. Я постояла минуту, затем прошла по ее следам вверх по лестнице, велев топографу оставаться на месте. Она заметно нервничала. Может, будь в кого стрелять, ей было бы легче, но нам оставалось лишь воображать.

Десятком ступенек выше, откуда все еще можно было видеть антрополога, я нашла две группы следов напротив друг друга. Одни следы принадлежали антропологу, другие – ни мне, ни топографу.

У меня в голове что-то щелкнуло, и я отчетливо увидела, что произошло. Посреди ночи психолог разбудила антрополога и гипнотическим внушением заставила пойти с ней в башню. Они спустились сюда, и психолог отдала антропологу приказ, причем наверняка знала, что это самоубийство. Антрополог, не в силах противостоять гипнозу, подошла к существу, которое писало слова на стене, и попыталась взять образец, за что и поплатилась жизнью. Смерть ее, скорее всего, была мучительной. А психолог сбежала. И точно, спустившись назад, я не нашла ни одного ее следа ниже той точки.

Что я чувствовала по отношению к антропологу – беспомощной и лишенной выбора? Жалость? Сочувствие?

– Нашла что-нибудь? – нетерпеливо спросила топограф, когда я вернулась.

– Антрополог была здесь не одна. – И я рассказала топографу свою версию.

– Но зачем это психологу? – спросила она. – Мы ведь все равно собирались прийти сюда утром.

У меня сложилось ощущение, что мы говорим на разных языках.

– Понятия не имею, – сказала я. – Она нас гипнотизирует, и не только для того, чтобы успокоить наше сознание. Возможно, у экспедиции иные цели, но нам их не сообщили.

– Гипноз, – хмыкнула она скептически. – Откуда ты знаешь? Как ты вообще можешь знать?

Судя по голосу, она злилась. Трудно сказать, на меня лично или на мою версию, но так или иначе я ее понимала.

– Потому что он на меня отчего-то больше не действует, – объяснила я. – Перед тем как отправить нас сюда, она загипнотизировала тебя, чтобы ты выполнила свой долг. Я видела, как она это делала.

Я хотела раскрыться перед топографом, рассказать ей, как стала невосприимчивой, но посчитала, что это будет ошибкой.

– И ничего не предприняла? Даже если это правда…

По крайней мере, она допускала такую возможность. Видимо, эпизод все же оставил какой-то отпечаток у нее в памяти.

– Я скрыла от психолога, что гипноз на меня не действует.

А еще я хотела спуститься сюда.

Топограф молча обдумывала мои слова.

– Хочешь верь, хочешь нет, – сказала я, – но одно я знаю наверняка: когда поднимемся, нужно быть готовыми ко всему. Возможно, нам придется скрутить или даже убить психолога. Мы ведь не знаем, что она замышляет.

– А с какой стати ей что-то замышлять? – спросила топограф.

Была в ее голосе ненависть или просто страх?

– Потому что у нее, в отличие от нас, вероятно, свои приказы, – объяснила я ей, как ребенку.

Она не ответила, и я посчитала это знаком того, что она начала склоняться к моей идее.

– Я должна идти первой, потому что она не может на меня воздействовать. А ты надень их. – Я дала ей пару запасных берушей. – С ними, думаю, получится противостоять гипнотическому внушению.

Она нерешительно взяла их.

– Нет, поднимемся вместе.

– Плохая затея.

– Мне плевать. Одну я тебя не отпущу. Я не собираюсь ждать здесь, в темноте, пока ты со всем разберешься.

Я поразмыслила над этим и сказала:

– Хорошо. Но если я увижу, что она пытается подчинить тебя, я буду вынуждена остановить ее. – Хотя бы попытаюсь.

– Если все было так, как ты говоришь, – произнесла топограф. – Если ты не врешь.

– Не вру.

Она сменила тему:

– Что будем делать с телом?

Значило ли это, что мы договорились? Надеюсь, что да. Или, может, она попытается обезоружить меня по пути наверх. Может, психолог уже «подготовила» ее на случай подобного развития событий.

– Оставим антрополога здесь. Лишний груз нам ни к чему, к тому же неизвестно, какой инородный материал мы с собой принесем.

Топограф кивнула. По крайней мере, ей было не до сантиментов. Мы обе знали, что от антрополога в этом теле ничего не осталось. Я старалась не думать о последних мгновениях ее жизни, об ужасе, который она испытывала, выполняя приказ, внушенный другим человеком, понимая, что это верная смерть. Что же она увидела? На что она смотрела, прежде чем свет в ее глазах погас?

Напоследок я прихватила одну из пробирок, валявшихся возле тела антрополога. Внутри была капля густой, похожей на плоть субстанции, отливавшей темным золотом. Перед смертью антропологу все же удалось сделать хоть что-то полезное.

* * *

Наверх я шла, погрузившись в себя. Прокручивала в голове период обучения – в поисках намеков, какого-то клочка информации, который пролил бы свет на то, что мы обнаружили. Увы, ничего особенного не вспоминалось. Оставалось лишь поражаться собственной доверчивости: я-то думала, нам рассказывали что-то полезное. Все обучение сводилось к формированию определенных навыков и базы знаний. Теперь я отчетливо видела, что нас чуть ли не целенаправленно обманывали, что нам недоговаривали, прикрываясь заботой о том, чтобы мы не испугались и не сошли с ума, когда увидим Зону.

Самой главной ложью была карта: ведь что такое карта, как не способ подчеркнуть одни вещи и скрыть другие? Нас заставили зазубрить карту и запомнить все детали на ней. Инструктор, имени которого нам не сказали, полгода гоняла нас, спрашивая, где расположен маяк относительно базового лагеря, сколько километров от одной группки разрушенных домов до другой, какой отрезок береговой линии нам нужно исследовать… И почти всегда относительно маяка, а не базового лагеря. Мы настолько сроднились с картой и нанесенными на нее объектами, что нам и в голову не приходило спрашивать «почему» или даже «что».

Почему именно этот участок побережья? Что внутри маяка? Почему лагерь расположен в глубине леса, вдалеке от маяка, но очень близко к башне (которая, кстати, на карте не отмечена) и был ли лагерь там всегда? Что лежит за пределами карты? Теперь, когда я знала, какой гипнотической обработке нас подвергали, я поняла, что упор на карту сам по себе мог быть скрытым сигналом. Мы не задавали вопросов, потому что нас запрограммировали их не задавать. Маяк – сам по себе или в виде обозначения – служил подсознательным переключателем для гипнотического внушения. А еще он мог быть точкой, где зародилась сама Зона Икс.

Краткий курс по экологии здешних мест тоже нельзя было назвать конкретным. Бóльшую часть времени меня знакомили с естественными смешанными экосистемами, фауной и флорой, возникшей в результате перекрестного опыления. Мне также преподали интенсивный курс по грибам и лишайникам, и он в свете обнаруженного текста на стене виделся истинной целью всего обучения. Если карта нужна была только для того, чтобы как можно сильнее запутать, то курс по экологии предназначался, как ни странно, для того, чтобы соответствующим образом подготовить. Если только у меня не разыгралась паранойя. Однако если все так и было, то руководство знало про башню – и, возможно, ему было известно о ней с самого начала.

Все это только усиливало мои подозрения. Мы прошли через курсы выживания и обращения с оружием – такие выматывающие, что почти каждый вечер сразу расходились спать по своим комнатам. В тех редких случаях, когда проводились совместные тренировки, мы тренировались по отдельности. На второй месяц у нас отобрали имена: теперь названия принадлежали исключительно объектам и явлениям из Зоны Икс, и то в виде общих ярлыков. Так нас тоже отвлекали от конкретных вопросов, которые можно задать, лишь обладая конкретными сведениями. Однако далеко не всякими: не теми, к примеру, что в Зоне Икс водится шесть разновидностей ядовитых змей. Да, звучит натянуто, но я не собиралась отбрасывать даже самые бредовые варианты.

В итоге, когда мы были готовы пересечь границу, мы знали все… и ничего.

* * *

Мы вышли на поверхность, щурясь от яркого света, и сорвали маски, чтобы надышаться свежим воздухом. Психолог как в воду канула. Мы ожидали практически любого развития событий, но только не этого. Некоторое время мы не знали, что делать. Солнце светило как обычно, небо слепило синевой, а деревья отбрасывали длинные тени. Я вынула беруши. Дыхания башни слышно не было. Уму непостижимо, как то, что мы видели внизу, сосуществовало рядом с обычным миром. От резкого перехода от фантазии к яви я чувствовала себя водолазом, слишком быстро поднявшимся с глубины. Мы прочесали окрестности в поисках психолога: она наверняка где-то пряталась, и, что более важно, у нее были ответы на наши вопросы. Через час беспорядочное кружение вокруг башни стало смахивать на манию, и мы бросили поиски.

Отрицать правду было невозможно.

– Ее здесь нет, – сказала я.

– Вернулась в лагерь?… – предположила топограф.

– Или есть что скрывать. Согласна? – спросила я.

Топограф сплюнула на траву и пристально посмотрела на меня.

– Нет, не согласна. Может, с ней что-то случилось. Может, ей зачем-то понадобилось вернуться в лагерь.

– Ты же видела следы. Видела тело.

– Идем в лагерь. – Она повела винтовкой в сторону.

Я никак не могла понять, что ею руководило: агрессия или обычная осторожность. Как бы то ни было, на поверхности она чувствовала себя увереннее. Мне больше нравилось видеть ее напуганной.

Когда выяснилось, что психолога нет и в лагере, решимости у топографа поубавилось. Вместе с психологом исчезла половина припасов и бóльшая часть оружия – либо она взяла все это с собой, либо где-нибудь спрятала. Так или иначе, мы знали, что она жива.

Думаю, вы представляете наше с топографом замешательство. Мы – ученые, наша задача – наблюдать за природными явлениями и следствиями человеческой деятельности. К встрече со сверхъестественным нас не готовили. Было бы легче, будь у нас конкретный противник, но нет, все шло наперекосяк. Экспедиция длилась меньше недели, а наша группа уже потеряла троих: лингвиста (на границе), затем антрополога, а теперь еще и психолога.

– Все, я сдаюсь. – Топограф бросила винтовку и упала в кресло перед палаткой антрополога. – Я тебе поверю. Пока. Потому, что выбора у меня нет. Как и версий получше… Что будем делать?

Я в очередной раз перерывала палатку антрополога. По-прежнему ничего. Меня до сих пор пробирала дрожь при мысли о том, что с ней случилось. Она погибла не сама, ее заставили, и если все произошло так, как я себе представляла, то антрополога убило не чудовище, а психолог.

– Что будем делать, черт побери? – громко повторила топограф, не дождавшись от меня ответа.

Я вылезла из палатки.

– Изучим образцы, которые я собрала, проявим пленки… А завтра, наверное, еще раз спустимся в башню.

Топограф хрипло рассмеялась. На ее лице отразилась внутренняя борьба, видимо, с тенью какого-то внушения. Наконец, она взяла себя в руки.

– Нет. Я туда больше не вернусь… И это туннель, а не башня.

– Твои предложения? – спросила я.

Словно пробившись через какой-то барьер, она заговорила быстрее и увереннее:

– Вернемся к границе и будем ждать извлечения. Мы не в состоянии выполнить задачу, и если ты права, то психолог где-то поблизости и что-то замышляет, даже если это просто оправдания. А если на нее кто-то напал, и она ранена или убита?… Тем больше причин убраться отсюда как можно дальше.

Она достала сигарету из индивидуального запаса и закурила. Затянувшись, она выдохнула два больших клуба дыма через нос.

– Нельзя возвращаться, – сказала я. – Еще рано.

Несмотря на то, что произошло, я не была готова все бросить и уйти.

– Тебе правда здесь нравится? – В ее словах звучал не столько вопрос, сколько жалость и отвращение. – Думаешь, тебе все по плечу? Вот что я тебе скажу: даже на учениях, где отрабатывают неудачный исход операции, шансов выжить куда больше.

Похоже, эти слова были продиктованы страхом. Я решила прибегнуть к тактике, позаимствованной у психолога.

– Давай сначала изучим то, что принесли с собой, а затем решим, что делать дальше. Граница никуда не убежит. – А еще до нее четыре дня ходу.

Топограф снова затянулась сигаретой, переваривая эту мысль.

– Тоже верно, – уступила она.

На самом деле все было не так просто. Да, возможно, она и перейдет границу, но домой вернется лишь безликая тень, как случилось с моим мужем. Впрочем, озвучивать эту мысль я не стала. Пускай хотя бы надеется, что выход есть.

* * *

Остаток дня я, склонившись над микроскопом, изучала образцы на самодельном столе рядом с палаткой. Топограф занялась проявкой пленки в нашей импровизированной фотолаборатории (изматывающий процесс для тех, кто привык к цифровым фотографиям, которые достаточно загрузить в компьютер). Пока снимки сушились, она принялась еще раз просматривать карты и документы, оставленные предыдущей экспедицией.

Образцы будто издевались надо мной, и это было совсем не смешно. Клетки биомассы, из которой состояли слова на стене, имели необычное строение, но в пределах допустимого. Или же они просто феноменально мимикрировали под сапрофиты. Я сделала себе зарубку в памяти: взять образец со стены за словами. Надо узнать, как глубоко волокна укоренились в стене, есть ли узелки под ними, и являются ли они, соответственно, формой защиты.

Строение тканей существ-ладошек толкованию не поддавалось. Выводов из них тоже сделать было нельзя, так как в образцах отсутствовали клетки – только цельная янтарного цвета масса с пузырьками воздуха. Для себя я нашла такое объяснение: – либо образец испорчен, либо очень быстро разлагается. Еще меня посетила мысль, что образец реагировал на мое присутствие, потому что во мне поселились споры неизвестного организма, но проверять эту гипотезу было не на чем. Мне недоставало необходимой медицинской аппаратуры, чтобы отследить какие-либо изменения в теле или сознании, произошедшие с того момента.

По понятным причинам, образец из пробирки антрополога я оставила напоследок. По моей просьбе топограф сделала срез, положила его на предметное стекло микроскопа и записала то, что увидела.

– Зачем я тебе для этого? – спросила она.

Я замешкалась с ответом.

– Гипотетически… Я могу быть заразной.

– С чего бы тебе быть более заразной, чем мне? – медленно проговорила она, напрягшись. – Гипотетически.

– Да мало ли… – Я пожала плечами. – Не забывай, что я первая прочитала слова на стене.

Она посмотрела на меня, как на дуру, и хрипло рассмеялась.

– Мы все здесь увязли глубже некуда. По-твоему, от этих масок есть толк? Разве от всего этого можно защититься?

Она ошибалась – по крайней мере, хотелось верить, – но переубеждать ее я не стала. Данные искажают по разным причинам.

Говорить больше было не о чем, и она вернулась к своим делам, а я сощурилась над микроскопом. Передо мной лежал образец, взятый у того, что убило антрополога. Я сперва даже не разобралась, на что смотрю, а потом с удивлением поняла: это мозговая ткань – и не чья-нибудь, а человеческая, лишь с некоторыми отклонениями. Сначала я подумала, что образец испортился. Однако даже если так, то я тут ни при чем: записи топографа полностью совпадали с моими наблюдениями, а когда она посмотрела на образец снова, то отметила, что он не изменился.

Я продолжала вглядываться в объектив микроскопа, словно не могла как следует рассмотреть образец. Я отрывалась от прибора и снова щурилась, пока ткань не разложилась на кружки и закорючки. Неужели это был человек? Или организм притворялся человеком? Как я писала, отклонения все же были. И кстати: как антрополог взяла ткани? Просто подошла со скребком к этому существу и спросила: «Можно сделать вам биопсию мозга?» Нет, образец взят с поверхности тела, и значит, это не мозговая ткань – следовательно, ни о каком человеке не может быть и речи. Я не понимала ровным счетом ничего.

Подошла топограф и бросила проявленные снимки на стол.

– Полная фигня, – сказала она.

Каждая фотография со словами превратилась в мешанину ярких размазанных красок. Где слов не было – сплошная чернота. Все остальное – смазанные контуры. Виной тому, вероятно, медленная пульсация стен. Помимо прочего, они выделяли тепло или какое-то иное излучение, портившее снимки. А ведь я не взяла с них образец! Да, я видела, что слова – это организмы. И я знала, что стены тоже принадлежали организму, но мозг-то считал их частью сооружения. Действительно, зачем брать с них образец!

– Согласна, – сказала топограф, неверно поняв, из-за чего я выругалась. – Что с образцами?

– То же самое. Ничего, – вздохнула я, все еще рассматривая снимки. – Карты? Документы?

Топограф фыркнула.

– Ни черта. Ровным счетом. Кроме того, что все будто помешались на маяке: смотрели на него, ходили туда, жили в нем, черт возьми.

– То есть мы так ничего и не узнали.

Топограф никак не отреагировала.

– Что будем делать дальше? – спросила она с явной неохотой.

– Поужинаем, – сказала я. – Потом обойдем периметр – убедимся, что психолог не прячется в кустах. Составим план на завтра.

– Я тебе скажу, чего в этом плане точно не будет. В туннель мы больше не пойдем.

– В башню.

Она свирепо посмотрела на меня.

Спорить было бесполезно.

* * *

На закате с болота вновь донеслись знакомые стоны. Мы ужинали у костра, и я не сразу их расслышала, занятая поглощением пищи. Она казалась очень вкусной – не знаю, почему. Я остервенело все уплетала, а топограф испуганно косилась на меня. Говорить было не о чем. Любой разговор так или иначе привел бы к составлению планов, а мои планы ей бы не понравились.

Ветер усилился, полил дождь. Даже в сумерках я могла разглядеть каждую каплю – идеальный жидкий кристалл, сверкающий всеми гранями. Я чувствовала аромат моря, чуть ли не наяву видела медленно накатывающие волны. Ветер казался живым, проникал сквозь кожу и приносил с собой запах сырой земли и камыша. Внутри башни мне удалось забыть, насколько обострилось мое восприятие. Я почти привыкла к этому, но иногда вспоминала, что еще вчера была другим человеком.

В дозоре мы стояли по очереди. Лучше не выспаться, чем позволить психологу подкрасться незамеченной. Она знала, где расположена каждая растяжка вокруг лагеря, а у нас не было времени их переставить. В знак доброй воли я разрешила топографу караулить первой.

Посреди ночи она залезла ко мне в палатку, чтобы разбудить меня, но я уже проснулась: гремел гром. Поворчав, топограф легла спать. Сомневаюсь, что она мне доверяла – по-моему, после пережитого за день она не могла больше держаться на ногах.

Дождь и ветер ударили с новой силой. Я не боялась, что нас сметет: палатки армейского образца выдержат даже небольшой силы ураган. Спать было нельзя, и я вылезла в самую грозу, подставив лицо потокам ливня и шквалистому ветру. До меня доносился храп топографа: видимо, ей приходилось засыпать и в более экстремальных условиях. По периметру лагеря тускло светились аварийные фонари, палатки превратились в черные треугольники. Темнота сгустилась, стала плотной, чуть ли не осязаемой – но не скажу, что мне было страшно.

В ту минуту я почувствовала, что мир за границей, моя прежняя жизнь, обучение – все сон. Ничто больше не имело значения. Важно было только это место, это мгновение, и дело не в гипнозе. Повинуясь внутреннему порыву, я посмотрела сквозь просветы между деревьями в сторону берега – туда, где темнота гуще всего, где соединялись ночь, тучи и море: еще одна граница.

Вдруг тьму разрезала оранжевая вспышка. Просто вспышка, где-то очень далеко и высоко. Сперва это озадачило, но потом я поняла, что в той стороне маяк. Я стала наблюдать: вспышка повторилась, но уже выше и левее, через несколько минут еще выше… и пропала. Время шло, но ничего не происходило. Любой огонек в этом странном месте напоминал о присутствии людей, и с каждой минутой беспокойство мое росло.

* * *

Дождь шел весь день, который я провела с мужем после его возвращения из Зоны Икс. Сам день был похож на сон: вроде бы та же рутина, что и всегда, но ее сопровождала странная тишина – даже более странная, чем та, к которой я привыкла перед его уходом.

В последние несколько недель до начала экспедиции мы много ссорились, вплоть до драки. Я била его кулаками, кидалась всем, что под руку попадется, – лишь бы только пробить брешь в неустанном стремлении отправиться в Зону (теперь я уверена, что это навязали ему посредством гипноза).

– Пойдешь, – говорила я мужу, – и не вернешься. А если вернешься, не надейся, что я буду сидеть тут и ждать тебя!

В ответ он рассмеялся:

– О, а до этого ты меня как будто ждала!.. Ну что, дождалась?

К тому времени он уже все для себя решил, и любое препятствие становилось поводом для грубых шуток. Вот это едва ли можно было списать на гипноз: такое поведение было вполне в его духе. Я часто видела, как он ставит перед собой цель и идет к ней, не задумываясь о последствиях, как позволяет любому порыву превратиться в манию, особенно если думает, что трудится не для себя, а ради общего блага. Именно по этой причине он остался во флоте на второй срок.

Тогда наши отношения и без того были натянутыми: отчасти потому, что потеряли опору, на которой до этого держались. Мой муж был общительным, я же предпочитала одиночество. При этом я не только находила его привлекательным – я восхищалась его уверенной, открытой натурой, жаждой быть в окружении других людей. Я воспринимала это как здоровый противовес себе. А еще у него было хорошее чувство юмора. Мы познакомились в парке, среди скопления народа. Он сумел проникнуть в мой мирок, притворившись, что мы оба детективы и выслеживаем преступника. Мы стали выдумывать истории: сначала про людей, спешащих мимо нас по своим делам, а затем и друг про друга.

На первых порах моя настороженность, желание быть одной казались ему непостижимыми – даже когда он считал, что пробился через мою скорлупу. Либо я была для него ребусом, который надо разгадать, либо он просто думал: стоит узнать меня получше, окажется, что где-то глубоко внутри меня живет другой человек. Он так и заявил во время одной из наших ссор, пытаясь объяснить свой уход в экспедицию тем, насколько сильно я его оттолкнула. Потом он забрал свои слова назад и долго извинялся. А я сказала ему в лоб, чтобы не было двусмысленностей: человека, которого он хотел узнать получше, не существует. Я такая, какой кажусь снаружи. И меня не изменить.

Мне вспоминается время, когда мы только начали встречаться. Мы лежали в постели (тогда мы практически из нее не вылезали), и я рассказала мужу про бассейн. Это его захватило – он, наверное, подумал, что я раскрою еще более интересные тайны. Он пропустил мимо ушей рассказ об одиноком детстве и целиком сосредоточился на бассейне.

– Я бы пускал в нем кораблики.

– А у штурвала стоял бы, без сомнения, старый Прыгунок, – ответила я. – Все были бы счастливы, и все было бы чудесно.

– Нет. Я бы счел тебя сердитой и угрюмой. Очень угрюмой.

– А я тебя – легкомысленным, и была бы рада, если бы черепахи потопили твой кораблик.

– Тогда я бы сделал новый, еще лучше, и всем бы рассказывал об угрюмой девчонке, которая разговаривает с лягушками.

Я никогда не разговаривала с лягушками: терпеть не могу очеловечивать животных.

– Получается, если бы мы познакомились в детстве, то не понравились бы друг другу. И все было бы по-другому? – спросила я.

– Неа. Ты бы мне все равно нравилась, – сказал он с улыбкой. – За такой загадочной, как ты, я бы пошел хоть на край света. Без раздумий.

Вот такими мы были непохожими, но это, как ни странно, не мешало нам дополнять друг друга. Именно в этом заключалась наша сила. Мы долго гордились и наслаждались этой выдумкой, хотя непонимание росло подобно волне… После свадьбы эта волна смела все подчистую.

Впрочем, с возвращением мужа прошлое – хорошее и плохое – утратило свое значение. Я не задавала никаких вопросов, не вспоминала старых ссор. Наутро, проснувшись рядом с ним, я уже знала, что скоро все кончится.

На улице лил дождь, неподалеку сверкали молнии. Я приготовила завтрак – яичницу с беконом, мы сели на кухне, глядя через стеклянные двери на задний двор. Беседа выходила мучительно формальной. Муж оценил мою новую кормушку для птиц и поилку, переполненную дождевой водой. Я спросила, как ему спалось и как он себя чувствовал. Затем повторила некоторые вопросы, которые задавала накануне. Например, трудным ли оказалось возвращение.

– Нет, совсем нетрудным, – ответил он, сверкнув подобием своей былой насмешливой ухмылки.

– А сколько времени заняло? – спросила я.

– Нисколько.

Лицо у него при этом было пустое, но я чувствовала какую-то горечь, будто часть его хотела говорить со мной, но не могла. Я никогда не видела мужа грустным или апатичным, и это пугало.

Он спросил, что нового в моих исследованиях, и я рассказала. В то время я работала на компанию, разрабатывавшую натуральные средства, способные разлагать пластик и другие вещества, не поддающиеся естественному разложению. Скука, в общем. До этого, пока попадались научные гранты, я занималась полевыми исследованиями. Еще раньше я боролась за экологию, участвовала в протестах, трудилась в некоммерческой организации (обзванивала потенциальных спонсоров).

– А как твоя работа? – осторожно поинтересовалась я.

Я не знала, сколько еще смогу ходить вокруг да около, но при этом была готова в любую секунду закрыть уши и не слушать ответа.

– Ну, знаешь… – Он говорил так, будто мы не супруги, а коллеги, которые не виделись всего пару недель. – В общем, как обычно. Ничего нового.

Он приложился к стакану с апельсиновым соком, и целую минуту для него ничего вокруг не существовало; он пил и не мог напиться. Затем, утерев рот, он мимоходом спросил, что изменилось в доме.

После завтрака мы сидели на крыльце, наблюдая за потоками ливня и лужами в огороде, немного почитали, потом зашли в дом и занялись любовью. Погода убаюкивала, настраивала на романтический лад, но секс походил на какой-то монотонный бессмысленный ритуал. Если до этого мне удавалось притворяться, что муж вернулся, то больше обманывать себя я не могла.

Затем обед, потом телевизор (я нашла для него запись гонок на яхтах-двойках) – и снова пустопорожние разговоры. Он спрашивал про своих приятелей, но мне нечего было ответить. Я их не видела: они никогда не были моими друзьями, просто достались в наследство от мужа.

Мы попытались сыграть в настольную игру и смеялись над самыми глупыми вопросами. Выяснилось, что он не помнит элементарных вещей, и мы вынуждены были прекратить. Повисло тягостное молчание. Он почитал газету, пролистал любимые журналы, посмотрел новости. Или только притворялся, что занят этим.

Я задремала на диване. Когда проснулась, дождь кончился, а мужа рядом не было. Я обыскала весь дом – пусто. Пытаясь держать себя в руках, я выбежала во двор и нашла его у гаража. Он стоял перед своим любимым катером, который купил несколько лет назад: настоящий крейсер, почти семь метров в длину (нам так и не удалось найти для него место в гараже).

Когда я подошла и взяла его под руку, он выглядел озадаченным, почти потерянным: знал, что любит этот катер, но не помнил почему. Он не обратил на меня внимания и все сверлил катер взглядом, будто силился вспомнить нечто – и не мог. Лишь спустя много дней до меня дошло: возможно, это было связано со мной. Тогда там он сказал бы мне что-то очень важное, если бы только вспомнил, что… Но мы просто стояли и молчали. Хотя я ощущала тепло его тела и слышала его ровное дыхание, мы существовали в разных мирах.

Через некоторое время его непонятная тревога и молчание стали невыносимы, и я увела его в дом. Он не сопротивлялся, не пытался оглянуться на катер. Именно тогда я и приняла решение. Если бы он оглянулся, если бы попытался меня остановить, все было бы иначе.

Он заканчивал ужинать, когда за ним приехали (четыре или пять машин без особых примет и фургон). Никто не вламывался, не кричал, не угрожал оружием и наручниками. С мужем обращались аккуратно, с некоторым испугом, как с неразорвавшейся бомбой. Не встретив никакого сопротивления ни с его, ни с моей стороны, незнакомца забрали из моего дома.

Я не могла – да и не хотела – их остановить. Последние несколько часов стали для меня настоящей пыткой. Я все больше и больше убеждалась, что в Зоне Икс случилось что-то, превратившее мужа в пустую оболочку, в запрограммированного робота, в кого-то, кого я никогда не знала. Каждым чужеродным поступком или словом он заставлял забывать того человека, которого я любила, а я не хотела терять эти воспоминания, даже несмотря на то, что между нами произошло. Я не знала, что с ним делать, не могла больше находиться в одном помещении с этой пародией на него. Именно поэтому я набрала специальный номер, который он оставил на экстренный случай.

Видя, как его уводят, я испытала облегчение. Вины за собой я не чувствовала и предательницей себя не считала. Иного выхода просто не было.

Как я уже писала, мы виделись в исследовательском центре до самого конца. Я слушала кассеты с беседами, но даже под гипнозом он не сказал ничего нового (если только этого от меня не утаили). Я помню лишь неизбывную грусть, сквозившую в его словах: «Я иду по тропе от границы к базовому лагерю. Я иду долго, но знаю, что возвращение будет куда более долгим. Вокруг ни души. Я совсем один. Деревья не деревья, птицы не птицы, а я не я – лишь дух, который бесконечно идет куда-то…»

Именно это я и обнаружила в нем, когда он вернулся: глубокое и безграничное одиночество. Ему словно достался дар, с которым он не знал, что делать, дар, отравивший его существование и в конце концов убивший его. Но убил бы такой дар меня? Я отчаянно искала ответ, когда смотрела в глаза мужу в наши последние встречи. Я хотела проникнуть в его сознание, но безуспешно.

Я продолжала заниматься рутинной работой в стерильной лаборатории, но мысли мои блуждали в Зоне Икс. Мне никогда не узнать, что это такое, не побывав там. Ни рассказы, ни отчеты описать ее не в силах. Поэтому через несколько месяцев после смерти мужа я вызвалась участвовать в следующей экспедиции. Не было еще случая, чтобы в Зону отправлялся родственник одного из прошлых участников. Думаю, меня взяли в качестве эксперимента: чтобы узнать, окажут ли какое-нибудь влияние родственные связи. А может, они с самого начала знали, что я туда пойду.

* * *

К утру дождь кончился, тучи почти рассеялись, и небо снова залила синева. О разразившейся ночью буре напоминали только засыпанные хвоей палатки, грязные лужи да разбросанные по земле ветки. «Ясность» (трудно подобрать другое слово), прежде поразившая мои органы чувств, теперь распространилась в груди. Меня переполняла энергия, и сонливости я не ощущала. Наверное, изменения продолжались. Впрочем, уже все равно; я никак не могла с ними бороться.

Нужно было принять решение: башня или маяк. «Ясность» тянула немедленно вернуться в темноту, нырнуть в башню без лишних раздумий, без плана. То ли это было проявление храбрости и мужества, то ли трусости и полного безрассудства. Однако теперь я знала: ночью на маяке кто-то был. Если психолог укрылась там и мне удастся ее найти, то я смогу кое-что разузнать о башне, прежде чем соваться туда снова. Сейчас это было важнее, чем вчера вечером, потому что количество вопросов росло в геометрической прогрессии.

Когда я собралась обсудить план с топографом, то уже твердо решила идти к маяку.

Утро пахло свежестью и сулило новое начало, но впечатление оказалось обманчивым. Топограф ни под каким предлогом не хотела возвращаться в башню, и маяк был ей в равной степени неинтересен.

– А если психолог там? Ты разве не хочешь проверить?

Топограф посмотрела на меня, как на идиотку.

– Допустим, она там. Значит, у нее позиция на возвышении, откуда просматриваются все окрестности. А еще нам сказали, что там есть схрон с оружием… Нет уж, я лучше встречу ее здесь. Будь у тебя хоть капля мозгов, ты бы поступила так же – если, конечно, не хочешь «проверить», каково живется с пулей в башке… Кроме того, она может прятаться где угодно.

Ее упрямство взбесило меня. Я не хотела разделяться. Во-первых, вдвоем надежнее (нам и в самом деле говорили, что прошлые группы держали оружие внутри маяка), а во-вторых, я была практически уверена: стоит мне уйти, топограф тут же направится к границе.

– Либо маяк, либо башня, – сказала я, пытаясь уклониться от темы. – И для нас было бы лучше сначала разыскать психолога, а потом идти в башню. Она видела, что убило антрополога. Она знает больше, чем говорила.

А про себя я думала: еще день-два – и то, что живет в башне и пишет слова, исчезнет или уйдет так далеко, что нам никогда его не догнать. Правда, из этого следовало, будто башня уходит в землю на бесконечную глубину. От такой мысли делалось дурно.

Топограф скрестила руки на груди.

– Ты правда не понимаешь или прикидываешься? Экспедиции конец.

Она сказала это из страха или просто в пику мне? Как бы то ни было, ее сопротивление и победное выражение лица раздражали.

И тогда я сделала то, о чем теперь жалею.

– Идти в башню, не допросив психолога, – произнесла я, – неоправданный риск.

Мне казалось, у меня получилось сымитировать интонацию психолога, произнося эту установку. Лицо топографа дернулось, взгляд затуманился. Когда он прояснился, я прочла в ее глазах, что она все поняла. Она знала, что я хотела сделать. Это было даже не удивление – скорее, у нее, наконец, сложилось полное представление обо мне. Я же пришла к выводу, что внушениями умеет пользоваться только психолог.

– Ты готова на все, лишь бы добиться своего? – сказала топограф.

У нее винтовка. А у меня?… Я поступила так потому, что не хотела, чтобы смерть антрополога была напрасной. По крайней мере, так я себе говорила.

Не дождавшись ответа, топограф устало вздохнула и сказала:

– Когда я проявляла эти бесполезные снимки, до меня, наконец, дошло. Знаешь, что меня беспокоило больше всего?… Не чудище из туннеля, не твое поведение или поступки психолога, а чертова винтовка. Да, та самая, что я держу в руках. Я разобрала ее, чтобы почистить, и увидела, что она собрана из деталей тридцатилетней давности. Все, что у нас есть, – даже одежда и обувь, – не из нашего времени, а старое, отреставрированное барахло. Мы все это время жили в прошлом, будто в реконструкции какой-то. А зачем? – Она саркастически усмехнулась. – Ты даже не знаешь, зачем!

Это был ее самый длинный обращенный ко мне монолог. Я хотела сказать, что по сравнению с тем, с чем нам уже пришлось столкнуться, эта информация не вызывала большого изумления, но промолчала. Оставалось прояснить только одно.

– Ты дождешься моего возвращения? – Я должна была знать наверняка.

– Как хочешь. – Ни ее тон, ни время, которое она потратила на раздумье, мне не понравились.

– Не обещай того, чего не сможешь выполнить.

Я уже давно не верила обещаниям. Биологическим инстинктам – да. Естественным факторам – да. Обещаниям – нет.

– Иди к черту, – сказала она.

На этом мы и расстались. Держа штурмовую винтовку наготове, топограф села в разваливающееся кресло, а я отправилась на поиски источника ночных огней. С собой я взяла полный рюкзак еды и питья, а также два пистолета, снаряжение для сбора образцов и микроскоп. С ним я отчего-то чувствовала себя спокойнее. Какая-то часть меня, как бы я ни пыталась уговорить топографа пойти со мной, была рада одиночеству: ни от кого не зависишь, ни о ком не беспокоишься.

Пока тропа не свернула в сторону, я пару раз оглянулась: топограф сидела неподвижно и смотрела на меня, словно кривое отражение того, чем я сама была всего несколько дней назад.

03: Заклание

Я молча шла между сосен и кипарисов, вырастающих из черных луж, продираясь через вездесущий серый мох. В ушах будто гремела мощная симфония. Все вокруг было пропитано эмоциями, прямо сочилось ими, и я уже не воспринимала себя как биолога – я стала гребнем набирающей мощь волны, готовой обрушиться на берег. Совершенно по-новому мне виделось, как лес переходил в болото, а затем в солончак. Тропинка сузилась и шла теперь по гряде; мутные, заросшие озерца по правую руку, а протоки – по левую. Извиваясь меж зарослей тростника, они образовывали своего рода лабиринт. Вдалеке из ниоткуда возникали «оазисы» – островки из почерневших деревьев. Тростник цвел, отливая золотым и коричневым, и на фоне него скрюченные стволы смотрелись дико. Все кругом было неподвижно и купалось в необычном свете, а ожидание чего-то неминуемого будоражило не на шутку.

На горизонте высился маяк. По дороге к нему, если верить карте, были развалины деревни. Тропу устилали обломки тяжелого плавника, покореженные и заброшенные в глубь материка каким-то странным ураганом. В высокой траве водилось бесчисленное множество малюсеньких красных кузнечиков. Здесь явно не хватало лягушек, чтобы проредить их популяцию. Тут и там попадалась примятая трава: это гигантские рептилии, понежившись на солнце, сползали обратно в воду. В небе в поисках жертвы кружили хищные птицы, описывая четкие, почти геометрические узоры.

Я шла, шла, а маяк все не приближался, и в окутавшем меня коконе безвременья можно было предаться мыслям о башне, о предназначении нашей экспедиции. Тогда я, пожалуй, перестала задаваться вопросом, было ли то, что мы обнаружили внутри башни, частью обширной биологической сущности земного (а то и внеземного) происхождения. Вопрос этот представлялся настолько монументальным, что задумайся я над ним, он бы сокрушил мое сознание, подобно лавине.

Итак. Что я знаю – конкретно?… Некий… организм… расписывает внутренние стены башни живыми словами, причем, вероятно, уже долгое время. Среди слов зарождаются и развиваются целые подчиненные экосистемы, но стоит словам увянуть – гибнут и они. Впрочем, это лишь побочный эффект: слова просто создают комфортные условия для развития ареала. Само по себе это не говорит ни о чем, но по тому, как существа, живущие в словах, приспособились к среде обитания, можно сделать выводы о башне. Например, споры, которые я вдохнула, открыли мне истинное зрение.

Я застыла как вкопанная, пораженная этой мыслью. Тростник вокруг волнами колыхался от ветра. Я предполагала, что психолог посредством гипноза заставила меня видеть башню как архитектурное сооружение, а не как живой организм, и споры подарили мне иммунитет к этому внушению. Но что если все гораздо сложнее? Что если сама башня каким-то образом тоже внушала нечто подобное (своего рода защитная мимикрия), и споры сделали меня невосприимчивой к этой иллюзии?

Чем дольше я об этом думала, тем больше возникало вопросов, а ответов по-прежнему не было. Какую функцию выполнял Слизень (я решила, что организму, создающему слова, необходимо дать имя)? Зачем, собственно, писать весь этот текст? Подойдут любые слова или именно эти? Откуда они берутся? Как слова взаимодействуют с организмом башни? Иначе говоря, состоят ли Слизень и Башня в отношениях симбиоза или паразитизма? Слизень – порождение Башни или сначала существовал отдельно, а потом попал в ее зону влияния?… Увы, без образца стены Башни сказать было нечего, даже навскидку.

Поэтому я снова вернулась к тексту: «Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей…» Осы, птицы и другие животные, строящие гнезда, часто используют какую-то неизменную основу, но прибавляют к ней все, что найдут поблизости. Так можно было бы объяснить кажущуюся бессвязность слов: они выступают в роли строительного материала. Возможно, именно поэтому руководство запрещает приносить в Зону Икс высокотехнологичное оборудование: ведь если им сможет воспользоваться нечто, населяющее Зону Икс, это обернется неизвестными – и катастрофическими – последствиями.

Болотный лунь нырнул в заросли неподалеку и выпорхнул, держа в когтях трепыхающегося кролика. Меня вдруг осенило: прежде всего слова – то, как они написаны, – жизненно необходимы либо для Башни, либо для Слизня, либо для них обоих. Я вспомнила увядшие следы более ранних слов. Процесс написания повторялся столько раз, что в деятельности Слизня можно было усмотреть биологическую потребность. Этот процесс, вероятно, обеспечивал репродуктивный цикл Башни или Слизня. Возможно, он жизненно важен для Слизня, а Башня извлекает какую-то свою пользу. Или наоборот. Возможно, сами слова ничего не значат – важен лишь сам процесс «оплодотворения», который считается завершенным, когда исписана вся внутренняя стена Башни.

Как я ни пыталась сохранить звучание арии в голове, все эти размышления грубо вернули меня к реальности. Я снова стала обычным человеком, бредущим по природному ландшафту знакомого типа. Слишком много переменных – слишком мало фактов. Мои базовые предположения могли быть в корне неверны. В частности, я исходила из того, что ни Башня, ни Слизень не обладают разумом (в смысле, свободой воли). Впрочем, даже в обратном случае теория размножения все еще подходила, но ведь были и другие варианты: например, ритуал, как в каком-нибудь обществе или культуре. Теперь я пожалела об отсутствии антрополога, хотя сама изучала общественных насекомых и обладала кое-какими познаниями в этой области.

Если же это был не ритуал, тогда речь шла об общении, причем осмысленном, а не биологически мотивированном. Что могли слова на стене сообщать Башне? Напрашивался вывод – по крайней мере, я так думала, – что Слизень не просто жил в Башне, а выходил далеко за ее пределы, собирал слова, переваривал их, даже не понимая смысл, а затем возвращался обратно. Слизень поглощал слова путем запоминания. Строки текста на стенах Башни могли быть какими-то данными, которые Слизень приносил в Башню для анализа.

Но даже о части большого целого можно думать лишь до определенного предела. Целое по-прежнему зловещей тенью нависает над тобой, и самый размер этого воображаемого левиафана вгоняет в ступор и путает мысли. Пришлось оставить вопрос в таком виде до тех пор, пока не появится возможность записать его на бумаге и уже зрительно попытаться собрать все воедино.

Маяк на горизонте начал расти. Его вид подавлял меня, и к тому же я поняла, что, по крайней мере, в одном топограф была права: оттуда мое приближение можно увидеть за много километров. Однако в то же время ясность в груди – еще один побочный эффект спор – продолжала преобразовывать меня, и когда я дошла до заброшенной деревеньки на полпути к маяку, то чувствовала, будто смогу пробежать марафон. Впрочем, я не верила этому ощущению. Мне вообще казалось, что все кругом – сплошная ложь.

* * *

Увидев, в каком состоянии вернулись члены одиннадцатой экспедиции, я часто размышляла о восторженных отчетах первых исследователей. Зона Икс возникла 30 лет назад после некоего так и не объясненного «Явления», в результате которого этот клочок дикой природы рядом с военной базой оказался отрезанным от внешнего мира и подвергся всевозможным необъяснимым изменениям. До этого там, в своеобразном заповеднике, жили люди. Их было немного – по большей части неразговорчивые потомки рыбаков. Когда их не стало, многие списали это на процесс вырождения, начавшийся несколькими поколениями ранее.

Появление Зоны вызвало оторопь и смятение. Надо отметить, что и по сей день немногим известно о ее существовании. По официальной версии правительства, произошла локальная природная катастрофа, вызванная военными экспериментами. Эту историю в течение нескольких месяцев по частям скармливали СМИ – настолько плавно, что для населения она стала частью общей шумихи по поводу проблем экологии. Спустя всего два года о Зоне Икс вспоминали только любители теорий заговора и прочие маргинальные элементы. К тому времени, как я записалась добровольцем и получила допуск к засекреченной информации о том, что произошло на самом деле, Зона Икс стала для обывателей не более чем мрачной сказкой, над которой никто особо и не задумывался. Если вообще задумывался. Забот и без того хватало.

На подготовительных курсах нам сообщили, что первая экспедиция отправилась в Зону через два года после «Явления», когда ученые нашли способ пробиться через границу. Именно первая экспедиция разбила базовый лагерь, составила приблизительную карту Зоны Икс и отметила на ней основные ориентиры. Им открылась девственная пустошь, без всяких следов человеческой жизни, над которой стояла, можно сказать, неземная тишина.

– Я чувствовал себя свободнее, чем обычно, но в то же время и более скованно, – говорил один из участников экспедиции. – Мне казалось, можно делать что угодно – при условии, что я не против того, чтобы за мной наблюдали.

Другие участники упоминали об ощущении эйфории и нестерпимом сексуальном желании, которые нельзя было объяснить и которые руководство в итоге сочло несущественными.

Если и было в отчетах что-то подозрительное, это следовало искать в мелочах. Например, нам не показали дневники участников – только дали послушать длинные беседы, записанные на пленку. По мне, это означало, что нас не хотели приобщать к их реальному опыту (впрочем, тогда мне это казалось паранойей).

Некоторые описывали заброшенную деревню, и в их словах я улавливала несоответствия: уровень упадка и разрушения указывал на то, что деревню забросили не пару лет назад, а значительно раньше. Впрочем, даже если кто-то и обращал на это внимание, из всех отчетов эти замечания вымарали.

Теперь я знала наверняка: записи нам прокручивали по той простой причине, что какой бы секретной ни была эта информация, обладание ею ни на что не влияло. Отсюда следовал лишь один логический вывод: руководство знало, что домой мы вернемся не все. Если вообще вернемся.

* * *

Заброшенная деревня практически слилась с естественным ландшафтом. Я, собственно, даже не заметила, как наткнулась на нее. Дорога нырнула в лощину, и вот она: десяток с небольшим домов в окружении чахлых деревцев. Крыш почти не осталось, и тропа, вившаяся между домами, терялась под крошкой и обломками. Некоторые деревянные стены еще стояли, черные от гнили бревна поросли лишайником, но большей частью обратились в труху. Можно было заглянуть внутрь домов. Там валялись остатки стульев и столов, детские игрушки, сгнившая одежда, упавшие потолочные балки, покрытые мхом и плющом. Над всем этим запустением стоял резкий запах какой-то химии и гниющей падали. Некоторые дома практически сползли в проток и стали похожи на скелеты тварей, пытающихся выбраться из воды. Складывалось ощущение, что поселение забросили лет сто назад, осталось лишь смутное напоминание о случившемся.

В комнатах, когда-то служивших кухнями, гостиными или спальнями, попадались растительные фигуры из мха и лишайника высотой метр-полтора и больше, практически бесформенные, но в которых угадывалось подобие конечностей, голов и туловищ. Они как будто слегка покачивались от ветра или собственного веса. А может, просто показалось.

Одна такая «композиция» поразила меня до глубины души. Четыре фигуры – одна «стояла», а три другие разложились настолько, что будто «сидели» на диване за кофейным столиком (точнее, за тем, что от него осталось). Все они были повернуты лицом в дальний угол гостиной, к груде кирпичной крошки, образовавшейся на месте камина и печной трубы. Сквозь затхлость и сырость неожиданно прорезался аромат лайма и мяты.

Ни о «композиции», ни о ее смысле или моменте прошлого, запечатленном на ней, думать не хотелось. Я не чувствовала умиротворенности – лишь какую-то незавершенность. Пора было идти дальше, но сперва я взяла образцы. Нужно было задокументировать каждую находку, но фотографий было недостаточно. Я срезала комок мха со «лба» одной из фигур, подобрала несколько деревянных щепок, даже соскребла плоть дохлых животных: лисы, всей скрюченной и засохшей, а также какой-то крысы, которая погибла день или два назад.

На выходе из деревни случилось странное. Ко мне сквозь проток, разрезая воду, двигались две линии. Я перепугалась, достала бинокль, но он оказался бесполезен: вода в солнечных бликах была непрозрачной. Что это: выдры? рыбы? еще что-то?… Я приготовила пистолет.

Тут из воды выпрыгнули дельфины. Мне показалось это настолько же необычным, как первый спуск в Башню. Да, я знала, что местные дельфины адаптировались к пресной воде и иногда заплывали сюда из моря. Однако, когда мозг ожидает чего-то определенного, любое не отвечающее ожиданиям происшествие удивляет. Затем произошло нечто еще более выбивающее из колеи. Проплывая мимо, ближайший из дельфинов склонил голову набок, и я на мгновение встретилась с ним глазами. Взгляд оказался не дельфиний, а почти человеческий, причем до боли знакомый. Дельфин тут же отвернулся, и оба они снова скрылись под водой, так что проверить еще раз не было возможности. Я стояла и смотрела им вслед, а они двойной линией плыли дальше, к заброшенной деревне. Меня посетила пугающая мысль: неужели вся природа вокруг – не природа, а что-то вроде маскировки?

Потрясенная этим, я продолжила свой путь к маяку. Теперь он стал больше, давил тяжестью и властностью, весь в черно-белую полоску, с красным верхом. Пока я не дойду до него, укрыться негде. С возвышения наблюдатель увидит во мне нечто, выделяющееся на фоне ландшафта. Нечто чужеродное. Возможно, даже опасное.

* * *

До маяка я добралась незадолго до полудня. По дороге я не забывала пить и даже перекусила, но все равно чувствовала себя усталой: видимо, сказывался недосып. Кроме того, последние метров триста оказались очень напряженными. Я не забыла о предупреждении топографа и держала пистолет у бедра. Не аргумент против мощной винтовки, но все же лучше, чем ничего. Я не сводила глаз с окошка посередине черно-белой, выложенной спиралью стены маяка и панорамных окон наверху, готовая среагировать при малейшем намеке на движение.

Маяк находился прямо перед гребнем дюн – изогнутых, как накатывающая на океан волна, – за которыми простирался пляж. Вблизи он действительно напоминал крепость (во время обучения об этом почему-то умолчали). Подтверждалось ощущение, которое сложилось у меня по дороге: трава была высокая, но в радиусе четверти километра вдоль тропы не росло ни одного дерева, все срублены. Еще за десять километров я увидела в бинокль закругленную стену метра три в высоту, торчавшую со стороны, обращенной к болотам. Она явно не входила в изначальную конструкцию.

Со стороны моря, на вершине осыпающейся дюны, возвышалась еще одна стена, даже более укрепленная. Венчали ее куски битого стекла. Подойдя ближе, я разглядела бойницы для винтовок. Стена грозилась опрокинуться со склона на пляж, но этого не происходило: видимо, строители – кто бы это ни был – глубоко заложили фундамент. Создавалось впечатление, что кто-то защищал маяк от нападения с моря. Мне не нравилось это зрелище, так как подобное могло прийти в голову только очень изощренным безумцам.

Помимо этого, кто-то не пожалел времени и сил, чтобы вскарабкаться по маяку и закрепить на стенах заостренные осколки стекла. Эти «шипы» держались на каком-то мощном клее и покрывали маяк от последнего этажа, где находилась сама лампа, до первой трети высоты. Наверху строение опоясывал металлический воротник радиусом метр, укрепленный для надежности проржавевшей колючей проволокой.

Кто-то постарался загородить проход внутрь. Я думала о Слизне и словах на стене, вспоминала обрывки записей участников прошлой экспедиции, их одержимость маяком. Однако, несмотря на все это, я была рада оказаться в прохладной и влажной тени у стены, обращенной в глубь материка. С такого угла попасть в меня было нельзя ни с верхушки маяка, ни из окна посередине. Первую линию обороны я прошла. Если психолог скрывалась внутри, к насилию она решила пока не прибегать.

Стена выглядела так, будто о ней никто не заботился уже очень много лет. Вход в маяк находился за большой неровной дырой. Дверь словно вышибли тараном, и на ржавых петлях болтались только деревянные обломки. Через остатки левой створки внутрь проникала лоза с лиловыми цветами, облепившая всю наружную стену. Утешало одно: какой бы кошмар тут ни случился, это произошло давным-давно.

Внутри, однако, было темно, так что следовало быть начеку. В ходе обучения нам показывали планировку маяка, и я помнила: на первом этаже три комнаты, где-то слева – лестница наверх, а по правой стороне можно попасть назад, в еще как минимум одно просторное помещение. Словом, прячься – не хочу.

Я подобрала камешек и кинула его в дверной проем. Он пролетел мимо выбитых дверей, стукнулся о плитку, потом еще раз и скрылся из виду. Никаких звуков – ни движения, ни дыхания, кроме моего. Тем не менее пистолет я убирать не стала и вошла как можно тише, продвигаясь вдоль левой стены в поисках лестницы наверх.

Во внешних комнатах у основания маяка никого не оказалось. За толстыми стенами практически не было слышно ветра, единственным источником света служили два окошка со стороны входа, так что пришлось включить фонарик. Когда глаза привыкли к полумраку, ощущение заброшенности и одиночества усилилось. Плющ в темноте выжить не смог. Стульев нет. Пол устлан грязью и мусором. Личных вещей в комнатах тоже не осталось.

Посреди широкого открытого пространства начиналась лестница. На ступеньках никого не было, но меня не покидало впечатление, что кто-то прошел здесь совсем недавно. Я уже собралась подниматься, но передумала. Снова пригодился военный опыт топографа: сперва следовало обезопасить тылы и осмотреть заднее помещение. Впрочем, пока я буду наверху, в здание сможет войти кто угодно.

Заднее помещение разительно отличалось от передних. Моего воображения не хватало, чтобы восстановить то, что здесь произошло, – только очень грубо и схематично. Крепкие дубовые столы перевернуты и образуют импровизированную баррикаду. В каждом – куча дыр от пуль, некоторые изрешетило практически целиком. За остатками столов, на стенах и на полу – темные пятна и лужи, свидетельствовавшие о невыразимо чудовищном кровопролитии. Все покрывает пыль, в воздухе витает вонь разложения, тут и там крысиный помет, а в углу – след от спального мешка или кровати, оставленный явно позже произошедшего… Но кто мог спать посреди этой бойни?…

На одном из столов кто-то вырезал свои инициалы: «Здесь был Р. С.» – тоже не так давно. Некоторые бесстыдно оставляют надписи на военных мемориалах, тут же это скорее выглядело как проявление бравады, попытка побороть страх.

Лестница ждала меня, и, чтобы унять подступающую к горлу тошноту, я вернулась к ней и начала подниматься. Пистолет я решила убрать: мне нужна была свободная рука для равновесия. Очень не хватало винтовки топографа – с ней было бы спокойнее.

Подъем вызывал не менее странные ощущения, чем спуск в Башню. Тусклый свет был лучше свечения внутри Башни, посеревшие стены тоже пугали, только по-своему. Их покрывали кровавые пятна: большей частью густые подтеки, разводы, иногда – брызги, как будто не один человек пролил кровь на этих ступеньках, спасаясь от нападавших снизу.

По стене шли надписи, но они совершенно не походили на текст в Башне: в основном инициалы, но попадались и небольшие похабные картинки, а также фразы более личного характера. Некоторые – подлиннее – могли подсказать, что же здесь произошло: «4 ящика с едой 3 ящика с медикаментами питьевая вода на 5 дней если расходовать с умом; патронов хватит на всех если понадобится». Были и признания, но их я приводить не буду. Отмечу только, что они были искренними, будто люди, писавшие их, либо уже умирали, либо знали: им осталось недолго. Так много людей, так много нужно сказать – и так мало это значит.

А еще здесь валялись вещи: ботинок без пары… обойма от автоматического пистолета… заплесневелые пробирки (образцы давно разложились или превратились в тошнотворную жижу)… распятие, которое выглядело так, будто его вырвали из стены… отсыревший планшет с рыжим налетом ржавчины на металлических частях… и – самое жуткое – рассыпавшийся плюшевый заяц с обтрепанными ушами. Скорее всего, кто-то тайком взял его в экспедицию – на удачу. С тех пор как Зону Икс окружила граница, детей тут, насколько я знаю, не бывало.

Примерно на полпути наверх оказалась площадка – именно здесь накануне ночью я заметила первую вспышку. Тишина давила на уши, никаких звуков движения надо мной я не слышала. Из двух окон – слева и справа – поступало больше света. Кровавые подтеки здесь прекращались, но стены по-прежнему были испещрены выбоинами от пуль. Пол был весь усыпан гильзами, но кто-то смел их в сторону, чтобы освободить дорогу к следующей лестнице. У левой стены в куче валялись винтовки и пистолеты, в том числе древние и не военного образца. Трудно сказать, когда из них в последний раз стреляли. Вспомнились слова топографа, и я уже не удивилась бы, попадись мне мушкетон или что-нибудь еще в этом роде.

Все вокруг покрывали пыль и плесень. Напротив крошечного квадратного окошка, за которым виднелся пляж и заросли тростника, на гвозде болталась сломанная рамка с поблекшей фотографией. Стекло, в пятнах и зеленых разводах плесени, пересекала трещина. На черно-белом снимке были изображены двое мужчин у подножия маяка, чуть в стороне стояла девушка.

Одного из мужчин – лет пятидесяти на вид, в рыбацкой кепке – кто-то обвел маркером. Широкое, грубое лицо, правый глаз сверкает орлиным взором, левого почти не видно из-за прищура. Другие черты, за исключением очертаний волевого подбородка, теряются за густой бородой. Мужчина не улыбался, но и не хмурился. Я достаточно общалась со смотрителями маяков и поэтому могла с уверенностью сказать, что это один из них. Было в нем нечто такое (может, из-за того, как пыль странным образом обрамляла его лицо), что заставляло признать в нем смотрителя. Или, может быть, я слишком много времени провела здесь, и мозг начал искать ответы на любые вопросы, даже самые простые.

Округлая громада маяка на фоне была яркой и четкой, дверь еще цела, никакого намека на то, что я увидела здесь. Интересно, когда сделали снимок? За сколько лет до того, как все произошло? Сколько лет смотритель жил по своему распорядку и соблюдал свои ритуалы? Общался ли он с местными, ходил ли в пивную?… Наверное, у него была жена. Может, девушка на фотографии – его дочь. Возможно, его знали все. Или, наоборот, он жил затворником. А может, и то и другое… В любом случае теперь это не имело никакого значения.

Я смотрела на него, пришельца из прошлого, стараясь понять по заплесневелому снимку, по линии скул, по бликам в глазах, как он повел себя, какими были его последние часы. Удалось ли ему уйти вовремя или нет? Может, он уже давно истлел в каком-нибудь потайном углу на первом этаже?… А может – меня вдруг передернуло от мысли, – он ждал наверху. В каком-то виде.

Я вынула снимок из рамки и сунула в карман. Смотритель пойдет со мной, хотя его вряд ли можно считать оберегом. На лестнице меня посетила забавная мысль: я не первая, кто прикарманивает эту фотографию. Кто-то всегда возвращается, чтобы снова вставить ее на место и обвести смотрителя.

* * *

Следы кровопролития продолжались, но тел я больше не встретила. По мере подъема усиливалось ощущение, что здесь совсем недавно кто-то жил. Сквозь затхлый воздух пробивался запах пота и чего-то вроде мыла. На лестнице было меньше мусора, стены были чистыми. Когда остался последний пролет перед помещением с лампой, я уже приготовилась к тому, что там меня кто-то ждет.

Я снова достала пистолет… но опять никого не увидела: лишь несколько стульев, коврик, полуразвалившийся столик и толстые стекла – на удивление целые. В центре помещения стояла лампа, помутневшая от пыли и времени. Отсюда открывался вид на многие километры вокруг. Я задержалась ненадолго, рассматривая дорогу, по которой пришла сюда: вот тропа, вот какое-то темное пятно в отдалении (судя по всему, деревня), а правее – окраина болот, переходящая в лесистые заросли со скрючившимся от беспощадного морского ветра кустарником. Кусты цеплялись за почву, предотвращая эрозию и препятствуя наступлению дюн, поросших пучками жесткой травы… униолой метельчатой. Там начинался пологий склон к усыпанному блестящей галькой пляжу, волнам и прибою.

Я перевела взгляд в сторону базового лагеря, укрывшегося среди болот и далеких сосен. Оттуда клубами валил черный дым (это могло означать что угодно), а со стороны Башни исходило, преломляясь в солнечных лучах, какое-то своеобразное свечение. Думать о нем не хотелось – достаточно того, что я видела это свечение, была настроена на него. Никому из моих оставшихся спутниц – ни топографу, ни психологу – не дано было увидеть это непостижимое расплывчатое зарево, и это будоражило.

Затем я переключилась на стулья и стол в поисках ответов на… да на что угодно. Еще через пять минут мне пришло в голову откинуть ковер. Под ним скрывался квадратный люк размером полтора на полтора метра, ручка его была вделана между досками в полу. Я оттолкнула стол, от жуткого скрипа свело скулы. Затем я с каким-то идиотским выкриком вроде «У меня пистолет!» быстро (на случай если внутри кто-то прятался) отворила крышку люка и прицелилась: в одной руке пистолет, в другой – фонарь.

Как будто издалека до меня донесся грохот упавшего на пол пистолета. Фонарик в руке задрожал, но его я не уронила. Я не могла поверить в то, что увидела перед собой, и не понимала, на каком свете нахожусь. За люком оказалось помещение метров пять глубиной и метров десять в ширину. Там лежал знакомый рюкзак, оружие, бутыли с водой и большой фонарь – значит, психолог здесь все-таки побывала. Однако теперь ее нигде не было видно.

Но не от этого у меня перехватило дыхание и подкосились ноги. Самым сильным ударом стал огромный, занимавший почти всю каморку холм: какая-то безумная мусорная куча, а в ней – бумаги и сотни журналов, точь-в-точь такие, как те, что выдали нам для записи наблюдений за Зоной Икс. На каждой обложке – должность. Каждый, как выяснилось позднее, исписан от корки до корки. А еще их было гораздо больше, чем участников двенадцати экспедиций.

Под силу ли вам представить, что я почувствовала, впервые заглянув в темную каморку и увидев это?… Наверное, да. Наверное, вы смотрите на эту кучу прямо сейчас.

* * *

Третьей и самой лучшей командировкой, в которую я отправилась после колледжа, стала поездка на самую окраину западного побережья – скрюченный клочок суши у границы обитаемого мира. Здесь, в стране огромных, извергнутых из-под земли каменных образований, окруженных вековым тропическим лесом, умеренный климат боролся с арктическим. Сырость зашкаливала: около восемнадцати тысяч миллиметров осадков в год, и отсутствие капелек воды на листьях было чем-то из ряда вон выходящим. Воздух поражал чистотой, а растительность была такая пышная и густая, что каждый завиток папоротника, казалось, рос для того, чтобы заставить меня почувствовать свое единение с миром. В местных лесах водились медведи, пумы и лоси, а также бесчисленное множество птиц. В протоках плескались огромные, не отравленные ртутью рыбы.

Я жила в деревне с населением триста человек неподалеку от побережья: снимала у одинокой пары коттедж на холме рядом с домом, принадлежавшим пяти поколениям рыбаков. Наиболее выдающимся качеством моих хозяев – как, впрочем, всех их соотечественников – была неразговорчивость. Друзей я там не завела, даже не уверена, дружили ли между собой соседи. Только в местной пивной, куда захаживали все, можно было встретить намек на дружелюбие. Впрочем, потасовок и поножовщин тоже хватало, так что я старалась бывать там пореже. До знакомства с мужем оставалось еще четыре года, и тогда я в общем-то никого не искала.

Бездельничать не приходилось. Каждый день я отправлялась по разбитому серпантину, опасному даже в сухую погоду, к месту, которое здесь называли «Скалистый залив». Там, за каменистым пляжем, лежали магматические пласты, изгладившиеся за миллионы лет и заполнившиеся приливными бассейнами. Утром, во время отлива, я делала снимки, замеряла бассейны, составляла каталог обитавших в них организмов. Порой я задерживалась там до прилива, ходила в резиновых сапогах по колено в воде и позволяла брызгам волн, разбивающихся о берег, промочить меня насквозь.

В приливных бассейнах водилась уникальная разновидность мидий, состоявших в симбиозе с рыбами под названием «гартнер» (в честь ученого, открывшего их). По камням ползали несколько видов морских улиток и актиний, а также агрессивный маленький кальмар, которого я звала «святой задира» (научное наименование, естественно, другое), потому что в случае опасности его мантия начинала мерцать белым светом и становилась похожей на головной убор Папы Римского.

Я с легкостью могла пропадать там часами, наблюдая за невидимыми жителями приливных бассейнов. Порой меня поражало, какой удивительный подарок мне достался: не просто возможность без остатка раствориться в настоящем, но при этом быть в полном одиночестве – словом, все, о чем я мечтала во время учебы и практики, вплоть до этого момента.

Но даже тогда, по дороге к дому, мне становилось грустно от осознания, что счастье не вечно. Я знала, когда-нибудь это закончится. Грант давался на два года – кому придет в голову заниматься мидиями дольше? – да и мои исследовательские методы нельзя было назвать ортодоксальными. Эти мысли посещали меня все чаще и чаще по мере того, как близилась дата завершения работы, а перспективы продления казались все более и более призрачными. Вопреки голосу рассудка, я стала все дольше засиживаться в пивной. Утром я просыпалась с гудящей головой, иногда в постели с кем-то знакомым, но чужим. Они молча одевались и уходили, а я понимала: до конца осталось на один день меньше. С другой стороны, я испытывала и некоторое облегчение, пусть и не такое сильное, как грусть: так я хотя бы не стану той, кого местные будут постоянно видеть среди скал, но никогда не признают своей.

Кто это? А, просто старый биолог. Она тут уже целую вечность. Свихнулась на своих мидиях. Разговаривает сама с собой, что-то бормочет, сидя в пивной. А если вежливо попросить…

Увидев кучу из сотен журналов, я вдруг почувствовала, что все-таки стала тем самым «старым биологом». Именно так безумие мира проникает в тебя снаружи, подменяя собой твою реальность.

* * *

Реальность подкрадывается к тебе и другими путями. В какой-то период наших отношений муж начал звать меня «Кукушкой» – за то, что я недостаточно принимала участие в его жизни. Говорил он это с доброй усмешкой, почти с улыбкой, но в глазах читался упрек. Когда мы ходили в бар выпить с его друзьями (уж очень он это дело любил), я вела себя, как преступник на допросе. Во-первых, это были его друзья, не мои, а во-вторых, я не любила «светскую» (или пустопорожнюю, как я ее называла) болтовню. Меня не интересовала политика, кроме тех случаев, когда политики посягали на экологию, то же касалось и религии. Все мои увлечения были завязаны на работе. Я жила работой, не могла сконцентрироваться ни на чем, кроме нее, но держала этот интерес при себе и об исследованиях не распространялась. Я не носила макияж и не следила за последними модными новинками и музыкой. Уверена, друзья мужа считали меня молчаливой или того хуже – ограниченной. Я даже слышала, как один из них сказал «до странного зашоренная», но не знаю, про меня или нет.

При этом, как и мужу, мне нравилось бывать в барах, пусть и по другой причине. Мне нравилась нервная полуночная обстановка. Мой мозг пытался решить какую-то задачу, обработать какие-то данные. Я была в другом месте, но в то же время как бы находилась в обществе. Мужа очень беспокоило мое состояние, и моя любовь к одиночеству мешала ему получать удовольствие от общения с друзьями, преимущественно коллегами по больнице. Он прерывался на полуслове и оглядывался на меня, пытаясь разглядеть, хорошо ли мне. А я в это время стояла в сторонке и потягивала неразбавленный виски.

– Кукушка, – спрашивал он потом, – тебе хоть было весело?

Я улыбалась и кивала, хотя наблюдать за причудливыми обитателями приливных бассейнов мне было гораздо интереснее. Моя пища – экосистемы и ареалы, оргазм – новое открытие, показывающее взаимосвязь всего живого. Наблюдение для меня всегда было важнее взаимодействия – и муж наверняка об этом знал. Однако мне так и не удалось доходчиво все это объяснить, хотя я пыталась и он даже слушал. При этом я вполне могла поддерживать любую видимость. Моим единственным талантом – или даром – является умение вступать в резонанс с окружением и сливаться с ним. Даже бар можно назвать, пусть и с натяжкой, своего рода экосистемой – и любой, кто видел меня у стойки со стаканом (если, конечно, не пытался разглядеть во мне что-то еще, как мой муж), нисколько не сомневался, что я хорошо себя чувствую в своем футляре, что я на своем месте.

Однако, несмотря на то что муж хотел, чтобы я была как все, сам он хотел выделяться. Я вспомнила об этом, увидев перед собой гору журналов, и подумала: с таким стремлением в одиннадцатой экспедиции ему было не место. Столько человек оставили здесь свои отчеты, и его отчет при всем желании не мог бы выделиться на их фоне. Приходилось признать: в конце концов его существование свелось к тому, что стало напоминать мое.

Глядя на все эти дневники, эти бумажные надгробия, я снова вспомнила, что мужа нет, и мне стало страшно. Я боялась найти в этой куче его журнал, прочитать настоящий отчет, а не бессодержательный разговор с руководством.

– Кукушка, ты любишь меня? – прошептал он как-то ночью, перед тем как уйти на обучающие курсы для экспедиции. – Я тебе нужен, Кукушка? – И при этом гнездо бросал он, а не я.

Да, любила, и нет, не нужен. Именно так и должно быть, думала я. Сегодня я кукушка, но завтра могу стать соколом или вороном, в зависимости от ситуации. Однажды я взмою в небо воробьем, а потом вдруг превращусь в скопу. Вся моя жизнь подчинялась течению времен года и ритмам природы – и не было причины настолько мощной, которая заставила бы меня отказаться от самой себя.

* * *

Все эти журналы, папки и прочая, и прочая были свалены в груду метра четыре в высоту и пять в диаметре. Бумага, лежавшая в основании, давно сгнила и превратилась в перегной. Недра «архива» облюбовали жуки, чешуйницы и черные усатые тараканы. Крысы, судя по экскрементам, тоже часто здесь бывали. У основания и по краям груды торчали остатки фотографий и бесполезные уже магнитные ленты. Чтобы хоть что-нибудь откопать в этой мусорной куче, придется спускаться по лестнице, прикрепленной к люку, а затем пробираться через гору разлагающейся целлюлозы. Вся эта картина отчасти иллюстрировала отрывок текста из Башни: «…семена мертвецов и разделю его с червями, что копошатся во тьме и питают мир своими соками…»

Я перевернула стол и перегородила им выход с лестницы: во-первых, неизвестно, куда подевалась психолог, а во-вторых, не хотелось, чтобы она или кто-то другой застал меня врасплох. Если кто-то попытается сдвинуть стол, я услышу и выберусь из тайника, чтобы с пистолетом в руке встретить пришельца. Меня также не покидало странное ощущение, будто где-то внизу есть нечто, и по спине ни с того ни с сего пробегали мурашки. Оглядываясь назад, могу приписать это только ясности, набиравшей силу внутри меня.

Очень подозрительным казалось и то, что психолог оставила рядом с журналами свое снаряжение и все – или почти все – оружие. Впрочем, в ту минуту я постаралась выкинуть эту загадку из головы вместе с мечущимся по мозгу осознанием: «Южный предел» нас обманывал. Когда я спускалась в прохладный и темный тайник, ясность внутри меня затрепетала. Этого нельзя было не почувствовать, тем более потому, что я не знала причины.

В свете фонарика и естественного освещения, пробивающегося из открытого люка, было видно, что стены помещения исчерчены тусклыми красными и зелеными полосами – плесенью. Куча рассыпалась волнами, и в ней отчетливо проступали холмы бумаг, порванных и скомканных страниц, мятых и отсыревших обложек журналов. Так история изучения Зоны Икс, можно сказать, становилась ее частью.

Сначала я подбирала журналы наугад – те, что лежали с краю. При беглом просмотре почти во всех обнаруживалось описание вполне обыденных событий, вроде тех, о которых рассказывала первая экспедиция… Вот только первой она быть никак не могла.

Больше всего в отчетах поражали даты. Сколько экспедиций на самом деле побывало в Зоне? Какие сведения подтасовывали и утаивали? Как давно? «Двенадцать» экспедиций – это лишь последний, самый длинный отрезок? А про остальные умолчали для того, чтобы будущие добровольцы не задавали лишних вопросов?

Все эти, как я мысленно окрестила их, «доэкспедиционные» отчеты были представлены в самых разнообразных формах: аудио-кассеты, изгрызенные фотографии, разлагающиеся папки, набитые до отказа, – и весь этот архив погребен под горой журналов, пропитан сыростью, прикрывавшей острый запах гнили, более отчетливый в некоторых местах. Вперемешку лежали документы, написанные от руки, напечатанные на пишущей машинке или на современном принтере. Слова копились в моей голове, образуя еще одну кучу. Не противоречивые данные, а самое их количество иногда вгоняло в ступор. Фотография в кармане вдруг обрела вполне физический вес.

Чтобы хоть как-то совладать с горой информации, нужны были правила: я пропускала стенографические записи, а к зашифрованным журналам даже не притрагивалась. Если поначалу я читала журналы подряд, то потом заставила себя просматривать их бегло. Однако выборочное чтение ужасало еще больше: описывались настолько невообразимые события, что у меня нет сил их пересказывать. В некоторых записях упоминались периоды «ремиссий» и «успокоения», за ними – «вспышки» и «чудовищные катастрофы». Возраст Зоны и количество посетивших ее экспедиций не важно: судя по отчетам, всякая чертовщина творилась здесь еще задолго до возникновения границы. У Зоны Икс была своя «протозона».

При чтении подробных отчетов пробирала дрожь, но даже те, в которых информация подавалась отрывочно, оказывались не менее жуткими. Один из журналов, полусгнивший от сырости, был целиком и полностью посвящен сорту чертополоха с лавандовыми цветками, что произрастал в глубине Зоны на границе леса и болота. Страница за страницей автор описывал один образчик этого чертополоха за другим, подкрепляя описание мельчайшими подробностями о насекомых и других организмах, населявших эти микроареалы. Ни шагу влево, ни шагу вправо – и ни слова о том, что происходило в базовом лагере или в жизни исследователя. Через некоторое время меня охватила тревога: мне почудилось, что между строк сквозило нечто ужасное: то ли Слизень, то ли что-то подобное ему ходило совсем рядом с чертополохом, и одержимость автора – лишь способ справляться с ужасом. Вроде бы никакого упоминания, но все равно с каждым новым описанием чертополоха дрожь забиралась мне все глубже и глубже под кожу. Только когда, наконец, от страниц не осталось ничего, кроме влажной целлюлозы, смешанной с чернилами, я испытала облегчение. Бесконечные повторения, кружение вокруг да около вгоняли в транс. Окажись в журнале бесконечное множество страниц, не исключено, что я бы не смогла оторваться и читала, читала, пока не свалилась бы замертво от жажды или голода.

Я задумалась: может, отсутствие упоминаний о Башне тоже было попыткой ее не замечать?

…в черной воде, под полуночным солнцем те плоды созреют…

Пролистав еще несколько отчетов – то банальных, то невнятных, – я наткнулась на журнал, непохожий на мой. Он относился к периоду до первой экспедиции, но после появления границы; в нем говорилось о «строительстве стены» (речь явно шла об укреплении на дюнах). Я перевернула страницу, и среди метеорологической абракадабры мне бросились в глаза три слова: «на нас напали». Следующие записи я читала предельно внимательно. Сначала автор никак не описывал ни природу нападения, ни тех, кто напал. Я сумела вычленить, что они пришли с моря, «убили четверых», однако стена удержалась. С каждой новой записью ощущение безысходности росло:

«…погибель снова приходит с моря, а с ней – странные огни и морские твари, во время прилива они бьются о стены. Сейчас ночь, и их авангард пытается пробраться сквозь щели в оборонительном рубеже. Патроны у нас на исходе, но мы еще держимся. Кое-кто хочет оставить маяк, уйти куда-нибудь – на остров или подальше от берега, но у командира свои приказы. Все опустошены. Есть вещи, которым нет разумного объяснения…»

Это была одна из последних записей. Отчет больше походил на повесть, написанную на основе реальных событий. Я попыталась представить, как выглядела Зона Икс в то время. Не вышло.

Участники экспедиций шли на свет маяка, как когда-то суда, которым этот свет помогал пройти между рифов и отмелей. Мне уже приходила в голову мысль, что для многих маяк был символом стабильности и надежности. Он властно возвышался на горизонте и производил впечатление безопасного убежища. Однако то, с чем я столкнулась внизу, свидетельствовало, что с этой задачей он не справился. Тем не менее, даже зная об этом, люди продолжали приходить сюда, потому что надеялись. Или верили. Или у них просто не было мозгов.

Я уже понимала: для того чтобы хоть как-то бороться с силой, вторгшейся в Зону Икс, нужно было действовать исподтишка. Нужно было слиться с местностью или, подобно автору «хроник чертополоха», покуда хватает сил, притворяться, что ничего не происходит. Признать существование этой силы, дать ей имя значило впустить ее. Именно поэтому я называла изменения в своем организме «ясностью». Стоит мне начать ставить опыты, высчитывать статистику или изучать их более пристально, когда я не имею над ними никакой власти, и все это станет слишком реальным.

В какое-то мгновение я взглянула на оставшиеся журналы, и меня охватила паника. Пришлось еще больше сузить поиски: теперь меня интересовали только фрагменты, совпадающие со словами на стене Башни или похожие на них. Я начала атаковать бумажную гору более методично, влезая в самую сердцевину. Свет, падавший из открытого люка, напоминал, что мир не сводится к одной этой куче. Я копалась в ней, как крыса или чешуйница, засовывала руки как можно глубже и вытаскивала все, что удавалось ухватить. Иногда я теряла равновесие, и бумажная лавина обрушивалась на меня. Я выбиралась, откашливаясь и отплевываясь от набившейся в рот и нос гнили. Если бы кто-то наблюдал за мной сверху, он бы счел меня умалишенной, занятой бесполезным делом. Я и сама так думала, но все равно вела себя как фанатик.

Однако я все же нашла то, что искала, и в гораздо большем количестве журналов, чем ожидалось. Как правило, попадалась самая первая фраза: «Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов и разделю его с червями…»

Чаще всего этот текст встречался на полях, никак не связанный с прочими записями. Один раз я отыскала упоминание о том, что фразу видели на стене маяка, но «тут же смыли». Почему – неизвестно. В другом дневнике, написанном неразборчивым почерком, автор писал о найденном в журнале смотрителя тексте, похожем «… на строчки из Ветхого Завета, но из какого-то незнакомого псалма». Что это, как не письмена Слизня?… И разделю его с червями, что копошатся во тьме и питают мир своими соками…

Увы, ни в одном из журналов не обнаружилось ответа на вопросы «почему?» и «кто?». Откровения предшественников тяжелым грузом навалились мне на плечи.

Я чувствовала себя такой подавленной, что буквально не могла пошевелиться: информации слишком много, она не систематизирована. Я бы годами листала страницы, но, вероятно, так никогда бы и не нашла нужных сведений. Вместо этого меня бы вновь и вновь мучило: сколько лет существует Зона? кто первым оставил здесь журналы? что подвигло других последовать их примеру, пока это не превратилось в затверженный ритуал? что за тяга, что за массовый фатализм?… Единственное, в чем я могла быть хоть как-то уверена, так это в том, что архив неполон: отчетов некоторых экспедиций или некоторых исследователей недоставало.

А еще я понимала, что нужно либо возвращаться в базовый лагерь засветло, либо заночевать на маяке. Перспектива ночного похода не прельщала, но если я не вернусь, то где гарантия, что топограф не бросит меня и не попытается отправиться к границе?

Я решилась на последнее усилие. С большим трудом я взобралась на вершину кучи, стараясь не потревожить лежащие друг на друге журналы. Я чувствовала себя верхом на беспокойно ворочавшемся чудище, бумаги были словно зыбучий песок, готовый поглотить меня за любое неосторожное движение. И все же я справилась.

Моя догадка оказалась верной: чем выше, тем свежее были журналы. Я без труда нашла отчеты одиннадцатой экспедиции. Пока я перебирала их, к горлу подступил ком: я знала, что неизбежно найду его, и не ошиблась. Это оказалось проще, чем я ожидала; он приклеился к задней обложке другого журнала то ли запекшейся кровью, то ли какой-то еще липкой массой.

Вот он, журнал моего мужа, написанный уверенным размашистым почерком, таким знакомым по поздравительным открыткам, запискам на холодильнике и спискам покупок. Кукушка все-таки нашла своего блудного птенца среди сонмища призраков. Однако вместо желания прочесть отчет меня посетило чувство, будто я украла личный дневник, навсегда запечатанный его смертью. Глупо, конечно. Муж все ждал, что я откроюсь ему, и вот как получилось в итоге. Теперь мне придется взять его с собой, признать, что это и правда конец, как бы невыносимо не было.

Я не могла заставить себя прочесть его – пока не могла – и, поборов позыв выбросить журнал обратно в кучу, отложила его к тем отчетам, которые собиралась забрать в базовый лагерь. Покидая это жуткое место, я также прихватила пару пистолетов из оставленных психологом. Припасы решила не трогать: схрон в маяке может еще пригодиться.

Наверх я поднялась позднее, чем планировала. Вечерело, по небу разлился насыщенный янтарь. Море горело в закатных лучах, но теперь красота меня не обманывала. Все это время сюда сплавляли людей, добровольно шедших в ссылку, а то и хуже – на казнь. Кругом мерещились призрачные следы отчаянной борьбы. Зачем нас отправляют сюда? Зачем мы сюда идем? Так много лжи, так мало сил взглянуть правде в глаза. Видимо, Зона Икс ломала сознание, хотя мое еще держалось. Мне вспомнилась строчка из песни: «Все, что ты знаешь, бесполезно…»

Я слишком долго пробыла в склепе. Мне нужно было на воздух, почувствовать ветер. Я бросила на стул все, что взяла, и открыла дверь на балкон, ограниченный парапетом. Ветер трепал одежду и бил в лицо. Внезапная прохлада освежала, а панорама вдохновляла. Казалось, что видишь все.

Вдруг некий инстинкт или чутье заставило меня посмотреть вниз, на пляж, полускрытый изгибом дюны и остатками стены, даже с этого угла.

Из-за стены торчала нога. Я достала бинокль и приблизила: знакомая штанина, знакомый ботинок, шнурки идеально ровно завязаны крест-накрест… Нога не двигалась. Я вцепилась в парапет, чтобы совладать с внезапным головокружением. Я знала, чей это ботинок.

Психолога.

04: Погружение

О психологе я знала только то, что мне самой удалось подметить за время обучения. Она исполняла роль и стороннего наблюдателя, и личного исповедника. Только вот мне исповедоваться было не в чем. Возможно, под гипнозом я много чего рассказала, но на обычных сеансах (условие приема в экспедицию, так что пришлось согласиться) я говорила мало.

Начиналось с классического гамбита:

– Расскажи мне о своих родителях. Какие они?

– Обычные, – отвечала я, наклеив на лицо улыбку, а сама при этом думала: «отстраненные, ненужные, капризные, непрактичные…»

– Твоя мать – алкоголик? А отец – что-то вроде… афериста, верно?

Больше похоже на оскорбление, чем на профессиональную догадку; я едва не потеряла самообладание.

– Мама – художник, а папа – предприниматель, – угрюмо проворчала я.

– Самое раннее воспоминание?

– Завтрак.

Плюшевый щенок – я его храню до сих пор… Держу лупу у норы муравьиного льва… Заставляю мальчика раздеться за поцелуй. Дура… Падаю в фонтан и расшибаю голову. Как итог, пять швов и панический страх утонуть… Снова в «Скорой»: мать здорово перебрала. Зато потом, слава богу, целый год ходила трезвая…

Из всех моих ответов именно «Завтрак» разозлил психолога больше всего. Я видела, как лицо ее напряглось, губы сжались, глаза похолодели. Но она сдержалась.

– У тебя было счастливое детство?

– Обычное, – ответила я.

Мать настолько невменяемая, что льет в хлопья апельсиновый сок вместо молока… Отец постоянно что-то нервно бормочет – и из-за этого вечно кажется в чем-то виноватым… Отдых на пляже в дешевом мотеле. Только выезжаем – мать в слезы: не хочет возвращаться к обыденной бедной жизни. Как будто мы от нее уезжали. Предчувствие беды наполняет машину…

– Ты часто общаешься со своими родственниками?

– Общаюсь.

Открытка на день рождения. Мне уже двадцать, а сюсюкаются, как с пятилетней… Раз в пару лет в гости. Дедушка – улыбчивый, с пожелтевшими ногтями и медвежьим басом. Бабушка постоянно читает лекции о пользе религии и бережливости… Как же их звали?…

– Как ты чувствуешь себя в составе команды?

– Хорошо. Я часто работала с командой.

«С командой» значит: команда отдельно, я отдельно.

– Тебя снимали почти со всех полевых работ. Не расскажешь почему?

Она и сама знала почему, так что я снова пожала плечами и промолчала.

– Ты согласилась участвовать в экспедиции только из-за мужа? Насколько вы с ним были близки? Вы часто ссорились? Из-за чего? Почему ты не связалась с руководством, когда он вернулся домой?

Эти сеансы выводили психолога из себя (в профессиональном смысле): у нее не получалось завоевать мое доверие, выудить сведения личного характера и погрузиться в потаенные глубины души – словом, все то, чему ее учили. При этом ей нравились мои ответы, и я никак не могла взять в толк почему.

– Ты крайне самодостаточна, – сказала она как-то, и прозвучало это как похвала.

Только на второй день нашего похода от границы к базовому лагерю меня осенило: возможно, именно те качества, которые ей не нравились как специалисту, делали меня идеальным кандидатом в экспедицию.

Психолог сидела в тени стены, опершись на песчаный холмик. Ее всю перекорежило, одна нога выброшена в сторону, другая погребена под телом. Вокруг никого не было. Судя по ее состоянию и внешнему виду, она спрыгнула – или ее столкнули – с вершины маяка. Возможно, еще и ударилась о стену при падении. Все то время, пока я методично листала журналы, она лежала здесь. Я никак не могла понять одного: почему она до сих пор не испустила дух.

Куртка и гимнастерка были в крови, но психолог дышала и смотрела на океан. В левой руке, неестественно выгнутой, она держала пистолет. Я осторожно забрала его и отбросила подальше. На всякий случай.

Психолог, казалось, не замечала моего присутствия. Я мягко коснулась ее плеча – она дернулась, упала и закричала. Я отскочила.

– Аннигиляция! – визжала она, исступленно размахивая рукой. – Аннигиляция! Аннигиляция!

Чем чаще она повторяла это слово, тем более бессмысленным оно казалось: будто крик птицы с перебитым крылом.

– Это я, биолог, – спокойно сказала я, хоть мне было не по себе.

– Ага. Ты. – Она сипло засмеялась, будто я сказала что-то смешное. – Ты…

Я снова привела психолога в сидячее положение. Послышался хруст, она застонала – видимо, все ребра переломаны. Левая рука и плечо проминались под курткой. В районе живота, из-под инстинктивно прижатой ладони, расползалось темное пятно. Пахло мочой.

– Ты здесь, – удивленно проговорила она. – Я же тебя убила.

Она говорила медленно, будто спросонья или только собираясь заснуть.

– Нет, не убила.

Психолог снова захрипела, ее взгляд прояснился.

– Вода есть? Хочу пить.

– Есть.

Я прижала флягу к ее губам, и она сделала несколько глотков. На подбородке у нее запеклись капли крови.

– Где топограф? – задыхаясь, спросила она.

– Осталась в лагере.

– Не захотела идти с тобой?

– Нет.

Ветер откинул со лба вьющиеся волосы, обнажив глубокую рану – скорее всего, от удара о стену.

– Неуютно в твоем обществе? – спросила психолог. – Испугалась того, чем ты стала?

У меня по спине пробежали мурашки.

– Я такая же, как всегда.

Психолог снова отвернулась к морю.

– Я видела, как ты идешь к маяку. Именно тогда я окончательно убедилась, что ты не такая.

– И что же ты увидела? – решила подыграть я.

Она закашлялась, отхаркивая кровь.

– Огонек. Яркий, режущий глаз. И это была ты, – сказала она, и я будто со стороны увидела, что представляет собой ясность. – Ты парила над солончаком, сквозь заброшенную деревню. Блуждающий огонек, медленно летящий над болотами и дюнами, вперед и вперед, уже не человек, а что-то другое, свободное и парящее…

Ее тон изменился, и я догадалась, что даже в этом состоянии она пытается загипнотизировать меня.

– Не сработает, – перебила я ее. – Гипноз на меня больше не действует.

Она открыла было рот, но потом передумала.

– Еще бы. С тобой всегда трудно, – сказала она, как ребенку.

В ее голосе сквозило странное чувство гордости.

Наверное, следовало бросить психолога, дать ей умереть и не выпытывать ответы… но на это у меня не хватало милосердия.

– Почему ты не пристрелила меня еще на подходе? – Раз уж я выглядела так не по-человечески.

Она повернула голову. Не подчинявшееся ей лицо скорчилось в хищной гримасе.

– Не смогла спустить курок. Пальцы не слушались.

Такое ощущение, что она бредила, – к тому же никакой винтовки наверху не было. Я решила задать вопрос по-другому:

– А как ты упала? Случайно или нарочно? Тебя толкнули?

Психолог нахмурилась, в уголках глаз появились морщинки, будто она силилась вспомнить, но память возвращалась только частями.

– Мне показалось… показалось, меня что-то преследует. Я хотела выстрелить в тебя, но не смогла, и вот ты уже внутри… Потом почудилось, что сзади кто-то есть, кто-то идет за мной по лестнице… Я перепугалась. Хотелось бежать, и я перепрыгнула через парапет… Я прыгнула. – Она будто сама себе не верила.

– Кто тебя преследовал?

Она зашлась кашлем, с трудом выговаривая слова.

– Я не видела. Никого там не было… Или я видела, и не раз. Внутри себя. Внутри тебя… Я хотела сбежать. От того, что внутри меня.

Тогда я не поверила ни единому слову из этого обрывистого объяснения. Что-то гналось за ней от самой Башни? Я истолковала лихорадочные оправдания желанием сохранить контроль. Она не могла управлять экспедицией, ей нужно было свалить вину за провал – не важно, на кого или на что, пусть даже самое невероятное.

Я решила сменить тему:

– Зачем ты потащила антрополога посреди ночи в туннель? Что там случилось?

Психолог ответила не сразу: то ли обдумывала ответ, то ли организм начинал понемногу отказывать – не знаю.

– Просчиталась. Не хватило выдержки, – произнесла она наконец. – Мне нужны были данные, прежде чем ставить под удар всю экспедицию. Нужно было знать, с чем мы имеем дело.

– То есть насколько далеко продвинулся Слизень?

Она злобно ухмыльнулась.

– Так ты его зовешь? Слизень?

– Что там случилось? – спросила я.

– А ты как думаешь? Все пошло наперекосяк. Антрополог подобралась слишком близко. – Читай: психолог заставила ее подойти так близко. – Существо среагировало. Убило ее, ранило меня.

– Вот почему наутро ты была сама не своя.

– Да. И еще потому, что ты начала меняться.

– Да не меняюсь я! – выкрикнула я с неожиданной злостью.

Она хрипло засмеялась и сказала насмешливо:

– Нет, конечно. Ты становишься такой, какой всегда была. И я тоже не меняюсь. Никто из нас не меняется. Все здорово. Давайте веселиться.

– Заткнись. Почему ты нас бросила?

– Экспедиция сорвалась.

– Это не объяснение.

– А в ходе обучения ты мне все объясняла?

– Ничего не сорвалось. Во всяком случае, не до такой степени, чтобы свернуть экспедицию.

– Мы в лагере всего шесть дней: одна мертва, две меняются, а четвертая колеблется. Похоже на катастрофу, тебе не кажется?

– Если это и катастрофа, то без тебя не обошлось.

Я сколько угодно могла не доверять психологу как человеку, но полагалась на нее как на лидера экспедиции. Мысль о ее предательстве, о том, что она вот-вот бросит меня насовсем, приводила в ярость.

– Ты испугалась и опустила руки.

Психолог кивнула.

– И это тоже. Да. Да. Надо было сразу заметить, что ты меняешься. Следовало вернуть тебя к границе. Не стоило спускаться в туннель с антропологом… Но что сделано, то сделано. – Она поморщилась и выплюнула кровавый комок.

Я проигнорировала выпад в мой адрес и зашла с другого конца:

– Что собой представляет граница?

И снова эта улыбка…

– Расскажу, если дойду.

– Как на самом деле происходит переход?

– Не так, как ты думаешь.

– Говори! Через что мы проходим? – Я чувствовала, что перестала понимать происходящее. Снова.

В ее глазах зажглась жестокая искорка, и мне это не понравилось.

– Подумай-ка вот о чем. Может быть – может! – ты и невосприимчива к гипнозу, а как насчет уже сделанного внушения? Давай я сниму его, и ты вспомнишь, что пережила, переходя границу, – предложила психолог. – Понравится ли тебе это, Огонек? Или ты сойдешь с ума?

– Только попробуй, и я убью тебя, – пообещала я. И убила бы.

Свыкнуться с мыслью о гипнозе и установках вообще трудно, но за доступ в Зону Икс нужно было заплатить – и это была цена. Однако мысль о дальнейшем вмешательстве оказалась невыносимой.

– Какие из твоих воспоминаний настоящие? – спросила психолог. – Можешь ли ты быть уверена во всем, что помнишь о мире за границей?

– Со мной такой трюк не пройдет, – ответила я. – Я уверена в том, кто я и где я, в этой минуте и следующей. И в своем прошлом я тоже уверена.

У Кукушки была своя крепость – неприступная крепость. Да, гипноз мог проникнуть в нее, но не разрушить. Я твердо верила в это и верю до сих пор, потому что иного выбора нет.

– Твой супруг в конце наверняка чувствовал то же самое, – сказала психолог.

Я присела на корточки и посмотрела ей в глаза. Надо было бросить ее, чтобы не слушать больше этого яда, но я не могла.

– Лучше поговорим о твоих галлюцинациях, – сказала я. – Опиши мне Слизня.

– Вот это ты должна увидеть своими глазами. Может, тебе удастся подойти ближе. Возможно, он примет тебя за свою.

Ей было наплевать на судьбу антрополога – как, впрочем, и мне, – и это казалось чудовищным.

– Чего ты не рассказала нам о Зоне Икс?

– Очень широкий вопрос.

Да, она умирала, но ей все равно было весело наблюдать, как я отчаянно пытаюсь выпытать из нее ответы.

– Ладно, давай так: что измеряют черные коробочки?

– Ничего они не измеряют. Обычная психологическая уловка: нет красного огонька – нет опасности, все спокойны.

– Что скрывается в Башне?

– В туннеле? Думаешь, мы бы до сих пор отправляли экспедиции, если бы знали?

– Они боятся. «Южный предел», в смысле.

– Думаю, да.

– У них тоже нет ответов.

– Открою тебе один секрет: граница надвигается. Пока медленно, но с каждым годом все быстрее. Спрогнозировать процесс нельзя. Возможно, вскоре она будет съедать по полтора-два километра за раз.

Я крепко задумалась и замолчала. Подойдя вплотную к средоточию тайны, уже нельзя отойти и обозреть ее целиком. Пускай черные коробочки ничего не измеряют, но тогда мне показалось, что все они горят красным.

– Сколько всего экспедиций побывало в Зоне?

– Ты про журналы? – уточнила психолог. – Нехилая такая куча, да?

– Ты не ответила на вопрос.

– А если я не знаю ответа? Или не хочу тебе отвечать?

Наш разговор будет именно таким до самого конца, и ничего с этим не поделать.

– С чем на самом деле столкнулась «первая» экспедиция?

Психолог скривилась, но в этот раз не от боли, а скорее от какого-то постыдного воспоминания.

– Они оставили видеозапись… ну, типа того. Собственно, поэтому сюда запрещено приносить высокотехнологичное оборудование.

Видеозапись… Почему-то после прочтения горы отчетов это меня не удивило. Я решила не останавливаться:

– Какие инструкции ты от нас скрыла?

– Ты начинаешь меня утомлять. А я начинаю понемногу отключаться… Иногда мы говорим вам больше, иногда меньше. У них своя статистика и свои мотивы.

Отчего-то безликие «они» казались картонными, будто она сама не верила, что «они» настоящие.

Нехотя я вернулась к личным вопросам.

– Что ты знаешь о моем муже?

– Не больше того, что можно узнать, прочитав его отчет. Уже нашла?

– Нет, – соврала я.

– Он очень проницателен. Особенно в отношении тебя.

Блефует? Впрочем, она провела на маяке достаточно времени, чтобы найти журнал, прочитать и положить обратно. Не важно.

Небо темнело, становилось ниже, волны накатывали все сильнее. Сидевшие на берегу птицы разбегались на ногах-ходулях, но снова сбивались в кучу, когда вода отступала. Песок вокруг нас осыпался, на нем проявились извилистые тропки крабов и червей. Обширное сообщество, обитавшее здесь, продолжало заниматься своими делами, не обращая внимания на нашу беседу.

Где же пролегала морская граница? Когда я задала этот вопрос в ходе обучения, психолог ответила только, что тот рубеж еще никто не пересекал. Мне представилось, что экспедиции просто растворялись в далеком свете и тумане.

Дыхание психолога стало поверхностным и неровным, каждый выдох сопровождался хрипом.

– Могу ли я что-то для тебя сделать напоследок? – решила смягчиться я.

– Когда я умру, оставь меня здесь, – ответила она, нисколько уже не пытаясь скрывать страха. – Не хорони и не переноси. Просто брось здесь.

– Больше ничего не хочешь сказать?

– Нам не следовало сюда приходить. Мне не следовало сюда приходить.

Боль, с которой она произнесла эти слова, никак не была связана со скорой кончиной – ее могла вызвать только личная мука.

– И все?

– Я пришла к выводу, что это ответ на все вопросы.

Я поняла ее ответ так: нужно забыть про границу – пусть продвигается, пусть с ней разбираются потомки. Это было неправильно, но я промолчала. Впоследствии я пришла к выводу, что психолог имела в виду нечто совершенно иное.

– Хоть кому-нибудь удавалось вернуться из Зоны Икс?

– Нет, и уже давно, – устало прошептала психолог. – Едва ли. – Но я не уверена, что она расслышала вопрос.

Ее голова упала на грудь, и она потеряла сознание, затем пришла в себя и начала смотреть на волны. Она что-то пробормотала, я уловила лишь пару слов: то ли «даль», то ли «дань» и то ли «следит», то ли «слетит» – точно сказать не могу.

Начинало смеркаться. Я дала ей еще воды. Чем ближе была ее смерть, тем труднее было считать ее врагом, даже несмотря на то, что она явно знала больше, чем рассказала. Увы, в любом случае она больше ничего не хотела говорить. Может статься, я и в самом деле показалась ей огоньком, и она уже не могла думать обо мне иначе.

– Ты знала про архив в маяке? – спросила я. – До того как мы пришли сюда.

Она не ответила.

* * *

Солнце уходило, но мне нужно было еще кое-что сделать. Да, занятие не из приятных, но если психолог не пожелала ответить на мои вопросы, пока была жива, тогда ей придется ответить на некоторые из них мертвой. Я сняла с нее куртку и отложила в сторону, заметив по ходу, что во внутреннем кармане спрятан журнал. Я расправила его и тоже отложила, прижав камнем. Ветер отчаянно трепал страницы.

Достав перочинный нож, я аккуратно отрезала левый рукав ее гимнастерки. Меня беспокоило, что левое плечо психолога проминалось. По всей ключице и дальше по руке распространялась волокнистая зелено-золотая масса, испускавшая слабое свечение. Судя по рубцам и длинной впадине, протянувшейся вдоль трицепса, можно было предположить, что очагом послужила первоначальная рана – та самая, которую якобы нанес Слизень. Это заражение было сродни моему, но произошло от более прямого контакта и имело более разрушительные последствия. Некоторые паразиты и спорокарпии способны вызвать паранойю, а также шизофрению, реалистичные галлюцинации и прочие психические расстройства. Теперь не оставалось сомнений, почему я была для нее огоньком, почему она винила некую внешнюю силу в том, что не смогла выстрелить, почему ее охватил ужас от чьего-то приближения. И даже если это не так, встречи со Слизнем было вполне достаточно, чтобы свихнуться.

Я срезала по кусочку кожи и плоти с обеих рук и затолкала в пробирки. Изучу образцы, как только вернусь в базовый лагерь.

Меня немного трясло, так что я решила прерваться и почитать журнал. Он был посвящен словам на стене Башни, и в нем я прочла множество новых отрывков:

«…и все, что разлагается под землей, на зеленых лугах, в море или даже в воздухе – все постигнет откровение и возликует, открыв знание зловонного плода из руки грешника, ибо нет греха ни во тьме, ни в свете, которого семена мертвецов не смогли бы простить…»

На полях было накарябано несколько пометок. Первая: «смотритель маяка» – интересно, не она ли обвела мужчину на фотографии? Вторая: «Север?», а третья: «остров» – понятия не имею, что бы это могло значить, а также какие выводы можно было сделать о психическом состоянии психолога, посвятившей журнал письменам. Я лишь почувствовала облегчение от того, что самую трудоемкую и сложную работу сделали за меня. Оставался только один вопрос: откуда взят текст? Со стен Башни, из журналов внутри маяка или какого-то совершенно иного источника?… Ответа у меня нет до сих пор.

Стараясь не касаться ее плеча и руки, я прощупала тело психолога, ее гимнастерку и штаны в поисках чего-нибудь спрятанного. На левой икре оказался ремешок с крошечным пистолетом, а за голенищем правого ботинка – сложенный конвертик с письмом. На конверте рукой психолога (по крайней мере, похожим почерком) было написано имя, которое начиналось с буквы «С». Ребенок? Друг? Возлюбленный? Вот уже несколько месяцев я не встречала и не слышала ни одного имени, и вдруг на тебе. Оно вызывало тревогу, казалось лишним, как будто не принадлежало Зоне Икс. Имя здесь – опасная роскошь. Жертвам не нужны имена, людям, выполняющим свою функцию, – тоже. И это имя – еще одна ненужная загадка, еще одна капля во все разрастающемся омуте, который заполнял мою голову.

Я швырнула пистолет далеко в дюны, скомкала конверт и отправила его следом. Я подумала о журнале мужа и о том, что было бы по-своему лучше, если бы его там не оказалось. А еще в глубине души я по-прежнему была зла на психолога.

Наконец я обшарила карманы ее штанов: немного мелочи, четки и листок бумаги. На нем были записаны разные гипнотические внушения, способные «парализовать», «принудить к согласию», «подчинить» – каждому соответствовало активационное слово или фраза. Должно быть, она боялась забыть, каким образом могла нами понукать. Кроме того, в этой памятке содержались и ее личные наблюдения: «Топографу нужно поощрение» или «Сознание антрополога податливо». В отношении меня только одна загадочная фраза: «Из молчания рождается насилие». Как глубокомысленно.

Слову «аннигиляция» соответствовало «принудить к немедленному самоубийству».

Нам всем выдали по кнопке самоуничтожения, но нажать на нее теперь было некому.

* * *

На жизнь моего мужа сильно повлияли детские кошмары, из-за которых он угодил к психиатру. Ему снился дом и подвал, где совершались ужасные преступления. Психиатр исключил подавленные воспоминания и предложил единственный способ избавиться от этого яда: вести дневник. Много лет спустя, в университете, за несколько месяцев до того, как поступить во флот, мой будущий муж пошел на фестиваль киноклассики… где на большом экране демонстрировался его кошмар. Только тогда он осознал, что, видимо, когда он был совсем маленьким, кто-то не выключил телевизор, по которому шел этот самый ужастик. Заноза в его памяти, которую никому не удавалось извлечь, вдруг исчезла сама собой.

– В эту минуту, – говорил он, – я понял, что свободен, что оставил тени прошлого позади…

…потому что все это – иллюзия, фальшь, заставлявшие его следовать в одном направлении, когда ему было суждено идти в – другом.

– Мне снится один и тот же сон, – признался он как-то ночью, после своего согласия участвовать в одиннадцатой экспедиции. – Он другой. На этот раз не то чтобы кошмар.

В этом сне он парил над девственными просторами на высоте птичьего полета, охваченный «неописуемым чувством свободы, словно кошмар вывернули наизнанку». Сны продолжались и повторялись, отличаясь лишь отчетливостью и точкой обзора: то он плыл по болотным протокам, то становился деревом или каплей воды. Всякое впечатление насыщало его, всякое впечатление тянуло в Зону Икс.

Он не мог рассказать мне подробнее, но сознался, что уже несколько раз беседовал с вербовщиками. Разговоры длились часами, и он понимал, что отправиться в экспедицию – верное решение и большая честь. Ведь брали не всех подряд: некоторых заворачивали, кое-кто отсеивался в процессе обучения… А остальные, вставила я, видимо, задавались вопросом, что же они натворили, но было уже поздно. Все, что я знала о Зоне Икс в то время, – это обрывочные сведения о природной катастрофе из газет, слухов и перешептываний. Опасность? Меня это заботило меньше, чем то, что муж собирался бросить меня и скрывал это несколько месяцев. Я еще ничего не знала о гипнозе и установках, так что мне не приходило в голову, что встречи с вербовщиками были нужны для того, чтобы сделать человека внушаемым.

Я молчала, а муж смотрел мне в лицо, надеясь что-то в нем разглядеть. Затем он отвернулся и опустился на диван; я налила себе полный бокал вина и села в кресло напротив. Так мы и сидели.

Прошло много времени, и он снова заговорил: о том, что знал о Зоне Икс, как его не устраивает нынешняя работа, что ему не хватает адреналина… Я, впрочем, не особо вслушивалась. Я думала о своей рутинной работе, о дикой природе. Почему со мной не случилось того же, что и с ним? Почему мне не снились иные края и способы попасть туда? Тогда я едва ли могла его винить. Я сама срывалась в полевые командировки. Да, они длились недолго, но, по сути, это было то же самое.

Ссоры начались потом, когда до меня дошло, что все взаправду. Однако я держалась и ни разу не умоляла его остаться – просто не могла. Он, возможно, полагал, что его уход спасет наш брак, каким-то образом сделает нас ближе. Не знаю. Ничего не знаю. Есть вещи, которых мне не дано понять.

Я стояла рядом с телом психолога и смотрела на море. Внезапно пришло четкое осознание, что меня ждет журнал моего мужа, что мне откроется, с каким кошмаром он здесь столкнулся. А еще я поняла, что до сих пор ненавижу его за принятое решение… и при этом где-то в глубине души чувствовала: Зона Икс – единственное место в мире, где мне хочется быть.

* * *

Я слишком долго задержалась у маяка, и возвращаться в базовый лагерь пришлось в темноте. Если идти быстро и нигде не останавливаться, то можно было успеть к полуночи: учитывая, как прошло расставание с топографом, прибытие в неурочный час сыграет мне на руку. Повинуясь некоему предчувствию, я решила не ночевать на маяке – наверное, меня взвинтила рана психолога, а может, давила атмосфера этого места. Как бы то ни было, я набила рюкзак припасами, захватила журнал мужа и отправилась в обратный путь, оставив позади горделиво возвышающийся шпиль – скорее саркофаг, нежели маяк. Оглянувшись, я увидела бледно-зеленое сияние, фонтаном бившее из-за дюн, и еще сильнее ощутила необходимость убраться оттуда как можно дальше. Свет исходил от тела психолога, лежавшего на пляже, и разгорался все ярче и ярче. Возможно, там происходили какие-то ускоренные жизненные процессы, но смотреть на это совершенно не хотелось. Вспомнилась одна из фраз, которые психолог переписала к себе в журнал: «И приидет огонь, что знает имя твое, и вместе со зловонным плодом его темное пламя поглотит тебя без остатка».

Примерно через час маяк растворился в ночи, а с ним заодно и фонтан света, в который обратилась психолог. Наступила кромешная тьма, поднялся ветер. Отдаленный шум волн походил на зловещий шепот заговорщиков. Как можно тише я прокралась через заброшенную деревню, полагаясь лишь на лунный свет. Фигуры в выпотрошенных домах казались чернее самой ночи. Хотя они не изменили позы, меня не покидало пугающее предчувствие, что они вот-вот пошевелятся. Я прошмыгнула мимо них и выдохнула с облегчением. Передо мной расстилалась тропа: справа – проток, слева – маленькие озерца, и все сплошь поросло тростником. Еще чуть-чуть, и я дойду до кипарисов в черной воде – дозорных на границе соснового царства.

Спустя несколько минут до меня донесся стон. Мне чудится, подумала я, а затем замерла как вкопанная и прислушалась: то, что мы слышали каждый вечер в сумерках, опять принялось за свое. Спеша убраться из маяка, я забыла о неведомом обитателе тростниковых зарослей. В звуке отчетливо слышались гортанные ноты, а также причудливая смесь муки и гнева. Стон казался таким человеческим и вместе с тем таким чудовищным, что во второй раз за время пребывания в Зоне Икс я задумалась о сверхъестественном. Он доносился откуда-то спереди и слева, из-за полосы тростника, отделявшей воду от тропы. Едва ли мне удастся пробраться мимо незамеченной. Что же делать?…

В итоге я решила двигаться дальше. Я включила фонарик – тот, что поменьше, – присела, чтобы луч не было видно над тростником, и гусиным шагом, с пистолетом наготове двинулась вперед, внимательно следя за источником звука. Жуткий стон продолжался и вскоре раздался чуть ближе: существо пробиралось сквозь тростник.

Несколько минут все шло хорошо, и вдруг нога на что-то наступила. Я опустила фонарик – и со вскриком отскочила: из земли выглядывало человеческое лицо! Больше ничего не происходило, и я посветила снова: это оказалась своего рода маска, полупрозрачная, сделанная из человеческой кожи, похожая на панцирь, сброшенный мечехвостом. Широкое лицо, левая щека рябая, пустые глазницы слепо уставились перед собой… Не покидало ощущение, что мне знакомы эти черты, что я должна их узнать, но в таком виде не получалось.

Отчего-то «маска» вернула мне спокойствие, которое я растеряла в разговоре с психологом. Да, сброшенный экзоскелет, похожий на человеческое лицо, выглядел странно, но этому можно было найти объяснение. Находка на мгновение отогнала пугающие мысли о продвижении границы и бесчисленной лжи, которой нас пичкали в «Южном пределе».

Я встала на колени и посветила фонариком перед собой: по земле протянулся длинный след напоминавших кожу ошметков и некротических масс – последствия своего рода линьки. Очень скоро мне придется встретиться с тем, кто сбросил с себя всю эту шелуху, и очевидно, что это существо – человек или когда-то им было.

Я подумала о заброшенной деревне, о странном взгляде дельфинов. В свое время, может статься, мне самой придется пережить ответ на этот вопрос. Сейчас же меня больше волновало, впадало ли существо после линьки в спячку или, наоборот, вело себя активнее. Разные виды переносят процесс по-своему, а относительно этого чудовища никаких сведений не было. Сил пережить встречу с ним мне явно не хватало, но отступать было поздно.

Пройдя чуть дальше, я заметила, что тростник слева примят к земле, образуя проход шириной около метра. След от (гипотетической) линьки сворачивал туда. Я повела фонариком по проходу: метрах в тридцати он резко поворачивал вправо. Значит, чудовище уже опередило меня и сейчас зашло на круг, чтобы выскочить и преградить мне дорогу к лагерю.

Стон стал отчетливее, звук ломаемого тростника усилился, густо запахло мускусом.

Возвращаться к маяку отчаянно не хотелось, так что я прибавила шагу. Темнота сгустилась настолько, что видно было не дальше вытянутой руки; фонарик практически не помогал. Казалось, я движусь по замкнутому в кольцо туннелю. Стон становился все громче, но определить направление не удавалось. Запах усилился и впивался в ноздри. Земля немного проседала под ногами – значит, где-то рядом вода.

Снова послышался стон и хруст тростника – уже совсем близко. Я остановилась, привстала на носки и посветила фонариком: по левую руку от меня, перпендикулярно тропе, колыхались и падали как подкошенные высокие стебли. Чудовище быстро приближалось, намереваясь зайти сбоку. Ясность вспыхнула внутри меня, заглушая панику.

Я замешкалась всего на секунду. Какая-то часть меня хотела увидеть то, что мы все это время только слышали. Откуда такое желание? Остатки ученого во мне объединились и попытались применить логику там, где нужно было спасать свою шкуру?

Даже если и так, инстинкт самосохранения перевесил, и я побежала.

Удивительно, как, оказывается, быстро я могу бегать (до этого просто не приходилось). Вперед – по темному туннелю, расталкивая тростник, цепляющийся за одежду, вкладывая всю ясность в движение. Главное – обогнать чудовище, пока оно не отрезало путь. Я слышала топот и ощущала тяжелую поступь, а стон полнился нетерпением – и от этого становилось особенно противно.

Сквозь темноту по левую руку я разглядела очертания чего-то массивного, искаженный мукой бледный профиль и громоздкое тело. Оно неслось мне наперерез, и я ничем не могла ему помешать, поэтому еще сильнее ускорилась, как спринтер на финишной прямой. Лишь бы пробежать – и я свободна!

Но чудовище надвигалось слишком быстро. Нет, не получится, под таким углом – невозможно. Впрочем, выбора у меня не было.

Настал решающий момент. Почудилось, что меня окатило жарким дыханием. Я отскочила и заорала, не переставая бежать. Впереди было чисто, и тут же прямо за моей спиной с пронзительным воем внезапно материализовалось что-то громадное. Оно попыталось затормозить, развернуться, но инерция поволокла его в заросли по другую сторону тропы. До меня донесся жалобный всхлип, потом еще и еще, будто чудовище молило вернуться и посмотреть на него, признать его существование.

Я бежала не оглядываясь.

* * *

Наконец я остановилась отдышаться. Ноги не слушались, но я шла и шла по тропе, пока не добралась до опушки, а оттуда – до большого дуба, на который можно было залезть. Там я и провела остаток ночи, раскорячившись в изгибе ствола. Последуй стонущее чудовище за мной, шансов бы у меня не было. Я по-прежнему слышала его, но уже вдалеке. Мне не хотелось думать о нем, но не думать я не могла.

Я то засыпала, то просыпалась, одним глазом наблюдая за тем, что происходит внизу. Один раз что-то большое подбрело к дереву, принюхалось, а затем ушло своей дорогой. В другой раз почудились расплывчатые фигуры на некотором расстоянии, но они лишь замерли на мгновение, светя глазами в темноте. Угрозы я не почувствовала, да и они в конце концов растворились. Я прижала журнал мужа к груди, словно талисман, отгоняющий ночных призраков. Открывать его не хотелось: я все больше и больше боялась того, что там увижу.

Еще раз я проснулась перед самым рассветом: ясность вышла наружу, и теперь моя кожа тускло светилась в темноте. Я подняла воротник и спрятала руки в рукава, чтобы быть менее заметной, а потом снова провалилась в сон. Какая-то часть меня хотела заснуть и не просыпаться до самого конца.

Вдруг я вспомнила, где видела сброшенную чудовищем «маску»: это было лицо психолога из одиннадцатой экспедиции. Я смотрела беседу с ним после его возвращения через границу.

– Зона Икс – красивое и умиротворяющее место, – говорил он спокойным голосом и отчужденно улыбался. – Мы не увидели ничего необычного. Совсем ничего.

Я уже начинала понимать, что смерть здесь, в Зоне, и там, за границей, – разные вещи.

* * *

Наутро в ушах все еще стоял стон чудовища. Я подошла к крутому спуску, уходившему к черным лужам, из которых торчали обманчиво мертвые кипарисы. Вода скрадывала всякий звук, и в неподвижной поверхности, как в зеркале, отражались только деревья и серый мох. Больше всего в Зоне Икс мне нравился именно этот участок тропы. Мир будто замер, насторожившись, но в то же время был полон умиротворения. Тишина одновременно призывала расслабиться и предостерегала от этого. До лагеря было чуть больше километра, и я замедлила шаг, растворившись в солнечных лучах и гуле насекомых в высокой траве. Я обдумывала, как вести себя с топографом: что рассказать, а что утаить.

Ясность вспыхнула внутри меня, и я успела дернуться вправо.

Первая пуля попала в левое плечо, а не в сердце. Я отшатнулась. Вторая прошила левый бок и не то чтобы сбила с ног, но от удара я потеряла равновесие и в полной тишине покатилась вниз по склону. В ушах заревело. Я лежала у подножия холма, пытаясь восстановить дыхание, одна рука в черной воде, другая подо мной. Сначала казалось, что левый бок кто-то разрезал мясницким тесаком и начал зашивать по живому. Однако боль тут же утихла, превратившись в досадный зуд, отверстия от пуль затянулись. Организм что-то там затеял, под кожей будто роились крохотные насекомые.

Прошло всего несколько секунд. Надо было двигаться. К счастью, я держала пистолет в кобуре, а то бы он вылетел. Теперь я достала его. Перед падением я успела разглядеть в зарослях травы блик от прицела. Я знала, кто устроил засаду: топограф служила в армии, сразу видно – профессионал. Однако она не подозревала, что ясность защищает меня, и болевой шок меня не обездвижил.

Я перекатилась на живот и поползла по кромке воды.

С противоположного «берега» донесся оклик топографа:

– Где психолог? Что ты с ней сделала?

– Она умерла! – крикнула я в ответ, пытаясь придать голосу слабость.

Зря я сказала ей правду. Топограф выстрелила над травой в надежде спугнуть и заставить меня выбежать из укрытия.

– Я не убивала ее! – крикнула я. – Она спрыгнула с маяка!

– Снова необдуманный риск? – швырнула топограф, как гранату.

Видимо, она все это время размышляла о моей неудавшейся попытке подвергнуть ее внушению.

– Послушай! Я ранена и не выкарабкаюсь! Брось меня и уходи! Я тебе не враг!

Жалостливый голос должен был успокоить топографа, но ответа я так и не дождалась – только жужжали пчелы, кружась над дикими цветами, да где-то в черном болоте лопались пузыри. Я подняла глаза к ослепительно синему небу и подумала, что пора двигаться.

– Возвращайся в лагерь, забирай припасы и иди к границе, – крикнула я еще раз. – Мне все равно, я тебя не держу!

– Не верю ни единому твоему слову! – раздалось в ответ: топограф была ближе и заходила с другой стороны. – Ты вернулась, но ты больше не человек. Убей себя сама, пока я этого не сделала.

Ее тон мне не понравился.

– Я такой же человек, как и ты, – отозвалась я. – Все, что происходит, – естественный процесс.

Правда, едва ли она поймет, что я имела в виду ясность.

Я хотела сказать, что все идет, как должно, но, увы, сама не была в этом уверена, да и топограф не стала бы меня слушать.

– Имя! – кричала она. – Назови свое имя! Скажи мне, черт возьми, как тебя зовут!

– И что с того? – крикнула я в ответ. – Тебе-то какая разница? Не вижу в этом смысла.

Молчание стало ответом: все, больше говорить она не будет. Я для нее – демон, дьявол, что-то непонятное и непостижимое. Я чувствовала, как она приближается, прячась в складках местности.

Топограф выжидала, ей нужен был один точный выстрел, мне же хотелось просто кинуться на нее, тупо паля перед собой. Однако вместо этого я быстро кралась к ней по кромке воды. Возможно, она ждала, что я убегу, увеличивая дистанцию, но я знала, что с прицельной дальностью ее винтовки это было самоубийством. Я попыталась замедлить дыхание, прислушиваясь к звукам, которыми она выдала бы свою позицию.

Через мгновение на противоположном склоне холма послышались шаги. Я подобрала комок грязи и зашвырнула его как можно дальше, к кромке болота, откуда я приползла. Пролетев над болотом метров пятнадцать, он с чавкающим хлюпаньем погрузился в воду; я же в это время продвигалась вверх по холму, пока мне не открылся кусочек тропы.

Топограф ползла сквозь высокую траву метрах в трех от меня. На сотую долю секунды она подняла голову, чтобы осмотреться и снова исчезнуть. Времени на раздумья и колебания не было. Я выстрелила.

Голова топографа дернулась набок, она бесшумно осела в траву, со стоном разбуженного человека перевернулась на спину и застыла. Лицо ее было залито кровью, лоб перекорежило. Я скатилась вниз по склону и с удивлением уставилась на пистолет. Такое ощущение, что я находилась на развилке между двумя будущими, хотя только что выбрала одно из них. Теперь осталась только я.

Через некоторое время я решила удостовериться и осторожно подползла к гребню холма. Топограф по-прежнему лежала в траве и не двигалась, винтовка над ее головой напоминала восклицательный знак. Я никогда еще никого не убивала. Правда, учитывая особенность этого места, мне не верилось, что я и сейчас совершила убийство. По крайней мере, так я убеждала себя, чтобы унять дрожь. Хотелось представить, как бы все обернулось, попытайся я вразумить ее. Что было бы, если бы я не стала стрелять и сбежала в чащу?

Я поднялась на ноги и вскарабкалась на холм. Плечо не болело – только тупо ныло, – но я все равно чувствовала себя разбитой. Глядя в окровавленное лицо топографа, я пыталась понять, как прошли ее последние часы в базовом лагере, что терзало ее. Может, она отправилась к границе, засомневалась, вернулась, затем опять ушла – и так снова и снова, словно в заколдованном круге? Должна же быть какая-то причина, побудившая ее напасть на меня. Или достаточно было всего раз переночевать одной, чтобы съехала крыша? Одиночество давит, требует действий. Вернись я раньше, как обещала, может, все было бы иначе?

Я не могла бросить ее тут, но и тащить тело в лагерь (там за палатками было старое кладбище) тоже не решалась: мешала ясность. Что если она должна еще послужить Зоне, измениться и выйти на новый уровень существования, а, похоронив ее, я нарушу ход вещей? В общем, я решила перекатить топографа к воде. Она еще не окоченела, кожа была теплой на ощупь, из дыры в голове сочилась кровь. Добравшись до бережка, я попросила у нее прощения и сказала, что прощаю ее. Не думаю, что от этих слов был какой-то толк, да и звучали они абсурдно. Если бы она вдруг ожила, о прощении мы бы, вероятно, подумали в последнюю очередь.

Я подхватила тело топографа на руки и шагнула в черную воду. Зайдя туда по колено, я отпустила ее и смотрела, как она тонет. Левая рука какое-то время плавала бледной актинией, но потом исчезла. Не знаю, верила ли топограф в бога, ожидала ли возродиться на небесах или стать кормом для червей. Она уходила все глубже и глубже, а своды кипарисов образовывали над ней своего рода усыпальницу. Я побрела назад к берегу.

Полностью осознать произошедшее я не успела. Стоило мне снова ступить на тропу, ясность вырвалась из моих нервных центров, стремясь захватить весь организм. Я упала на землю, свернувшись, как эмбрион, в каком-то холодном коконе, а ясность образовала вокруг меня ослепительно синий ореол. Я чувствовала, будто на меня падают снежинки и прожигают кожу, как сигаретные окурки. Скоро я не могла пошевелиться и замерла в ловушке собственного тела, не в силах отвести взгляд от травы или хотя бы закрыть рот, чтобы в него не набилась земля. Боли от ран не ощущалось, и от этого должно было быть хорошо и уютно, но в обмороке меня преследовали видения.

Я помню только три отрывка. В первом я была как будто головастиком в луже воды, а топограф, психолог и антрополог невероятно долго разглядывали меня сверху. Во втором я сидела рядом со стонущим чудовищем, гладила его по голове и шептала что-то на незнакомом мне языке. В третьем передо мной предстал оживший контур границы Зоны, похожий на опоясывающий ее ров, и в этом рву плескались гигантские морские твари, не замечая, что я на них смотрю. И мне было ужасно больно от этого безразличия.

Потом, глядя на помятую траву и разбросанную грязь, я поняла, что не была вполне неподвижна: меня било в конвульсиях и спазмах, я извивалась, как червяк. Некая потаенная часть меня все еще переживала агонию и желала умереть, только ясность не давала. Сумей я дотянуться до пистолета, я бы застрелилась… С радостью.

* * *

Думаю, вы уже поняли, что я не умею говорить людям то, что, как им кажется, они имеют право знать. До сих пор я старалась не вдаваться в подробности относительно ясности – для того чтобы вы, читая мой отчет, не усомнились в моей объективности. Взамен я поверяла этим страницам больше личной информации, чем хотела бы, отчасти потому, что все это имеет отношение к Зоне Икс.

Дело в том, что за пару мгновений до того, как топограф попыталась убить меня, ясность вдруг вспыхнула и усилила мои ощущения. Я чувствовала, как моя спутница пытается устроиться поудобнее на земле, прицеливаясь; слышала, как с ее лба падают капли пота; обоняла дезодорант, который был на ней; ощущала вкус пожухлой травы, которую она примяла, устраивая засаду. Те же усиленные ощущения помогли мне застрелить ее – собственно, только благодаря им у меня и получилось.

Я бы назвала это своего рода обострением болезни. По дороге к маяку и обратно ясность проявляла себя сродни простуде: небольшая температура, кашель, насморк. Иногда темнело в глазах или кружилась голова. Меня беспрерывно бросало из одного состояния в другое: я чувствовала то необыкновенную легкость, то невыносимую тяжесть.

Мой муж не оставил бы ясность в покое, он бы нашел тысячу способов справиться с ней и залечить шрамы. Он ни за что не дал бы мне разбираться с ней самой – вот почему, когда мы жили вместе, я редко говорила ему, что болею. Однако в этом случае любые усилия с его стороны были бы тщетны. Можно впустую тратить время, волнуясь о смерти, которая может и не настать, а можно полностью сосредоточиться на тех секундах, что тебе остались.

В себя я пришла только к полудню следующего дня. Не помню как, но мне удалось доползти до базового лагеря. Я была похожа на выжатый лимон и так истощена, что пришлось за несколько часов осушить почти ведро воды, чтобы восполнить потери организма. Бок горел, но двигаться не мешал, а еще я чувствовала, как идет регенерация. Ясность, уже проникшая в мои конечности и собиравшаяся захватить все тело, немного сбавила напор – нужно было лечить мои раны – и организму удалось ее ненадолго перебороть. Симптомы простуды отступили, а легкость и тяжесть сменились постоянным гудением внутри меня и неприятным ощущением, будто что-то ползает под кожей, создавая слой, идеально повторяющий ее.

Я знала: хорошее самочувствие обманчиво, и это могла быть всего лишь передышка перед следующей стадией. Я испытала облегчение, поняв, что до сих пор изменения в моем организме не были более радикальными, чем усиленные чувства и рефлексы, да еще легкое свечение от кожи. Но все это бледнело по сравнению с другим выводом: чтобы держать ясность в узде, придется постоянно встряхивать организм, не давая зажить ранам и травмам.

Поэтому, когда я увидела, во что превратился базовый лагерь, я восприняла это как данность. Топограф искромсала все палатки на лоскуты и сожгла научные отчеты, оставшиеся от предыдущих экспедиций. Мне попадались лишь почерневшие куски, торчавшие между обуглившихся дров. Все оружие, которое ей не удалось взять с собой, она тщательно разобрала на части и разбросала по всему лагерю – мол, вот тебе задачка, собери. Повсюду валялись вскрытые и выпотрошенные консервные банки. В мое отсутствие топограф превратилась в маньяка-убийцу всего неживого.

Ее журнал лежал на видном месте – среди остатков ее постели и палатки, окруженный россыпью карт, в том числе старых и пожелтевших. В журнале было пусто. Выходит, когда она уединялась, чтобы «написать отчет», то делала это для отвода глаз. Она нипочем не хотела делиться своими настоящими мыслями ни с психологом, ни с кем-либо из нас. Я даже зауважала ее за это.

Там же лежал и обрывок бумаги с ее последним лаконичным посланием, которое могло объяснить ее враждебность: «Антрополог пыталась вернуться, но я о ней позаботилась». Либо она спятила, либо была слишком нормальной. Я внимательно изучила карты. Ни одна из них не относилась к Зоне Икс, но некоторые места были мне знакомы. По личным подписям, сделанным топографом, я поняла: на картах изображены места, где она жила или бывала. Нельзя винить ее за то, что она цеплялась за прошлое, чтобы удержаться в настоящем, пусть и тщетно.

Прочесывая остатки базового лагеря, я оценила обстановку. Топограф как-то пропустила несколько банок консервов, а также небольшой запас питьевой воды, спрятанный в моем спальном мешке (я так всегда делаю). Ни одного образца не осталось – их, как я полагаю, она выбросила в болото, когда шла готовить засаду, – но этим топограф ничего не добилась: все измерения и наблюдения я записывала в блокнот, который лежал у меня в рюкзаке. Мне будет недоставать большого и мощного микроскопа, но сгодится и тот, что я брала с собой на маяк. Ем я мало, так что еды хватит на пару недель, а воды – на три-четыре дня сверх того, к тому же я всегда могу прокипятить еще. Спичек достаточно, чтобы поддерживать костер в течение месяца, а я ведь умею разводить огонь и без них. Кроме того, меня ждали припасы в маяке – как минимум содержимое рюкзака психолога.

За лагерем, где находилось старое кладбище, я увидела пустую свежевырытую могилу. Рядом с ней в землю был вбит крест, наспех сделанный из упавших веток. Топограф вырыла ее для меня или для антрополога? Или для обеих? Меня не прельщала перспектива провести остаток вечности рядом с антропологом.

Чуть позже, когда я решила прибраться, на меня вдруг нашел приступ смеха – я даже согнулась пополам от боли. Внезапно вспомнилось, как я мыла посуду после ужина той самой ночью, когда муж вернулся из Зоны. Я отчетливо представила себе тарелки с остатками спагетти и курицы. Удивительно, как нечто такое обыденное могло сосуществовать со столь невероятным возвращением.

05: Растворение

Мне никогда не нравились города, но приходилось терпеть: муж не мог жить вне города, лучшей работы, чем в городе, нигде не сыскать, а в поле я бы просто уничтожила себя. Тем не менее назвать меня «горожанкой» нельзя. Грязь и пыль, жизнь, бурлящая сутки напролет, толпы людей, постоянный свет, скрывающий звезды, вездесущие выхлопы бензина, тысячи примет загнивания человечества… все это мне не нравилось.

– Куда тебя несет на ночь глядя? – не раз спрашивал меня муж (до экспедиции оставалось примерно девять месяцев).

Перед словом «несет» я отчетливо слышала невысказанное «на самом деле».

– Никуда, – отвечала я.

Куда глаза глядят.

– Нет, правда, куда ты уходишь? – К его чести стоит сказать, что он никогда не следил за мной.

– Я не изменяю тебе, если ты об этом.

Пусть такая прямота и не успокаивала его, но вопросов он больше не задавал.

Я говорила ему, что одинокие полуночные прогулки расслабляли и помогали засыпать, когда работа бесила или становилась невыносимо скучной. Однако я не гуляла, а ходила на пустой, поросший травой участок. Точнее, пустым он не был – и именно поэтому мне нравился. Там обитали два вида улиток, три вида ящериц да бабочки со стрекозами. В колее, оставленной когда-то грузовиком, начала собираться дождевая вода. Так сперва появилась лужа, а затем и пруд. Каким-то образом туда занесло икру, и в воде завелись мальки, головастики и водные насекомые. Вокруг пруда выросла трава, укрепив почву, и для перелетных певчих птиц он служил перевалочным пунктом.

Как биосистема пустырь не поражал воображение, однако он находился близко, и это подавляло желание сесть в машину и рвануть в глушь. Мне нравилось бывать там ночью, потому что тогда можно было встретить затаившуюся в траве лису или карликовую сумчатую летягу, присевшую отдохнуть на телефонном столбе. Неподалеку кружились козодои, которые ловили насекомых, штурмующих уличные фонари. Мыши и совы, как повелось издревле, играли в охотника и добычу.

От животных, обитающих в настоящей глуши, их всех отличала осторожность, выстраданная в тяжелых и мучительных испытаниях. Жизнь на оккупированной человеком территории трагична и редко заканчивается хорошо.

Я не рассказывала мужу о том, куда хожу гулять, так как хотела, чтобы пустырь принадлежал только мне. У пар и без того хватает общих дел, которыми занимаются по привычке или потому, что так делают все. Я ничего не имею против этих ритуалов, более того, порой они даже доставляют удовольствие. Но этот участок городской глуши был моим и только моим. Он заполнял мою голову, когда я работала, и это успокаивало, заставляло ожидать новых миниатюрных драм. Мысли о пустыре притупляли во мне жажду свободы. Тогда я не знала, что в это же время мужу снилась Зона Икс с ее бескрайними просторами. Впоследствии эта параллель помогла мне смягчить злость после его ухода и замешательство от его внезапного и пугающего возвращения… Правда, увы, я так и не смогла понять, что же я не разглядела в муже.

Психолог говорила: «Граница надвигается… с каждым годом все быстрее», – однако мне это утверждение казалось слишком приземленным, слишком примитивным. Мой пустырь был не единственной «мертвой» зоной – их были тысячи, и никто не обращал на них внимания, потому что они «бесполезны» и оттого невидимы. В этом множестве переходных сред могло обитать что угодно, и никто бы не заметил. Мы привыкли считать границу невидимой и непроницаемой стеной, но если участникам одиннадцатой экспедиции удалось вернуться незамеченными, кто знает, вдруг проскочило что-то еще?

* * *

Залечивая мои раны, ясность вступила в новую фазу. Я беспрестанно чувствовала зов Башни, кожей ощущала ее под землей – как бывает в пору первой любви, когда не глядя можешь сказать, где точно находится предмет твоих желаний. Видимо, отчасти от того, что мне нужно было туда вернуться, а отчасти от воздействия спор. Тем не менее с этой тягой следовало бороться: сначала дела. И если я смогу заняться ими, не отвлекаясь ни на что постороннее, возможно, мне удастся сложить все воедино.

Для начала следовало отделить ложь и полуправду, которыми нас пичкало руководство, от настоящих особенностей Зоны Икс: например, теперь я знала, что все началось со своего рода плацдарма, «протозоны». Гора журналов в тайнике маяка коренным образом изменила мое представление о Зоне, но, увы, сведения о дополнительных экспедициях ни на йоту не приблизили меня к пониманию Башни и ее сущности. В первую очередь напрашивался такой вывод: допустим, граница расширяется, но процесс поглощения новой территории при этом остается неизменным. Во всех журналах встречались доказательства повторяющихся циклов и смены сезонов обыденного и странного, что помогало определить тенденции. Впрочем, руководство наверняка знало и об этом, так что это можно было считать доказанным фактом. Сама выдумка о том, что перед нами прошло – неудачно – всего несколько экспедиций, и внушенная нам «Южным пределом» дата начала исследований поддерживали идею циклов в глобальном процессе расширения.

В журналах можно было прочесть об отваге и трусости, хороших и неудачных решениях, но в конечном счете все они повествовали о неизбежности. Никому еще не удалось проникнуть в суть замысла Зоны и уж тем более помешать его осуществлению. Люди умирали, их убивали, кто-то возвращался прежним, кто-то нет, а Зона Икс продолжала свое дело как ни в чем не бывало… Руководство настолько боится вносить радикальные коррективы в ситуацию, что продолжает отправлять экспедицию за экспедицией, намеренно искажая информацию, как будто по-другому нельзя. Мы не будем воевать с Зоной, мы будем кормить ее, и, может быть, кому-то посчастливится наткнуться на объяснение, найти какое-то решение… пока Зона Икс не поглотила весь мир.

Подкрепить эти гипотезы было нечем. Впрочем, самого их наличия было достаточно, чтобы испытать мрачное удовлетворение.

Я делала все, лишь бы не читать журнал мужа, хотя он манил к себе не меньше Башни. Оттягивая момент чтения, я решила заняться изучением принесенных с собой образцов. Водрузив микроскоп на шаткий столик (топограф оставила его в покое, видимо, посчитав, что с него и так достаточно), я начала рассматривать образцы, взятые с тела психолога. Клетки ее здорового плеча и клетки из раны казались обыкновенными, человеческими. Я сравнила их со своими – никакой разницы. Нелепица какая-то. Я перепроверяла образцы снова и снова, даже по-детски делала вид, что отворачивалась – и тут же резко подскакивала к микроскопу.

Меня не покидала уверенность, что сам акт наблюдения все меняет, и стоит мне отвлечься, как клетки превращаются во что-то еще. Да, безумие, но выкинуть из головы эту мысль не получалось. Зона Икс каждым стебельком, случайным насекомым, самой крохотной росинкой будто издевалась надо мной. Что будет, когда Слизень дойдет до дна Башни? Что будет, когда он вернется на поверхность?

Затем я изучила образцы из деревни: мох со «лба» одной из растительных фигур, щепки дерева, мертвую лису и крысу. Дерево и правда оказалось деревом, крыса – крысой, а вот мох и лиса… состояли из модифицированных человеческих клеток. Там, где покоится зловонный плод, что грешник преподнес на длани своей, произведу я семена мертвецов…

Подозреваю, в этот момент я должна была с криком ужаса отскочить от микроскопа, но ничто из того, что мне открылось, больше не вызвало во мне подобной реакции, так что я лишь тихо выругалась. Вепрь на пути в базовый лагерь, дельфины со странным взглядом, стонущее чудище в зарослях тростника, даже клоны участников одиннадцатой экспедиции, которые вернулись домой, – все подтверждало то, что я видела в микроскоп. Здесь происходили превращения, и как бы мне ни казалось по пути к маяку, что я сливаюсь с «естественным» ландшафтом, нельзя было отрицать, что все кругом было глубоко «неестественным». Я испытала своеобразное облегчение: теперь, по крайней мере, я знала наверняка, что здесь происходит нечто странное, и образец мозговой ткани, взятый антропологом с кожи Слизня, уже не вызывал удивления.

Я решительно отодвинула микроскоп в сторону и пошла обедать. Смысла тратить силы на уборку в лагере я не видела – пускай этим занимается следующая экспедиция. Меня ждал еще один очаровательный вечер, ослепительно синее небо и комфортная жара. Какое-то время я наблюдала за снующими в высокой траве стрекозами, за выделывавшим пируэты красноголовым дятлом. Да, я лишь оттягивала свое неизбежное возвращение в Башню. Да, я впустую тратила время.

Когда я наконец открыла журнал мужа, ясность бесконечной волной накрыла меня и соединила с землей, водой, деревьями и воздухом. Я почувствовала себя частью целого и целое – частью себя.

* * *

Я ожидала от журнала мужа чего угодно, но только не этого: бóльшая часть записей, за исключением нескольких наспех сделанных пометок, была адресована мне. Мне даже захотелось выбросить журнал прочь, словно ядовитую змею. Подобная реакция не имела никакого отношения к любви или нелюбви, а скорее вытекала из чувства вины. Муж хотел, чтобы я прочла его дневник, и мне пришлось признать: либо он мертв, либо перешел в совершенно иное состояние, и мне никак не связаться с ним, никак не выразить свою благодарность.

В одиннадцатую экспедицию отправились восемь человек: психолог, два медика (в том числе мой муж), лингвист, топограф, биолог, антрополог и археолог – все мужчины. В Зону Икс они пришли зимой, когда деревья сбросили листву, а заросли тростника стали темнее и гуще. Кустарники «понуро теснились» у тропы, как выражался мой муж. «Птиц меньше, чем указано в отчетах, – писал он. – Но куда они подевались? Только Кукушка знает…» Небо затянули тучи, а уровень воды в кипарисовом болоте был низкий. В конце первой недели появилась запись: «За все время ни одного дождя».

Башню (видимо, только я использую это слово) они обнаружили на пятый или шестой день: я все больше убеждалась в том, что место для базового лагеря выбрано с тем расчетом, чтобы экспедиция обязательно наткнулась на нее. Однако они поступили иначе, чем мы, поскольку топограф предложил нанести на карту как можно бóльшую территорию. «Никому из нас не хотелось спускаться, – писал муж, – и мне меньше всех». У него была клаустрофобия, и порой он даже вылезал посреди ночи из постели и шел спать на веранду.

По какой-то причине их психолог не стал настаивать на том, чтобы экспедиция спустилась в Башню, так что они последовали дальше, мимо заброшенной деревни к маяку. Оказавшись в маяке, они с ужасом обнаружили следы побоища, но «не стали ничего поправлять из уважения к погибшим» (думаю, речь о перевернутых столах на первом этаже). К моему разочарованию, муж нигде не упоминал фотографию смотрителя на лестничной площадке.

Как и я, они нашли кучу журналов; как и меня, их это потрясло. «Мы долго спорили о том, что делать дальше. Я предлагал прекратить выполнение задачи и вернуться, потому что нас явно обманули». Однако в этот момент вмешался психолог и восстановил контроль, пусть и натянутый. Одна из директив для исследователей Зоны Икс гласила: экспедиции нельзя разделяться. Тем не менее в следующей записи муж писал о том, что они решили разойтись и заняться каждый своим делом – для того чтобы спасти экспедицию и чтобы никто не попытался сбежать к границе. Второй медик, антрополог, археолог и психолог остались в маяке изучать журналы и окрестности. Лингвист с биологом вернулись к Башне, а мой муж с топографом отправились дальше по побережью.

В одной из записей того периода он показался мне каким-то пугающе одержимым – не столько оптимизмом, сколько непонятной эйфорией: «Тебе бы тут понравилось, – писал он. – Тебе бы понравилось, как играет свет на дюнах. Тебе бы понравилось, как здесь просторно и дико».

Вдвоем они шли целую неделю, составляя карту и ожидая вот-вот наткнуться на границу (чем бы она ни была), которая преградила бы им дальнейший путь.

Ничего подобного.

Вместо этого они день за днем шли по одному и тому же ландшафту. «Мы идем на север, насколько я могу судить, – писал муж, – но даже несмотря на то что за день мы проходим километров по тридцать, ничего вокруг не меняется». При этом он всячески подчеркивал: они «не ходили кругами», однако было «странно, что мы до сих пор не дошли до границы». В самом деле, они зашли в самую глубь неизведанных областей «Южного предела» (он имел в виду не организацию). «Нас подстегивала неуверенность руководства по поводу того, что находилось за границей».

Я тоже знала, что Зона Икс резко обрывалась за маяком. Откуда? Ну да, так нам говорило руководство во время обучения. Стало быть, я не знала ровным счетом ничего.

В конце концов они повернули назад, потому что «увидели на горизонте фонтаны странных огней и услышали непонятные звуки. Нас беспокоила судьба оставшихся там коллег». Перед тем как развернуться, они увидели «каменный остров – первый остров, который мы видели в Зоне. Нам вдруг очень захотелось исследовать его, однако добраться туда было непросто. По-видимому, на острове когда-то жили люди: холм был усеян каменными домами, а на берегу располагалась пристань».

На возвращение к маяку ушло не семь дней, а четыре: «Земля как будто сжалась». Прибыв на место, они увидели кровавые последствия перестрелки на лестничной площадке. Психолог пропал, а единственный выживший – археолог – был при смерти. «Он сказал нам, что нечто „не из этого мира“ поднялось по лестнице, убило психолога и забрало его с собой. „Но затем психолог вернулся“, – бредил археолог, однако мы видели всего два тела, и психолога среди них не было. Этого нам археолог так и не смог объяснить, как и того, почему они начали стрелять друг в друга. Он только повторял „мы уже не доверяли себе“ снова и снова». Мой муж также отметил: «Некоторые раны были вовсе не от пуль, и с такими пятнами крови я раньше не сталкивался – даже на местах преступлений. А еще на полу был странный осадок».

Археолог «сидел у стены в дальнем углу площадки и угрожал перестрелять нас, если мы подойдем осмотреть его раны. Впрочем, он вскоре умер». После этого они убрали тела с площадки и похоронили на берегу неподалеку от маяка. «Очень тягостно на душе, Кукушка, и не знаю, удалось ли свыкнуться с этим. Навряд ли».

Остались только лингвист и биолог в Башне. «Топограф предложил пойти туда, откуда мы пришли, или в противоположную сторону, но мы оба знали, что это будет бегством от действительности. Все его слова сводились к одному: нужно бросить экспедицию и затеряться на местности».

Местность эта стала негостеприимной. Температура то резко падала, то возрастала; под землей что-то рокотало, случались толчки. Солнце приобрело «зеленоватый оттенок», как будто «граница искажала зрение». А еще они видели, как «птицы: ястребы, утки, цапли, орлы – все вперемешку – единой стаей тянулись куда-то в глубь Зоны, словно с какой-то целью».

Зайдя в Башню, они спустились на несколько уровней и скоро поднялись наверх. Я не встретила ни единого упоминания о словах на стене. «Если лингвист и биолог были там, то гораздо глубже, и мы не собирались их догонять».

Они вернулись в базовый лагерь, где обнаружили тело биолога с множественными ножевыми ранениями. От лингвиста осталась лишь записка: «Ушел в туннель. Не ищите». Я почувствовала укол жалости к погибшему коллеге; он наверняка пытался урезонить лингвиста (по крайней мере, хотелось в это верить), а может, пытался его убить. К тому моменту лингвист должен был попасться на приманку Башни, слов или Слизня. Я по себе знаю, на что способен этот текст. Представьте, что он сотворит с тем, кто в состоянии постичь его смысл…

Ближе к ночи мой муж с топографом вернулись к Башне. Зачем – неясно (в журнале начались перебои, выпадали целые часы, о которых не было написано ни слова). В сгустившихся сумерках им предстала призрачная процессия, направлявшаяся в Башню: семеро из восьми участников одиннадцатой экспедиции, включая двойников мужа и топографа.

«И тут я увидел перед собой… себя. Лицо пустое, движения дерганые: это был не я… и в то же время я. От удивления мы с топографом не могли пошевелиться, даже не попытались их остановить: как можно вообще остановить самого себя? Не скрою, мы были напуганы. Оставалось только смотреть, как они спускаются. Через мгновение все встало на свои места, и я все понял. Мы мертвы. Мы – неприкаянные призраки, которые не знают, что жизнь здесь идет своим чередом и что все так, как и должно быть… только какая-то вуаль мешает разглядеть это».

Постепенно это ощущение с него спало. Еще несколько часов они с топографом прятались среди деревьев у Башни, ожидая, не вернутся ли двойники, и споря, что с ними делать. Топограф предлагал их уничтожить, мой муж хотел допросить. Оба так и не отошли от потрясения и поэтому не придали большого значения тому, что психолога в колонне двойников не было. Через какое-то время из Башни с шипением вырвался пар, и в небо на несколько секунд ударил луч света. Однако никто так и не вышел, и в итоге они вернулись в лагерь.

После этого решили разойтись. Топограф посчитал, что с него хватит, и собрался немедленно вернуться к границе. Муж отказался идти за ним, видимо, потому что подозревал (исходя из некоторых записей): «возвращение тем же путем, что и пришли, – скорее всего, ловушка». Во время похода на север от маяка, когда на пути не попалось ни единого препятствия, мой муж и вовсе «засомневался в существовании границ», хотя и не мог облечь это ощущение в стройную теорию.

Помимо подробного отчета о том, что стало с экспедицией, появлялись и заметки личного характера, которые я обобщать не буду. Кроме разве что одного отрывка, который хорошо описывает Зону Икс и наши отношения:

«С чем бы я здесь ни столкнулся, что бы ни пережил – даже самое плохое, – я хочу, чтобы ты тоже была здесь. Как было бы здорово, завербуйся мы вместе. По дороге на север я бы понял тебя лучше. Можно было бы молчать всю дорогу, если бы ты захотела, и меня бы это нисколько не задевало. А еще мы бы не стали поворачивать назад – мы бы шли и шли, пока не уперлись…»

С самых первых строк журнала начало приходить понимание: за открытой и общительной наружностью моего мужа скрывался глубокий внутренний мир, и если бы мне хватило мозгов не ставить барьеров, я бы узнала о его существовании раньше. Увы, этого не случилось. Я впустила в свое сердце приливные бассейны и способные разлагать пластик грибы, но не мужа, и это снедало меня теперь больше всего. Да, он тоже виноват в нашем разладе: слишком сильно давил, слишком многого требовал, хотел увидеть во мне то, чего не было… Но и я могла бы пойти ему навстречу и при этом сохранить независимость. А теперь слишком поздно.

Попадалось множество приятных мелочей: то описание приливного бассейна в камнях на побережье, то подробное наблюдение за тем, как водорез использует оставшихся после отлива устриц для охоты на крупную рыбу. В карман на задней обложке воткнуты фотографии приливного бассейна, а с ними засушенные цветы, изящный стручок, необычные листья. Мужу до всего этого не было дела, а уж наблюдать за водорезом да еще и написать о нем целую страницу значило проявить чудеса усидчивости. Все это предназначалось мне и только мне. Никаких посвящений – все понятно без слов. Он знал, что я терпеть не могу всякие там «люблю».

Последняя запись, сделанная после возвращения к маяку, гласила: «Я отправляюсь вверх по побережью, но не пешком. В заброшенной деревне есть лодка. Она дырявая и прогнившая, но я починю ее: в стене рядом с маяком достаточно досок. Я буду следовать вдоль береговой линии до предела, до острова и, может быть, дальше. Если ты читаешь это, то знай, что я отправился туда и буду там». Можно ли найти среди всех местных переходных систем самую переходную: ту, где влияние Башни кончалось, а влияние границы еще не началось?

Закрыв журнал, я с умиротворением представила, как муж выходит в море на восстановленной лодке, через грохочущий прибой в тихие воды, как он плывет вдоль берега на север, вновь переживая самые счастливые моменты своей жизни. В эту минуту я отчаянно гордилась им, его решимостью и храбростью. Я ощущала, что теперь мы связаны куда как крепче, чем когда были вместе.

В промежутках между этими образами и обрывками мыслей, посещавших меня после прочтения, я задавалась вопросом: вел ли он журнал по-прежнему или глаз дельфина показался мне таким знакомым не потому, что до боли напоминал человеческий? Впрочем, забивать голову глупостями я не стала: некоторые вопросы отпадают сами собой, особенно если долго не удается найти на них ответа.

* * *

Боль от ран утихла и стала терпимой, если только глубоко не вдыхать. К ночи ясность снова пробилась в легкие, а оттуда – к горлу, и казалось, что я выдыхаю светящиеся клубы. Меня передернуло от мысли, что я превращусь в фонтан света, как психолог, пусть это случится и нескоро. До утра ждать нельзя: в Башню нужно идти немедленно – больше все равно некуда. Штурмовую винтовку я бросила, взяла только нож и один пистолет. Рюкзак тоже решила оставить, но повесила на ремень флягу с водой. Я захватила с собой фотоаппарат, хотя на полпути к Башне передумала и оставила его у камня. Необходимость делать снимки и записывать отвлекает от главного, да и толку от всего этого не больше, чем от образцов. В маяке дожидались копившиеся десятилетиями отчеты целых поколений исследователей, побывавших здесь до меня. От бессмысленности и бесполезности всего этого хотелось плакать.

Я взяла было фонарь, но свечения, исходящего от моего тела, оказалось достаточно. Я быстро кралась в темноте по тропе, ведущей к Башне. Над устремившимися ввысь соснами чернело бездонное небо. Его усеяли мириады сверкающих точек, которых здесь не скрывали ни границы, ни искусственное освещение. Видно было все. В детстве я, как и все дети, смотрела на ночное небо в поисках падающих звезд. Став взрослой, я искала уже не падающие звезды, а неподвижные, представляя, какая жизнь населяет бесконечно далекие небесные бассейны. Звезды в Зоне Икс выглядели странными и были рассеяны в хаотичном и незнакомом порядке, хотя не далее как прошлой ночью я искала успокоения в знакомых созвездиях. Может, я только сейчас видела, какие они на самом деле? Может, я нахожусь дальше от дома, чем предполагала? Эта мысль принесла с собой нежданное и мрачное удовлетворение.

* * *

Когда я вошла в Башню, до меня донеслось далекое сердцебиение. Я повязала респиратор так, чтобы он плотно закрывал нос и рот – то ли пыталась предотвратить дальнейшее заражение, то ли сдерживала ясность, не знаю. Слова на стене светились ярче, и моя кожа, казалось, отвечала им тем же, освещая дорогу. В остальном на первых этажах не было ничего нового. Все было знакомо, и расслабиться мешало только то, что я впервые оказалась в Башне одна. С каждым новым поворотом в темноту, которую рассеивало лишь зернистое зеленоватое свечение, крепло ощущение, что сейчас из теней на меня кто-то набросится. В эти минуты мне недоставало топографа, и я чувствовала себя страшно виноватой. Несмотря на то что я старалась сосредоточиться на спуске, текст на стене снова и снова притягивал мое внимание: «…и принесут темные сады милость да благодать, и раскроются в них темные бутоны, что зубами своими пожрут эпоху, переварят и возвестят о ее конце…»

Место, где мы нашли труп антрополога, оказалось ближе, чем я думала. Меня отчего-то удивило, что она по-прежнему лежала в той же позе, со склоненной головой, а вокруг все так же валялись обрывки ткани, пустой рюкзак и разбитые пробирки. Тело ее было покрыто движущимся бледным ковром. Наклонившись ближе, я разглядела ладонеобразные организмы – те самые, что жили в словах на стене. Трудно сказать, чем они были заняты: то ли защищали ее, то ли изменяли, то ли разлагали тело. Правда ли, что топограф видела антрополога в базовом лагере после того, как я ушла к маяку?

Я не стала задерживаться и пошла дальше.

Сердцебиение Башни зазвучало громче и отдавалось эхом, его сопровождали какой-то гул и жужжание. Слова стали еще свежее, будто только что «высохли». Противная затхлость уступила почти тропической духоте, я даже вспотела. Наконец след Слизня стал более густым и липким, так что пришлось держаться правой стены, чтобы не наступать в него. Стена тоже изменилась: теперь ее покрывал то ли лишайник, то ли мох. Прижиматься к ней не хотелось, но иного выбора не было.

Так я шла еще часа два. От раскатистых ударов вздрагивали ступени, гул сменился электрическим треском. В ушах звенело, все тело вибрировало, одежда промокла насквозь и липла к коже. От духоты хотелось сорвать маску и дышать полной грудью, но я сдержалась. Уже близко, уже скоро… Вот только до чего?

Слова на стене были такими свежими, что с них будто капали чернила. Существ-ладошек там водилось меньше, и они еще были сжаты в кулачки: видимо, не вполне проснулись или ожили. И мертвые познают жизнь в смерти, ибо то, что разложилось, не подверглось забвению, и, ожившие, они снова выйдут на свет в блаженном неведении…

Я преодолела еще один виток лестницы, вышла на узкую площадку перед следующим… и из-за поворота показался свет. Яркое золотое сияние разливалось от невидимого мне источника за стеной. При виде его ясность внутри меня забилась и задрожала. Треск снова усилился и стал пронзительнее. Мне почудилось, будто из ушей вот-вот пойдет кровь. Удары сердца отдавались в каждой частичке тела. Такое ощущение, что из человека я превратилась в приемник безумных сигналов. Ясность полупрозрачным паром старалась пробиться сквозь маску. Я сорвала маску, отчаянно глотая воздух. «Все, что берешь, надо отдавать», – возникло в голове. Оставалось понять, кому и что это значило для набора мыслей и клеток, составлявших меня.

Вы понимаете, что повернуть назад теперь было так же невозможно, как вернуться в прошлое. Неизвестное притягивало неумолимо, и я себе больше не принадлежала. Уйди я оттуда, не завернув за угол, вернись я на поверхность… воображение мучило бы меня до конца жизни. В ту минуту я решила: пускай я умру, но все-таки узнаю… хоть что-нибудь.

Я сделала шаг и вошла в свет.

* * *

До окончания командировки в Скалистом заливе оставались считанные месяцы, и по ночам я становилась все беспокойнее. Тогда я уже знала наверняка, что грант не продлят, а видов на новую работу еще не было. Чтобы отвлечься, я затащила в постель очередного незнакомца из пивной, но вот он ушел, а я который час не могла заснуть. Алкоголь еще не выветрился, и я решилась на отчаянный и глупый поступок: села в фургон и поехала к приливным бассейнам. Хотелось застать их врасплох: отчего-то казалось, что ночью, когда никто не видит, местная жизнь становится чем-то иным. Видимо, такое бывает, если слишком долго изучаешь кого-то и можешь навскидку отличить один морской анемон от другого или определить, кто из обитателей бассейна совершил преступление.

Я припарковала фургон и спустилась по вихляющей тропе к песчаному пляжу, освещая себе путь крошечным фонариком на брелоке для ключей. Затем я прошлепала по мелководью и забралась на каменную плиту. Хотелось раствориться. Всю жизнь мне говорили, что я чересчур дисциплинированна, но это не так. Я терпеть не могу дисциплину и никогда ее не придерживалась.

В ту ночь я придумала тысячу поводов свалить все на кого-то еще, но если кто и облажался, то это я: не отправляла отчеты, не выполняла поставленных задач, фиксировала никому не нужные данные – едва ли это удовлетворяло организацию, предоставившую грант. Я стала королевой приливных бассейнов, мое слово – закон, и поэтому в отчетах появлялось только то, что мне хотелось. Как всегда, меня занесло. Как всегда, я слилась с местностью – куда там объективности.

Вооружившись своим жалким фонариком, я обходила приливные бассейны. Несколько раз я теряла равновесие и чудом не упала. Если бы кто-то наблюдал за мной (а почему, собственно, и нет?), то ему бы предстало дикое зрелище: пьяный биолог, чертыхаясь, идет куда глаза глядят. Биолог эта уже второй год пропадала незнамо где, потеряла смысл жизни и чувствовала себя уязвимой и одинокой, хотя дала себе зарок, что не будет такой. Все ее поступки и слова общество считало безнравственными и эгоистичными. И вот теперь она искала что-то в приливных бассейнах посреди ночи, будто ей мало тех чудес, что она обнаружила днем. Она то плакала, то вопила, то кружилась на скользких камнях, не боясь упасть, заработать синяк или ссадину, а то и вовсе размозжить череп.

Вдруг, хотя я и не заслуживала этого (а может, заслуживала? может, я как раз это и искала?), мне открылось нечто чудесное. В одном из крупных приливных бассейнов что-то слабо светилось. Дрожащее сияние заставило меня замереть. Я искала знак? Я действительно хотела найти что-то или только думала, что хотела? Да, действительно хотела, решила я и, мгновенно протрезвев, пошла к бассейну. Теперь я смотрела под ноги и выверяла каждый шаг: мне никак нельзя было разбиться, пока не увижу, что же скрывается в воде.

Я присела на корточки, вгляделась в мутную воду и увидела редкую разновидность гигантской морской звезды. Она была шестиконечная, размером со сковороду и источала темно-золотистое сияние, будто была охвачена огнем. На профессиональном жаргоне мы предпочитали называть ее «разрушитель миров» – это подходило больше, чем научное наименование. Ее тело сплошь покрывали толстые шипы, а вдоль окаймленных изумрудно-зеленой щетиной краев тянулись тончайшие прозрачные реснички, с помощью которых «разрушитель» передвигался по направлению к добыче: другим, более мелким морским звездам. Я еще никогда не видела такой образчик, даже в аквариуме, и от неожиданности чуть не упала – слава богу, вовремя уперлась рукой в край бассейна.

Чем больше я смотрела на эту звезду, тем менее постижимой она казалась, все больше напоминала нечто чужеродное. Во мне крепла уверенность, что я ничего не смыслю ни в природе, ни в экосистемах. То ли мое настроение, то ли завораживающее темное свечение «разрушителя» затмевали разум и заставляли видеть в этом существе нечто, не поддающееся описанию с помощью привычных биологических категорий (хотя это давно уже сделано). Еще чуть-чуть, и я начну задумываться, а знаю ли я хоть что-нибудь про саму себя. Глупость, конечно. А может, и нет.

Когда я наконец оторвала взгляд от морской звезды, то какое-то время не могла отличить океан от неба, не могла понять, куда смотрю: в воду или на берег. Я утратила чувство пространства, и единственным ориентиром для меня был темный огонек у моих ног.

* * *

Первая встреча со Слизнем произвела похожее впечатление, только помноженное на тысячу. Если тогда, много лет назад, я всего лишь перестала отличать море от берега, то теперь в голове смешались лестница с потолком. Теряя равновесие, я уперлась рукой в стену, а она будто куда-то ушла, и я с трудом удержалась, чтобы не провалиться сквозь нее.

Там, в глубине Башни, я даже не поняла, на что смотрю, и теперь мучительно собираю воспоминания по кусочкам. Трудно сказать, какие пробелы мозг услужливо заполнил выдумкой, лишь бы не обременять себя таким объемом непостижимой информации.

Я, кажется, писала о золотом сиянии? Стоило мне завернуть за угол, свет превратился из золотого в сине-зеленый, но этот сине-зеленый не был похож ни на один цвет, который я видела раньше. Густой и ослепительный, он лился волнами и поглощал все вокруг. Оказавшись внутри него, я потеряла способность различать очертания предметов, поэтому переключилась со зрения на другие органы чувств.

В ушах набирала мощь симфония льда или разбивающихся ледяных кристаллов – поистине неземной шум, который я ошибочно принимала за электрический гул. В нем были своя мелодия и ритм, наполнившие сознание. Постепенно начало казаться, что слова на стене тоже связаны со звуком, просто раньше я этого не слышала. Вибрация обладала весом и текстурой и сопровождалась запахом чего-то паленого, вроде осенней палой листвы или перегревшегося двигателя. На языке остался привкус горелой морской соли.

Никакие слова… никакие снимки…

Пока мои глаза привыкали к свету, Слизень менял свою форму молниеносными темпами, словно насмехаясь над тем, что я не могла воспринять его. Вот он отражение множества преломленных зеркал. Вот он многослойная структура в форме аркады. Вот он чудище вроде улитки, вокруг которого маячили еще более странные существа. Вот он сияющая звезда… Глаз не мог запечатлеть его, будто пропускной способности глазного нерва было недостаточно.

Затем он вдруг начал разрастаться, стремительно приближаясь ко мне. Он рос и рос, пока не заполнил все пространство, даже там, где его не было – где его не должно было быть. Он перегородил собой лестницу, как будто стена или дверь. Только это была не стена света – золотого, синего, зеленого, но из какого-то другого спектра, – а стена плоти, напоминавшей свет. По ней шли плавные извивающиеся разводы, как по замерзшему водопаду. В воздухе, подобно ленивым головастикам, парили живые существа. Правда, они держались периферии моего зрения, как черные мошки, поэтому вполне могли оказаться иллюзией.

Ослепленная этой текучей массой и бесчисленными отражениями Слизня, я полагалась на другие чувства и, кажется, разглядела тень руки или что-то похожее. Она была размыта, в постоянном движении, медленно, но упорно оставляя след на левой стене – своего рода закодированный сигнал из превращений, изменений и преображений. Над ней – еще одна тень, отдаленно напоминающая голову, такая же размытая, будто окутанная густыми водорослями в мутной воде.

Я попыталась отойти, подняться наверх… но не получилось. То ли Слизень поймал меня в ловушку, то ли мой мозг предал, но двигаться я не могла.

Слизень то исчезал, то появлялся, а может, это я то теряла сознание, то приходила в себя. В одно мгновение не было ничего – то есть совсем, – будто слова писались сами собой, а потом вдруг возникал Слизень – и опять пропадал. Неизменной оставалась лишь тень руки и воплощающийся текст.

Что делать, когда пяти чувств недостаточно? Я по-прежнему не могла увидеть его, и это пугало сильнее всего. Почему я его не видела? В памяти снова всплыла морская звезда из Скалистого залива. Она росла и росла, занимая собой сначала весь бассейн, потом целый мир, а я барахталась на ее шероховатой светящейся поверхности, уставившись на ночное небо, а ее свет проходил сквозь меня.

Под ужасным давлением света, в котором будто сконцентрировался весь вес Зоны Икс, я решила сменить тактику. Я попыталась сосредоточиться только на словах на стене, на руке и тени головы… или шлема… или чего-то там над ней. На каскаде искр, которые на самом деле были живыми организмами. На новом слове. На себе, все еще ослепшей. Ясность внутри меня притихла, будто мы пришли в храм.

Все это вместе с ударами сердца и какофонией звука от беспрерывного письма наполнило меня без остатка. Вот она, та минута, которую я неосознанно ждала всю жизнь: встреча с самым прекрасным и самым ужасным созданием в мире, но мне ее не пережить. Какие бесполезные инструменты взяла я с собой! Какое неподходящее имя я придумала для него: Слизень! Время растянулось, стало топливом для создания новых слов, которые это существо писало вот уже бог знает сколько лет, бог знает зачем.

Не знаю, как долго я стояла, замерев, на пороге и смотрела на Слизня. Это могло длиться целую вечность, а я бы даже не заметила течения времени.

Но что потом?

Что приходит на смену откровению и оцепенению?

Либо смерть, либо медленное, но уверенное оттаивание, возвращение в реальный мир. Не то чтобы я привыкла к Слизню, скорее, я снова на мельчайшую долю секунды вспомнила, что Слизень – это организм. Сложное, невероятное, опасное, внушающее страх и трепет существо. Да, он, возможно, не поддается объяснению. Да, моим чувствам, знаниям и уму, возможно, не под силу постичь его, но это все равно был живой организм. Он мимикрировал, прикрываясь образами, которые, как мне упорно казалось, черпал из моего сознания. И все это лишь для того, чтобы сломать мою логику и задушить во мне биолога.

С огромным усилием – все тело застонало – я повернулась к Слизню спиной.

Казалось бы, простейшее действие, но оно принесло несказанное облегчение. Я прижалась к прохладной и шершавой стене и закрыла глаза: зачем мне зрение, если оно лишь предает?… Перебирая руками, я начала карабкаться назад. Свет по-прежнему давил на спину, музыка слов наполняла череп, пистолет, про который я совсем забыла, впивался в бедро. Впрочем, сама мысль о нем казалась жалкой и бессмысленной, как и мысль об образцах: во что тут было целиться?

Я поднялась на одну или две ступеньки, когда спину мне обдало сначала жаром, затем влажным и тяжелым прикосновением, как будто густой свет превращался в море. Наивно было думать, что я смогу сбежать. Еще одна ступенька – и я начала задыхаться. Свет и правда стал морем.

И хотя я осознавала, что это не настоящая вода, я чувствовала, что тону.

Меня наполнила отчаянная паника девочки, упавшей в фонтан и впервые в жизни осознавшей, что она может умереть. Этому не было конца, деваться было некуда. Густой зелено-синий океан, освещенный искрами, захлестнул меня, и я тонула, отчаянно барахталась и снова тонула, пока не пришло осознание, что это будет продолжаться вечно. Я представила, как прибоем меня выбрасывает на камни в тысячах километров отсюда, изуродованную до неузнаваемости. А в памяти только ужас этих минут.

Затем я спиной почувствовала, как на меня уставились сотни глаз. Я стала рыбешкой в бассейне, за которой наблюдала чудовищная девочка. Я стала мышью на пустыре, за которой охотилась лиса. Я стала добычей морской звезды из приливного бассейна.

Ясность, скрывшаяся в каком-то водонепроницаемом уголке, твердила, что эту минуту мне не пережить и что надо смириться. А мне хотелось жить – очень хотелось! Увы, сил не оставалось даже на то, чтобы дышать. Я открыла рот, впустила в легкие поток воды, которая на самом деле водой не была. И глаза – это не глаза, а Слизень, прижавший меня к стене и проникающий в меня. Все его внимание сосредоточилось на мне, а я, беспомощная и брошенная, не могла ни пошевелиться, ни подумать.

И тут на мой разум обрушился бушующий водопад, но вместо воды были пальцы, множество пальцев. Они щупали меня, вдавливались в шею, сквозь затылок проникали в мозг… а потом давление ослабло, хотя какая-то непреодолимая сила все еще прижимала меня, и на какое-то время пришло ледяное спокойствие, а сквозь него тек безбрежный сине-зеленый свет. Все еще утопая, я почуяла жжение внутри головы и заорала. Мой череп раскрошило в пыль, и по пылинке его собрали вновь.

И приидет огонь, что знает имя твое, и вместе со зловонным плодом его темное пламя поглотит тебя без остатка…

Большего мучения я в жизни не испытывала. Меня будто раз за разом пронзали металлическим прутом, боль распространилась по телу и стала как вторая кожа. Все вокруг окрасилось красным. Я отключилась, потом пришла в себя, затем еще раз отключилась, и еще раз. Все это время я продолжала глотать воздух, впившись в стену для опоры, так как подкашивались ноги. От крика рот раскрылся так широко, что хрустнула челюсть. Кажется, какое-то время я не могла дышать от боли, но ясность это не останавливало. Она продолжала насыщать мою кровь кислородом.

Вдруг ощущение чего-то внутри меня ушло, а вместе с ним отхлынуло и затопившее меня вязкое море. Я почувствовала толчок – это Слизень отбросил меня, избитую и скорчившуюся, вниз по лестнице. Лишившись опоры, я кубарем покатилась вниз. Только что в меня проникло и сокрушило то, чему нет места в этом мире. Я жадно глотала воздух. Меня трясло, горло саднило, а внутренности как будто кто-то выпотрошил.

Однако оставаться там, в пределах его поля зрения, было нельзя. Другого выхода не было, и я бросилась в темноту, сначала на четвереньках, охваченная слепым желанием убраться от Слизня как можно дальше.

Наконец свет позади померк, и я почувствовала себя в безопасности. Тогда я снова упала на лестницу и лежала так долгое время. Теперь, видимо, Слизень меня признал. Видимо, в отличие от антрополога, мои «слова» он понял. Интересно, как долго клетки смогут скрывать свои изменения? Может, это начало конца?… Как бы то ни было, меня наполняло несказанное облегчение: я все-таки прошла испытание, пусть и дорогой ценой.

Ясность свернулась где-то внутри, как побитая кошка.

* * *

Возможно, единственное, что у меня получается лучше всего – выживать в условиях, когда выжить невозможно. Не могу сказать, когда мне удалось снова подняться и пойти дальше, едва передвигая ноги. Не знаю, сколько на это ушло времени, но у меня получилось.

Вскоре лестница перестала виться, духота резко спала, а крошечные создания, жившие на стенах, исчезли, хотя я по-прежнему видела следы прошлых надписей. Звуки, которые издавал наверху Слизень, звучали в отдалении, а ясность, освещавшая мне дорогу, немного поугасла. Я старалась держаться подальше от слов, как будто они могли причинить боль, однако они служили хорошим ориентиром, и от этого становилось спокойнее. Те фрагменты, что встречались здесь, оказались понятнее и более читаемыми – оттого ли, что их ничто не скрывало, или просто теперь я знала больше? «И оно пришло за мной, отбросив все лишнее…» – снова и снова.

Кроме того мне сразу бросилось в глаза, что ступени изменились и по размеру почти совпадали со ступеньками внутри маяка. Потолок тоже преобразился: раньше он был ровным, теперь его иссекло множеством глубоких и кривых борозд.

Я остановилась выпить воды и перевести дух. Потрясение, испытанное при встрече со Слизнем, не отпускало. Сквозь него я осознавала, что если пойду дальше, следует быть готовой к новым открытиям. Хотя бы морально.

Через несколько минут далеко внизу возник крошечный светящийся прямоугольник. Я спускалась и спускалась, а он нехотя увеличивался в размерах. Еще спустя полчаса мне показалось, что он похож на дверь, но за размытым свечением разглядеть было нельзя.

Чем ближе, тем больше «дверь» напоминала портал, который я увидела, оглянувшись после перехода через границу. Наверное, все из-за расплывчатого свечения – его трудно было спутать с чем-то другим.

Спустя полчаса меня стало тянуть назад. Я переборола это желание, ведь вернуться значило снова встретиться со Слизнем, а этого я не переживу. От постоянно переплетающихся борозд на потолке болела голова, будто они врезались мне в череп и заставляли остановиться.

Прошел час. Прямоугольник света стал еще больше, но не отчетливее. От взгляда на него мутило. Все внутри меня кричало, что светящийся портал в темноте – не дверь, а пасть какого-то зверя, и он сожрет меня, стоит мне перешагнуть через порог.

Наконец я встала. Слова тянулись дальше, до двери оставалось пять-шесть сотен ступенек. На нее больно было смотреть, свет обжигал лицо. Я хотела идти дальше, но не могла. Ноги не слушались, страх и дурнота не подчинялись усилиям воли. Даже ясность как будто спряталась, и я посчитала это намеком на то, что дальше идти не следует.

Тогда я села на ступеньки и стала глядеть на дверь. Тревожило одно: вдруг это ощущение – след от гипнотического внушения, вдруг психолог даже после смерти манипулирует мной? Может, во мне заложена некая установка, которую моей инфекции все же не удалось подавить? Может, процесс аннигиляции запущен и это – последняя стадия?

Впрочем, какая теперь разница. Я знала, что до двери не дойду никогда. Сначала станет так плохо, что я не смогу двигаться, а потом мне разъест глаза, и я ни за что не выберусь на поверхность. Так я и останусь на этой лестнице, как антрополог, так и не разгадаю невозможное, как психолог. Я встала и повернулась – это далось с болью, будто я оставила часть себя там, на ступеньках. А затем медленно побрела наверх. Портал света оставил такой же след в моем воображении, как и Слизень.

Я помню, как, отворачиваясь, почувствовала на себе чей-то взгляд, но когда оглянулась, внизу никого не было – только знакомое расплывчатое белое свечение.

* * *

Я могла бы сказать, что не помню, как вернулась, что сразу же очутилась на поверхности под солнечными лучами. Если бы. Как бы мне хотелось стать тем огоньком, который во мне разглядела психолог, и воспарить над землей. Увы, хоть я и заработала право на то, чтобы все кончилось… это был еще не конец.

С болью и ужасом я вспоминаю каждый шаг по этой проклятой лестнице. Помню, как остановилась перед тем, как шагнуть за поворот и снова встретиться со Слизнем, все еще занятым своим непостижимым делом. Удастся ли мне пережить еще одно вскрытие мозга?

Не сойду ли я с ума от ощущения, что тону, и не важно, что разумом я понимаю: это иллюзия. Однако чем слабее я становлюсь, тем сильнее будет подводить рассудок. Еще немного, и я сдамся, скроюсь в тени и превращусь в привидение, блуждающее по нижним уровням. Теперь или никогда: сил и решимости у меня больше не прибавится.

Я выбросила из головы Скалистый залив, морскую звезду в приливном бассейне и вместо этого думала о муже, его журнале и о том, как он плывет на лодке куда-то на север. Я думала только о том, что на поверхности, а не под землей.

И вот я снова прижалась к стене, зажмурилась от яркого света, скривилась и застонала, ожидая, как на меня нахлынет волна и с треском расколется череп… но ничего не случилось. Ничего. Один раз Слизень вскрыл меня, изучил, взял образец и, основываясь на каком-то своем критерии, отпустил. Больше я его не интересовала. Почему? Не знаю.

Я поднялась и почти завернула за угол, когда что-то заставило меня оглянуться, рискнуть и бросить последний дерзкий взгляд на то, чего мне не суждено постичь.

И среди множества миражей, созданных Слизнем, я разглядела едва различимое лицо мужчины, полускрытое тенями и не поддающимися описанию существами, которые кружили вокруг, как тюремщики.

На лице мужчины боролись такие доведенные до крайности чувства, что я невольно опешила. В складках и морщинах читались неизбывная боль и печаль, но сквозь них просвечивалось какое-то мрачное удовлетворение и экстаз. Я никогда не видела подобного выражения, но лицо узнала сразу: по фотографии. Широкое, грубое лицо, правый глаз сверкает орлиным взором, левого почти не видно из-за прищура. Другие черты, за исключением очертаний волевого подбородка, теряются за густой бородой.

Последний смотритель маяка, заключенный внутри Слизня, глядел прямо на меня не просто через пропасть, а через время. Да, его лицо заострилось, глаза запали, подбородок стал отчетливее, но в остальном мужчина не постарел ни на день с того момента, как была сделана фотография – больше тридцати лет назад! Теперь этот человек жил в непостижимом для нас пространстве.

Осознавал ли он, во что превратился, или уже давно лишился рассудка? Видел ли он меня на самом деле?

Не знаю, смотрел ли он на меня, пока я не обернулась, и как долго. Может, его и не было, пока я не посмотрела. Однако пусть я взглянула на него лишь мельком, он показался мне реальным. Впрочем, едва ли что-то во мне шевельнулось – слишком быстро все произошло. Я ничем не могла ему помочь, да и не было у меня сил ни на что, кроме собственного выживания.

Как выяснилось, утонуть – еще не самое страшное. Трудно сказать, что он потерял или, может, приобрел за прошедшие тридцать лет, но завидовать ему я в любом случае не стала бы.

* * *

Зона Икс мне не снилась – по крайней мере, таких снов я не помню. Муж счел это странным и как-то сказал, что я просто-напросто живу во сне и не могу проснуться. Может, он так пошутил, а может, и нет. Его-то полжизни преследовали кошмары, и прежде чем оставить его навсегда, сделали таким, каким он стал. Дом и подвал, где совершались ужасные преступления.

В тот день я так вымоталась на работе, что восприняла его слова всерьез. Усугубляло ситуацию то, что до экспедиции оставалась одна неделя.

– Мы все живем во сне, – ответила я ему, – и просыпаемся только, когда что-то нарушает границы того, что мы считаем реальностью.

– То есть, Кукушка, я нарушаю границы твоей реальности? – спросил он, и в этот раз я уловила в его голосе отчаяние.

– Да ну тебя со своей «Кукушкой», – проворчала я.

Мне было не до шуток. Все внутри меня сжалось, но я должна была выглядеть нормальной. Когда он вернулся, и я узнала, что на самом деле значит «нормально», как же я пожалела о том, что не дала воли чувствам, не стала кричать, не сделала что угодно, лишь бы не быть нормальной.

– Возможно, я лишь плод твоих сновидений, – сказал он. – Возможно, я здесь лишь для того, чтобы исполнять твою волю.

– Тогда ты явно не справляешься.

Я ушла на кухню налить себе воды. Он в это время допивал второй бокал вина.

– Или, наоборот, справляюсь, потому что ты хочешь, чтобы я не справлялся, – сказал он с улыбкой.

Затем он подошел ко мне сзади, обнял и прижал к широкой груди. Руки у него были огромные, а ладони – безнадежно грубые и мужские: с такими впору жить в пещере или, как он, ходить под парусом. Вместо одеколона его везде сопровождал антисептический запах лейкопластыря. Он сам был словно пластырь, наклеенный прямиком на рану.

– Кукушка, если бы мы не были вместе, где бы ты была? – спросил он.

Я не знала, что ответить. Не здесь, но и не там. Наверное, нигде.

– Кукушка?

– Да, – наконец поддалась я.

– Кукушка, я боюсь, – сказал он. – Боюсь, что вынужден просить тебя о большом одолжении. Я знаю, это очень эгоистично с моей стороны…

– Проси уже.

Я все еще злилась, но в те последние дни сумела смириться с утратой, спрятать ее подальше и уже не сдерживала своих чувств от мужа. Часть меня завидовала выпавшему ему шансу, особенно когда мои командировки отменялись одна за другой. Единственное, что поддерживало меня, – это пустырь, который принадлежал мне и только мне.

– Ты пойдешь за мной, если я не вернусь? Пожалуйста.

– Ты вернешься. – И будешь сидеть передо мной, как статуя, сам на себя не похожий.

Как я теперь жалею, что не ответила ему, пускай даже «нет». И как бы мне хотелось, хоть это и несбыточная мечта, чтобы я и правда пошла в Зону Икс за ним.

* * *

Бассейн. Скалистый залив. Пустырь. Башня. Маяк. Все они одновременно реальны и нереальны, существуют и не существуют. Они возникают в моей голове, когда я о них думаю, когда припоминаю что-то новое, и каждый раз они немного другие. Иногда они прикрываются чем-то, иногда показываются такими, какие есть.

Когда я, обессилевшая, наконец выбралась на поверхность, я легла на вершину Башни и счастливо улыбалась – просто от того, что снова увидела солнце. Мир постоянно менялся у меня в голове, и все мысли были поглощены смотрителем маяка. Я вытащила фотографию из кармана и вглядывалась в его лицо, как будто надеясь найти в нем недостающие ответы.

Мне нужно было знать, что я на самом деле видела его, а не какую-нибудь иллюзию, сотворенную Слизнем, так что я цеплялась за любое подтверждение. Самым убедительным, как ни парадоксально, была не фотография, а образец кожи Слизня, взятый антропологом, – тот самый, что оказался человеческой мозговой тканью.

Исходя из этого, я начала воображать историю смотрителя, насколько хватало фантазии. Было трудно, потому что я ничего не знала ни о нем, ни о его жизни и не могла представить его во всей полноте. Я видела его лишь на фотографии и – на мгновение – в Башне. Вот на что меня хватило по дороге к лагерю: когда-то он был человеком и вел обычную жизнь, но ни один из ритуалов, составлявших ее, не спас его от того, что случилось. Буря накатилась, как могучая волна, захватила его и перемолола. Видел ли он ее приближение с вершины своего маяка? Вполне возможно.

Что же он видел? Тут уже начинаются домыслы. Мне почему-то представляется шип, твердый и длинный – настолько, что проник глубоко в тело мира да там и застрял. Теперь им движет лишь один, скорее всего, бессознательный инстинкт: поглощать и подражать. Катализатором и двигателем процесса превращения одного в другое являются слова. Возможно, речь идет о существе, живущем в идеальном симбиозе с сонмом других существ. Возможно, это «всего лишь» машина. Как бы то ни было, если это нечто обладает разумом, то он коренным образом отличается от нашего. Он преобразует нашу природу в совершенно новый мир, который функционирует по чуждым нам законам. Его единственная цель – имитировать и оставаться невидимым, становясь тем, что он поглощает, но при этом не теряя своей чужеродности.

Не знаю, как и из каких далей попал сюда этот шип, но каким-то образом – по воле судьбы или случая – он встретился со смотрителем маяка. Остается загадкой, почему он не отпустил его и как долго длилось преображение. Никто не видел этого процесса – лишь тридцать лет спустя одному биологу удалось мельком заметить результат и задуматься, как же это произошло. Катализатор? Искра? Движущая сила? Песчинка, ставшая жемчужиной? Или случайная жертва?

И вот его судьба решена… А теперь представьте себе все эти двенадцать (пятьдесят, сто… не важно) экспедиций, которые контактировали с этим существом (существами?), становились пищей и материалом для переработки. Все они попадали в Зону через неизвестную точку входа, брешь в загадочной границе, близнец которой, вероятно, находится на самом дне Башни. Представьте, что участники всех этих экспедиций, даже те, что «вернулись» (особенно те, что вернулись), по-прежнему здесь, в Зоне Икс, только в иной форме. Они наслоились друг на друга и продолжают общаться, как могут. Иногда их общение проявляется как что-то непривычное нашему самовлюбленному взгляду, в то время как здесь это вполне нормально. Мне не дано узнать, с чем связано появление двойников, да это, наверное, и не важно.

Наконец представьте, что пока Башня создает и преображает свой мир внутри границы, в наш мир через запущенные сады и брошенные поля проникают разведчики. Как и на какие расстояния они перемещаются? Что за странные процессы этому сопутствуют? В будущем, вероятно, эти разведчики достигнут самых отдаленных скал и незаметно поселятся в так знакомых мне приливных бассейнах. Но, может быть, я ошибаюсь, и Зона Икс не пробуждается ото сна, не меняется, а остается прежней.

Самое ужасное, что после всего увиденного я уже не могу с уверенностью сказать, что это плохо – особенно когда сравниваешь первозданную природу Зоны Икс и изуродованный человеком мир за границей. Перед смертью психолог сказала, что я «начала меняться» – наверное, в смысле «изменила своим». С одной стороны, едва ли: хотя бы потому, что я вообще сомневалась в наличии «своих» и «чужих». А с другой, возможно, и так. Теперь я вижу, меня можно переубедить. Кто-нибудь религиозный или суеверный, тот, кто верит в ангелов или бесов, взглянул бы на это иначе. Да кто угодно взглянул бы на это иначе, но только не я. Я – биолог, и никакого глубинного смысла в происходящем не ищу.

Безусловно, все эти домыслы неполны, неточны и бесполезны. Отсутствие достоверных ответов – признак того, что мы так и не научились задавать нужные вопросы. Наши инструменты бессильны, методология – ущербна, мотивы – эгоистичны.

* * *

Осталось немного. Рассказ получился сбивчивый и невнятный, да и черт с ним. От Башни я отправилась к маяку, а по дороге зашла в лагерь. Долгих четыре дня я доводила до ума этот отчет, пусть и несовершенный. К нему я прилагаю второй журнал со всеми записями, касающимися образцов, собранных участниками экспедиции и мной в том числе, а также записку для родителей.

Все эти материалы я переплела с журналом мужа. Они будут лежать на самом верху кучи, прямо под люком. Я отодвинула стол и ковер, чтобы вам легче было его найти. Еще я вернула фотографию смотрителя в рамку, правда, не удержалась и снова обвела его лицо.

Если верить отчетам, то после того как Слизень закончит свой цикл внутри Башни, Зону Икс сотрясут конвульсии, которые снова выльются в баррикады и кровь. Выражаясь образно, Зона начнет менять шкуру. Возможно, за этот процесс отвечают споры, вырывающиеся из слов, написанных Слизнем. Последние пару ночей над Башней рос энергетический вихрь, распространяясь все дальше и дальше в окрестности. Из воды еще никто не появлялся, а вот из деревни какие-то фигуры отправились к Башне. В базовом лагере тишина, а от психолога на пляже под маяком не осталось даже ботинок: такое ощущение, что она растаяла и обратилась в песок. Стонущее чудище в своем королевстве тростника каждую ночь напоминает о себе.

Все это подавляет во мне всякое желание узнать… хоть что-то. Меня теперь больше беспокоит ясность: она не закончила со мной – напротив, все только начиналось! – и мысль постоянно калечить себя, чтобы оставаться человеком, отчего-то кажется жалкой. Когда тринадцатая экспедиция достигнет базового лагеря, меня тут не будет. (Интересно, мы уже встретились или еще нет? Суждено ли мне раствориться в Зоне и глядеть из травы или из воды на удивленных исследователей? Буду ли я осознавать, что что-то не так, или привыкну?)

Я собираюсь в дорогу. Я пойду вслед за мужем – насколько хватит сил и времени – вверх по побережью, до острова и даже дальше. Навряд ли я найду его, да мне и не нужно: я лишь хочу увидеть то, что видел он, почувствовать его рядом с собой. Если быть до конца честной, то я не могу отделаться от ощущения, что он все еще здесь, пусть и полностью преображенный: во взгляде дельфина, в фигуре из мха, где-то и везде сразу. Если повезет, я, возможно, найду брошенную лодку на пустынном пляже и узнаю, что же случилось дальше. Этого будет вполне достаточно.

Путь этот я пройду одна, без вас. Не надо идти за мной. Я двигаюсь быстро, и вам все равно меня не догнать.

Интересно, всегда ли оставался кто-то вроде меня, кто похоронит, погорюет и двинется дальше?…

Я – последняя жертва двух экспедиций, одиннадцатой и двенадцатой.

Домой я не вернусь.

От автора

Хочу поблагодарить моего редактора Шона Макдоналда за проделанную им огромную работу по вычитке романа. Также большое спасибо команде издательства «Фаррар, Страус энд Жиру» – вы замечательно поработали над книгой. Я искренне признателен моему агенту Салли Хардинг и всем ее замечательным коллегам из агентства Кука. Не могу не высказать слов благодарности своей жене Энн – единственному человеку, с которым я могу обсуждать книги в процессе написания, – за ценные советы в отношении персонажей и событий романа. Конечно же, я не забыл про своих первых читателей (надеюсь, вы все знаете, к кому я обращаюсь) и отдельно хочу выразить благодарность Грегори Боссерту, Тессе Кам и Адаму Миллсу за подробные комментарии. Наконец, спасибо Национальному заповеднику дикой природы Сент-Маркса, тем, кто там работает и заботится о нем.

Content

Джефф Вандермеер
Аннигиляция

01: Проникновение

02: Внедрение

03: Заклание

04: Погружение

05: Растворение

От автора