Екатерина Александрова, Юлия Белова

Короли без короны

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ

…Шевалье Жорж-Мишель был доволен. Поздняя осень вполне соответствовала настроению графа, так что впервые за последние месяцы в душе его сиятельства воцарился покой. Молодость кончилась — его сиятельство это понимал, и нудный ноябрьский дождь лучше всего подходил к прощанию.

Некоторое время Александр де Бретей смотрел вслед королевскому поезду, затем снял шляпу и подставил лицо дождю. Лейтенанта ждали размытые дороги, армия, сырые палатки, походы, сражения, раны… Жизнь была кончена. Шевалье Александру шел шестнадцатый год.

В последней главе романа «Бог, король и дамы!» мы бросили наших героев на осенней дороге в момент жесточайшего душевного кризиса. Конечно, можно было бы оставить их там, в грязи и под дождем, однако, не являясь Проспером Мериме, мы решили все же напомнить читателям, что в 1572 году жизнь в Европе не закончилась. Сколь бы не был ужасен этот год, Франция пережила его, а вместе с Францией и наши герои, и висящее над ними проклятие. И потому мы предлагаем вам вновь встретиться со старыми знакомыми и одарить своим вниманием новых героев, а так же узнать, какие испытания и свершения их ждут.

Итак…

1572 год

27 октября — у Карла Девятого Французского рождается дочь Мария Елизавета де Валуа.

1573 год

Январь — Генрих Анжуйский коронуется королем Польши вместе со своей женой Марией Клевской, вдовой принца Конде.

Начинается осада испанцами Гарлема.

28 апреля — у Карла Девятого Французского рождается незаконнорожденный сын Шарль де Валуа.

Июль — Гарлем капитулирует. В городе резня.

Граф де Лош совершает путешествие в Московию с польским посольством и попадает ко двору Ивана Грозного. Становится свидетелем убийства пятой жены Ивана Грозного Марии Долгорукой.

Декабрь — в Нидерландах смещен Альба, его заменил Рекесенс. Он объявляет ограниченную амнистию.

1574 год

Май — испанцы осаждают Лейден.

В Париже казнены Ла Моль и Кокконас.

Арестованы маршалы Монморанси и Бриссак с находящимися при нем офицерами. Через два месяца Бриссак и его офицеры выходят на свободу. Монморанси заточен в Бастилии.

30 мая — умирает Карл Девятый Французский.

19 июня — Генрих де Валуа бежит из Польши, оставив свою жену в качестве гаранта возвращения. Жорж-Мишель прикрывает его бегство и попадает в польскую тюрьму. После заступничества Ивана Грозного и императора Максимилиана Жорж-Мишель выходит на свободу и нагоняет Генриха Третьего в Венеции.

3 сентября — Генрих де Валуа со своей свитой ступает на землю Франции.

1575 год

11 февраля — Генрих де Валуа коронуется королем Франции.

Авторы благодарят за помощь

Надежду Дмитриевну Голубеву,

Анну Олеговну Марьеву,

Эмилию Федоровну Лившиц,

Татьяну Владимировну Андрееву,

Наталью Викторовну Тимофееву

и

Александра Викторовича Юшникова

ГЛАВА 1

О королевской психологии

Год 1576 обрушился на короля Франции словно свирепая гроза. Полчища рейтаров перешли границы несчастного королевства и, дойдя чуть ли не до Луары, с такой яростью принялись грабить, жечь, насиловать и убивать, будто настали последние дни. Юный честолюбец Алансон поднял мятеж, так что поутихшее было пламя междоусобной войны заполыхало с новой силой. Генрих Наваррский, четвертый год пребывавший в Лувре на положении пленника, смог вырваться из ловушки и укрыться в своем маленьком горном королевстве. Неблагодарные поляки избрали нового короля. Но последним ударом, поразившим Генриха де Валуа в самое сердце, стало то, что прекрасная Мария Клевская, все еще остававшаяся в Польше в качестве заложницы и гаранта возвращения супруга, объявила о недействительности своего второго брака и без зазрения совести вышла замуж за нового польского короля Стефана Батория.

Генрих де Валуа тщетно пытался набрать новые войска, тщетно отправлял протесты в Польшу и Рим, тщетно пытался напомнить оскорбленной Марии о своей любви и в тщете всех усилий мог только осыпать врагов проклятиями и проливать слезы. Королева Польская не снисходила до ответов, денег в казне не было, на место ушедших за последнее десятилетие врагов пришли новые, а слезы вызывали насмешки даже у королевских пажей. Неблагодарность глупых мальчишек настолько расстраивала короля, что в один далеко не прекрасный для провинившихся день королевские пажи были высечены во дворе Лувра под насмешливыми взглядами кавалеров и дам. Выпоротые пострелы дружно ревели и просили прощение, а король Генрих с тоской молил Небеса, чтобы и прочие напасти можно было разрешить так же легко как эту.

И вот тут, казалось, его молитвы были услышаны.

Известие о смерти в Лангедоке маршала Дамвиля взбудоражило весь Париж и несказанно обрадовало двор. «Нет человека — нет проблемы», — повторял Генрих старую истину. Не то, чтобы маршал был врагом его величества, однако и другом он также не был.

Вообще у его величества было не так много друзей. Стараниями ее величества и господина дю Гаста короля окружала пестрая свита разряженных молодых людей, храбрых, конечно, до безрассудства, безрассудных до безумия, но как раз в силу этого и неспособных дать его величеству сколь-нибудь дельный совет. Таким образом, среди тех немногих, кто был способен на мудрые советы доброму королю Генриху, были ее величество королева-мать, полковник гвардии его величества шевалье дю Гаст и еще один дворянин, занимающий весьма странное место при дворе. Граф де Лош и де Бар, не признанный парижским парламентом принцем, по личному распоряжению его величества именуемый, однако, «вашим высочеством», Лоррен, хранящий во всех обстоятельствах верность Генриху де Валуа, а не Генриху де Гизу, приятель короля Наваррского, да еще и художник. Несмотря на все эти странности, по мнению королевы-матери шевалье Жорж-Мишель, ее племянник, был третьим из тех, к чьим советам король мог прислушиваться, не рискуя нажить неприятности.

К величайшему сожаление мадам Екатерины, при всем уме и здравомыслии шевалье Жорж-Мишель не мог понять, что положение короля Франции отличается от положения герцога Анжуйского и даже короля Польского, и потому разговаривать с его величеством тем же тоном, что и со старым приятелем было ужасно неделикатно. Нельзя сказать, что по примеру многих друзей короля молодой человек беспрестанно досаждал Генриху просьбами, клянчил должности и деньги. По мнению королевы-матери ошибка шевалье заключалась как раз в обратном — в том, что он никогда ничего не просил, а если и просил, то ухитрялся выбрать то единственное, что король не мог ему дать. Возможно, молодой человек считал, будто обращение в парламент для признания его прав было сущей безделицей, но Екатерина и Генрих полагали, что верным слугам короны вовсе не требуется признания прав суверенных государей. И все же наградить принца за участие в луарской компании было необходимо, но когда его величество решил одарить кузена маршальским жезлом, шевалье Жорж-Мишель даже не подумал порадоваться столь щедрой награде, а только улыбнулся и покачал головой:

— К чему мне маршальский жезл, сир? В то время как у меня есть Релинген, где я являюсь главнокомандующим? Быть одновременно фламандским принцем и французским маршалом — это слишком много для одного человека.

— И, однако, ваш покойный тесть был испанским адмиралом, — с легким неудовольствием заметил Генрих.

Принц Релинген рассмеялся:

— Быть испанским адмиралом и французским маршалом — вовсе не одно и то же. Уверяю вас, сир, будучи адмиралом, мой покойный тесть весьма обогатил казну Релингена, я же, став французским маршалом, ее разорю.

— Послушайте, Релинген, я ведь не предлагаю вам содержать армию за свой счет, — на этот раз в голосе короля явственно послышалось раздражение. — Вы всегда можете рассчитывать на королевскую казну.

— О да, сир, но ваши интенданты тоже на нее рассчитывают и постоянно путают с собственным карманом. Генрих, не думаешь же ты, что я буду рыться в сундуках с бельем, чтобы выяснить, на чье приданное пошло содержание моей армии. Первую неделю это будет меня раздражать, во вторую злить, а в третью я повешу пару десятков этих мерзавцев на Монфоконе. Ты решишь, что я посягаю на твои привилегии, обидишься и от обиды отправишь меня в Венсенн. Армия разбежится, соседи решат, что настал подходящий момент округлить владения за наш счет, а ты заскучаешь. Велишь меня освободить, но вместо того, чтобы оставаться при дворе, мне придется отправляться на очередную войну. Хотя ты знаешь, как я ненавижу облачаться в кирасу и сапоги. Нет, Генрих, оставь эту игрушку тем, кого она будет забавлять. Подари жезл дю Гасту, сделай маршалом Граммона, но избавь меня от необходимости принимать этот символ воинской доблести. Я слишком люблю тебя, чтобы навлекать несчастья на твою голову.

Временами королю Генриху хотелось осадить непочтительного друга, словно норовистого коня и как следует отчитать. Временами — уязвить какой-нибудь насмешливой фразой. Однако король, признанный златоуст, когда надо было произнести речь в совете или тронном зале, совершенно терялся перед непосредственностью кузена. Наконец, его величество решил досадить другу, приблизив к своей особе изгнанного Жоржем господина д'Англере, дав тому право говорить как угодно с кем угодно. Но и это деяние оказалось бесполезным. К появлению при дворе еще одного шута принц Релинген отнесся с полнейшим равнодушием, разве что небрежно заметил, что имя Шико[1], избранное бывшим офицером, прекрасно подходит к новой должности бездельника. Нет, с принцем Релингеном решительно ничего нельзя было поделать.

Мадам Екатерина видела промахи племянника, но проблемы с женитьбой Генриха, интриги Марго, дерзость Алансона, растущий аппетит Гизов и недовольство гугенотов не оставляли королеве-матери даже четверти часа на беседу с шевалье. Ее величество утешало лишь одно: отдав дань жалобам на непостоянство женщин, Генрих все же согласился с необходимостью вступить во второй брак. Но вот разрешить проблемы с дочерью оказалось много труднее, чем решить проблемы обожаемого сына. Екатерина то вздыхала о времени, когда обычная трепка могла образумить Марго, то жалела, что государственная необходимость заставила ее отправить на эшафот Ла Моля. Раздражать дочь сейчас, когда она осознала свою власть над мужчинами, было смертельно опасно. Екатерина не сомневалась, что именно Маргарита подбила младшего брата на мятеж, именно она перетянула на сторону Франсуа графа де Бюсси и множество других головорезов, готовых за ночь с Маргаритой заколоть хоть собственного брата, хоть короля. Ее величество с радостью спровадила бы дочь в Наварру, а младшего сына в Англию, но и здесь Екатерину подстерегала неудача. Король даже слышать не желал об отъезде сестры, а английская королева изводила послов, придумывая одну отговорку против своего брака с Алансоном за другой. Перечитывая письма Елизаветы, Екатерина тосковала по дипломатическим талантам покойного Ла Моля, лучше всех умевшего польстить рыжей стерве.

К счастью, королева-мать не имела привычки долго сожалеть о прошлом и потому принялась искать другие пути отвращения младшего сына от мятежа. Таких путей было два. Первый сводился к тому, чтобы король поскорее женился и обзавелся наследником, а второй — к обещаниям даровать Франсуа титулы и владения. Хотя дофин уже владел несколькими герцогствами и парочкой графств, королева-мать старалась убедить Генриха даровать брату Берри и несколько владений поскромней. Правда, оставались еще Нидерланды, о которых беспрестанно твердили Марго и Бюсси, совершенно не думая о том, к чему может привести военное столкновение с королем Филиппом. Оставались католики, которых Франсуа раздражал заигрыванием с протестантами, и протестанты, недовольные непостоянством принца.

Екатерина радовалась лишь тому, что хотя бы Жорж-Мишель оставил грезы о нидерландской короне. Открытие, что молодой человек способен командовать войсками, в свое время потрясло королеву, и она неделю размышляла, стоит ли ей ликовать из-за этого или негодовать. К счастью, верность принца Релинген была вне подозрений, и ее величество простила племяннику нежданно открывшийся талант, дабы заняться более важными делами, тем более что известие из Лангедока заставило короля и его матушку задуматься, как быть дальше. Но если королева Екатерина раздумывала о том, как прибрать к рукам оставшуюся без командующего армию и вернуть Лангедок под власть короны, то король Генрих жаждал отделаться от старшего брата покойного Дамвиля.

По мнению Жоржа-Мишеля в избавлении от маршала Франсуа де Монморанси не было ни малейшего смысла, да и сделать это было не так-то просто. Может быть, пара не к месту сказанных комплиментов в адрес Алансона и бесила Генриха, однако это был не тот проступок, за который провинившегося можно было отправить на эшафот. Принц и так полагал, что трехлетнее заточение в Бастилии было слишком суровым наказанием для нерешительного маршала. К тому же Мерю и Торе, возможно, и не обладали талантами покойного Дамвиля, зато ожесточения против убийцы брата у них хватило бы на десятерых, да и Дамвиля нельзя было сбрасывать со счетов. Слухи слухами, но труп маршала Жорж-Мишель не видел и в силу этого не понимал, зачем ввязываться в войну с могущественным семейством, обрекая на смерть собственного зятя.

Королева-мать была склонна одобрить рассуждения племянника, но не могла одобрить его тон. Выслушав Жоржа-Мишеля, Екатерина лишь вздохнула, а король Генрих вспыхнул:

— Родственники государей остаются далеко внизу — у подножия престола, — отчеканил его величество, — и должны отвечать за свои проступки, как и последние из наших подданных.

Принц Релинген усмехнулся.

— Ну, а если Дамвиль жив, как ты тогда будешь оправдываться, Генрих? — не обращая внимания на растущее раздражение короля, поинтересовался Жорж-Мишель. — Скажешь, что Монморанси упал на нож и закололся? И так семь раз?

— Вы забываетесь, принц! — вспылил король и к недоумению шевалье выскочил из кабинета.

Екатерина задумалась. Племянник был прав, но и сын имел резоны решить судьбу Монморанси. Королева уже устала возмущаться вельможами, воображавшими себя независимыми герцогами времен Карла Шестого и распоряжавшимися королевскими армиями и провинциями, как будто это была их собственность. Дать им урок было необходимо, но как? Судить маршала было не за что, а убийство узника дурно пахло. Вот если бы Монморанси сам наложил на себя руки, предварительно повинившись перед королем…

Когда ее величество изложила свою идею, Генрих пришел в восторг, дю Гаст довольно кивнул и даже шевалье Жорж-Мишель вынужден был признать, что подобный план имеет все шансы на успех. И все же, настаивал принц, прежде чем действовать, следовало убедиться в смерти маршала Дамвиля, еще раз взвесить все последствия «самоубийства» Монморанси и лишь потом решать судьбу узника. Католическая Лига, протестанты, Алансон… Генриху не хватало лишь войны с Дамвилем и его братьями! К тому же, напоминал Жорж-Мишель, составление «признания» Монморанси и подделка его почерка требовали времени, и принц предложил потратить его на отправку верного человека в Тулузу.

Совет был хорош, но король не желал терпеть ни малейшего промедления. У Франции мог быть только один господин, и дворянам, вельможам и королевским родственникам — особенно родственникам! — это стоило запомнить. А еще было необходимо как следует припугнуть Алансона и отучить брата поднимать мятежи. Последнее больше всего волновало Генриха, и он настаивал, чтобы в «признании» Монморанси пара слов уделялась и Алансону.

Пожелания короля были выполнены. «Признание» маршала было написано в такой трогательной и жалобной манере, что не поверить ему было невозможно. Монморанси то просил прощение у Бога, короля и жены за участие в заговорах герцога Алансонского, то клялся покарать себя за измену смертью, то пытался оправдать свое преступление дурным влиянием братьев и Алансона, то вновь просил прощение. Жорж-Мишель подумал, что в словах «дурное влияние» заключалась вся жизнь несчастного маршала. Попав под дурное влияние Жанны де Пьенн, Франсуа де Монморанси вступил с ней в тайный брак. Попав под влияние отца, развелся. Под влиянием короля женился на его незаконнорожденной дочери Диане де Франс. Под влиянием Дианы сражался с протестантами. Под влиянием королевы Екатерины вывел в семьдесят втором все войска из Парижа, что стало одной из причин Варфоломеевской резни. Под влиянием Алансона возмущался устроенной католиками бойней. Под влиянием брата Дамвиля сделал ставку на Алансона. А вот оказавшись в Бастилии, где можно было прочувствовать лишь дурное влияние тюремных стен, вполне мог впасть в отчаяние и наложить на себя руки. Очень правдоподобно.

Только хлопоты со свадьбой короля приостановили подготовку к убийству узника. По примеру героев сказок разобиженный на весь женский род Генрих вознамерился жениться на первой встречной, отвергнув дочерей и сестер королей, а также владетельных принцесс. Не подумал его величество и обратиться к тем знатным семействам, что издавна славились плодовитостью и здоровьем своих отпрысков. Зато об этом подумал дю Гаст. Первой встречной, представленной на суд государя полковником, оказалась дочь графа де Водемон, девушка миловидная, скромная, набожная и не имеющая ни малейшего представления о политике. Приданного у девицы не было, но дю Гаст утешал мадам Екатерину тем, что, польщенные оказанной им честью, старшие Лоррены смогут держать в узде младших. К тому же шевалье напомнил, что лотарингцы издавна славились красотой, здоровьем и плодовитостью, так что скромное происхождение будущей королевы должно было компенсироваться немалым количеством рожденных ею в браке детей.

Король Генрих безропотно отправился к алтарю, с обреченностью мученика принял восторженную любовь Луизы де Водемон и словно галерный каторжник постарался выполнить свой долг перед Францией и женой. Дю Гаст сиял и беспрестанно твердил молодой королеве, что ее долг поскорее подарить Франции наследника и тем самым оставить Алансона с носом, а мадам Маргарита задыхалась от ненависти. Ее гнев на брата и его советников был столь велик, что королева Наваррская заперлась в своих луврских апартаментах, не желая покидать их даже для того, чтобы блистать на празднествах в честь свадьбы.

Затворничество редко бывает полезным, и мадам Маргарита очень быстро в этом убедилась. На пропущенном ею балу случилось событие, настолько потрясшее двор и Париж, что оно затмило даже королевскую свадьбу. Стоило музыкантам взяться за инструменты, а молодым супругам выйти вперед, дабы танцевать павану, как толпа расступилась, и в зал под руку с Дианой де Франс вошел Анри де Дамвиль собственной персоной!

Танцоры застыли на месте, музыка оборвалась, и несколько сот гостей уставились на вновь пребывших, не зная, стоит ли им креститься, жмуриться или спешить к маршалу с поздравлениями. Дамвиль язвительно улыбался, словно хотел сказать, что вполне понимает чувства придворных. А мадам Диана с самой любезной улыбкой поздравила единокровного брата со свадьбой и выразила надежду, что в честь столь знаменательного события его величество, наконец, выпустит из заточения ее супруга.

Шевалье Жорж-Мишель первый пришел в себя, с не меньшей любезностью сообщив, что ничего иного его величество не желает. Справа ему достался благодарный взгляд королевы-матери, слева яростный взгляд Генриха, а в спину ударил ревнивый взгляд дю Гаста. Полковник уже давно считал, что принц Релинген очень опасный соперник, но в данном случае спорить с его высочеством было глупо: дю Гаст заметил спутников Дамвиля, чьи длинные шпаги били по стенам луврских коридоров, а, выглянув из окна, разглядел еще четыре сотни бравых вояк, дожидавшихся маршала во дворе замка. Коль скоро арест Дамвиля был невозможен, следовало рассыпаться в любезностях и даже намекнуть правителю Лангедока, что быстрейший разгром Алансона в его интересах.

Марго была вне себя от ярости. Мало того, что своей женитьбой Генрих постарался лишить Франсуа законного наследства; мало того, что вышедший из заключения Монморанси напоминал непригодные к использованию развалины; теперь дю Гаст пытался натравить на ее любимого брата Дамвиля! Королева жаждала мести. Встретив в Лувре любовницу дю Гаста, мадам Маргарита не преминула громко объявить:

— Вот идет шлюха полковника!..

— Лучше полковника, чем полка, — ни на мгновение не смутившись, парировала дама и гордо прошествовала мимо лишившейся дара речи королевы.

Остроумие подруги привело дю Гаста в восторг, и он всюду стал повторять шутку дамы, а Марго в очередной раз поклялась отомстить. Она ненавидела друзей брата, и дю Гаста больше всех, поэтому полковник должен был умереть, а принц Релинген понести кару за это преступление. Королева Наваррская была бы счастлива, если бы шевалье Жорж-Мишель и его жена отправились в вечное изгнание и не смели высунуть из своего Релингена даже носы. И, конечно, Марго не сомневалась, что в Париже найдется достаточно людей, способных осуществить эту мечту.

Через пять дней после столкновения дам Лувр огласили неистовые рыдания короля. Дю Гаст был убит и король то клялся жестоко покарать убийц, то жаловался на судьбу. Были забыты жена, дела, Алансон, протестанты и Католическая Лига. Празднества кончились, Лувр погрузился в траур, а король, обессилев от горя, мог только слабо стонать «Кто?!»

Принц Релинген задавал себе тот же вопрос. Хотя Жорж-Мишель никогда не испытывал симпатий к дю Гасту, принц признавал, что смерть полковника приключилась на редкость не вовремя. Ну, как дю Гаст, этот лихой рубака, мог позволить себя прикончить?! — негодовал шевалье. Правда, по зрелым размышлениям Жорж-Мишель вынужден был оправдать полковника. Ну, что мог сделать безоружный, раздетый и к тому же спящий человек? Ничего… Разве что не посещать дома, чьи окна выходят на улицу, или, по крайней мере, надежно закрывать их ставнями.

И все-таки найти виновников столь наглого убийства шевалье не успел. Когда несчастный король Генрих впервые поднялся с постели и с трудом облачился в черный наряд, сплошь расшитый золотыми черепами и серебряными слезами, в спальню брата вошла Марго и с прекрасно разыгранном сочувствием вручила ему кинжал с гербом на рукояти.

— Этот кинжал нашли под окном дю Гаста, — с неподдельной грустью сообщила мадам Марго королю.

Генрих взглянул на герб, и его колени подогнулись, так что он был вынужден опуститься на постель. Орел в окружении десяти крестов, якорь и башня… Белое, красное, синее и золотое… Нет, только не это…

— Все сюда! — завопил король, словно надеялся, что от крика и чужих взглядов герб на кинжале изменится. — Вот это… нашли у дома дю Гаста… Чей это герб?! Чей?!!

— Принца Релинген, — без малейших колебаний сообщил Шико. Королевский шут решил, что отплатить бывшему сеньору изгнанием за изгнание будет на редкость забавно.

— Принца Релинген, — растерянно подтвердил Можирон.

— Но, может быть, его высочество просто потерял кинжал, — попытался вразумить собравшихся капитан де Нанси.

— Потерял… — убито повторил Генрих. — Под окном дю Гаста… Предатель… Изменник!.. Убийца!! — его величество вскочил и выпрямился во весь свой немалый рост. — Ему нет дела до моих чувств… и страданий! Он хочет властвовать! Управлять королем! Он всегда мечтал о короне, мерзавец!.. Но он заплатит за это преступление… Заплатит! — король вскинул голову. — Заколоть его, слышите?! — в исступлении вопил Генрих. — Заколоть вот этим самым кинжалом!.. А потом повесить на воротах Лувра!.. Ну! Что встали?! Идите! Вершите правосудие и месть!!!

Воспламененный дикими криками, Ливаро выхватил из рук короля кинжал и поднял высоко над головой:

— Месть! — завопил молодой человек, и юные друзья короля повторили этот боевой клич: — Месть! Подколем его как Цезаря! За короля!

Со слезами на глазах король обвел взглядом пылающие лица своих друзей и почти прошептал:

— Отомстите за меня, львята… отомстите… — силы Генриха иссякли, и он мог только протянуть друзьям дрожащую руку.

Ливаро рухнул на колени, с горячечной преданностью припал губами к королевской руке, а потом выскочил из спальни. Юнцы бросились следом, и до Генриха донесся их крик:

— За короля! За короля!! Правосудие и месть!!!

ГЛАВА 2

Правосудие и месть

Вопли миньонов быстро достигли ушей королевы-матери, и, выслушав необходимые пояснения капитана де Нанси, мадам Екатерина схватилась за голову. Надо было немедленно предупредить принца Релинген об опасности и посоветовать ему на время покинуть Францию. Нанси с облегчением перевел дух. Нельзя сказать, будто барона волновала судьба его высочества. Единственное, что действительно имело значение для капитана королевской стражи, так это мнение мадам Екатерины, и Нанси поздравил себя с тем, что не ошибся. Гнев ее величества страшил капитана гораздо больше гнева его величества, и Нанси постарался как можно лучше выполнить распоряжение королевы-матери.

Шевалье Жорж-Мишель ни о каких опасностях не думал — в конце концов, его звали принц Релинген, а не шевалье дю Гаст. По обыкновению направляясь в Лувр, его высочество рассчитывал побеседовать с их величествами и как-нибудь вознаградить себя за внезапно прервавшиеся праздники. Однако у церкви Сент-Мерри Жоржа-Мишеля встретил капитан де Нанси и переданный им совет королевы-матери, а, главное, причина, вызвавшая этот совет, были не из тех, что способны поднять настроение.

— Что за чушь вы несете, Нанси? — в раздражении бросил принц. — Какие убийства? Какая месть? Я немедленно отправляюсь к его величеству.

— Я вовсе не пытаюсь получить от вас признание, принц, — проговорил капитан, заступая Жоржу-Мишелю дорогу. — И мне все равно, прикончите ли вы одного дю Гаста или весь двор, при условии, что это будет сделано за пределами Лувра. Но если вы теряете на месте происшествия кинжал с собственным гербом, так что обнаружить его может даже королева Наваррская, не стоит удивляться, что его величество впадает в гнев.

— Так значит, это она!.. — шевалье Жорж-Мишель резко оборвал себя. В его взгляде зажегся злой огонек. — Вот оно что… Вечно вы меня с кем-то путаете, Нанси, — после краткой паузы продолжил принц. — «Перерезать весь Лувр… потерять кинжал»… Я не Гиз, капитан. Я не имею привычки резать королевских гостей и терять оружие. Если же мне и вправду захочется отправить кого-то на тот свет, будьте уверены, бежать придется не мне. Что ж, — тон принца вновь изменился, — передайте ее величеству мою глубокую признательность. Я последую ее совету и уеду.

— В Релинген?

— Почему же в Релинген? — в голосе принца проскользнула насмешка. — Что мне делать в Релингене, капитан? Скоро начнется осень, потом зима. Снега, ветра, холода. Я предпочитаю более теплые края.

— Неужели вы собираетесь присоединиться к Алансону? — удивился капитан.

— Ну что вы, Нанси, один опальный принц — это грустно, но два — уже смешно.

— Значит… Наварра? — голос Нанси слегка дрогнул.

— Почему бы нет? — жестко ответил шевалье Жорж-Мишель. — Хотя… зима в горах это не слишком весело. Я поеду дальше… Не гадайте, Нанси, я отвечу вам и так. Испания мрачна и не лучшее место для опальных принцев, а вот Италия… Я поеду в Италию, капитан. Венецию я уже видел, пора повидать Рим. Это хорошее место… для художника, — закончил принц, как будто хотел сказать что-то совсем другое.

Не прощаясь, шевалье Жорж-Мишель развернул коня и пустил его в галоп. Он не мог сказать, чего ему хочется больше — выругаться, разрыдаться или убить кого-нибудь. Через несколько мгновений шевалье сообразил, что больше всего на свете жаждет свернуть шею Марго. А потом он подумал о Генрихе и с потрясением понял, что в душе царит пустота, словно от давней дружбы не осталось даже следа. Но ведь что-то должно было остаться? — с тоской спросил себя Жорж-Мишель. Бастард Генриха, на которого он давно привык смотреть как на собственного сына. Пара шрамов, полученных во время побега из Польши, за который он, ко всему прочему, заплатил почти двумя месяцами заточения в польской тюрьме. Несколько картин и скульптур из Венеции. Шрам за луарскую кампанию. Скука от вечных капризов короля. И больше ничего…

А ведь к этому давно шло, — напомнил себе Жорж-Мишель. И только он не хотел замечать очевидного, как будто нарочно завязал себе глаза и заткнул уши. Что ж, другу можно было бы простить многое. Другу, но не королю. Генриху предстоит узнать, что с суверенными принцами не обращаются как с надоевшими игрушками.

Жорж-Мишель вспомнил рассказы о его святейшестве, человеке веселом и общительным, сведущим в науках и искусствах, который, как и всякий незаурядный человек, всегда радуется появлению при своем дворе подобных же людей. Без лишней скромности шевалье полагал, что все эти слова прекрасно подходят к нему самому и, значит, он легко сможет найти с крестным общий язык и преподать королю урок. Ко дворцу Релингенов шевалье подъехал почти умиротворенным, а жене рассказал о случившемся почти безмятежно.

Аньес Релинген без труда поняла намерения супруга, и хотя в душе ее бушевал гнев на неблагодарного короля и возомнившую о себе Бог весть что Марго, смогла проводить мужа в дорогу почти спокойно. В конце концов, ехать с надежной охраной в Рим куда лучше, чем отправиться под конвоем в Бастилию или лежать мертвым с кинжалом в сердце. Однако, признавая необходимость отъезда мужа, принцесса не забывала и о правосудии, ибо оставлять безнаказанными преступление королевы Наваррской и предательство короля Французского не собиралась.

Королева-мать не догадывалась о планах Аньес, но, узнав от Нанси, что принц Релинген отправился не в свое княжество, а в Рим, не на шутку встревожилась. Покушаться на племянника Филиппа Испанского и так было несусветной глупостью, но оскорблять петлей крестника папы было и вовсе безумием. Новый брак Генриха слишком нуждался в одобрении его святейшества, чтобы ссориться с человеком, способным повлиять на наместника святого Петра. Необходимо было вразумить сына, отправить принцессе Релинген примиряющие письма и просить ее воздействовать на супруга, дабы он простил королю приключившееся недоразумение и как можно скорее вернулся в Париж.

Принцесса Релинген не отвечала. Ее высочество вознамерилась явиться в Лувр, лишь собрав все доказательства преступления Марго. Жорж оказался прав, проделка с кинжалом была явно лишней. Увяз коготок и всей птичке пропасть, — рассуждала Аньес. Верный Карл быстро отыскал мастеров, изготовивших злосчастный кинжал, и с легкостью выкупил у оружейника и ювелира расписки королевы Наваррской. А барон де Витто, в компании трех головорезов прикончивший дю Гаста, был так устрашен угрозой отправиться в Релинген, а в Релингене украсить собой колесо, что поведал принцессе все подробности заговора Маргариты, не умолчав даже о том, какую плату потребовал с королевы Наваррской, и как мадам Маргарита расплатилась с ним прямо на кладбищенских плитах монастыря августинцев.

Когда принцесса Релинген в великолепном испанском платье явилась в Лувр, придворные мгновенно расступились на пути ее высочества, а сама королева-мать тяжело поднялась из кресла и сделала три шага навстречу молодой женщине. Впрочем, расписки Марго и показания барона де Витто заставили ее вновь сесть. Неприступный вид племянницы короля Филиппа вызвал у королевы самые дурные предчувствия, и она могла только слабо пообещать, что все виновники преступления понесут заслуженную кару. Но когда принцесса Релинген вопросила, по какому праву был отдан приказ повесить суверенного принца, мадам Екатерине показалось, будто у ее ног разверзлась бездна. В глубине души королеве-матери хотелось отыскать болтуна, посмевшего разоткровенничаться, и отправить его в Бастилию лет эдак на двадцать. К несчастью, наказание глупца ничем не могло помочь его величеству, поэтому мадам Екатерина взволнованно принялась уверять Аньес, будто столь ужасающий приказ был вызван дурным влиянием юных друзей короля, умолять молодую женщину предать все забвению и ни в коем случае не расстраивать принца сообщением о досадном недоразумении.

Принцесса великодушно согласилась не писать о происшедшем супругу. Во-первых, ее высочество полагала, что доверять подобные сведения бумаге и гонцу было слишком опрометчиво. Во-вторых, была не в силах предугадать, как подобное известие могло повлиять на мужа. Аньес была уверена лишь в одном, Жорж придет в ярость, но вот станет ли он собирать войска для Лиги или короля Наваррского, заделается ли ярым лигистом или не менее ярым протестантом — решить не могла. Нельзя сказать, будто принцессу расстраивали поджидавшие короля несчастья, однако слишком резко менять свою жизнь ее высочеству не хотелось.

Уверившись, что хотя бы с этой стороны Генриху не грозит опасность, королева-мать приободрилась. Следовало как можно скорее поведать обо всем сыну, наказать Марго, Витто и миньонов и на всякий случай выплатить принцессе Релинген сто тысяч ливров за причиненное беспокойство.

Беседы с сыном и дочерью не заняли у королевы слишком много времени, и в результате этих бесед король Генрих разрыдался и в припадке раскаяния вознамерился устроить покаянное шествие, а перепуганная Марго удалилась на месяц в монастырь. Правда, первоначально безалаберная королева попыталась возражать матери, но разъяренная Екатерина не пожелала слушать оправдания Маргариты:

— А что ты хочешь, дочь? — гневно заговорила итальянка, когда Маргарита умолкла. — Объясняться с братом? Что ж, иди, я тебя не держу. Расскажи Генриху, как ты лишила его сразу двух друзей и облегчила его сундуки на сто тысяч ливров. Расскажи, как ради этого ты отдалась первому встречному головорезу и где? В стенах монастыря! Иди, дочь, иди. Но если Генрих отправит тебя в Бастилию или заколет тем самым кинжалом, что ты ему подсунула, ты сама будешь в этом виновата. Выбирай — разговор с Генрихом или монастырь. Ничего иного я предложить тебе не могу.

Маргарита представила ярость брата и выбрала монастырь. Несчастные миньоны скинули шелка и бархат и в нарядах капуцинов отправились вслед за королем, шлепая босыми ступнями по парижским улицам, изредка потчую друг друга слабыми касаниями плетей и вскрикивая от боли под безжалостными ударами Шико. Но самая большая неожиданность ожидала молодых людей по окончании процессии, ибо не успели юнцы скинуть рясы и доползти до кроватей, где их должны были облепить примочками, как капитан де Нанси, не дав молодым людям смазать раны или хотя бы переодеться, взял несчастных под арест и доставил в Бастилию.

Последнее происшествие окончательно доказало всем, что становиться на пути принцессы Релинген не стоит.

Как ни странно, лишь барон де Витто в результате всех этих передряг не пострадал. Отправлять наемника на эшафот или в Бастилию казалось Генриху слишком мелким. К чему наказывать жалкого убийцу, когда враг обнаружился в его собственной семье? К тому же Генрих не мог допустить, чтобы обстоятельства дела Витто стали известны повсеместно, справедливо рассудив, что тогда королевский дом Валуа не найдет достаточно белил, чтобы скрыть краску на щеках. Таким образом, наемный убийца отделался изгнанием и был просто счастлив, так удачно избежав колеса и четвертования.

Отъезд принцессы Релинген в Лош вызвал общий вздох радости и облегчения. Измученные и обозленные после недельного заточения «львята» смогли выйти на свободу и сполна отплатить обитателям Лувра за выпавшие на их долю невзгоды. Королева Наваррская в своем монастыре осмелилась написать брату. А королева-мать принялась составлять послание племяннику, надеясь, что дальняя дорога смягчит сердце оскорбленного принца и он оставит планы мести.

И вот тут королеве Екатерине был нанесен новый удар.

После печально окончившейся свадьбы молодая королева Луиза пребывала в состоянии полнейшей растерянности. Любовь Генриха, в которую она, было поверила, обернулась обманом. Друзья короля отнимали у него почти все свободное время, которое он не спешил дарить супруге. Единственный человек, оказывающий молодой женщине поддержку при жестоком дворе, был мертв, а скорбь по нему короля была столь велика, что он совершенно забросил Луизу. Ко всему прочему из дошедших до молодой женщины слухов следовало, что ее брак не так уж и бесспорен и вполне может закончиться монастырем.

Молодой королеве казалось, будто придворные шушукаются за ее спиной, посмеиваются и с нетерпением ждут какой-нибудь ошибки, собственные дамы и фрейлины смотрят с пренебрежением и осуждением, а уж вельможи и вовсе считают пустым местом. Королева Екатерина утешала невестку, как могла, рассказывала о своей собственной печальной судьбе и напоминала о долге перед короной, но когда при дворе появился незаконный сын Генриха, поняла, что внести покой в семью сына будет нелегко.

Увидев живое напоминание о давнем приключении супруга, королева Луиза разрыдалась и заперлась в спальне, придворные с любопытством уставились на смущенного короля, а королева Екатерина разгневалась. Если бы приключившаяся неловкость имела своей причиной женское коварство, она бы еще смогла это понять, пусть и не простить. Но стать жертвой обычной женской глупости и тщеславия… Это было слишком!..

Строго взглянув на виновницу переполоха, королева-мать сообщила графине де Коэтиви, что весьма тронута ее заботой о крестнике и постарается, чтобы юный шевалье поступил в королевские пажи. Однако, оставшись со своей придворной дамой наедине, королева Екатерина проявила куда меньше снисхождения, чем прежде, и слова ее разили не хуже бича.

— О чем вы думали, милочка, когда везли сюда моего внука?! — гневно вопрошала Екатерина. — Нет! Молчите, я не желаю слушать ваши оправдания! Вы поставили в неловкое положение короля. Вы оскорбили королеву. И ко всему прочему вы поставили в ложное положение моего внука! Да вас стоило бы отправить в монастырь убогих жен, и, видит Бог, если вы допустите еще одну подобную же выходку, я это сделаю!

Перепуганная графиня молчала. Узнав о бегстве кузена, Луиза де Коэтиви решила порвать всякие связи с опальным семейством. Полагая, будто Релингены уже ничем не могут быть ей полезны, графиня поспешила напомнить его величеству о связывавших их некогда узах, даже не дождавшись известия о том, чем закончилась вспышка ярости короля. Открытие, что опала кузена Жоржа продлилась не дольше майского дождика, поразила Луизу. Холодность Генриха, через несколько недель после свадьбы вовсе не жаждущего вспоминать грехи юности и награждать бывшую подругу, ошеломляла, а гнев королевы-матери ужасал. Луиза не знала, как смягчить гнев Екатерины и пришла в себя только после вопроса королевы-матери дворянин ли ее внук.

— О да, ваше величество, — пролепетала графиня, — принц Релинген обеспечил ему титул шевалье де Шервилера.

— Я всегда была уверена в предусмотрительности племянника, — удовлетворенно кивнула королева-мать. — Но ты, дуреха, чуть было не испортила все, что только можно. Хотела бы я знать, на что тебе твоя голова? Неужели только для того, чтобы носить красивые прически и стрелять глазами по сторонам? Нашла время, привезти моего внука ко двору! Что ж, что сделано, то сделано, но сейчас твое присутствие при дворе неуместно. Отправляйся к Франсуа, умоляй его вернуться в Париж, уверяй, что после женитьбы его брат не будет в нем нуждаться, и если он захочет сохранить достойное место при дворе, ему следует смирить гордыню и склониться перед королем. Мне все равно, как ты его уговоришь, но если через месяц мой сын не вернется ко двору, ты отправишься в монастырь, а уж потом пусть твой муж решает твою судьбу! Поняла?!

Луиза смогла только покорно склонить голову.

— А теперь отправляйся к королеве и моли ее о прощении. И сегодня же выезжай!

Графиня присела в низком реверансе, смиренно поцеловала руку королевы-матери и отправилась к королеве Луизе. Страх, гнев, жалость к себе и еще какие-то непонятные чувства рвали душу молодой женщины в клочья. Если бы навстречу Луизе попался король, она вполне могла бы спросить, что он нашел в девице де Водемон, скучной и бесцветной. К счастью для Луизы, до покоев молодой королевы она добралась без приключений, а, испросив аудиенции, пришла в себя. Убедить в чем-либо королеву-провинциалку было не так уж и трудно. Луиза не сомневалась, что сможет стать подругой лотарингской простушки, и полагала, что в будущем это сослужит ей хорошую службу.

Несчастная королева онемела, когда дама, ставшая причиной ее горя, встала перед ней на колени и почтительно коснулась губами подола ее платья. Эта красавица, такая великолепная в своем роскошном наряде, казалась молодой королеве богиней, и она не могла понять, что этой победительнице могло понадобиться от нее, покинутой и несчастной.

Огромные глаза графини светились преданностью, руки были сложены как для молитвы, голос проникал в самое сердце. Луиза де Коэтиви просила королеву простить ей невольную вину, ссылалась на грех юности и даже уверяла ее величество, будто привезла ко двору сына короля единственно для того, чтобы поддержать королеву и доказать ей, что она без труда сможет выполнить свой долг и подарить королевству множество законных наследников.

— Ради короля, ради вас, государыня, я пожертвовала свой честью! — вдохновенно вещала графиня. — Я не прошу награды, служить вам счастье для меня…

Ошеломленная, сбитая с толку подобным напором, королева Луиза могла лишь смотреть на распростертую у ее ног графиню, отчаянно силясь понять, что все это значит. Проникновенный и нежный голос графини очаровывал, начисто лишая королеву способности мыслить. Прекрасные глаза завораживали. Словно во сне ее величество протянула графине руки и подняла с колен. Две Луизы поцеловались как лучшие подруги.

Через три часа графиня де Коэтиви покинула Париж. Ее ждал Анжер, его высочество принц Франсуа и планы мести. Луиза решила выполнить распоряжение королевы-матери, но при этом постараться, чтобы возвращение Франсуа причинило как можно больше неприятностей забывчивому королю.

ГЛАВА 3

О пороке и добродетели

В свои двадцать два года его высочество принц Франсуа де Валуа был весьма решителен. Что бы ни думала королева Екатерина о младшем сыне, Франсуа не требовалось долго подбивать на мятеж — принц обожал оружие, доспехи и все, что было с ними связано, и эта любовь проявлялась у Франсуа не только тогда, когда надо было позировать художникам. К шуму и сражениям принц был готов всегда, а его тщеславие было столь велико, что он не желал склонять головы ни перед кем, в том числе и перед братом-королем. И при этом ничто в облике принца не свидетельствовало о подобной решимости. Маленький и толстый, с лицом, изуродованным оспой, с выпуклым рахитичным лбом, Франсуа казался застенчивым и тихим, но человек, поверивший в кротость его взгляда, немало рисковал. Силой или интригами, убеждением или подкупом, принц жаждал проложить путь к трону, а его дворяне, столь же честолюбивые и необузданные, как и принц, всеми силами стремились помочь сеньору в осуществлении этих планов.

Анжер в полной мере оценил усилия принца и его дворян.

Чуть ли не каждый день в столице провинции проходили смотры наемников. Вооруженные отряды ввозили в столицу продовольствие. Оружейники и шорники трудились даже после сигнала к тушению огней. На стенах Анжерского замка устанавливались новые пушки. А в самом замке чуть ли не каждый вечер устраивались шумные празднества и балы. Правда, наемники герцога регулярно устраивали потасовки на улицах и по кабакам, задирали горожан, оскорбляли их жен и дочерей. Оружейники и шорники так и не получили обещанную плату за труд, а окрестные деревни были разграблены подчистую. Хотя Франсуа был не самым бедным человеком во Франции, оплата союзников, наемников, оружия, лошадей и празднеств требовала таких средств, что герцог все чаще задумывался, как быть, тем более что известие о свадьбе брата выбило из под ног Франсуа опору.

В поисках продовольствия отряды графа де Бюсси вынуждены были все дальше и дальше отъезжать от Анжера, а доведенные до отчаяния крестьяне все чаще хватались за вилы и ножи. Жители Анжера, вначале с восторгом встретившие принца, все чаще начинали ворчать и втихомолку славить короля. Даже свита герцога, включая неустрашимого Бюсси, все чаще вздыхала о Париже, вспоминала фрейлин королевы-матери, королевские охоты и балы. Было о чем задуматься.

Когда Луиза де Коэтиви предстала перед принцем, его высочество уже вполне созрел для возвращения в Париж. Франсуа не мог найти лишь достойную причину, способную скрасить бесславное возращение. Узнав от Луизы о ссоре старшего брата с принцем Релинген, Франсуа одновременно обрадовался и опечалился. Приятно найти основание для продолжение мятежа, но что делать с этим основанием, если на мятеж нет средств?! Оставалось превратить причину для войны в причину для заключения мира. Он вернется к королю не как неудачник, а как верный брат, решивший отбросить личные интересы, дабы поддержать его величество в трудные времена. Как полагал Франсуа, за такое возвращение он сможет просить у брата многое — деньги, титулы и владения, получив же деньги и владения, всегда сможет отстоять свои права.

Графиня де Коэтиви была разочарована. Франсуа-проситель меньше всего способен был оправдать ее надежды, и Луиза презрительно сморщила нос:

— Вот как, мой принц, вы готовы простить вашему брату все оскорбления? Даже то, что он посягнул на ваше наследство, вступив в незаконный брак?

— Приходится, раз сундуки пусты, — с не меньшей язвительностью отвечал принц. — Или вы готовы пожертвовать на мое дело Вилландри?

Под насмешливым взглядом Франсуа Луиза смутилась. Следовало немедленно что-то сказать, пока принц не принялся высмеивать ее в компании Бюсси и прочих острословов.

— Если бы мое Вилландри могло спасти ваше высочество, я бы немедленно отдала его вам, — провозгласила графиня, — но, к сожалению, этот дар не заполнит ваши сундуки. Вам нужно нечто большее. Вы сеньор нескольких крупных герцогств, не считая владений поменьше, так почему бы вам не взять под опеку оставшихся в ваших землях сирот?

— Да вы с ума сошли, Луиза?! — возмутился принц. — К чему мне такая обуза?

— О, ваше высочество, вы неправильно меня поняли, — торопливо заговорила графиня. — Эти злосчастные войны оставили столько сирот, что как сеньор Алансона, Анжу, Турени, Эвре, Шато-Тьерри, Манта и Бофора, вы просто обязаны позаботиться о своих осиротевших вассалах. Тогда, как опекун, вы получите право распоряжаться имуществом бедняжек. Не думаю, что кто-то дерзнет спрашивать с вас отчет за опеку. Заполнив же свои сундуки, вы не будете зависеть от прихотей брата. Только это я и имела в виду, а вовсе не желание обременить вас новыми заботами и денежными тратами.

Франсуа на мгновение задумался, а затем улыбнулся. Идея была неплоха, а найти применение имуществу опекаемых он всегда сможет. Оставалось только решить, что делать с самими сиротами.

— А зачем с ними что-то делать, мой принц? — пожала плечами Луиза. — Девчонок вполне можно будет отправить в монастыри… до самого совершеннолетия… или навсегда… Мальчишек на службу — в пажи или ваши войска. Это немалая честь — служить наследнику престола. И, кстати, Франсуа, разрешите для меня одну маленькую загадку, почему вы, дофин Французского королевства, называете себя просто герцогом Алансонским? Подобный титул подходит представителю младшей ветви рода, но не наследнику престола. Покуда вы именуете себя столь просто, ваш брат и его советники то и дело забывают о ваших правах. Так примите имя сеньора Анжу, напомните всем, что наследник французского престола заслуживает почтения и уважения.

Второй совет Луизы пришелся так же по душе Франсуа, как и первый. Его высочество торжественно объявил, что решил оказать поддержку своему дорогому брату, а также исцелить раны, нанесенные войной многострадальной Франции, взяв под опеку своих вассалов-сирот. Двор дофина и весь Анжер славили великодушие принца, доверенные люди Франсуа везли к его двору сирот из его обширных владений, а самые надежные — накладывали руку дофина на имущество опекаемых. Вино, лес, драгоценности и деньги — люди принца не брезговали ничем. Где-то уже стучали топоры, где-то подсчитывали будущие барыши от продажи урожая, где-то шла оценка извлеченных из оправ камней, где-то переплавляли оправу, а также золотую и серебряную посуду. Ликующий Франсуа спешно пополнял свои сундуки, и лишь сами сироты несколько досаждали ему.

Временами принц жаловался, что Луиза превратила его двор в нечто среднее между монастырем и казармой. Временами уверял, что отправить девчонок по обителям можно было и минуя его дворец. Впрочем, представления опекаемых вассалов несколько скрашивали Франсуа скуку, и на церемониях присяги он с удовольствием целовал девиц в губы и протягивал для поцелуя руку юным шевалье. Распорядитель даже охрип, повторяя его высочеству имена вассалов и объясняя сиротам, кто из них имеет право обнять дорогого опекуна на уровне локтей, кто бедер, а кто колен.

Франсуа чуть не лопался от гордости: деньги и всеобщее преклонение ласкали самолюбие его высочества. Герцог Анжуйский даже стал подумывать, не задержаться ли ему в Анжере, но Луиза де Коэтиви, помня угрозы королевы-матери, беспрестанно торопила дофина, напоминала, как важно вовремя сказать нужные слова королю, опьяняла рассказами о будущих почестях и новых титулах.

Соланж де Сен-Жиль, одна из невольных воспитанниц принца, как и все ожидала отправки в монастырь. Когда через месяц после смерти матушки за ней приехали от герцога Анжуйского и Туреньского, дабы передать под опеку принца, девушка обрадовалась, но за несколько дней жизни под опекой его высочества поняла, что его «забота» не была бескорыстной. Большой зал Анжерского замка, в котором были поставлены тридцать шесть кроватей, напоминал монастырский дортуар, но был гораздо менее удобен для жизни. Графиня де Коэтиви, которой был поручен надзор за воспитанницами, всегда была холодна и надменна, никогда не пыталась утешить оторванных от родного дома девочек, а на слезы малышей отвечала лишь презрительным пожатием плеч. Приставленные к воспитанницам служанки быстро усвоили манеры графини и обращались с девочками с почти нескрываемым пренебрежением. Ко всему прочему болтовня бойких девиц не оставляла сомнений, что именно привлекало его высочество в многочисленных воспитанниках.

Проведя полжизни в стенах монастыря, Соланж не боялась заточения в обители, но слезы малолетних воспитанниц принца вызывали у нее жалость. К счастью, монахини Шинонского монастыря учили девиц не только не унывать, но и утешать, так что юная хозяйка Азе-ле-Ридо принялась вытирать девочкам слезы, говорить, как заботится о них добрый сеньор, рассказывать о прелести жизни в монастыре, о прекрасных садах, в которых они смогут гулять, о добрых монахинях, которые научат их всему, что необходимо знать и уметь благородным дамам, и о подругах, которые у них непременно появятся.

Герцог Анжуйский уже давно не сомневался в собственной исключительности и все же, услышав из-за двери похвалы в свой адрес, остановился. Похвалы приятно кружили голову, восхвалявший его голос был прелестен. Его высочество обернулся:

— Кто это? — спросил он Луизу де Коэтиви.

— Кто-то из ваших воспитанниц, — равнодушно ответила графиня, и Франсуа толкнул дверь.

Картина, открывшаяся взору принца, могла очаровать поэта или художника, но Франсуа увидел лишь зареванных девчонок, собравшихся вокруг старшей подруги. Одетая в глубокий траур девушка была весьма недурна собой, и на миг принц даже пожалел, что такая красота скоро навсегда скроется под монашеским покрывалом.

— Так-так, — заговорил принц. Заслышав его голос, воспитанницы немедленно вскочили со своих мест и присели перед сеньором в низком реверансе. Франсуа небрежно махнул рукой, разрешая девочкам подняться. — Вы действительно желаете отправиться в монастырь, мадмуазель?

Соланж выпрямилась и скромно кивнула.

— Я только прошу вас, ваше высочество, разрешить мне удалиться в Шинонский монастырь.

— Так далеко? — Франсуа был удивлен.

— Этот монастырь выбирал еще мой батюшка. Он говорил, там хорошая школа и надежные стены, а в наше время это даже важнее школы.

Его высочество хмыкнул.

— Как вас зовут, мадмуазель, и сколько вам лет?

— Мария-Антуанетта-Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, ваше высочество, — девушка вновь присела в реверансе, как того требовал этикет. — Мне семнадцать лет.

— Ну что ж, я обдумаю вашу просьбу, — величественно обронил принц и вышел.

Соланж де Сен-Жиль не лгала его высочеству, но всей правды также не говорила. Девушка не боялась монастырских стен, но навеки оставаться в обители и тем более принимать постриг также не собиралась. Но у кого бедная сирота могла найти защиту и поддержку? Король Наваррский, ее кузен, был далеко, точно так же как и ее жених, а чтобы иметь возможность написать им и просить о помощи, надо было попасть в Шинон, где монахини не успели забыть ее и ее батюшку. Попасть же в Шинон было делом нелегким. Для этого следовало никому не перечить, быть наивной, тихой и покорной.

Его высочество был очарован. Девица Сен-Жиль была так не похожа на красоток его матушки, что Франсуа почувствовал непривычное волнение. Такая наивность, такое преклонение перед его особой требовали достойной награды, а принц не знал лучшего подарка, чем собственная страсть. Луиза де Коэтиви выслушала восторги принца с полнейшим хладнокровием. Как полагала графиня, небольшое приключение перед отъездом должно было развлечь принца, да и девчонке будет что вспоминать в своем монастыре.

Пока девочек одну за другой отправляли в выбранные для них обители, Франсуа повелел переселить мадмуазель де Сен-Жиль в отдельную комнату, ибо подготовка к отъезду в Шинон требовала времени, а оставаться в одиночестве в большом гулком дортуаре было глупо. Соланж терпеливо ждала отъезда в монастырь, мысленно составляла письма кузену и жениху, но когда явившийся в ее комнату принц сообщил о своей любви и предложил немедленно ее испытать, испугалась. Так далеко ее покорность не простиралась.

Нет, если бы Соланж воспитывали бойкие камеристки, проведшие пару лет при королевском дворе, девушка вряд ли нашла что-либо дурное в мимолетной связи с принцем и постаралась бы извлечь из этой связи все возможные выгоды. По мнению придворных девиц титулы, должности, драгоценности или деньги были гораздо лучшим приданным для будущего мужа, чем невинность жены. Однако воспитанная в тиши монастыря и посетившая двор лишь однажды, в далеко не лучшие его дни, Соланж смогла только напомнить принцу о грехе и добродетели. Франсуа расхохотался. Он смеялся до слез, до колик, до того, что ноги перестали его держать, и он повалился на стул. Отер с глаз слезы и вновь расхохотался. Подобной наивности он не ждал даже от провинциалки.

— Боже мой, мадмуазель, да кто внушил вам подобную чепуху?! — воскликнул герцог Анжуйский, слегка придя в себя.

— Монахини Шинонского монастыря, — дрожащим голосом отвечала Соланж.

Франсуа поперхнулся — смеяться над монахинями вряд ли было уместно, но давняя привычка выкручиваться помогла мгновенно найти выход.

— Полагаю, ваши монахини рассказали вам и о долге вассалов перед сеньором, — важно заметил он. — Так вот, как ваш сеньор я имею право на вашу службу, а уж в чем она будет заключаться, решать мне. Надеюсь, вы знаете свой долг?

— Но у меня есть и другой долг — я помолвлена… у меня есть жених, — сбивчиво сообщила Соланж принцу.

— Вас смущает помолвка? — удивился Франсуа. — Какая чепуха! Как ваш сеньор и опекун я разрываю ее. Как видите, вы совершенно свободны и теперь ничто не мешает вам выполнять свои обязанности. Ну же, дорогая, оставьте эти глупости!

Соланж затравленно оглянулась.

— Но, ваше высочество, — взмолилась она, — долг каждой девицы выйти замуж, принести святые обеты перед алтарем и подарить своему супругу множество наследников. Если, как вы хотите, я исполню свой долг перед вами, я обокраду своего будущего мужа…

Смеяться Франсуа был уже не в силах.

— Значит, вам очень хочется замуж? — со стоном проговорил он. — Ну что ж, это тоже можно устроить. Когда я стану вашим мужем, надеюсь, вы выполните свой долг.

Луиза де Коэтиви онемела, когда герцог Анжуйский с самодовольной улыбкой сообщил, что женится. С некоторой растерянностью напомнила принцу, что уже замужем.

— Да причем тут вы, Луиза? — бесцеремонно перебил любовницу Франсуа. — Я женюсь на малышке Сен-Жиль. Коль скоро бедняжка так добродетельна, что получить ее иначе невозможно, придется вступать в брак. В конце концов, мне уже двадцать два — пора обзаводиться наследниками.

— На простой дворянке… — только и могла пробормотать Луиза.

— Ну, не такой уж и простой, — возразил Франсуа, к величайшему сожалению графини хорошо помнивший уроки генеалогии. — Мой брат женился на кузине герцога Лотарингского, а Сен-Жиль все же кузина короля.

— Гугенота! — зло бросила Луиза.

— Ну, так и прекрасно, — обрадовался принц. — Я ведь и хотел договориться с Беарнцем, вот и договорюсь. Девица католичка, ее ближайший родственник — протестант, что сможет противопоставить этому союзу мой брат? К тому же Сен-Жиль молода, хороша собой, здорова. Уверен, она нарожает мне множество сыновей и не будет вмешиваться в мои дела. А вот будет ли признан законным брак Генриха, еще вопрос. Думаете, ваш кузен просто так отправился в Рим?

— Но если вам так нужен союз с королем Наваррским, женитесь на его сестре, — попробовала воззвать к разуму принца графиня. — У королей слишком много таких кузин, как эта Сен-Жиль… Святая Дева, да у нее даже титула нет!

— На кой черт мне ее титул? — возразил принц, с удивлением воззрившись на Луизу. — Мне нужна тихая и покорная жена, которая будет знать свое место и исправно рожать мне наследников. А ваши принцессы и королевы слишком много о себе мнят!

— Но добродетель приедается… — напомнила Луиза.

— И что? Вы-то никуда не денетесь, — пожал плечами Франсуа. — Послушайте, Луиза, чего вы добиваетесь? Хотите расстроить меня? Вы же видите, я хочу эту девицу, но у меня нет возможностей заполучить ее, если я не женюсь. Вы что же, хотите, чтобы я страдал или поступил недостойно принца? Просто удивительно, как мало вы меня любите… — проворчал Франсуа.

— Ради вас я оставила короля! — гордо напомнила Луиза, как делала всегда в моменты ссор. — И я докажу вам, как много вы для меня значите. Если бы я не любила вас, я бы и слова не сказала против этой безумной женитьбы. Но я не могу допустить, чтобы вы связали себя по рукам и ногам, отказавшись от возможности вступить в более выгодный брак. Что ж, вы хотите эту девицу, а она хочет замуж за принца. Прекрасно, обвенчайтесь с ней — в конце концов, не так уж и трудно нанять на роль священника какого-нибудь комедианта. Вы получите желаемое и сохраните свободу, а Сен-Жиль ничего не заподозрит.

— Это рискованно… — с некоторым сомнением произнес принц.

— Чем?! Девица не так уж и умна, даром что добродетельна. Если вы скажете, что не желаете ее появления при дворе — она будет тихо сидеть взаперти. Когда же она вам надоест, вы сообщите ей, что король опротестовал этот брак, папа по его просьбе аннулировал его, и отправите ее в монастырь. Она будет молиться и вспоминать, как была женой принца. Вот и все.

— А если она забеременеет? — уже с интересом спросил Франсуа.

— Тогда вы выдадите ее замуж за кого-нибудь из верных людей, который даст имя вашему ребенку. Боже, Франсуа, во Франции достаточно дворян, которые за скромное вознаграждение готовы оказать принцам подобные услуги. Что в этом такого?

Герцог Анжуйский задумчиво потер подбородок, затем кивнул.

— Ну что ж, устроим представление, так даже веселей. Но, учтите, малышка не должна ничего заподозрить. Все должно быть достоверно, в полном соответствии с этикетом. Я представлю вас ей как ее придворную даму…

— Меня?! — графиня возмущенно вскочила. — Чтобы я стала придворной дамой какой-то провинциальной девчонки?

— Не девчонки, а моей невесты и будущей жены, — холодно возразил Франсуа. — Хватит, Луиза, ваши капризы мне наскучили! Полагаю, весь двор и даже Сен-Жиль знает, кто вы, так неужели вы полагаете, что как любовница не должны были бы склониться перед моей женой? Или вы считаете, что в угоду вам я вообще никогда не женюсь?! Смешно… — принц пожал плечами. — Утешьтесь тем, что это не навечно. И потом, кому еще я могу поручить надзор за девицей? Одни недостаточно умны, другие — болтливы.

Луизе де Коэтиви ничего не оставалось, как принять поручение принца. Но, оставшись в одиночестве после ухода Франсуа, графиня дала волю слезам. И какой злой рок заставил ее вступить в брак?! Склоняться перед дочерью императора[2] было необидно, но уступать провинциальным дурехам вроде Луизы де Водемон или Соланж де Сен-Жиль было невыносимо. Чем эти дурочки лучше ее? Да ничем! У Водемон не было ни гроша за душой, у Сен-Жиль нет титула. И все же ради этих простушек Генрих и Франсуа совершали то, что никогда не делали ради нее. О да, брак Сен-Жиль будет обманом, а затем ее ждет монастырь, но все же из-за этой девчонки Франсуа готов страдать, идти на хитрости, изворачиваться и рисковать, а ее считает чем-то вроде мебели в своей спальне, мебели, которая никогда не взбрыкнет и никуда не денется.

Если бы она не была замужем… если бы у нее был другой муж… Ну почему кузен Релинген не подыскал ей какого-нибудь престарелого герцога, который через пару месяцев после женитьбы покинул бы этот свет? Или глупого юнца, которого было бы нетрудно подтолкнуть к безнадежной дуэли? Она обрела бы свободу, и Генрих смог бы жениться на ней. Или, в крайнем случае, Франсуа. Так нет же, кузену понадобилось выдавать ее за человека здравомыслящего, хуже того — за дипломата!

Луиза давно поняла, что спровоцировать супруга на дуэль не было никакой возможности. Даже если бы кто-нибудь из дворян швырнул ему перчатку прямо в лицо, граф де Коэтиви вернул бы ее хозяину с таким достоинством, что несчастный полчаса бы извинялся за то, что сей предмет одежды так неудачно слетел с его руки, а потом помчался бы в монастырь замаливать грехи. Граф же невозмутимо продолжил бы свой путь, сопровождаемый шепотом восхищения и преклонения.

Временами подобная непрошибаемость сводила графиню с ума, и она который год спрашивала себя, почему принц Релинген так поступил? Что это было: непроходимая глупость или злой умысел? Найти ответ она не могла.

И все же, ничто не длится вечно. Слезы графини иссякли, она успокоилась, а наутро была готова к началу комедии. Со вздохом выбрала самое скромное из своих платьев, дабы ненароком не затмить «невесту» дофина, отказалась почти от всех украшений и даже спрятала волосы под кокетливым чепчиком. Необходимость последнего шага заставила Луизу окончательно возненавидеть юную мадмуазель и графиня утешала себя лишь тем обстоятельством, что торжество провинциалки будет недолгим.

При появлении принца и графини де Коэтиви Соланж поспешно встала, а когда Луиза дважды присела перед ней в низких реверансах и назвала «мадам», побледнела. Обращение «мадам» полагалась лишь девицам из высшей знати, а два реверанса — только супруге дофина.

— Но, ваше высочество, это невозможно! — воскликнула Соланж, когда принц представил графиню как ее фрейлину. — Наследник французского престола не может жениться просто так. Нужно разрешение… его величество короля… и королевы-матери.

— Как ваш опекун и сеньор я имею право распоряжаться вашей рукой. Как совершеннолетний принц не нуждаюсь ни в чьих разрешениях. Но, впрочем, если вы хотите проверить мои чувства — хорошо. Я не сомневаюсь — их величества с радостью дадут согласие на этот брак, — невозмутимо солгал Франсуа, решив, что там, где есть фальшивый брак, может быть и фальшивое разрешение. — Я как раз собирался сообщить вам, что мы должны ехать в Париж. Не бойтесь, в дороге вам будет служить графиня.

Луиза очаровательно улыбнулась, хотя больше всего на свете хотела придушить маленькую дрянь. Ну, до чего же девчонке хочется в Париж!

Соланж почувствовала, что тонет и, как и всякий утопающий, попыталась ухватиться за последнюю соломинку.

— Но, ваше высочество, я в трауре, не подобает говорить о свадьбе, пока он не закончится…

— Долг перед домом Валуа выше траура, — строго заметил принц. — Не забывайте об этом, мадам. От вас и от вашей способности подарить мне многих наследников зависит будущее французского королевства.

Упоминание о долге окончательно сразило девушку, и она замолчала. Надежды больше не было. Две камеристки, приставленные к ней Луизой де Коэтиви, собирали вещи. Графиня де Коэтиви ни на мгновение не оставляла ее в одиночестве, говорила о счастье служить дому Валуа, об огромной чести, оказанной ей принцем, мило льстила и просила не забывать своими милостями. Соланж смирилась и изо всех сил старалась не вздрагивать при обращении «мадам», не вскакивать при появлении принца и не смущаться, когда блистательная графиня начинала прислуживать ей, словно служанка.

И все-таки платье цвета крамуази, которое она должна была надеть на венчании, не радовало Соланж, как не радовали поджидавшие в Париже корона дофины и обручальное кольцо. Трясясь в карете вместе с графиней де Коэтиви, девушка думала, как печален бывает долг. Как приятно было выполнить волю отца и как грустно — волю его высочества. Только гордость наследницы древнего рода заставляла ее сдерживать слезы, но даже гордость не могла удержать от другого, совсем не приличествующего дворянке чувства — Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо от души завидовала деревенским девушкам. Этим счастливицам долг был неведом. От них не зависела судьба Франции. Они были свободны.

ГЛАВА 4

О том, как за одно утро шевалье де Бретея не узнали три раза, но ему это все равно не помогло

Молодой офицер лет девятнадцати-двадцати стремительно шагал по коридорам Лувра, не оглядываясь по сторонам, не смущаясь и не пытаясь кланяться каждому встречному дворянчику. Подобная целеустремленность казалась странной для любого завсегдатая королевской резиденции, ибо скромный наряд офицера — покрытые грязью куртка, штаны и сапоги, шпоры, с которых при каждом шаге на дворцовые плиты капала кровь, вышедший из моды воротник, простая шляпа с выцветшим пером — не давал молодому человеку права быть гордым. Еще более странным могло показаться то обстоятельство, что юный офицер даже не думал выспрашивать дорогу у встречных лакеев и пажей. Впрочем, проведенных вдали от Парижа лет было недостаточно, чтобы Александр де Бретей забыл Лувр.

За минувшие годы шевалье Александр изменился больше чем королевская резиденция. Между офицером девятнадцати лет и четырнадцатилетним мальчишкой-пажом — большая разница. Если бы у лейтенанта было время следить за собой, молодой человек заметил бы, что в долгих походах его руки и лицо обветрились, волосы выцвели, а взгляд приобрел твердость, которую редко встретишь в столь юном возрасте. Да и голос шевалье — низкий и слегка хрипловатый — ничем не напоминал голос красавчика-пажа, томно распевающего самые непристойные песни Латинского квартала. И при том нельзя было сказать, будто лейтенант утратил красоту. Напротив, в девятнадцать лет шевалье был много красивее чем в четырнадцать, только теперь, когда его красота не была обрамлена в кружева и бархат, она не бросалась в глаза.

Появление молодого человека в Лувре не было связано с желанием шевалье вернуться ко двору. За годы в армии Александр успел понять, что не скучает по придворной жизни. Даже вечное безденежье не особенно угнетало лейтенанта, так же как и командование ротой без патента капитана. С первым Александру помогало справляться умелое хозяйствование Пьера, со вторым — приобретенный за минувшие годы философский взгляд на жизнь. Впрочем, шевалье не переставал надеяться, что со временем добьется успеха. Хотя маршал де Бриссак, прекрасно помнивший подвиги Александра при дворе, относился к молодому человеку с неизменной холодностью, он никогда не мешал ему рисковать на поле брани или же в разведке.

Именно Бриссак и послужил причиной, заставившей лейтенанта прибыть в Париж. Пакет его светлости господину де Бельевру не стоило доверять простому гонцу, и, как это уже случалось не раз, и не два, командующий вспомнил о мужественном офицере, о существовании которого регулярно забывал, коль скоро дела шли хорошо, и вспоминал, если они развивались не так, как бы ему хотелось.

Стремясь как можно лучше выполнить возложенное на него поручение, Александр постарался в четыре дня доскакать до Парижа, ловко обойдя по дороге с десяток засад. И хотя лишь одна из них оказалась подготовленной людьми излишне любопытными, а остальные были устроены обычными лесными грабителями, до того оголодавшими, что они готовы были польститься на тощий кошелек лейтенанта, шевалье, чья осторожность не уступала мужеству, постарался пустить в ход все свои таланты, дабы сохранить пакет, кошелек и самое ценное из своих сокровищ — жизнь.

Благополучно миновав дорожные опасности и достигнув резиденции короля, Александр несколько успокоился. Молодой человек понимал, что временами Лувр бывает опаснее самого темного и разбойного леса, но эта опасность была ему знакома. Так что если бывший паж не собирался раскланиваться с каждым встречным дворянчиком, точно так же он не собирался и хвататься за шпагу при каждом насмешливом взгляде завсегдатаев двора, тем более что этих взглядов было так много, что вызвать на поединок всех насмешников не рискнул бы даже безрассудный Бюсси.

Правда, как бы сдержано и деловито не вел себя Александр, как бы мало не обращал внимания на насмешки, его потертый наряд слишком выделялся среди роскошных одеяний знати, пажей и слуг. Насмешливые и презрительные взгляды сыпались на молодого человека со всех сторон, а его вид так развеселил группку раззолоченной молодежи, что скучавшие в амбразуре окна юнцы оставили свое убежище и двинулись следом за шевалье, громко переговариваясь и то и дело разражаясь смехом.

— Келюс, ты только погляди, какой у этого голодранца маленький воротник! Верно, он вытащил его из сундука своего дедушки…

— Не придирайся, Можирон, — лениво отозвался Келюс. — Каждый, собираясь ко двору, вытаскивает из сундуков все самое лучшее…

— Хотел бы я тогда видеть его худший наряд! — под хохот приятелей сообщил еще один юнец. — Его можно будет выставить в королевском огороде, чтобы пугать ворон!

Миньоны согнулись от хохота. Шевалье де Бретей продолжал путь, не замедляя и не ускоряя шага.

— Интересно, а в луже он тоже выкупался — чтобы оказать честь двору? — возобновил насмешки Можирон.

— А то как же, — вступил в разговор четвертый голос. — Лужа для подобного чучела — это все! Можно воды напиться, можно искупаться, можно на себя полюбоваться…

— Эй, сударь! — крикнул Можирон. — Его величество не подает грязнулям. Ступайте на паперть собора Богоматери, может быть, там вам удастся выпросить пару другую су.

— Пакет от маршала де Бриссака, срочно, — доложил Александр в приемной господина де Бельевра. Несколько разочарованные тем, что развлечение откладывается, королевские миньоны единодушно решили подождать выхода шевалье.

Господин генеральный интендант финансов недовольно покосился на слугу.

— Что там за шум?

Лакей склонился к уху господина и Александр еле расслышал имена юных бездельников:

— Келюс… Можирон… Монтиньи… Сен-Мегрен… Ливаро… Сагонн…

Бельевр поморщился:

— Мальчишки… жалкая пародия на шевалье де Бретея…

Александр с нескрываемым изумлением посмотрел на министра. Заметив этот взгляд, господин де Бельевр заговорил горячо и многословно, словно продолжал давно волнующий его разговор:

— О, Бог мой, лейтенант, конечно, шевалье де Бретей был мерзавцем и негодяем, но, признаться, он был раз в десять красивее этих щенков и раз в двадцать их умнее. Вообразите, красота, ум и честолюбие Алкивиада вместе с хваткой дю Гаста и изворотливостью Макиавелли. Впрочем, шевалье, вы слишком молоды, чтобы эти имена вам что-либо говорили.

Изумление шевалье де Бретея возросло настолько, что превратилось прочти в растерянность. Генеральный интендант финансов понял это весьма превратно:

— Ну-ну, молодой человек, не стоит так явно проявлять провинциальность. Конечно, вы росли вдали от Парижа и не знаете всех тонкостей столичного обращения, но если маршал будет и впредь отправлять вас с поручениями ко двору, вы должны будете понять, в какие двери стучаться, чтобы добиться успеха. Боже мой, шевалье Александр был немногим старше вас, однако прекрасно знал все правила и даже сам их устанавливал. Уж если господин де Нанси признавал в нем прекрасного стратега и тактика… Да, шевалье, в какое печальное время мы живем — дю Гаст убит, Релинген вынужден был покинуть двор, Бретей — вот ведь стервец! — женился… И теперь никто не может удержать сорвавшихся с привязи щенков!

Шевалье де Бретей с трудом подавил искушение ущипнуть себя за руку, дабы убедится, что не спит. Господин де Бельевр продолжал сокрушаться из-за нынешнего обмельчания двора, и Александр мысленно с ним согласился. Уж если его выходки кажутся королевскому министру верхом изящества и утонченности, что же тогда происходит в Лувре теперь?! Лишь известие об отсутствии при дворе Релингена несколько успокоило юношу. Шевалье Александр не мог разобраться, как ему следует относиться к принцу, а также как этот принц относится к нему, и потому предпочитал отложить беспокоящую его встречу на потом. Пока что, решил шевалье, ему вполне хватает насмешек Можирона.

Наконец, господин де Бельевр вспомнил, что юный офицер явился в Лувр не для того, чтобы выслушивать его сетования, и постарался вернуться на деловую стезю.

— Ну, что у вас? — с несколько преувеличенной скорбью поинтересовался генеральный интендант. Александр молча вручил министру пакет.

— Деньги, — проворчал Бельевр. — Всем нужны деньги. Знаете ли вы, шевалье, что в казне нет ни одного экю? И что вы не единственный приезжаете ко мне с подобными посланиями?

Лейтенант де Бретей почтительно склонил голову.

— И, тем не менее, вы собираетесь досаждать мне жалобами на невыплаченное жалование?

— Монсеньор, офицеры готовы продолжить боевые действия без жалования. Как они сражаются уже год. Но наемники…

— Да-да, я знаю, наемники разбегутся, — отмахнулся министр. — Старая песня.

— Нет, монсеньор, — с еще большей почтительностью возразил шевалье Александр. — Наемники не станут разбегаться. Они начнут грабить и жечь окрестности и разносить те самые города, которые еще недавно обороняли. Конечно, если повесить каждого десятого или даже каждого пятого из этого сброда, маршалу удастся навести порядок…

Бельевр посмотрел на офицера более внимательно.

— …но даже если его светлость подавит мятеж наемников, останутся лошади.

— И что с лошадьми? Они тоже чего-то требуют? — язвительно поинтересовался министр.

— Нет, монсеньор, лошади не требуют ничего. Однако же и не слушают уговоров. На место выбывшего солдата не так трудно найти другого, но заменить павшую лошадь почти невозможно.

Генеральный интендант встал из-за стола и прошелся по кабинету.

— А знаете ли вы, сударь, что только позавчера его величество забрал у меня тридцать тысяч ливров для графа де Келюса? А до этого подарил сто тысяч ливров ее высочеству принцессе Релинген?

Лейтенант молчал.

— Фураж им нужен… И что еще?

— В армии не хватает пушечных ядер, пуль для аркебуз и фитилей, — немедленно ответил Александр. — Если его светлость не сможет пополнить армию ремонтными лошадьми и снабдить пушки ядрами — пушки придется бросить. И тогда…

— Хорошо, я понял, — буркнул министр. — Герцог де Бриссак окажется в трудном положении.

— Простите, монсеньор, — осторожно прервал Бельевра лейтенант. — Его светлость хотел предупредить вас вовсе не об этом. Потеряв десятую или даже пятую часть наемников, лишившись кавалерии и артиллерии, армия маршала де Бриссака вскоре перестанет существовать и таким образом дорога на Париж будет открыта как для протестантов, так и для испанцев.

Генеральный интендант поджал губы. Неожиданно он стукнул кулаком по столу и усмехнулся.

— Проклятые щенки! Поневоле пожалеешь об этом негодяе. В конце концов, шевалье Александр всегда понимал доводы рассудка, а его выходки не разоряли казну. Господи, да я бы отдал половину своего влияния, лишь бы этот мерзавец вернулся ко двору!

Александр на мгновение зажмурился.

— Простите, монсеньор, мою дерзость, но я не понимаю. Если вы изволите называть шевалье де Бретея мерзавцем, негодяем и стервецом… то чем же этот шевалье заслужил вашу благосклонность… что вы даже желаете его появления при дворе?!

Министр побледнел. «Клянусь святым чревом!» — прошептал он. «А мальчишка не так прост как кажется. С первого раза запомнить имя… И совершенно верно ухватить суть дела… Не дай Бог, он повторит мои слова… Боже, а если это дойдет до Бретея?!».

— Молодой человек, — осторожно заговорил Бельевр, — вы не так меня поняли. Шевалье де Бретей был весьма достойным дворянином, и я всегда относился к нему с большим уважением. Конечно, у него было немало врагов — а у кого их нет? Но в отношении своих друзей…

«Да разве у меня были друзья?!» — чуть было не воскликнул Александр, но вовремя прикусил язык.

— … шевалье де Бретей был образцовым дворянином. А какая верность королю!.. Какое благоразумие!.. Никто лучше шевалье де Бретея не умел поддержать порядок при дворе… Нет-нет, юноша, говоря о стервецах, я имел в виду тех щенков, что буянят за моей дверью, но никак не шевалье Александра. Какая жалость, что этот достойный дворянин нас покинул. Знаете, молодой человек, я хочу дать вам дельный совет. Если вы когда-нибудь встретитесь с шевалье, будьте с ним как можно любезнее и передайте, что Лувр его ждет. Я буду вам очень обязан.

Совершенно ошарашенный всем услышанным, лейтенант только поклонился. А министр уже продолжал без всякого перехода:

— И, кстати, юноша, вы говорили, вам не платят жалованья. Это весьма прискорбно, но все же мне радостно видеть, что в нашей многострадальной Франции остались дворяне, с такой доблестью переносящие невзгоды.

Александр почувствовал, что теряет нить рассуждений министра. Однако когда Бельевр вытащил тугой кошелек и с жаром сообщил, что всегда рад поддержать доблестного воина, шевалье все понял. Он лишь не переставал удивляться, как одно упоминание его имени заставило раскошелиться министра. Но это было не все. Торопливо порывшись на столе, господин генеральный интендант финансов извлек из-под горы документов какой-то наполовину заполненный пергамент и с отеческой улыбкой протянул его молодому человеку.

— Его светлость написал, что вы командуете ротой, хотя до сих пор состоите в чине лейтенанта. Возьмите этот патент, юноша, и заполните его сами.

Лейтенант, а точнее, уже капитан де Бретей принял из рук министра патент, но не сдвинулся с места, какое бы нетерпение не читал в глазах господина де Бельевра.

— Что еще? — недовольно переспросил генеральный интендант.

— Мое поручение, монсеньор, — почтительно, но твердо промолвил Александр.

— Что ж, — министр задумался. — Я могу дать вам заемное письмо на пятьдесят тысяч ливров…

— Двести, — поправил де Бельевра юный шевалье.

— Сто, — хмуро возразил министр. Поскольку эта была именно та сумма, на которую рассчитывал командующий, Александр смиренно склонился перед генеральным интендантом, всем своим видом давая понять, что покоряется воле, которая выше его. — И торопитесь, капитан, там вас ждут, — Бельевр патетически махнул рукой за окно, словно именно в луврском дворе маялся маршал де Бриссак, тоскливо разглядывая окна министра. Молодой человек непроизвольно повернул голову вслед за жестом Бельевра и генеральный интендант финансов обомлел. Только сейчас он понял, что юный офицер очень красив.

Господин де Бельевр задумался. А почему бы и нет? Свет не сошелся клином на шевалье де Бретее. Этот вояка был сообразителен и хорош собой, и если он его поймет — ей Богу, он устроит судьбу юнца!

— Послушайте, шевалье, — медленно и многозначительно заговорил министр. — Я хотел бы вам чем-нибудь помочь — если вы, конечно, готовы меня понять. С вашим умом и внешностью… Нет-нет, я не жду от вас ответа прямо сейчас, приходите ко мне завтра, в это же время. И как следует поразмыслите, прежде чем на что-то решиться. Посмотрите в зеркало. И еще, шевалье, приходите не в таком…

Министр на мгновение задумался, подбирая слова поделикатней.

— … не в таком воинственном виде, — наконец-то закончил он.

Патент, кошелек, заемное письмо… Александр вышел от министра с поклажей, обязанной привести в восторг любого нищего офицера, и, тем не менее, его настроение было весьма далеким от радужного. Шевалье де Бретея все еще помнили при дворе и даже более того — за прошедшие годы его имя обросло таким количеством легенд, что бывший паж сам себя не узнавал. Капитан не знал, что и думать, обнаружив, что неприязни к шевалье Александру при дворе проявляется все меньше, а вот восторгов — все больше. Может быть, прежде господин де Бельевр обращал на шевалье де Бретея не так уж и много внимания, однако сейчас готов был подвигнуть молодого офицера на то самое, от чего тот уже бежал пять лет назад. Словно сомнамбула Александр подошел к большому зеркалу, украшавшему приемную министра, и в полном остолбенении уставился на собственное отражение.

— Вот он, господа, вышел! — раздался за спиной офицера радостный голос Келюса. — Вы только взгляните, оборванец вообразил себя Антиноем!

Шевалье Александр непроизвольно сжал кулаки.

— Сударь, не надо смотреть на зеркало с таким испугом. Это то же самое, что и лужа! — издевательски сообщил Можирон. — Только много больше и дороже.

— А, по-моему, господа, он просто любуется своим нарядом. Ну да, такие живописные лохмотья. Надо будет посоветовать Джелози пошить себе подобные. В фарсе это будет смотреться преуморительно…

Александр стиснул зубы и взвесил в руке кошелек. Если внутри золото — значит, он получил не менее тысяч ливров, полугодовое жалование. Негусто. Молодой человек припомнил обрывки разговоров, упоминания о большем бале через десять дней и озабочено сдвинул брови. Может быть, он и успеет привести в порядок лицо, но как быть с руками? А, черт, плевать! В конце концов, для чего-то в Париже существуют перчаточники!

— … а цвет-то цвет — ужас! Хотел бы я знать, каким он был изначально… — задумчиво сообщил Сен-Мегрен. — Держу пари, коричневым.

— Коричневый он сейчас, — не согласился Сагонн. — А раньше был синим.

А вот наряд придется шить, мрачно думал Александр. Как раз синий. Или лучше белый — с золотом. И каким-то образом уложиться в тысячу ливров. Господи, да стоит мне назвать свое имя портному, и он не захочет взять с меня ни су… и будет хвастать по всему Парижу, что у него одевается сам шевалье де Бретей, и заработает на этом десять тысяч… Нет, не стоит афишировать свое прибытие раньше времени.

— Коричневый, синий, — пожал плечами Можирон. — Давайте спросим у оборванца. В конце-то концов, почему бы нам не устроить суд Париса?

— Ну, ты скажешь, — фыркнул Келюс. — Он и слов-то таких не знает. И потом, Парис был красавец и принц, а этот — просто пугало.

Это вы плохо знаете мифологию, господа! — промелькнуло в голове шевалье де Бретея. Иначе бы помнили, что вторым именем Париса было имя Александр, а с шевалье Александром шутки плохи…

— Ну и что? — удивился Можирон. — Зато мы можем заключить пари, а проигравший подаст пугалу пол ливра… На баню!

Молодые люди расхохотались. Александр прикрыл глаза. Все! Хватит! Я представлюсь прямо сейчас. Нет, не сейчас. Месть — это блюдо, которое подают к столу холодным. Через десять дней. На балу. Так будет эффектней… Украшения возьму у старого Моисея. Да под мое честное слово он увешает меня драгоценностями с головы до ног! Явиться на бал и улыбнуться королю — проще простого! И через две недели я стану герцогом и маршалом. Через месяц эти щенки отправятся в Бастилию. Через два — они будут умолять меня отпустить их в армию. А через год я приглашу их к этому самому зеркалу и предложу им посмотреть на себя… и на меня… рядом…

Александр открыл глаза и содрогнулся. Боже, на кого он стал похож? Нахмуренный лоб, жестокая складка губ, ненависть во взгляде… Красота шевалье не исчезла, но стала устрашающей. Юноша несколько раз глубоко вздохнул, стараясь унять ярость и дрожь рук. Еще раз взглянул в зеркало. «Уймись… Успокойся, — сказал он собственному отражению. — Это только слова… не больше… Не станешь же ты из-за глупой мальчишеской болтовни… из-за чужой дурости… рушить то, что строил пять лет?».

— Нет, господа, десяти су тут будет недостаточно, — решил Келюс. — За десять су банщик его не отмоет…

Руки Александра вновь задрожали.

— Ну, хорошо, — согласился Сагонн. — Дадим двадцать. Уж за целый ливр его смогут привести в человеческий вид!

Усилия, с которыми шевалье де Бретей подавил новый приступ ярости, оказались столь сильны, что на глазах юноши выступили слезы. «А ведь я уже стоял так перед одним зеркалом», — вспомнил молодой человек. «Нет, к черту зеркала! Поневоле поверишь проповедям протестантов, будто в них таится искушение…».

— Эй, сударь, повернитесь к нам! Не бойтесь, мы не кусаемся! — позвал Можирон. — Удовлетворите наше любопытство и получите свои двадцать су. Это же целое состояние…

Александр медленно отвернулся от зеркала, и невольные свидетели этой сцены заранее отшатнулись, предвидя последствия обычной наглости миньонов. Однако к удивлению посетителей приемной оскорбленный офицер не стал хвататься за шпагу и требовать удовлетворения. Когда же просители заметили на его лице приветливую улыбку, их изумление сменилось полной растерянностью.

— Не помню, господин маркиз, какого именно цвета была эта куртка в свои лучшие дни, но бесспорно — не зелено-розовая, — любезно сообщил Александр, окидывая выразительным взглядом наряд Можирона, выдержанный именно в этих тонах. — Должен вам заметить, что подобное сочетание цветов прекрасно смотрится в царстве Флоры, но среди людей встречается разве что на ливреях. Так что давайте вместе порадуемся за беднягу портного, которому наконец то удалось сбыть с рук это безумие. Держу пари, он уже собирался плюнуть на все и отдать наряд красильщику, когда на его счастье подвернулись вы. Да-а, если бы не ваша забота этот несчастный вамс стал бы траурно-черным, потому что коричневой краской это не закрасишь.

Можирон в потрясении открыл рот, да так и застыл на месте, забыв его закрыть. Каждое отдельное слово и даже все они вместе были понятны молодому человеку, но он не мог прийти в себя от потрясения, обнаружив, что кто-то — тем более огородное пугало — смеет разговаривать подобным тоном с другом короля.

— О, граф де Келюс, какая приятная встреча, — продолжал меж тем Александр. — А вы выросли. Если так будет продолжаться и дальше, вы нагоните господина де Можирона… ростом, я имею в виду. Умом вы с ним уже сравнялись. А вы… — Александр повернулся к Монтиньи, Сен-Мегрену, Сагонну и Ливаро, сделав вид, будто пытается что-то вспомнить. — Нет, убей Бог, не помню! Господин де Бельевр называл какие-то имена, но я их не запомнил. Ну что ж, господа, мне остается только поблагодарить вас за внимание и заботу о моей персоне и откланяться. Дела, знаете ли, дела.

Молодой человек отвесил миньонам великолепный по своей небрежности поклон и вышел из приемной. Любимцы короля застыли на месте, словно лотова жена, обратившаяся в соляной столп. Посетители Бельевра, от души наслаждавшиеся ошеломлением миньонов и полученной ими отповедью, мысленно обещали себе рассказать о постигшем фаворитов конфузе всем встречным и поперечным.

Граф де Келюс первым пришел в себя. И, придя в себя, взревел от ярости:

— Кто оскорбил одного из нас — оскорбил нас всех! Кто оскорбил нас — оскорбил короля! За шпаги, друзья, за шпаги!

Сагонн, Монтиньи, Ливаро и Сен-Мегрен, не удостоенные даже оскорбления, возмущались еще громче Келюса, и только Можирон молчал, изображая собственную статую.

— Ну же, Можирон, очнись! Что ты стоишь, словно проглотил пику?! Проучим наглеца!

— Мне показалось… — пробормотал юный маркиз. — Показалось… будто это шевалье де Бретей…

— Чушь! — отмахнулся Келюс. — Бретей никогда бы не появился в Лувре подобным пугалом!.. И потом — он женился… это все знают!

— Но… — голос Можирона был тих и жалок. — Он так разговаривал…

При упоминании об оскорблении Келюс чуть не застонал. На его глазах выступили слезы.

— Проклятье! — молодой человек топнул ногой. — Шпага — слишком большая честь для подобного оборванца!.. Для него достаточно ножен… Ну же, господа, выбьем из него пыль! За ним! За ним!

Расталкивая просителей, молодые люди выскочили из приемной министра, однако успели заметить лишь плащ офицера, мелькнувший за поворотом. Топая, словно их было не шестеро, а как минимум два десятка — королевские фавориты бросились вдогонку за плащом, но в коридоре, весьма редко используемом даже лакеями, было пусто. Со свойственной ему осторожностью Александр не стал дожидаться миньонов, а нырнул в ближайший известный ему потайной ход. Молодые люди заметались, оглашая коридор божбой и проклятиями.

— Негодяй, подлец, мошенник! — ругался Келюс, чуть не плача от обиды. — Куда он делся?!

— А, может, это был призрак? — несмело предположил Можирон.

— Призраки не отражаются в зеркалах! — с досадой бросил Ливаро.

— У-у, попадись он мне в руки! — грозился Сен-Мегрен. — Да я его на куски изрублю!

Александр, наблюдавший за миньонами через щель в стене, усмехнулся. Разобиженные миньоны имели смешной и жалкий вид. Выпученные глаза, сбившиеся набок воротники, струйки пота, стекавшие по лбу… Юный офицер с трудом удерживался от смеха, наблюдая за друзьями его величества Генриха III. Вдоволь набегавшись по коридору, молодые люди прекратили бесполезные поиски и устало привалились к стене.

— Это какой-то злой дух, созданный нам на погибель, — пожаловался Можирон.

— Все! Довольно! — оборвал приятеля Келюс. — Мне кажется, вчера вечером мы либо перепили, либо недопили. В любом случае — надо выпить еще. Пошли! Мы, конечно, охотники, но не охотники за привидениями…

Молодой капитан удовлетворенно кивнул и тоже решил убраться восвояси. Он лишь задумался, стоит ли ему выбраться из потайного хода и спуститься во двор обычным путем или предпочесть путь тайный. Еще не стихшее ворчание королевских миньонов настоятельно советовало юноше выбрать ход скрытный и самый короткий. Александр сделал шаг в темноту и почти сразу же наткнулся на что-то мягкое.

Испуганное движение, тихий всхлип, слабый толчок… Стремительным движением Александр ухватил кого-то за плечо. Мальчишка… В полумраке перехода офицер разглядел перепуганные глаза на бледном овале лица.

— Ты кто такой, малец? И вообще, что ты здесь делаешь?

— Я… паж… — мальчишка опустил голову и всхлипнул.

— Эй, малый, перестань, — попытался успокоить пажа офицер, но доброжелательный голос шевалье произвел на мальчика впечатление противоположное ожидаемому и он разрыдался. Капитан де Бретей растерялся. Он был уверен, что задел мальчишку лишь слегка, однако паж плакал так, словно ему нанесли самую тяжкую обиду.

Александр порылся в кармане, но платка там не оказалось — как вспомнил шевалье, он перетянул платком царапину, полученную в последней стычке. Значит, стоило подумать о платке мальчишки. Шевалье со вздохом опустился на пол, не желая слишком возвышаться над пажом.

— Ну, полно, малыш, у тебя есть платок?

Мальчик молча кивнул.

— Тогда вытри нос и прекрати плакать, — со строгостью в голосе распорядился Александр. — Ты уже большой, раз поступил на службу.

— Меня обижают, — доверительно сообщил паж, послушно выполняя распоряжение офицера.

— Кто?! — вопрос прозвучал столь резко, что мальчик вздрогнул, однако желание поделиться с собеседником оказалось сильнее испуга, и паж с жаром воскликнул:

— Да все! Пажи… и эти… — мальчик кивнул на коридор, откуда еще доносились шаги миньонов. — Дразнятся и смеются…

— Только и всего?! — вырвалось у Александра.

— Но они обидно дразнятся, — пожаловался мальчик и сел на пол рядом с офицером. — Знаете, сударь, я — бастард, а это так стыдно…

Александр потер лоб, не зная, чем помочь беде, но быстро нашелся:

— Среди бастардов много весьма достойных людей. Например, Дюнуа. И потом, — шевалье порылся в памяти, — нынешняя династия королей Португалии также происходит от бастарда… Даже Карл Великий был бастардом… Так что это не позор…

Мальчик обхватил колени.

— Я домой хочу, — сообщил он. — Раньше я жил у крестного — он меня так любил! А потом ему пришлось бежать… Нет, сударь, вы не думайте, он бежал вовсе не от меня! — воскликнул паж, словно спорил с давно известным ему утверждением. — Господин де Можирон врет! Это все политика… А принц Релинген никогда бы меня не бросил!..

Шевалье Александр чуть не поперхнулся. Неужели этот мальчишка незаконный отпрыск Релингена? Тогда понятно… Господин де Бельевр что-то говорил о вынужденном отъезде принца, и Александр не удивился тому, что придворные бездельники задразнили его сына. Молодой человек только не мог понять, как могла принцесса отослать мальчишку ко двору. Конечно, пытался убедить себя юный шевалье, ревнивая женщина способна и не на такое, и все же если Аньес Релинген не хотела воспитывать бастарда своего мужа, она могла отправить его в деревню. Она же знала, что случается с пажами при королевском дворе!

Молодой человек озадаченно покачал головой, потеряно спрашивая себя, неужели двор портит даже самых благородных женщин. Избавиться от мальчишки… ни за что ни про что получить сто тысяч ливров… Конечно, с горечью подумал Александр, зачем принцам и принцессам о ком-то думать!

— Я так плакал, когда меня забирали, — пожаловался мальчик и в доказательстве своих слов несколько раз всхлипнул. — Если бы мадам Аньес была дома, она бы ни за что меня не отдала. Но моя мать сказала, что раз его высочество впал в немилость, то мне неприлично оставаться в Лоше… Знаете, сударь, моя мать фрейлина…

Александра передернуло. Уж это мальчик мог не объяснять. Конечно, чего еще ожидать от фрейлины? Сначала она подбросила ребенка отцу — хорошо хоть не первому встречному! — затем, когда этот отец впал в немилость и более не мог быть ей полезен, решила сделать карьеру за счет собственного сына.

Шевалье лихорадочно размышлял, паж всхлипывал, минуты бежали. Наконец, юный капитан улыбнулся и вытащил из кармана подаренные ему некогда кости.

— Ну, хватит, малыш, не плач. Смотри, эти кости счастливые, на них всегда выпадает двенадцать. Держи.

Мальчишка доверчиво принял подарок и сквозь слезы улыбнулся.

— Только не пользуйся ими слишком часто и не давай никому в руки, — посоветовал Александр. — А то догадаются, что они со свинцом…

Паж с готовностью кивнул.

— А можно попробовать? — замирающим от счастья голосом спросил мальчик.

— Ну конечно, они твои, — подбодрил пажа Александр.

Мальчик прошептал «Двенадцать», бросил кости на пол и тихонько рассмеялся.

— Получилось! — сообщил он шевалье.

— Вот видишь, — Александр поднялся. Пора было выбираться из Лувра, тем более, что шевалье начало клонить ко сну. Капитан готов был даже воспользоваться обычной дорогой, не желая не пугать маленького пажа темными переходами, но, услышав предложение выбраться на свет, мальчишка заметно погрустнел.

— Сударь, я лучше проведу вас своим ходом. Правда, он темный, — с некоторым смущением признался паж, — но зато там нет чужих.

Александр встревожился. Не собирается же мальчишка лезть в тайный ход? Конечно, шевалье всегда смог бы вывести его наружу, но что будет, если малый решит забраться сюда без него?

— Даже и не думай, — остановил пажа Александр, когда мальчик решительно шагнул в темноту. — Ты же не хочешь заблудиться?

— А у меня здесь бечевка привязана, — сообщил паж, несколько удивленный несообразительностью взрослого шевалье.

В следующее мгновение пораженный капитан обнаружил в своих руках крепкую веревку, а затем узнал, что мальчишку зовут Луи де Шервилер, хотя крестный обычно называет его Аленом, что он уже почти месяц находится в Лувре и не может понять, зачем при дворе нужны пажи. Все эти сведения маленький бастард вывалил на шевалье Александра на одном дыхании, ни на мгновение не останавливаясь и не выпуская руку капитана, словно боялся, что собеседник потеряется.

— А пажи дразнят меня неумехой, — тараторил юный Ален, вприпрыжку следуя за капитаном. — Но скажите, сударь, зачем дворянину подавать воду и полотенце, если на это есть лакеи?

Александр в озадаченности остановился. Примерно так же рассуждал виконт де Водемон каких-то шесть лет назад. Только Водемона никто не дразнил. Конечно, кто бы позволил? Релинген бы первый и не позволил. Но Релинген сейчас далеко… Смерть Христова! Если мальчишку воспитывал принц, нетрудно догадаться, как ему теперь тяжко…

— Послушай, Ален, — Александр наклонился к мальчику, положил руку ему на плечо. — Не стоит говорить это другим пажам. Знаешь, есть разные дворяне — одним служат, другие сами вынуждены служить. И потом есть люди, которым служить не стыдно.

— Но крестный никогда никому не прислуживал! — горячо возразил мальчик.

— Но твой крестный… — начал было Александр, но вовремя остановился. Говорить мальчику, что принц Релинген и какой-то бастард это не одно и тоже, было слишком жестоко. — Когда ты станешь таким же большим как принц Релинген, ты тоже никому не будешь прислуживать, — примирительно сообщил капитан. — Хотя, знаешь, королям прислуживают даже герцоги.

— А зачем? — в недоумении вопросил паж.

Александр утомленно провел рукой по лбу. Кажется, они вернулись к началу. Впрочем, после некоторых размышлений капитан вынужден был признать, что тоже не понимает этого. В глубине души шевалье де Бретей не сомневался, что когда-нибудь станет маршалом, однако ему не раз приходилось наблюдать, как старые и заслуженные маршалы, оказавшись при дворе, были вынуждены подавать королю сорочку, чулки и туфли. И действительно — зачем?

— Вот поэтому я служу в армии, а не при дворе, — задумчиво сообщил капитан мальчишке.

— Я тоже пойду в армию, — обрадовался Ален. — Как мой крестный и вы, сударь. Только сначала вырасту, — после некоторых раздумий добавил он.

Шевалье де Бретей покачал головой — армия для бастарда была ничуть не лучшим местом, чем двор. Но не вечно же принц Релинген будет пребывать в изгнании?!

— … Вот в старые времена, все было совсем не так, — болтал Ален, и шевалье Александр понял, что, задумавшись об армии, бастардах и изгнании принца, пропустил изрядный кусок из речи мальчишки. — Я читал в книжках, — похвастал паж. — Тогда дворяне были воинами, а вовсе не лакеями.

— Но у твоего крестного тоже были пажи, — возразил капитан. — А Можирон таскал за твоим крестным бумагу и карандаши.

Мальчишка споткнулся.

— Тогда почему он оскорбляет моего крестного? — с обидой спросил паж. — Он все время смеется надо мной… говорит, что я крестник труса. А это неправда — принц Релинген ничего не боится!

— А ты не плач, ты сам над ним смейся. Придумай забавный стишок на мотив модной песенки… Ты же умеешь сочинять стихи?

— Про ласточек… и розы, — растерялся Ален. — Это возвышенно и… дамам нравится…

Александр ошарашено остановился, но быстро пришел в себя.

— Если умеешь сочинять возвышенные стихи, значит сможешь сочинить и смешные, — заявил капитан. — Это как плавание. Если плаваешь, то плаваешь везде…

— А я не умею плавать, — признался мальчик. — Но я научусь, — поспешил пообещать он, уловив молчаливое неодобрение собеседника. — Слово чести!

— Отлично, — кивнул шевалье де Бретей. — Стихи это тоже просто. Главное — соблюдать размер, рифму и помнить, о чем ты собираешься говорить. Вот, к примеру, хорошая тема: маркиз де Можирон похож на лягушку — такой же зеленый, кривоногий и так же громко квакает.

— А разве лягушки громко квакают? — удивился паж.

— Еще как, — воскликнул шевалье Александр. — Это много хуже пушечной канонады — пушки спать не мешают, а вот лягушки — сколько угодно.

— Я попробую, — неуверенно проговорил шевалье де Шервилер.

— Ты не пробуй, ты сочиняй, — возразил Бретей. — Хочешь, начало?

Однажды летом по утру —

А Лувр встает так рано —

Лягушки встретились в саду,

Ведь берег Сены рядом.

Ален хихикнул:

— А зачем им собираться в саду?

— Чтобы посплетничать о своем родиче маркизе де Можироне, — пояснил Александр.

И стали дружно рассуждать —

А Лувр внимал им…

Капитан задумался.

— …рьяно! — подсказал Ален.

— А Лувр внимал им рьяно, — согласился Александр. — И Можирона поминать…

— Коль родич вылез в фавор! — выкрикнул паж.

Сочинители расхохотались.

— Неплохо, — похвалил Александр, отсмеявшись. — Теперь давай третий куплет. И постарайся, чтобы каждая вторая строчка упоминала Лувр, и чтобы из этих строк можно было сложить отдельное стихотворение.

Юноша и мальчик шли по переходу, распевая на ходу рождавшуюся дразнилку, хохоча во все горло, забыв обо всем на свете. Шевалье Александр, уже давно так много и легко не смеявшийся, больше не походил на сурового офицера, на язвительного придворного, ловким словцом срезавшего королевских фаворитов, даже на юного пажа, вечно снующего по коридорам Лувра в заботах и хлопотах. Более всего шевалье де Бретей был похож на мальчишку-школяра, вырвавшегося на каникулы. В какой-то миг юный офицер с удивлением почувствовал, что впадает в детство, но почти сразу убедил себя, что коль скоро его детство оказалось прерванным слишком рано, он имеет право ненадолго в него вернуться. Ален не думал ни о чем — он был счастлив.

Маленькая дверца бесшумно отодвинулась в сторону. Офицер и паж выбрались в широкий коридор, с улыбкой посмотрели друг на друга и разом отшатнулись.

Вишневый бархатный вамс с золотым шитьем, шелк, тафта, великолепные брюссельские кружева, вышитые шелковые перчатки и поверх перчатки перстень, аккуратно сработанный по размеру мальчишеского пальца, золотая цепочка с рубинами и еще одна цепочка с крохотным серебряным свистком, изящный кинжал… Все это так мало соответствовало требованиям этикета и рассказу маленького бастарда, что Александр ощутил исходящую от мальчика опасность, может быть, смертельную.

Залатанный грязный костюм, обветренное лицо, старая шляпа — нет, даже и не шляпа, а какое-то воронье гнездо — вовсе не соответствовали представлениям юного шевалье о том, как должен выглядеть благородный дворянин, и гораздо больше подходили бродягам и нищим, которых Ален прежде видел только издали. Два сочинителя, еще пару минут назад бывшие чуть ли не лучшими друзьями, вместе хохотавшие над особо забавной шуткой, перебивавшие один другого, довольные, веселые и беспечные, теперь остолбенело смотрели друг на друга, медленно заливаясь краской.

«Если этот ангелочек приглянулся королю», — подумал шевалье де Бретей. «Господи, что за чушь! — оборвал себя капитан. — Ты же не Лоран Тестю, чтобы путать шлюху и принца. Эти глаза, эти черты…» В мальчишке столь явно смешались черты Медичи и Валуа, что ошибиться было невозможно. «Сын короля. Ну да, конечно, ведь Релинген дружил с дофином… Черт! Надо немедленно уходить, пока мальчишка не испугался и не позвал стражу».

— Господин офицер, вы приехали в Лувр прямо с поля боя? — робко поинтересовался юный принц, делая шаг вперед и беря офицера за руку.

— Можно сказать и так, — пробормотал Александр, делая попытку осторожно высвободиться. Тщетно. — Хотя самую тяжкую схватку я выдержал полчаса назад в беседе с господином де Бельевром. Что поделать, в наше время труднее говорить с министрами, чем биться с неприятелем.

Шевалье де Шервилер просиял.

— Все говорят, что господин де Бельевр совершенно несносен! — непринужденно сообщил он. — Знаете, сударь, я обязательно стану таким же храбрым как вы! У меня уже и шпага есть… Ой! — шевалье испуганно поднес руки ко рту, его глаза округлились. — Я опоздал на урок фехтования… Теперь меня накажут… — потеряно сообщил он. — Но я вас все равно провожу! — вскинул голову юный принц.

— Ну что вы, шевалье, не стоит подвергать себя лишениям, — возразил капитан, обрадовавшись, что мальчишке теперь не до него. Расстроенный паж не заметил изменившегося обращения офицера. — Вам лучше поспешить на урок, я не хочу, чтобы вас высекли.

— Если бы… — юный бастард хлюпнул носом. — Мы ведь не в Лоше… А мой воспитатель… Вы не знаете господина де Бризамбура…

— Бризамбур ваш воспитатель?! — вырвалось у Александра.

— Ага, — вздохнул Ален. — Он такой сердитый… Теперь он наверняка запрет меня в моей комнате… И я не смогу поужинать с ее величеством…

Капитан смотрел на мальчика, силясь понять, что в словах пажа было правдой, а что вымыслом. В любом случае, тот, кто пытался дразнить мальчишку, был законченным идиотом, если, конечно, обиды пажу попросту не приснились. Александр был так поражен увиденным и услышанным, что даже забыл воспользоваться случаем, коль скоро мальчишка отпустил его руку.

— Но быть запертым в собственной комнате… даже если она темная… не так уж и страшно. Вы же сидели в темном коридоре.

Мальчик поднял на офицера удивленный взгляд:

— Моя комната вовсе не темная, сударь, уверяю вас… Только маленькая… точнее, прихожая маленькая. Вы представляете, мой лакей с трудом в ней помещается… А камердинер и вовсе спит у меня в кабинете… на диванчике…

Шевалье Александр вспомнил помещение пажей, конуру Нанси, комнатушки фрейлин и почувствовал, что тихо сходит с ума. Маленький паж продолжал с жаром повествовать о своих несчастьях.

— А господин де Бризамбур все время меня запирает и заставляет зубрить неправильные глаголы — как будто латинский язык только из глаголов и состоит! — а я их уже все знаю, слово чести!

Капитан меланхолично подумал, что Бризамбур и правда не способен вообразить ничего худшего. Во всяком случае, Александр никогда не слышал, чтобы этот господин знал латинский язык.

— Ну что ж, шевалье, прекрасно, что вы так хорошо знаете латынь, но все же вам стоит поторопиться, — осторожно проговорил Александр. — Возможно, латинские глаголы и не представляют для вас никакой трудности, но пост вряд ли будет полезен для вашего здоровья, — добавил капитан и сразу же пожалел о своих словах — взгляд пажа выражал такое недоумение, словно Александр сморозил несусветную чушь.

— Но ведь пост еще не наступил, — возразил мальчик. — И сегодня вовсе не постный день.

— Я имею в виду тот ужин, которого вы можете лишиться, — пояснил шевалье де Бретей.

Маленький паж задумался.

— Да ведь я всегда ужинаю у себя… если меня не приглашает ее величество. А Этьен никогда не забывает принести мне еду. Но все равно, сударь, сидеть под замком… Вы не представляете, как это обидно! Крестный никогда меня не запирал.

Александр понял, что больше не в силах слышать о крестном мальчика.

— А пажей запирают на гауптвахте, — грустно сообщил он. — Без света.

— И еще господин де Бризамбур все время твердит, будто я слишком много читаю вместо того, чтобы заниматься делами, приличествующими дворянину, — пожаловался Ален. — Но крестный говорил, что читать полезно…

— А пажам некогда читать… и негде, — с еще большей грустью добавил капитан. Болтовня мальчишки, через каждую фразу поминавшего крестного, окончательно вывела Александра из равновесия, усыпила бдительность, пробудила худшие воспоминания.

— Здесь так тоскливо, — вздохнул мальчик. — Даже в парти сыграть не с кем! И поговорить…

— А у пажей слишком много разговоров… Все спят в одной комнате… на соломенных тюфяках…

— И господин де Бризамбур никогда меня не хвалит!..

— А надзиратель за пажами только наказывает… — добавил Александр. — А лакеи секут…

Глаза королевского сына расширились.

— Лакеи?! Нет, сударь, Этьен не может меня сечь — я же его господин, а Жак остался в Лоше.

— И хотя их только трое…

— А у меня только один лакей… — растерялся паж. — Может быть, камердинер считается за двоих?

— У пажей три лакея на всех, — поправил мальчика капитан. — И один конюх.

— Но ведь пажей так много, — удивился юный шевалье. — Как лакеи успевают всех одеть?

— Пажи одеваются сами… И сами седлают коней…

— Но… — Ален озадаченно оглядел бесчисленные пуговицы на своем вамсе. — Это так долго. Если встать в семь — можно остаться без завтрака.

— Пажам не полагается завтрака… и обеда тоже… и ужина, — вздохнул Александр. — Им дают на день хлеб, сыр и разбавленный кларет. А еще можно купить масла и яиц…

— Терпеть не могу яйца! — сообщил Ален.

— И можно доесть то, что остается после трапез придворных… Только лакеи успевают раньше, — так же грустно добавил шевалье де Бретей.

— Но ведь это объедки! — поразился юный принц. — В Лоше их отдают собакам… Крестный никогда бы не позволил своим людям питаться объедками — это недостойно!

— Но пажам же надо что-то есть, — вздохнул Александр. — Им не каждый день платят жалованье.

— А разве пажам платят? — удивился мальчик. — Господин де Бризамбур говорит, что служить при дворе это честь. Разве за честь можно платить?

Капитан в остолбенении замолчал.

— А воду подавать и полотенце я все равно не буду! Нет, сударь, поверьте, я вовсе не лентяй. Я с радостью подам воду мадам Аньес и крестному — я их люблю, но они никогда не позволят мне делать то, что должны делать лакеи. Крестный говорит, дворянин не должен совершать ничего несовместимого с честью. А пажи смеются, будто я неумеха. Но лакеем я не буду. Даже если меня высекут. Дворянина нельзя принудить!

— Но, шевалье, — Александр провел рукой по лбу, — не надо говорить это другим пажам — вы их оскорбите… И у вас никогда не будет среди них друзей…

Ален пожал плечами.

— А зачем мне с ними дружить, раз они так себя ведут? Ведь вы, сударь, не станете дружить со своим лакеем. А у меня и так уже есть друг. Филипп д'Агно… граф д'Агно. Он мой молочный брат и старший сын моего крестного… только теперь мы редко видимся. А еще есть Арман и Эжени — только они маленькие. А Филипп — он даже лучше меня, он все законы знает…

Александр выпрямился, чувствуя, как кровь подступает к щекам. Может быть, он и лакей, и нищий, и даже кое-что похуже, но и принцам бесчестно смеяться над чужим несчастьем.

— Что ж, шевалье, я очень рад, что у вас есть друг — это большое счастье. Однако мне пора, меня ждут дела. Честь имею.

Капитан по этикету склонил голову и пошел прочь. Его душила обида, обида тем более сильная, что Александр не мог дать ей выхода. Ну, разве он виноват в том, что беден? В том, что отец этого мальчишки уже целый год не платит ему жалованье? И в том, что он четыре дня не слезал с седла?

Шевалье де Бретей постарался как можно выше задрать подбородок, чувствуя предательское пощипывание в носу. Нет, он не позволит этим Лорренам и Валуа портить ему жизнь. Довольно! Какой смысл сердиться на выкормыша Релингена? Хотя, конечно, он может понять бедолаг-пажей, не испытывающих к щенку ни малейшей симпатии. А этот… граф д'Агно? Александр представил юного принца, бывшего «еще лучше» шевалье де Шервилера и содрогнулся. Нет, он вернется в армию, туда, где его уважают, где никто не пытается смешивать его имя с грязью, и где даже Бриссак больше не кривится при каждой встрече с ним…

Ален ошарашено смотрел вслед офицеру, чувствуя, что сказал что-то не то, чем-то обидел доблестного воина. «А если?..» — мальчик испуганно прикусил язык. Должно быть, этот офицер раньше был пажом… И, наверное, он очень беден. Мальчик вспомнил слова принца Релинген о том, что некоторым дворянам приходится служить, и с раскаянием понял, что крестный не одобрил бы его поведения. Желая во что бы то ни стало загладить вину, Ален бросился за офицером.

— Господин офицер! Не сердитесь! — запыхавшись от быстрого бега, маленький паж ухватил Александра за плащ. — Пожалуйста, я не поспеваю…

Шевалье де Бретей обернулся, рванул плащ из рук мальчика.

— Оставьте, шевалье, вы испачкаете перчатки! — яростно выпалил он.

Паж пошатнулся и сразу же уцепился за рукав офицера.

— Ну и пусть, — прошептал он. — У меня есть… другие… Поверьте… сударь… я не хотел… вас… обидеть… Вот, — Ален протянул Александру кошелек и юный офицер попятился.

«Господи, за что?!» — на кошельке маленького бастарда красовался герб Релингена. «Что я сделал этим Лорренам, что они не дают мне спокойно жить?! Релинген и Водемон — этот стервец пошел в обоих…»

— Сударь… пожалуйста… возьмите… в долг… под честное… слово… — молил Ален. — Вернете… когда сможете…

— Да пустите меня, я в армию хочу! — чуть ли не крикнул Александр де Бретей.

Ален отпустил рукав офицера и всхлипнул.

— Простите… я опять сделал что-то не то… Я больше не буду, — прошептал он. — Но я хотел вам помочь… Крестный говорит, щедрость — истинно дворянская добродетель…

Александр чуть не застонал.

— Я совсем недавно при дворе… и не знаю, как здесь надо себя вести… Наверное, крестный велел бы меня высечь, — всхлипывал мальчик. — Да я и сам бы приказал Жаку меня высечь! — с горячностью добавил он. — Слово чести!

Капитан отвернулся, чувствуя, что еще немного, и он завоет.

— Нет, сударь, пожалуйста, не уходите… Примите от меня что-нибудь… Прошу вас… — маленький паж уткнулся в колет Александра и разрыдался.

Капитан де Бретей сжал пальцами виски, чувствуя, что еще немного, и он сам разревется. Ни Бельевр, ни Келюс, ни Можирон не способны были довести его до подобного состояния… И только этот мальчишка… этот выкормыш Релингена… смог…

Ален отчаянно цеплялся за одежду офицера, и Александр понял, что избавиться от мальчишки сможет только вместе с изрядным куском собственного колета. Как бы мало шевалье не ценил свой наряд, мысль, что ему придется идти по Парижу полураздетым, заставила капитана смириться с неизбежным.

— Перестаньте, шевалье, — утомленно проговорил Александр, — прошу вас. Я не сержусь. Да прекратите же, увидят!

Маленький паж поднял голову.

— Вы правда на меня не сердитесь? — сквозь слезы спросил он.

Шевалье де Бретей только кивнул.

— Тогда можно я дам вам…

Губы Александра задрожали. Щеки стали пунцовыми.

— Шевалье, у меня есть деньги… — торопливо проговорил он. — Тысяча ливров… меня наградил господин де Бельевр… И вообще, шевалье, если бы вы четыре дня не слезали с седла — вы бы выглядели и пахли ничуть не лучше меня… Да, я не успел привести себя в порядок, но маршал де Бриссак велел мне торопиться…

Александр сгорал от стыда, готовый провалиться сквозь землю, умереть, исчезнуть… Еще полчаса назад ему и в голову не приходило стыдиться своего латанного-перелатанного костюма, но сейчас он не знал, куда деваться от сочувственного взгляда маленького пажа. Проклятый Релинген! И что ему вздумалось воспитывать идеального дворянина?! Можно ли с большей деликатностью втоптать человека в грязь?!

— Но можно я хотя бы почищу вашу лошадь? — спросил Ален, не зная, как загладить вину.

— Нет! Не смейте приближаться к моему коню! Он вас покусает! — рявкнул Александр, в расстроенных чувствах позабыв, что оставил Стервеца в гостинице.

— Тогда хотите, я принесу вам воды?

Александр только посмотрел на мальчишку, и тот виновато опустил голову. Да, чашки воды здесь было явно недостаточно, да и напоминать господину офицеру о его облике было ужасно неделикатно. Впрочем, сдаваться Ален не собирался, так что шевалье де Бретей неожиданно сообразил, что ему в руки суют какую-то книгу.

— Сударь, пожалуйста… примите от меня в знак того, что вы не сердитесь… Эта книга о войне…

Слишком утомленный, чтобы продолжать сопротивление, Александр открыл маленькую элегантную книжицу, вполне способную поместиться в кармане, и прочитал заглавие «Libro della guerra de ghotti composso de M. Leonardo Aretino» — «Книга о готской войне, сочиненная г. Леонардо Аретино»[3].

— Эй ты, отойди от шевалье, — раздался откуда то сбоку холодный голос. — И верни ему то, что забрал.

Раньше, чем юный капитан успел сообразить, что эти слова относятся к нему, какие-то люди отшвырнули его от мальчика, вырвали из рук книгу, схватили за шиворот, перехватили локти.

— Господин де Бризамбур… — испуганно прошептал Ален. Александр попытался повернуться, но тут же почувствовал, как кинжал — его собственный кинжал — вышел из ножен и ткнулся ему в шею. Капитан замер. Чья-то рука легла на эфес его шпаги, другая — с такой силой дернула за шиворот, что ворот впился в горло не хуже удавки.

Господин де Бризамбур неспешно появился в поле зрения арестованного, мельком скользнул по нему взглядом, бросил через плечо «Позовите господина де Нанси» и повернулся к пажу.

— Вы опоздали на урок фехтования, шевалье. Ее величество вами недовольна, — сообщил придворный ледяным тоном.

— Я нечаянно… — пролепетал Ален. — Я сочинял стихи…

— Опять стихи… — с отвращением бросил воспитатель. — Впрочем, свое поведение вы объясните ее величеству, — добавил он. — А потом отправитесь в вашу комнату и будете сидеть там до завтрашнего вечера. Вместе с латинской грамматикой. Идите.

— Но я…

— Идите, шевалье, — не терпящим возражения тоном повторил Бризамбур. — Мадам Екатерина ждет.

Мальчик опустил голову и побрел по коридору. Господин де Бризамбур с плохо скрытым нетерпением ожидал, когда паж завернет за угол. В глубине души многоопытный придворный проклинал тот день и час, когда волею королевы-матери стал воспитателем ее внука. Вечные поиски щенка — то есть, его милости шевалье де Шервилера — по всему Лувру, постоянная меланхолия мальчишки хоть кого могли довести до отчаяния. Первое время в новой должности господин де Бризамбур до смерти боялся, как бы малолетний стервец не ухитрился забраться в какой-нибудь потайной ход, где имел бы все шансы бесследно сгинуть. Увы! Опасность поджидала там, где Бризамбур ее и не чаял — малолетний принц едва не стал жертвой обычного парижского грабителя.

Бризамбур не был бы самим собою, если бы не смог разглядеть в подобной неприятности целых два положительных момента. Во-первых, он получил прекрасный предлог засадить надоедливого мальчишку под замок на два… нет, на три дня и насладиться заслуженным покоем. Во-вторых, надеялся оказать весьма важную услугу такому значительному человеку, как барон де Нанси. Бризамбур вовсе не жаждал подводить капитана, сообщая королеве-матери, что достойный офицер не выполнил свой долг (тем более что подобное обвинение неизбежно вызвало бы и другое — на этот раз против Бризамбура, в очередной раз потерявшего внука Екатерины). Не собирался он и отправлять обнаглевшего грабителя в Шатле, задавать работу судьям и палачам, справедливо рассудив, что работы у них и так много, а вот денег у его величества как раз мало. Хитроумный дворянин твердо решил заколоть грабителя, как только мальчишка свернет за угол, показать еще свежий труп Нанси и заверить славного капитана, что всегда рад оказать ему услугу. Подобное решение должно было удовлетворить всех, даже незадачливого грабителя, доброй волей придворного избавленного от тягот судебного разбирательства, и Бризамбур с удовлетворением видел, что мерзавец готов стоически встретить конец, не рыпаясь и не тревожа мальчишку криками.

Только сам мальчишка вызывал тревогу воспитателя. Эта низко опущенная голова, эти неуверенные шаги, словно ноги принца заплетались одна за другую… Бризамбур все больше пугался, как бы обнадеженный медлительностью юного шевалье, наглый браво не перепугал принца, начав взывать к его великодушию и милосердию. «Ну что ж, — нахмурился придворный, — если стервец посмеет хотя бы открыть рот, я прикончу его, не дожидаясь ухода мальчишки!»

Александр де Бретей смотрел вслед мальчику и думал, что жить ему осталось ровно столько времени, сколько потребуется юному принцу для того, чтобы завернуть за угол. Если бы не его собственный кинжал, приставленный к шее, если бы не молчание Бризамбура, даже не пытавшегося задать какой-либо вопрос, Александр мог бы поверить, будто это всего лишь арест, который вряд ли продлится долго. Однако дворянин молчал, лишь один раз скользнув по нему таким взглядом, словно смотрел не на человека, а на готовый труп, и юноша понял, что дожидаться господина де Нанси Бризамбур не станет.

«Болван!» — ругал себя капитан, на мгновение поддавшись гневу отчаяния. «Пожалел мальчишку… Вообразил себя заступником всех угнетенных и обиженных… Идиот!»

Александр подумал, что удар кинжалом будет быстрым и почти безболезненным, и меланхолично задумался, расстроит ли его смерть шевалье де Шервилера… Если он вообще о ней узнает… А, впрочем, какая разница? За опоздание на урок мальчишку пожурят, затем погладят по головке, угостят конфеткой или подарят замок… Или сделают то, другое и третье одновременно. Нанси… Нанси наверняка назовет шевалье Александра глупцом и будет абсолютно прав. А Бриссак… Капитан похолодел. Бриссак решит, будто он удрал с полученными от Бельевра деньгами.

Насмешки миньонов, предложение министра, кинжал за спиной неожиданно показались Александру сущей чепухой по сравнению с позорной славой вора. Голова лихорадочно заработала, отыскивая пути к спасению. Назваться? Да кто же поверит такому оборванцу… Впрочем, если Бризамбур отправит его в Шатле, он всегда сможет доказать, что он — это он: Кабош узнает его в любом виде, да и капитан де Нанси не откажется это подтвердить. Александр осторожно набрал в грудь воздух, собираясь заговорить, и сразу же почувствовал, как кинжал кольнул его шею, а рука, держащая ворот, с такой силой рванула назад, что у шевалье перехватило дыхание.

Юный капитан оставил попытки заговорить, убедившись, что желание открыть рот может оказаться самоубийственным. Спасти его могло только своевременное появление барона. Впрочем, как бы медленно не полз шевалье де Шервилер, до поворота ему оставалось каких-то три шага. «Шел бы он что ли быстрей», — несколько непоследовательно подумал Александр, устав дожидаться смертельного удара.

Даже не догадываясь о мыслях офицера, шевалье де Шервилер спотыкался все чаще и чаще и, в конце концов, вовсе остановился. Повернулся, испытывающе посмотрел на воспитателя, на его людей, ненадолго задумался, шагнул назад… По лицу господина де Бризамбура скользнула тень. «Три дня… нет, четыре дня в своей комнате», — пообещал себе разгневанный придворный, вообразив, будто надоедливый принц хочет просить о смягчении наказания. «Целая неделя!» — решил он еще через мгновение. Однако на этот раз, точно так же как и все другие разы, дворянин ошибался. Шевалье де Шервилера не пугало придуманное воспитателем наказание, его напугала странная тишина за спиной. Почему господин де Бризамбур не задает господину офицеру никаких вопросов? И почему господин офицер не пробует протестовать?

Юный принц ускорил шаг, затем побежал, догадавшись, что его присутствие необходимо старшему другу.

— Что вам нужно от шевалье? — вскинул голову мальчик. — Он торопится! Его ждут дела!

Господин де Бризамбур закусил губу.

— Я во всем разберусь, шевалье. Идите…

— А чего здесь разбираться? — вспыхнул Ален. — Это мой друг!.. Он из армии! Вы что, подвергаете сомнению мои слова?!

«Высечь бы щенка!» — с тоской подумал Бризамбур, чувствуя, что упрямый мальчишка может расстроить его планы.

— Ну что вы, шевалье, — осторожно проговорил воспитатель. — Я вовсе не сомневаюсь в ваших словах. Я лишь сомневаюсь в словах этого… гм-гм… господина…

— Он офицер! — топнул ногой Ален. — У него поручение… Крестный никогда бы не стал так обращаться с офицером!

Бризамбур поморщился, словно от зубной боли. Шевалье Александр с удивлением понял, что впервые за время общения с мальчиком его не тянет биться головой об стену при упоминании его крестного.

— Да разве это офицер, шевалье! — пожал плечами придворный. — Подобными «офицерами» кишат все парижские трущобы…

Мальчик чуть не задохнулся от возмущения.

— А я говорю, что он мой друг! — выкрикнул он. — И я… я никому не позволю оскорблять своих друзей!

Раздосадованный придворный бросил на арестованного неприязненный взгляд, твердо решив, что коль скоро из-за этого стервеца он рискует рассориться с господином де Нанси и вызвать неудовольствие мадам Екатерины, незадачливый грабитель заплатит ему за это сполна. «Нет, приятель, тебе не повезло. Ударом кинжала ты явно не отделаешься. Вот только с принцем надо как-то объясниться».

— Вам стоило бы лучше разбираться в людях, шевалье, — строго заметил воспитатель. — При вашем положении при дворе многие захотят назваться вашими друзьями, и вам следует быть осторожным, прежде чем даровать первому встречному это почетное имя. Что касается этого… субъекта… должен вам сказать, что шпага на боку вовсе не делает ее обладателя дворянином и офицером. В Париже таких называют «браво», хотя я и не знаю, почему, — господин де Бризамбур позволил себе легкую усмешку. — Когда вы станете старше, шевалье, вы поймете, что подобные люди бывают весьма полезны для дел… которые дворянин не может выполнить лично. И стоят недорого. Но они должны помнить свое место и вовремя убираться с дороги благородных людей. В противном случае, у его величества достаточно виселиц, на которых эти господа смогут вволю позабавить добрых парижан.

На всем протяжении речи Бризамбура его подопечный упрямо тряс головой, а когда воспитатель замолчал, Ален неожиданно выпалил:

— Это все неправда… Мой друг честный человек. Я буду говорить о нем с ее величеством. Я крестному напишу!

При упоминании о принце Релинген придворный вновь скривился, но через мгновение вспомнил о более серьезных угрозах. Представил себе беседу мальчишки с венценосной бабушкой, а также другую беседу, которая будет ожидать уже его самого, и понял, что пора прибегать к самым решительным мерам. Коль скоро щенок не желал угомониться, стоило показать ему наглядно, что есть правосудие — от начала и до конца.

— Ну что ж, шевалье, — пожал плечами достойный дворянин. — Сейчас мы выясним, что за дела ждут висельника. Тома, обыщи негодяя.

Юный принц покраснел, затем побледнел, наконец, попытался что-то сказать — слова не шли с языка. Больше всего на свете мальчику хотелось провалиться сквозь землю, но он решительно не знал, как это сделать. В конце концов, Ален просто зажмурился и прижал ладони к щекам, будто надеялся, что унижение друга станет меньше от того, что он — шевалье де Шервилер — этого не увидит. К сожалению, маленький паж не догадался заткнуть уши точно так же, как закрыл глаза, так что до слуха мальчика донеслись и звуки шагов, и скрип кожи, и шорох ткани, и ворчание слуги.

Пока человек Бризамбура шарил по его одежде, всем своим видом выражая крайнюю степень брезгливости, Александр стоял с каменным лицом, глядя в никуда. Щеки и уши молодого человека горели, но он утешал себя тем, что будет жить, а жизнь для капитана означала избавление от славы вора. Неожиданно до шевалье де Бретея дошло, что своей жизнью, а значит и честью он обязан этому мальчику, оказавшемуся вовсе не похожим на Водемона, и тогда его бросило в жар от странной смеси благодарности и стыда. А потом благодарности стало больше, потому что мальчишка зажмурился, словно догадался, до чего невыносимо для офицера терпеть унижение на глазах ребенка.

Тома передал господину патент и заемное письмо, взвесил в руке кошелек де Бельевра, и Бризамбур удовлетворенно хмыкнул.

— Что ж, шевалье, я был прав. Смотрите.

Ален несмело открыл глаза, и воспитатель продемонстрировал ему два кошелька арестованного.

— Вот видите, шевалье, это, — придворный двумя пальцами принял из рук слуги кошелек офицера, слегка встряхнул его и презрительно пожал плечами, — так же покрыто грязью, как и его хозяин. Здесь… сейчас посмотрю… Подумать только — двадцать ливров и… и… не стоит внимания… — Бризамбур выпустил потертый мешочек из рук, и он упал на пол. Несколько су и денье выкатились на мраморные плиты. — А вот этот кошель — чистый и дорогой, и, что не менее важно, туго набитый. Следовательно, шевалье, мошенник его украл.

Глаза Александра расширились. Бризамбур что, сошел с ума? Разве он не видит?.. Господи, есть же патент, заемное письмо… Неужели не понятно?.. А с другой стороны, что еще должен подумать придворный, встретив оборванца с кошельком, набитым золотом, и заемным письмом на сто тысяч ливров?

— А вот здесь у нас патент, — продолжал меж тем воспитатель принца, — и… Ого! Заемное письмо, — Бризамбур покачал головой. — Видите, шевалье, ваш «друг» недавно ограбил и, скорее всего, убил благородного человека — дворянина, офицера, потому что ни один офицер не отдаст подобные документы без боя. Так что виселицей мерзавец не отделается — такие преступления тянут на колесо. Знаете, это весьма занятная процедура и, клянусь, вы сможете рассмотреть ее во всех подробностях.

Шевалье де Бретей стиснул зубы. Виселица и колесо ему не грозили, в этом он был уверен. Стоит Бризамбуру отправить его в Шатле — а в Бастилию грабителей не отправляют — как он без труда докажет свою невиновность. Вот только… что, если мальчишка поверит, будто он вор? Ведь ему вряд ли расскажут, что произошла ошибка.

В носу юноши вновь защипало и он понял, что должен доказать свою невиновность прямо здесь и сейчас. «Проклятие!» — мысленно воскликнул молодой человек. — «Хоть бы Нанси скорее пришел… Пусть называет меня „болваном“, „глупцом“ и „идиотом“ — плевать, я все стерплю… Только пусть обратится ко мне по имени…»

Ален насупился:

— Так нельзя… Это неправильно… Филипп говорит… то есть граф д'Агно говорит… что назвать человека преступником может только суд… Он даже слово такое знает… по латыни! — с нажимом проговорил юный принц.

Александр с удивлением подумал, что граф д'Агно оказался не таким гадким мальчишкой, как он сгоряча вообразил, да и шевалье де Шервилер вовсе не жаждал верить вздорным обвинениям Бризамбура. «Мне нравится этот принц…» — думал капитан, от души жалея, что Ален не является законным сыном монарха. Будь этот мальчик дофином, Александр забыл бы свою гордость и просил бы, нет — умолял принца взять его к себе на службу.

— Если бы вы, господин де Бризамбур, четыре дня не слезали с седла, ваша одежда выглядела бы ничуть не лучше! — добавил Ален.

Придворный резко вскинул голову, оскорбленный тем, что королевский бастард посмел сравнить его с каким-то бродягой. Ну что ж, если щенок ничего не желает понимать, он поступит по-другому. В конце концов, если посулить мерзавцу избавление от колеса — он признается во всем… а потом пойдет на колесо за вновь открывшиеся преступления. И он заставит мальчишку досмотреть казнь до конца. Хватит миндальничать!

— Ну что ж, приятель, тебе повезло, его милость принял в тебе участие, — произнес Бризамбур, окинув арестованного оценивающим взглядом. — Возможно, тебе даже удастся избежать колеса. Разве ты не хочешь, чтобы тебя просто повесили? По глазам вижу, что хочешь, — бросил он. — Для такого душегуба как ты, виселица — все равно, что помилование.

— Я… я все расскажу ее величеству, — пожаловался Ален. — Я пойду к господину де Бельевру!

— Вы никуда не пойдете, шевалье, — произнес придворный самым строгим тоном. — Вы никуда не пойдете, пока я не разберусь с этим господином.

— Так вот, приятель, — презрительный прищур глаз, пренебрежительно выпяченная губа, платок поднимается к носу, — рассказывай, откуда ты все это взял, и тогда я похлопочу, чтобы тебя повесили — высоко и сразу. А если вспомнишь побольше — что ж, может быть, тебе удастся отделаться галерами.

Капитан не верил ни единому слову Бризамбура, но все же обрадовался, получив разрешение говорить. Только как убедить в своей невиновности человека, не желающего видеть очевидное?

— Ну? — нетерпеливо прикрикнул воспитатель принца. — Ты что — онемел? Шевалье ждет.

— Маршал де Бриссак поручил мне доставить пакет господину де Бельевру, — проговорил Александр, но Бризамбур только с досадой топнул ногой.

— Опять эти сказки… Вот что, приятель, или ты немедленно во всем признаешься, или… Ты знаешь, кто такой мэтр Кабош? Отвечай!

— Палач парижского суда.

— Вот видите, шевалье, это он знает, — заметил Бризамбур.

— Это все знают. И я тоже. И вы! — дерзко возразил паж. — Только это ничего не значит.

— Я предлагал тебе хорошую сделку, мошенник, — продолжал придворный, делая вид, что не слышит слов воспитанника, — очень щедрую. Облегчить душу, во всем признаться и, слово дворянина — тебя даже не стали бы долго держать в камере. Уверен, твои приятели распили бы не одну бутылку под твоей виселицей на Монфоконе. Ты ведь не претендуешь на обезглавливание? Обезглавливание — привилегия дворянства. Так как?

— Я выполнял поручение его светлости…

— Что ж, ты пойдешь на колесо, — сообщил Бризамбур. — Это серьезное событие в карьере любого браво и тебе следует поберечь силы и не запираться слишком долго.

— Господин де Бельевр вручил мне заемное письмо для нужд армии и патент с деньгами в награду за удачно выполненное поручение. Это произошло около часа тому назад…

— В прошлом месяце такая же сволочь, как ты издохла на колесе только после пятьдесят шестого удара… — заметил придворный.

— Ну почему вы не даете ему сказать? — возмутился Ален. — Крестный говорит, надо уметь слушать людей…

Бризамбура перекосило, а Александр отрешенно подумал, что принц Релинген далеко не всегда следовал этому чудесному правилу.

— Мои слова может подтвердить господин де Бельевр, — вслух произнес молодой человек, решив более не отвлекаться на бессмысленные воспоминания и не менее бессмысленные сожаления.

— Да, приятель, ты весьма складно врешь, но когда в тебя вольют ведро воды, а потом поджарят пятки — ты заговоришь по другому. Ты же не хочешь встретиться с мэтром Кабошем, правда?

«Хочу!» — чуть было не крикнул Александр, но вовремя прикусил язык. Бризамбур усмехнулся, решив, что достаточно запугал негодяя.

— Мои слова могут подтвердить господа де Сен-Мегрен, де Келюс, де Монтиньи, де Можирон, де Ливаро и де Сагонн… — упорствовал Александр. — А что до моего второго поручения, — заторопился капитан, заметив, как Бризамбур нахмурился, и, догадываясь, что сейчас его чуть ли не за шиворот поволокут в Шатле, — то оно касалось лично вас. Один ваш должник поручил мне передать вам пять тысяч ливров, и если вы вернете мне бумаги, до конца дня вы получите долг.

Придворный молчал, мрачно разглядывая оборванца.

— Этот человек задолжал вам в августе семьдесят второго, — добавил Александр, несколько обескураженный малым результатом своих слов. — Его зовут…

— Не надо, шевалье… не стоит называть здесь это лицо. Я все понял, — почти прошептал господин де Бризамбур. Ален облегченно вздохнул. Слуги вопросительно глядели на господина, все еще не решаясь отпустить пленника.

Придворный слабо махнул рукой, и Александр почувствовал себя свободным. После второго взмаха руки воспитателя принца шевалье де Бретею вернули оба кошелька, патент и заемное письмо.

— И верните моему другу его книгу! — вмешался малолетний шевалье де Шервилер. — Это я ее ему подарил!

Ошеломленный происходящим, Бризамбур лишь вяло кивнул. Затем собрался с силами. Необходимо было спешно примириться с посланником шевалье де Бретея.

— Вот ваша книга, капитан. Вы свободны. Надеюсь, вы понимаете, что произошла досадная ошибка, — осторожно проговорил придворный. — Я принял вас за другого. Но, полагаю, справедливость не позволит вам отрицать, что во многом вы сами были в этом повинны. Я понимаю, всему причиной возложенное на вас поручение и спешка, однако постарайтесь впредь… э-э… не путать королевскую резиденцию с Сен-Жерменской ярмаркой.

Дворяне учтиво раскланялись, словно попытка одного прирезать другого была не более чем дурным сном. Александр собирался уходить, когда Бризамбур остановил его:

— И, кстати, капитан, передайте мое нижайшее почтение господину полковнику и оставьте себе тысячу ливров из тех пяти. Не стоит расстраивать господина полковника рассказом о нашем маленьком недоразумении.

Господа де Бризамбур и де Шервилер наблюдали, как офицер скрылся за поворотом, а потом гнев воспитателя обрушился на воспитанника:

— Итак, шевалье, из-за вашего легкомыслия, из-за вашей навязчивости я чуть было не оскорбил благородного офицера. Неужели вам не понятно, что если дворянин, уважая ваше происхождение, не смеет вас покинуть, то это не значит, что у него нет неотложных дел?

Мальчик виновато опустил голову, вспоминая, как обидел доблестного офицера. Бризамбур ждал.

— Я больше не буду, — наконец-то вымолвил юный шевалье. — Слово чести.

— Ну что ж, шевалье, вас ждет ее величество, — буркнул воспитатель, размышляя о наказании для мальчишки, которое бы произвело на щенка впечатление, но вместе с тем и не вызвало бы негодования против воспитателя. Кто знает этого принца Релинген, вдруг он вернется в Париж через неделю? Бризамбур вспомнил, с какой скоростью принцы и короли имеют привычку ссориться и мириться, и подумал, что из-за них у простого придворного вполне может снести голову, причем в прямом смысле этого слова. Опала королевы Наваррской и недельное заточение любимцев короля случились слишком недавно, чтобы об этом можно было забыть. Король, королева-мать, супруги Релинген и Бретей — нет, это было слишком много для одного Бризамбура…

— И что у вас случилось? — раздался хмурый голос капитана де Нанси, в сопровождении четырех солдат вступившего в коридор. — Еще один призрак?

Бризамбур бросил на мальчика предостерегающий взгляд и барон усмехнулся.

— А, понимаю, этот юный шевалье опять потерялся. Знаете что, Бризамбур, повесьте ему на шею колокольчик, как корове. Все равно среди его побрякушек он не будет заметен.

Ален обиженно вскинул голову и шагнул вперед.

— Ее величество меня ждет, — гордо объявил он и пошел прочь, даже не поклонившись капитану королевской стражи.

Александр де Бретей пересекал двор Лувра и с тоской размышлял, где раздобыть обещанные Бризамбуру деньги. «Придется занять», — со вздохом решил капитан, прикидывая, что за десять лет ему, возможно, удастся покончить с долгом. «А теперь — в баню! В ближайшую…» Шевалье де Бретей чувствовал, что еще одной встречи в подобном виде он не переживет.

ГЛАВА 5

В которой шевалье Александра за один день трижды выставили за дверь

Как бы не изменился за минувшие годы Париж, хорошо известная шевалье Александру баня находилась на прежнем месте. Прежними были и царившие в ней порядки, но вот люди сменились полностью. Последнее обстоятельство немало порадовало капитана, поскольку сталкиваться со старыми знакомыми и воскрешать то, что он полагал давно погребенным, Александру не хотелось.

Еще одной радостью шевалье стала возможность после мытья переодеться. Как и в прежние времена в бане процветала торговля старой одеждой, приобрести которую не представило бы труда для Александра даже в том случае, если бы он не получил кошелек господина де Бельевра. Примерив обнову, капитан решил, что имеет вполне приличный вид и может без стыда пройти по улицам Парижа и даже заглянуть в Лувр без того, чтобы его заподозрили в чем-либо дурном. Конечно, кружева и шитье на его новой рубашке основательно расползлись, зато полотно оставалось добротным даже после многочисленных стирок. Бархатные полоски на куртке и штанах слегка вытерлись, но само сукно было таким плотным и крепким, что ему не были страшны никакие испытания. Чулки оказались почти новыми, а перчатки лишь слегка потертыми. Плотный черный плащ был украшен самым простым и дешевым галуном, зато капитан не сомневался, что плащ прекрасно защитит его от непогоды. Шляпа и вовсе показалась Александру выше всяких похвал, и он лишь украсил ее тремя петушиными перьями, которые приобрел у того же банщика.

В общем, за какие-то двенадцать ливров капитан смог приодеться и стал выглядеть так, как и должен выглядеть молодой, небогатый, но бравый военный, который, к тому же, при всей ограниченности средств был не лишен изящества и хорошего вкуса. Если бы не нужда срочно раздобыть четыре тысячи ливров, Александр был бы вполне доволен собой и жизнью. Что бы там ни случилось за минувшие годы в столице, молодой человек не верил, будто они превратили Париж в Аркадию. Возможно, шевалье Александр и мог надеяться на поблажки у ростовщиков, но вызывать из небытия беспутного пажа честный офицер не желал. Равно как и испытывать удачу за игорным столом.

Таким образом, размышления шевалье были недолгими, а найденный выход — единственно возможным. Капитан решил заложить свое имение, только и всего. В конце концов, за прошедшие пять лет он бывал дома лишь дважды и вряд ли мог попасть туда в ближайшие пару-тройку лет. К тому же молодой человек вынужден был признать, что некогда роскошный охотничий домик вызывал в нем странную неприязнь. Было ли дело в печальных воспоминаниях или в чем-то ином, но небольшой скромный замок нагонял на Александра тоску. А раз так, что за беда, если даже он не сможет выкупить имущество в срок? Саше не Бретей, чтобы страдать из-за потери, а с другой стороны, напомнил себе Александр, он теперь капитан, так что вряд ли останется без крыши над головой.

Заложить имение, получить деньги и отдать долг не самое быстрое дело, так что в гостиницу Александр вернулся перед самым сигналом к тушению огней. Утомленный скачкой, Лувром, баней и Парижем, Александр торопливо покончил с ужином, совершенно не ощущая вкус еды, и завалился спать. За последний год молодому человеку не часто приходилось спать на настоящей кровати под балдахином, пусть этот балдахин и был сделан из самого простого и грубого полотна, так что сейчас Александр чувствовал себя сибаритом. Да и привидевшийся юноше сон был подстать этому ощущению. Капитану снился тот самый сон, что частенько снится молодым, здоровым, но при этом совершенно одиноким мужчинам — прекрасная женщина, явившаяся скрасить мужское одиночество. Правда, шевалье не мог с уверенностью сказать, была ли приснившаяся ему женщина красива или нет — в его сне было ничуть не светлее, чем бывает наяву в подобное время суток, но в остальном он мог быть доволен. То нежная и трепетная, то страстная и смелая, его ночная гостья была истинным украшением сна.

Молодому человеку было хорошо, и наутро он проснулся отдохнувшим, бодрым и веселым. И тут же понял, что в комнате что-то неуловимо изменилось. Александр оглянулся и с потрясением понял, что привидевшийся ему сон был не сном, а явью.

Шевалье де Бретей торопливо схватил одежду, желая немедленно выяснить, кто посмел пробраться в его комнату, и чуть было не выронил рубашку — молодой человек осознал, что лежащая на стуле одежда принадлежит не ему.

На какой-то миг Александр вообразил, будто, слишком устав накануне, перепутал комнаты, тем самым присвоив чужую кровать, чужую любовницу и чужой наряд, но здравый смысл заставил его отвергнуть подобное предположение как совершеннейшую нелепость. Завсегдатаи гостиниц деликатностью не отличались и наверняка выбросили бы захватчика вон, и уж тем более не стали делиться с ним женщинами и одеждой.

Тогда Александр решил, что продолжает спать. Молодой человек слепо нащупал на столе кувшин и щедро плеснул в лицо водой. Холодная вода убедила Александр, что он все же не спит, однако легче от этого не становилось. В полном потрясении шевалье взял со стола шляпу, украшенную пышными и очень дорогими перьями и с еще большим потрясением обнаружил под шляпой погашенную закладную на Саше и перстень с сапфиром.

В следующие мгновения Александр принялся одеваться, проявляя чудеса скорости, а еще через пару мгновений тряс хозяина гостиницы за ворот, требуя ответить, кто входил в его комнату и что все это значит. Пройдоха смотрел на офицера столь чистым и невинным взглядом, что это само по себе показалось молодому человеку крайне подозрительным.

— Ну, что вы, господин офицер, — проговорил трактирщик, когда Александр наконец-то выпустил его ворот. — Никто к вам не заходил, вам это, видно, приснилось… от усталости чего только не бывает… по себе знаю… Что, одежда?.. Неужели у вас что-то пропало?!. - на лице хозяина проявилось нечто отдаленно напоминающее ужас, правда, столько же лживый, как и выказанная прежде чистосердечность. — В моей гостинице такого просто не может быть! Да вы сами убедитесь, сударь, и с лошадками вашими все в порядке…

Александр собрался было вновь разразиться проклятиями, когда до него дошло, что хозяин как-то странно отзывается о Стервеце. С каких это пор о его коне говорят во множественном числе?!

Молодой человек ринулся в конюшню.

Стервец был весьма доволен денником, кормушкой и жизнью, но Александра поразило не это. Шевалье хорошо помнил упряжь своего коня, и вот теперь в ошалении увидел, что на гвозде висит нечто роскошное, о чем он не смел даже мечтать, да и лежащее перед ним седло было подстать разве что графу. Шевалье в таком потрясении уставился на конскую обнову, что даже не сразу заметил еще одну лошадь, однако подобная невнимательность оказалась не по душе хозяину гостиницы.

— И Флоретта ваша довольна, — с фальшивым умилением сообщил пройдоха растерянному офицеру. — Она у вас крепкая, всю поклажу снесет словно перышко.

Последнее утверждение окончательно добило капитана, и он вновь постарался привести в порядок разбредающиеся мысли. На какой то миг в голову шевалье даже пришла отчаянная идея сунуть хозяина гостиницы пятками в камин и тем самым добиться от него правды, но устыдившийся Александр отверг эту мысль. Вместо этого капитан вернулся в свою комнату, старательно зажмурился, а затем быстро открыл глаза. Рассчитывал ли шевалье де Бретей очнуться от бреда, он и сам бы не мог сказать, но, тщательно осмотрев все вокруг, капитан обнаружил и другие дары, доставшиеся ему после ночи наслаждений.

Роскошная экипировка, новенькие пистолеты и великолепный испанский кинжал при других обстоятельствах привели бы Александра в полный восторг, и он был бы счастлив, как мальчишка, которому впервые позволили пострелять из аркебуза. Однако, получив все это в качестве платы за ночь любви, Александр с отчаянием спрашивал себя, почему прошлое не желает оставлять его в покое. Словно утопающий, цепляющийся за соломинку, шевалье выхватил шпагу и с облегчением перевел дух. Шпага была прежней, так что Александру слегка полегчало. В следующий миг он даже решил, будто знает, кому обязан подарками, и убедил себя, что получить дары от невесты не стыдно, а после шестнадцати лет помолвки Соланж имеет право явиться к нему ночью и проявить большую смелость, чем можно было ожидать от невинной девушки.

Увы! Хорошо памятный молодому человеку отель Сен-Жилей был пуст, а скучавший в сторожке привратник сообщил, что юная госпожа уже два месяца была круглой сиротой. Александр расстроено вздохнул. Вернувшись в гостиницу, молодой человек пообещал себе как можно скорее получить отпуск и приехать к невесте в Азе-ле-Ридо, но сейчас необходимо было отыскать таинственную гостью и вернуть ей подарки. Неужели гостьей была герцогиня де Невер? — задумался молодой человек.

Через пару минут раздумий шевалье отверг и это предположение. Явиться незваной к мужчине, провести полную безумств ночь, а потом от души одарить любовника было вполне в духе взбалмошный Анриетты, но Александр готов был поклясться, что герцогиня не смогла бы так долго оставаться неузнанной и непременно обнаружила бы себя, с радостным смехом вынырнув из-за какой-нибудь перегородки. Других же дам, способных на подобную щедрость, шевалье де Бретей не знал.

Молодой человек еще раз тщательно осмотрел дары, рассчитывая отыскать на них пусть не герб, и не вензель, но хоть какой-нибудь намек, способный подсказать ему имя таинственной дарительницы, и, наконец, радостно хлопнул себя по лбу. Шевалье никогда не жаловался на память и теперь узнал чудесный сапфир, пять лет назад предложенный ему старым Моисеем. Неизвестная дама могла купить молчание хозяина гостиницы, но не могла предугадать, что Александр уже видел великолепный перстень. Решение было правильным — отправиться к Моисею.

Знаменитый ювелир радостно приветствовал давнего клиента, внимательно осмотрел камень и довольно улыбнулся.

— Как я счастлив, ваша милость, что вы сохранили перстень. Я горжусь этим сапфиром! Великолепная синева, как раз под стать вашим глазам, не правда ли?

Потрясенный Александр смог только невнятно пробормотать:

— Кто?.. Я?… Сохранил?…

— Ну, конечно, вы, — с непринужденностью продолжил ювелир. — Пять лет — срок немалый, и мне было бы жаль, если б вы заложили или же продали перстень. Надеюсь, камень хорошо держится и его не надо закрепить? — с некоторым беспокойством поинтересовался Моисей. — Или может быть почистить?

Шевалье тряхнул головой:

— Моисей, да ты спятил? Я получил этот перстень только вчера, кто его у тебя купил?

Глаза старика округлились от изумления:

— Как кто, ваша милость, конечно вы! Без малого пять лет назад. Вы тогда как раз собирались в армию и принесли мне в оценку свои драгоценности. Вы помните?

— Конечно, но я…

— Вот видите, — самым убедительным тоном произнес старик. — Как бежит время… Не хотите ли посмотреть что-нибудь еще?

Александр тупо глядел на Моисея, чувствуя, что начинает сомневаться в самом себе. Если бы старый ювелир сказал, что перстень купили, может быть, даже украли, и потребовал вернуть его назад, это было бы естественным и логичным. Но твердить, будто перстень купили пять лет назад и покупателем был Александр, по мнению шевалье было полным абсурдом. Капитан попытался что-то возразить, однако старый еврей мягко, но неумолимо сунул перстень в руки Александру, а затем, уверяя, будто у него сотни и даже тысячи самых неотложных дел, выставил молодого человека за дверь.

Капитан пару мгновений постоял у дверей лавки, а затем пошел прочь. Делать было нечего, и раз прошлое упорно не желало умирать, оставалось одно — идти к Жерому.

Вопреки опасениям капитана, сын и подручный палача не стал бросаться ему на шею. Почтительно поклонившись офицеру и выслушав его пожелание найти некую таинственную даму, Жером ненадолго задумался, а затем сказал:

— Я-то ничем здесь помочь не смогу, сударь, я больше про убийства слышу, кто кого прирезал, да кто кого утопил, а вот Смиральда в таких делах способна на многое. Идите к Смиральде, ваша милость, она кого угодно из-под земли найдет.

— И где мне ее искать? — с неловкостью спросил капитан.

— В вашем бывшем доме, сударь, — невозмутимо ответил сын палача. — Она давно там живет, года четыре.

Александр невольно покраснел, чувствуя, что возвращается в свое пажеское детство. Давно ли он мотался с правого берега Сены на левый: Лувр, Шатле, остров Сите, Латинский квартал… И вот теперь опять! Площадь Мобер и улица Нуайе были знакомы шевалье до отвращения, а свой бывший дом он предпочел бы и вовсе не видеть, но кто ж его спросит, чего он хочет, а чего нет?

На стук молотка дверь открылась почти сразу, в прихожей царил обычный полумрак и потому Александр не разглядел женщину, которая стремительно бросилась ему на шею.

— Ты все же нашел меня! — восторженно воскликнула она, обнимая и осыпая поцелуями.

Александра бросило сначала в холод, а затем в жар. Он узнал полузабытый голос и не успевшие забыться объятия. Сердце застучало в самом горле, капитан почувствовал, как вспыхивают щеки, уши и даже лоб: не стыдно получать подарки от невесты, с грехом пополам можно принять скромный дар и от герцогини де Невер, но быть облагодетельствованным бывшей шлюхой!..

Молодой человек попытался высвободиться из объятий Смиральды, протянул ей погашенную закладную на Саше, принялся объяснять, что все отдаст — Смиральда не слушала.

— Ты все же нашел меня, — беспрестанно повторяла она, то ли смеясь, то ли плача.

Где-то на лестнице раздались тяжелые шаги, и женщина опомнилась.

— Уходи, уходи скорее, — торопливо проговорила она, — это мой муж…

Александр даже опомниться не успел, как Смиральда вытолкала его на улицу и захлопнула дверь. Погашенная закладная по-прежнему находилась у него в руке, перстень — на пальце.

— Что, еще один кузен? — молодой человек услышал из-за двери ленивый мужской голос и неожиданно осатанел. Смиральда могла выкупить его закладную у ростовщика, могла купить хозяина гостиницы и Моисея, но ей не удастся купить его! Офицер и дворянин не продается!

Александр решительно шагал по улице Нуайе, вновь размышляя, где раздобыть деньги. Слава Богу, в Париже был не один ростовщик, так что он заложит это чертово Саше вместе с имением и перстнем и сегодня же вернет Смиральде хотя бы часть долга.

Однако планам Александра не суждено было сбыться. С сожалением взглянув на закладную и с еще большим сожалением полюбовавшись на сапфир, ростовщик со вздохом сообщил, что во всем Париже не найдется смельчака, который решился бы принять от него подобный залог.

— Почему? — в растерянности проговорил шевалье, в очередной раз ощущая, что мир перевернулся.

— Потому что на тот свет деньги не унесешь, — наставительно сообщил ростовщик и вновь печально вздохнул — упускать куш было обидно, но расстаться с жизнью было еще обидней.

Капитан стоял перед ростовщиком, не зная, что думать и говорить. Открытие, что Смиральда смогла прибрать к рукам всех ростовщиков Парижа, сбивало с ног, и молодой человек с потрясением спрашивал себя, кем же стала его бывшая подружка и что с этим делать.

В отличие от капитана ростовщика не мучил первый вопрос, он слишком хорошо знал на него ответ, зато второй волновал много больше, чем Александра, именно потому, что ростовщик знал, на что способна госпожа Анжелика Жамар. Молодой человек стоял перед ним, явно не собираясь никуда уходить, и сердце ростовщика сжималось от всё большего беспокойства.

— Однако, сударь, если вам нужны деньги, вы могли бы заложить свою шляпу, — несмело предложил он.

Александр с опаской взглянул на ростовщика, подозревая, что тот сошел с ума. Беспокойство ростовщика превратилось в страх.

— Да-да, сударь, вы совершенно правы. Шляпа — слишком дорогой залог, достаточно и пера. Вот, тысяча ливров из расчета двух процентов годовых… на десять лет… Только для вас, сударь, только для вас!..

— Но так же нельзя! — потрясенно выдохнул шевалье, окончательно убеждаясь, что кто-то из них двоих сошел с ума.

— Но я же не могу оставить вас без денег! — в совершеннейшей панике выкрикнул ростовщик. — Берите, сударь, берите и идите! У меня дела! Я занят!!. Меня ждут!!!

Когда капитан увидел, как перед его носом захлопнулась третья дверь, он понял, что Париж — не его город. При нем был кошель с тысячью ливрами, на шляпе по прежнему красовались все перья, и Александр сообразил, что только что получил взятку. Понять бы еще только за что…

Молодой офицер вернулся в гостиницу, проглотил завтрак по обильности и времени более напоминавший обед и понял, что должен как можно скорее бежать из Парижа, пока с ним не случилось что-нибудь еще столь же бредовое. Правда, можно было оставить у дверей Смиральды навьюченную дарами Флоретту, но шевалье Александра останавливал страх, что, вернувшись к дверям бывшей подруги, он вляпается еще в какое-нибудь благодеяние, которое окончательно его задушит и отнимет самого себя. Молодой человек дал себе слово при первой же возможности вернуть все Смиральде, но заемное письмо на армию и нежданное сиротство Соланж не давали ему выбора.

Через полчаса Александр де Бретей спешно покинул Париж. Его поездку можно было счесть успешной. Поручение было выполнено. За пазухой хранился патент капитана и погашенная закладная на Саше, кошелек радовал глаз тугими округлостями, за которыми скрывались тяжелые и блестящие золотые монеты. Шевалье был во всем новом, у него вообще ничего не оставалось своего, разве что шпага, да Стервец. А еще на пальце капитана красовался перстень с сапфиром, стоящий дороже всего остального имущества шевалье вместе взятого.

Молодой человек вздохнул, испытывая страстное желание помолиться на свой нательный крест, и вдруг сообразил, что за прошедшую ночь лишился не только старой одежды, пистолетов и упряжи, но и крестика. «Смиральда», — догадался он и с облегчением перевел дух. И все-таки Александр чувствовал себя полным дураком. Он спешил вернуться домой, в армию, и в десятый раз признавал, что Париж не его город, если полунищий трактирщик, бывшая шлюха и старик еврей с такой легкостью превратили его в идиота. Александр перешел на рысь, даже не догадываясь, что в то самое время, когда он покидает столицу через одни ворота, через другие в нее въезжает герцог Анжуйский с Соланж де Сен-Жиль. И если шевалье де Бретей был недоволен собой и Парижем, то Франсуа де Валуа чувствовал себя почти королем. Его ждали почести и подарки, а также любовь самой очаровательной и наивной девушки Франции. Жизнь была прекрасна.

ГЛАВА 6

Галантные дамы

В Париж графиня де Коэтиви приехала уставшей и крайне раздраженной. Луиза не любила путешествий, но никогда еще дорога не казалась ей такой длинной и утомительной. Соланж де Сен-Жиль то просила остановиться у очередной церкви, уверяя, что должна помолиться за почивших родителей, то принималась утверждать, будто обязана написать своему жениху, дабы испросить у него разрешение на расторжение помолвки. Луиза старательно прятала от девчонки бумагу, перо и чернила и сбилась с ног, пытаясь ни на мгновение не выпускать девицу из своих глаз. Благодаря капризам девчонки дорога от Анжера до Парижа заняла чуть ли не в вдвое больше времени, чем обычно. Больше всего на свете Луиза жалела, что Франсуа не отправил маленькую дрянь в монастырь, и она раз пять собиралась посоветовать принцу отослать нахалку в Шинон, Фонтевро или любую другую обитель по ее выбору.

Лишь два соображения удерживали графиню от подобного совета. Во-первых, не добившись своего, герцог Анжуйский ни за что не согласился бы ехать в Париж и тем самым вполне мог подвести Луизу под гнев королевы-матери. Во-вторых, благодаря капризу Франсуа, графиня впервые держала принца в руках. Последнее соображение несколько примиряло Луизу с действительностью, и все же она продолжала негодовать на провинциальную девчонку, упорно не желавшую отдаться принцу, как это сделала бы на ее месте любая придворная дама.

В парижском дворце Франсуа Луиза с облегчением передала девицу на попечение слуг и постаралась забыть о нахалке, как о страшном сне. Однако раздражение Луизы было столь велико, что требовало немедленного выхода, так что графиня наотрез отказалась скрасить ночное одиночество принца, даже не попытавшись смягчить свой отказ жалобами на усталость или головную боль. Бесцеремонность любовницы так обидела Франсуа, что его высочество вылетел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Луиза не обратила внимания на гнев принца, но того же нельзя было сказать о слугах его высочества. По примеру покойного брата Карла Франсуа расколотил табурет, смахнул со стола пару серебряных тарелок и кубок, а также вдребезги разбил огромную восточную вазу, присланную в дар королем Филиппом. Слегка отвыкшие за время отсутствия принца от таких вспышек ярости, несчастные слуги готовы были расшибиться, лишь бы заслужить прощение его высочества и чем-нибудь угодить принцу. Последствия не заставили себя долго ждать. К удивлению Соланж, размещенной по приказу графини де Коэтиви в одной из самых дальних комнат Анжуйского дворца, девушка оказалась предоставленной самой себе. Возможно, приученная в монастыре к простоте и скромности, Соланж и смогла бы обойтись без помощи слуг, однако, оказавшись одна в чужом незнакомом дворце, могла лишь терпеливо ждать, пока слуги принесут ей ужин и застелят постель, ибо кроме перины и расшитого бархатного покрывала ничего другого на кровати не было.

Ожидание затягивалась, но, в конце концов, любому терпению может прийти конец. Соланж еще могла вынести нежданно обрушившийся на нее пост, но вот отсутствие стульчика и, тем более, ночного горшка делало ее пребывание в комнате совершенно непереносимым. Девушка торопливо поднялась с места и отправилась на поиски отхожего места или слуг. Крыло замка, где поселили Соланж, было почти не освещено, и редкие факелы придавали переходам и лестницам жутковатый вид. Бедняжка готова была уже плакать, когда после получаса блужданий обнаружила долгожданную нишу, служившую отхожим местом для простонародных обитателей дворца. Соланж отчаянно метнулась за занавеску и торопливо подобрала юбки. Слезы облегчения заструились по ее щекам, и девушка шмыгнула носом. Где-то рядом раздавались голоса и звуки шагов, и Соланж догадалась, что в своих поисках добрела до жилья прислуги его высочества.

— Ну, и где я возьму этих комедиантов? — донесся до присевшей девушки чей-то расстроенный голос. — К завтрашнему утру, да еще чтобы знали венчальный чин и смогли разыграть свадьбу как полагается… Нет, за неделю я, может, и смогу таких найти, но не за одну же ночь!..

— А ты постарайся, — наставительно ответил второй голос, — иначе следующий табурет наш добрый принц разобьет не о стену, а о твою голову. Оно тебе надо?

Вместо ответа Соланж услышала тоскливый вздох, но через пару мгновений лакей вновь заговорил:

— Послушай, а ты не знаешь, над кем его высочество решил подшутить?

— А вот это не наше дело, — строго изрек второй лакей. — Наше дело выполнять приказы. Сказал его высочество нанять комедиантов, значит, наймешь. Сказал, подготовить часовню к венчанию, значит, подготовлю. А вот уж кого из дам его высочество решил выставить на посмеяние, нас не касается. Ты вообще, больше делай и меньше болтай…

Разговор стих за поворотом, но потрясенная девушка еще минут пять прислушивалась к доносившимся до нее звукам. Кто-то что-то передвигал, судя по звукам что-то очень тяжелое и массивное. Кто-то покрикивал на лакеев, кто-то оправдывался, кто-то что-то считал. А где-то совсем рядом, кому-то из слуг было либо очень плохо, либо очень хорошо. Соланж привела в порядок платье и тихонько выбралась из-за занавески. Хотел ли принц опозорить ее или кого-то другого, раздумывать было некогда. Необходимо было спасать честь и бежать.

В комнате Соланж все оставалось по-прежнему, слуги принца благополучно забыли о невольной гостье его высочества, и девушка решила, что утром без труда сможет выскользнуть из дворца. Лишь две заботы заставляли Соланж вздыхать в мучительных поисках выхода. Ну, куда могла спрятаться оставшаяся без друзей и родственников сирота? В парижской отеле семьи или в родном замке ее без труда найдут и вернут его высочеству на позор и бесчестье. Да и как можно жить и скрываться, не имея при себе ни су?!

Соланж с сомнением открыла подаренную принцем шкатулку с драгоценностями и задумалась. Подарок был сделан к свадьбе, и теперь это означало, что принц и вовсе ничего не дарил. Но ведь его высочество без зазрения совести присвоил ее состояние, напомнила себе Соланж, и, значит, она имеет право вернуть себе хоть что-нибудь. Девушка решительно вытащила из шкатулки первую попавшуюся брошь и перстень. Нет, она не возьмет все драгоценности, она не принц, чтобы красть, и все же ей нужны деньги. Брошь, чтобы проникнуть в Лувр и просить заступничества королевы, и перстень, чтобы добраться до жениха. А если она не сможет добраться до Александра? — по здравым размышлениям усомнилась в своих способностях Соланж. Ехать одной… Бог знает, куда… по охваченной войной стране… Мадмуазель вспомнила утверждения, будто в Париже множество монастырей, и решила пожертвовать перстень за убежище в обители. Уж монахини то не выдадут ее принцу!

За окном слабо разгорался рассвет, и Соланж поняла, что пора уходить. Спящий привратник не заметил, как чья-то тень выскользнула из дворца и торопливо двинулась вдоль улицы. Огромный чужой город окружил девушку, и на мгновение ей стало страшно. Соланж совсем не знала Париж, узкие вонючие улицы внушали ей ужас, а редкие прохожие подозрения и страх. И все же возвращаться к принцу было еще страшнее. Соланж поручила себя заботам Всевышнего и отправилась, куда глаза глядят. Надо было найти ростовщика, заложить брошь и пробраться в Лувр. Иначе ей было лучше броситься в Сену.

* * *

На аудиенцию к королеве-матери Луиза де Коэтиви собиралась с особой тщательностью. Самое нарядное платье, которое раньше слов должно было сообщить ее величеству, что поручение успешно выполнено. Лучшие драгоценности, дабы намекнуть обрадованным ее отсутствием дамам, что она никому не позволит занять свое место при дворе. Самые дорогие и изысканные духи.

Старания графини не пропали даром, и, проходя по галереям Лувра, Луиза купалась в восторженных и откровенных взглядах мужчин и завистливых взорах женщин. Графиня не сомневалась, что вскоре станет самой влиятельной дамой двора, ибо обиженная на женитьбу брата мадам Маргарита избегала появляться на людях, королева Луиза вовсе не имела влияния, а прочие красотки не смогли заманить Франсуа обратно в Париж.

Мадам Екатерина благосклонно выслушала отчет прислужницы, но, ласково потрепав Луизу по щеке, сообщила, что намерена дать графине еще одно поручение. Луиза изобразила внимание.

— Я хочу, чтобы вы получили прощение принцессы Релинген, — объявила королева-мать и досадливо поморщилась, заметив искреннее недоумение в глазах Луизы. — Неужели вы полагали, милочка, будто ее высочество будет довольна похищением воспитанника? Принцесса немедленно вернулась в Париж, и мне стоило немалых усилий убедить ее высочество оставить моего внука при дворе. Однако теперь, коль скоро принцесса Релинген не собирается никуда уезжать, вам надлежит идти к ней и молить о прощении. Мне все равно, как вы этого достигните, но я не желаю, чтобы она затаила на нас обиду.

Графиня привычно склонилась к руке ее величества и вышла вон. Королева-мать задумчиво смотрела ей вслед, по обыкновению перебирая четки. Что, если принцесса Релинген не пожелает простить графиню? А впрочем… Мадам Екатерина пожала плечами. Мятежный сын вернулся в Париж, и, значит, отныне Луиза была не так уж ей и нужна. Принцесса Релинген могла делать с дурехой, что угодно.

* * *

Всю дорогу до дворца Релингенов Луиза де Коэтиви размышляла, что в последнее время ей излишне «везет» на провинциалок. Королева Луиза, Соланж де Сен-Жиль, Аньес… По мнению графини, эти добродетельные дуры были просто созданы для того, чтобы вечно скрываться в тени великолепных мужей, ежегодно рожать, заниматься хозяйством, вышивать церковные покровы и молиться по монастырям. За последние годы Аньес Релинген лишь дважды появлялась при дворе — на коронации Генриха и его свадьбе, а все оставшееся время безвылазно сидела в Лоше, ничем не отличаясь от деревенских гусынь, не обремененных титулом. Эти признаки доказывали графине, что фламандская простушка даже не подозревала, что значит быть принцессой, и, следовательно, необходимо было с первых же слов дать понять Аньес, что их дружба остались в прошлом, вместе с беспечной юностью, а положение мелкой фламандской принцессы не может даже сравниться с положением самой блистательной дамы двора и матери сына короля Франции.

Окрыленная подобными размышлениями, графиня явилась во дворец Релингенов, вооруженная чувством снисходительного превосходства, и потому была немало удивлена и раздосадована, когда лакеи чуть ли не полчаса продержали ее в передней, а потом провели не в личные апартаменты Аньес, а в большой зал, предназначенный для торжеств и приемов. Фламандская гусыня восседала в кресле, весьма напоминающем трон, а ее обычно кроткое лицо было строгим и недовольным. Что поделать, но в последний месяц Аньес Релинген очень часто вспоминала бывшую подругу, и эти воспоминания не способствовали добрый чувствам. Змею надо взрастить на собственной груди, размышляла Аньес, спасать от гнева отчима и королевы-матери, искать ей мужа, воспитывать ее ребенка, и все для того, чтобы при первом же несчастье она посмела ужалить ласкающую ее руку!

Нет, если бы Луиза обратилась к ней лично, признавала принцесса, думала о благе Алена и его будущем, возможно, Аньес и согласилась бы отпустить воспитанника ко двору. Однако похищение ребенка вызывало в принцессе такой гнев, усиленный запоздалым страхом за жизнь мальчика, что Аньес так и подмывало объяснить зарвавшейся родственнице, что положение придворной шлюхи не дает права Луизе шутить шутки с независимой государыней. Аньес даже принялась за вышивание, надеясь, что рукоделие лучше всего поможет ей справиться с гневом. Однако ее обращение к гостье было таким неласковым, что оскорбленная почти королевским высокомерием бывшей подруги Луиза вскинула голову.

— Ах, оставьте эти упреки, кузина, — недовольно ответила графиня де Коэтиви, — вам оказали честь воспитывать сына короля, но что вы могли сделать для него в своем жалком Лоше? Отныне будущее Луи наша забота, моя и королевы-матери, не вмешивайтесь не в свое дело.

— Если бы здесь был мой или же ваш муж, — выпрямилась принцесса, — то за вашу выходку с Аленом вас ожидала бы хорошая порка. Ваше счастье, что один сейчас в Риме, а второй в Вальядолиде.

— Это ваше счастье, что мой кузен покинул Париж, — немедленно парировала графиня, — иначе он задал бы вам изрядную трепку за дерзость. Не забывайте, Аньес, вы всего лишь жена моего любимого кузена, а я мать сына короля.

Глаза принцессы Релинген засверкали.

— Если бы вы не вели себя как непотребная женщина, ваш сын был бы законным сыном короля, а не бастардом, — отчеканила она.

— И это говорит внучка фламандкой шлюхи?! — еще больше вспылила графиня де Коэтиви. Аньес вцепилась в пяльца, сдерживая страстное желание наградить Луизу пощечиной. Досчитала до десяти и заговорила спокойным тоном истинной воспитанницы короля Филиппа Второго Испанского.

— Я вижу, сударыня, вы не понимаете, в чем разница между принцессой и женщиной легкого поведения. Что ж, придется вам это объяснить. Вы непотребная женщина и с вами поступят, как с непотребной женщиной.

На свист ее высочества примчались слуги, и Аньес холодно и четко отдала приказ. Луизе де Коэтиви показалось, будто она угодила в какой-то бессвязный сон. Словно зачарованная графиня наблюдала, как в зале появились розги, небольшая скамеечка и подушка, ножницы на серебряном подносе, полотенце, притирания, помада, румяна и пудра, два кувшина с водой, какие-то флаконы и стопка платков. Служанки двигались уверенно и споро, без малейшего удивления, словно приказ госпожи был самым обычным делом, и Луиза отрешенно подумала, что они действуют уж как-то слишком привычно и умело. А потом она сама не поняла, как это случилось, но две служанки, подступившие к ней с почтительными реверансами, стремительно освободили ее от верхнего платья, расшнуровали корсет, а потом усадили на скамейку и распустили волосы. Одна из камеристок взяла в руки ножницы и ухватила Луизу за волосы, и вот тогда графиня с ужасом поняла, что это не ночной кошмар и не бред, а правда. С отчаянным воплем Луиза вырвалась из держащих ее рук и бросилась за выходящей из зала принцессой, с рыданиями рухнула ей в ноги, постаралась ухватить за подол платья и покрыть его поцелуями.

— Ради всего святого, мадам, сжальтесь, — рыдала графиня, с ужасом представляя, как лишится своих роскошных волос и пойдет с голой головой по улицам Парижа. Позор, гнев королевы-матери, презрение и насмешки Франсуа, неизбежный монастырь… Луиза простерлась на полу у ног принцессы, униженно просила о прощении и пощаде, молила наказать сколь угодно сурово, но только не лишать волос.

Аньес опомнилась. Подставлять под удар Алена, отдавая на публичное поругание его мать, было очень дурно, и принцесса милостиво кивнула, приказав камеристке унести ножницы.

— Ради вашего сына, сударыня, — холодно сообщила Аньес, — я не стану подвергать вас позору и лишать волос, однако вы заслужили хорошую порку, и вы ее получите. Поднимете ее сиятельство, — повелела принцесса, — и продолжайте, а когда все закончите, проводите графиню до Лувра. С почтением.

Аньес величественно покинула зал, служанки подняли с пола рыдавшую Луизу и с предписанным им почтением торопливо вернули графиню на скамью. Оцепенев от ужаса, Луиза неподвижно сидела, пока служанки приводили в порядок ее прическу, а потом, когда ей велели встать на колени, предварительно подложив под колени подушку, и лечь поперек скамьи, жалобно всхлипнула и подчинилась.

Когда через два часа к Луизе вернулся привычный вид, и только не прошедшие страх и боль напоминали ей о случившемся, слуги принцессы Релинген проводили графиню до Лувра. Луиза тяжело опиралась на руку провожатого и вновь размышляла, как жестока и несправедлива жизнь. Быть выпоротой королевой-матерью было не обидно — мадам Екатерина была ее госпожой. Получить трепку от матери, отчима или мужа также было естественным. Даже кузен Жорж имел право поднять на нее руку. Но Аньес… Лишь боязнь, что у нее вновь покраснеют глаза, удерживала Луизу от слез. Однако когда королева-мать осведомилась у графини, чем завершился ее визит к принцессе Релинген, Луиза не выдержала и разрыдалась.

Мадам Екатерина слушала бессвязные жалобы Луизы, и в ее душе воцарялась радость. Как приятно иметь дело с людьми простодушными и отходчивыми. Выпорола, значит, простила, ликовала королева-мать. Отвела душу, проучила дуреху и теперь не станет строить планы мести и составлять заговоры. Прекрасно!

— Ну, хватит реветь, pazza[4], - оборвала причитания Луизы королева-мать. — Плакать надо было там, а не здесь.

— Я плакала, — пожаловалась графиня.

— Значит, мало плакала, — наставительно заметила медичиянка. — Порыдала бы больше там, меньше пришлось бы плакать здесь. Постояла бы на коленях, пообнимала бы ноги принцессы — с тебя бы не убыло. А, впрочем, раз ее высочество изволила тебя наказала, значит, она тебя простила. Лицо-то утри, а то смотреть противно.

Королева-мать небрежно швырнула Луизе платок и повторила уже с большей строгостью:

— Я сказала, довольно.

Графиня хорошо знала этот тон и немедленно замолчала.

— А теперь о деле. Рядом с Франсуа ты мне сейчас не нужна, — заговорила королева-мать, — поэтому приведи себя в порядок и возвращайся к принцессе Релинген. Войди к ней в доверии, будь услужливой и милой, полагаю, мне не надо тебе объяснять, как этого достичь. Нет, я не желаю, чтобы ты подсыпала яд в бокал принцессе. Я хочу, чтобы ты постоянно твердила ей, как я люблю племянника, как скучает по его высочеству король, и как мы ждем возвращения принца во Францию и его появления при дворе. Ты все поняла?

Луиза послушно кивнула.

— А раз поняла, так иди, — приказала Екатерина. — И не забудь сообщать мне обо всем, что увидишь и услышишь.

Луиза де Коэтиви не помнила, как вышла из молельни королевы-матери. Ноги подгибались, щеки пылали, руки были холодны как лед. Перенесенная порка, насмешки королевы-матери, необходимость возвращаться к фламандской гусыне приводили в отчаяние. На негнущихся ногах Луиза выбралась из апартаментов королевы Екатерины и остановилась у первой попавшейся портьеры, не в силах продолжить путь. Мысли путались. Второй раз в жизни графиня не знала, как быть дальше. В голове звучали слова мадам Екатерины «Рядом с Франсуа ты мне сейчас не нужна» и Луиза с отчаянием поняла, что рискует утратить все выгоды положения официальной фаворитки дофина. А что, размышляла графиня, если его высочество и правда женится на девчонке Сен-Жиль, что тогда будет с ней и что скажет королева?

Графиня поняла, что должна немедленно примириться с Франсуа. Но чем она могла загладить последствия ссоры с принцем? Просить у Франсуа прощение? Луиза слишком хорошо знала злопамятность Франсуа и была не уверена, что это поможет. Подарить принцу ночь безумной любви? После порки она вряд ли смогла бы поразить принца. То есть, нет, поразить Франсуа она бы смогла, но это привело бы лишь к новым насмешкам и унижениям.

И тут Луизу осенило. Сведения о дворе — вот чем она могла купить прощение и благосклонность принца. Проведя несколько месяцев вдали от Парижа, его высочество наверняка нуждался в новостях. Графиня с облегчением перевела дух и отправилась на прогулку по Лувру, полагая, что за какой-нибудь час соберет целый ворох самых разнообразных сведений.

Ожидания не обманули Луизу, однако она была потрясена, обнаружив, с каким почтением и опаской придворные его христианнейшего величества говорили об Аньес Релинген. Попасть под горячую руку государыне, от гнева которой даже мадам Маргарита целый месяц пряталась в монастыре, было незазорно, и графиня успокоилась. Но, видимо, этот день начался под дурной для Луизы звездой, ибо в Анжуйском дворце графиню встретил переполох, а его высочество только отмахнулся от попыток Луизы поведать о придворных новостях.

— Это вы во всем виноваты! — вопил Франсуа, да так, что стоящие на столе кубки беспрестанно звенели. — Вы должны были не спускать с девчонки глаз! Вы же знали, как она любит ходить в церковь, и вы сами должны были ее туда отвести!.. А теперь она потерялась, потерялась из-за вас!.. Вы понимаете, к чему это может привести?!

Луиза попыталась понять, но от крика Франсуа в голове не осталось ни одной мысли.

— Послушайте, что я вам скажу, Луиза, — почти что с угрозой произнес его высочество. — Вы должны найти эту идиотку и поскорей отослать в монастырь — в Фонтевро, Шинон или хоть к черту на рога! Пусть себе молится и забудет все, что я ей говорил. Вы меня поняли, Луиза, ведь так?!

Графиня молча присела в реверансе и попросила проводить ее в комнату провинциалки. Увиденное не обрадовало Луизу. Страшась гнева принца, его слуги сколько угодно могли твердить, будто девчонка заблудилась в переходах замка, или в дворцовом парке, а когда ее не нашли даже там, уверять, будто она потерялась при попытке отыскать ближайшую церковь. Луиза не собиралась принимать на веру глупые россказни разинь. Ну, что могла делать Сен-Жиль в церкви без молитвенника, но с усыпанной жемчугами и изумрудами брошью и перстнем с рубином? Драгоценности Соланж Луиза де Коэтиви знала назубок. Ну почему девчонка не стащила всю шкатулку? — сокрушалась графиня, впервые понимая желание Франсуа что-нибудь разбить. Если бы она взяла все драгоценности, она наверняка не посмела бы подать даже голос и хоть чем-нибудь напомнить о себе. Она была бы неопасна. А теперь можно было с уверенностью сказать, что мерзавка покупает мула и мужскую одежду, дабы отправиться к своему жениху, и что из этого выйдет, не сможет предугадать ни одна гадалка.

Луиза от души пожелала девчонке свернуть свою глупую шею, но с сожалением подумала, что ей вряд ли так повезет. Хотя, почему бы и нет? Когда юная девица в одиночестве отправляется в дальнюю дорогу, не будет ничего удивительного, если с ней приключится несчастье. С ней просто обязано случиться несчастье! Особенно, если нанять нужных людей.

«Анжелика Жамар», — вспомнила нужное имя графиня и улыбнулась. Запустив руку в шкатулку, Луиза вытащила из нее насколько перстней, решив, что их с лихвой хватит для оплаты того, чтобы путешествие Соланж де Сен-Жиль закончилась на дне Сены.

ГЛАВА 7

Игра в кошки-мышки

Анжелика Жамар, некогда известная под именем Смиральды, в смятении теребила крест Александра. Ей нравилось ощущать его крестик на своей груди, нравилось гладить провонявшую конским потом уздечку его коня, разглядывать пистолеты, даже носить его чулки. Господи Боже, она — Анжелика Жамар, давно отвыкшая от грубой и убогой нищеты, была счастлива ощутить прикосновение простого полотна, потому что это полотно касалось его кожи. И все же, ни крест, ни чулки с рубашкой, ни принадлежащие ему пистолеты и упряжь, не могли избавить ее от странного беспокойства.

Причиной ее смятения и страха послужил сон. Она никогда не боялась снов, и надо же было так случиться, что сейчас она не могла найти себе места из-за глупого наваждения.

Ну почему? — вновь и вновь спрашивала Смиральда, в беспокойстве расхаживая по комнате. Она была с Александром всю ночь, и она должна была быть счастливой, а она была бы счастлива, если бы не видела его смерть.

Анжелика прижалась лицом к рубашке Александра и попыталась вспомнить свой сон. Она вновь видела огромный лабиринт вроде тех, что строят в своих имениях вельможи, и Александра там в самом его центре. Ей захотелось оказаться рядом, подсказать ему путь, и она потянулась к нему и вдруг увидела его смерть. Множество смертей. Картины его гибели проносились одна за другой, и ей хотелось кричать, но голос не слушался, и Смиральда могла лишь молча глотать слезы. Она дважды видела его смерть на дуэли и трижды на эшафоте, только в первом случае после казни плакал старший Кабош, а в двух других — младший. Она видела, как после выстрела он падает с коня, как после одного глотка роняет кубок и начинает корчиться на полу от невыносимой боли. А еще она видела дерево и окровавленные тела, раскачивавшиеся на его ветвях, и одно из этих тел принадлежало Александру. И костер, гигантский костер и толпы монахов вокруг, и там, на вершине в пламени костра он…

Смиральда забилась от ужаса, попыталась вырвать из кошмара, но сон не отпускал, и она поняла, что должна досмотреть все до конца. Она видела его на палубе корабля, он смотрел на удалявшийся берег, и в его взгляде была такая тоска, словно он прощался с землей навсегда. А потом он сидел за столом и что-то сосредоточенно писал, и от усталости на его лице у нее вновь сжалось сердце, и тогда она возмутилась и с такой яростью стиснула кулаки, что из глаз хлынули злые слезы, а картина исчезла. Она видела собор и толпящихся вельмож, и корону, которая опускалась на его голову, а потом опять лабиринт…

Так значит, все зависит от такого, как он пройдет эту дорогу, — догадалась Смиральда. Нет, не он — они. Теперь она ясно видела, что по лабиринту идут двое, и тот, второй, показался ей смутно знакомым. Смиральда постаралась разглядеть его лицо, но вместо этого вновь увидела смерть. Пушечное ядро, кинжал в спине, эшафот… А потом она увидела этого человека в монашеском одеянии, он яростно тряс решетку в окне кельи, как будто надеялся вырвать ее из каменной стены, а потом его пальцы разжались, он схватился за сердце и бессильно повалился на колени. И опять уже виденный ею собор и корона на голове неизвестного… лабиринт…

Два человека двигались по лабиринту. Иногда они шли в одном направлении, не видя друг друга, временами то сходились, то расходились. А потом, поняла Смиральда, они должны пойти вместе. Если им повезет. Если они смогут. Если они поймут. Но как?!

— Госпожа Анжелика, — голос служанки выдернул Смиральду из мира грез, и она вспомнила о делах. Что ж, она подумает об Александре завтра, а сейчас ее ждут привычные хлопоты. В конце концов, что бы стоило честолюбие мужа без ее связей при дворе?

— Дама или камеристка? — осведомилась она у служанки и удовлетворенно кивнула, услышав ответ «дама». Если одна из придворных зазнаек явилась к ней лично, значит, она оказалась в очень затруднительном положении, и услуга будет стоить дорого. Что ж, тем лучше.

— Проси, — распорядилась госпожа Жамар и встала.

Дама была закутана в плащ, ее лицо скрывала маска, и Смиральда задумалась, откроет ли гостья лицо. Впрочем, заставить придворную даму снять маску, было нетрудно.

— Прошу вас, сударыня, — невозмутимо произнесла хозяйка дома, указывая даме на простой табурет.

Дама не просто сняла — сорвала маску. Ни в чем не повинный бархат полетел на пол.

— Называйте меня «ваше сиятельство», — со всей возможной надменностью потребовала графиня де Коэтиви. — Вы знаете, кто я?

Смиральда мысленно усмехнулась успеху своей хитрости, но сделала вид, будто потрясена оказанной ей честью.

— Ваше сиятельство, простите, за маской я вас не узнала, хотя должна была узнать по вашему величию, — госпожа Жамар присела перед фавориткой дофина в низком реверансе и почтительно указала на кресло. Занятно, что же случилось с ее сиятельством?

Удовлетворенная смирением демуазель Анжелики, графиня де Коэтиви опустилась в кресло.

— У меня есть враг, — сообщила Луиза и поджала губы. Снизойдя до личного визита в Латинский квартал, она убедила себя, что бегство Соланж было хитрым ходом, призванным распалить желание принца, а раз так — никакой пощады мерзавке. — Это некая девица Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, воспитанница герцога Анжуйского. Она сбежала от герцога, и я хочу, чтобы она исчезла. Вы меня понимаете? — многозначительно произнесла графиня.

— О да, — меланхолично кивнула госпожа Жамар. Графиня де Коэтиви могла не объяснять, в чем заключалась вина девицы. — Вы хотите, чтобы ее доставили в Марсель и продали алжирским пиратам? Что ж, это можно устроить. Оттуда не возвращаются…

— Ну, уж нет! — вспыхнула Луиза. — Чтобы она стала любимой женой какого-нибудь султана и жила в свое удовольствие?! Я этого не хочу!

Смиральда с насмешкой подумала, что графиня де Коэтиви излишне увлекается рыцарскими романами. Стать любимой женой султана вряд ли было так просто.

— Нет, нет, — продолжала меж тем Луиза, — пусть отправляется в Сену, там ей самое место! И поторопитесь, мерзавке хватит наглости подстеречь его высочество в самом Лувре…

— Смею напомнить вашему сиятельству, что я не имею доступа в Лувр, — проговорила Смиральда.

— Это легко поправить… — снисходительно сообщила графиня.

— Благодарю вас, — склонила голову госпожа Жамар. — Однако хочу заметить, что для меня попытка расправиться с девицей в Лувре в лучшем случае закончится виселицей. Уж простите, ваше сиятельство, но если она и правда пробралась в замок, выманить ее оттуда — ваша забота. Вам-то не будет ничего, если вы найдете и выгоните ее вон, а вот я слишком рискую. Зато когда она выйдет в Париж, ваше желание будет исполнено и девица отправится прямиком на дно Сены. В конце концов, это ложе ничуть не хуже того, к которому она стремится. И, главное, вечное…

— Рада, что вы все поняли, — улыбнулась Луиза. — Это задаток. По окончании дела получите столько же, — графиня опустила на стол тяжелый кошелек. Судя по звуку, в кошельке было не менее четырех тысяч ливров. Смиральда задумчиво взглянула на плату и поняла, что знает, как спасти Александра от уготованной ему судьбы.

— Все будет сделано, ваше сиятельство, — почти пропела госпожа Жамар и довольная проводила гостью до дверей.

Четыре тысячи задатка и столько же по выполнении дела — этих денег было достаточно, чтобы заказать как можно больше месс за благополучие Александра. Пусть их служат каждую неделю, да что недели — месяцы и годы (Смиральда готова была молиться за Александра хоть всю жизнь)! Да и девица Сен-Жиль, если продать ее пиратам, должна была принести в шкатулку кругленькую сумму. Смиральда не любила отправлять людей на тот свет, полагая подобное расточительство глупым. Одно дело утопить в Сене или сточной канаве никому не нужную старую каргу и совсем другое — юную и предприимчивую красотку. Уж если девица Сен-Жиль смогла привлечь внимание принца и потеснить при дворе графиню де Коэтиви, размышляла Смиральда, значит, она умна и хороша собой. А раз так, госпожа Жамар не собиралась терять случайно подвернувшееся под руку сокровище и сообщать графине де Коэтиви об изменении планов в отношении девицы. Зачем? Девица Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо навсегда покинет Францию и больше никогда не побеспокоит шлюху принца — Смиральда частенько нарушала мелкие пункты соглашения с заказчиками, но никогда не забывала о главном. Однако что могла знать провинциальная дворянка об искусстве любви? Смиральда презрительно скривила губы, сдерживая пренебрежительный смех. Что ж, не зря она столько лет была лучшей в своем ремесле — она без труда сможет превратить неопытную девчонку в совершенство. После недели, проведенной в подвале, даже принцесса станет покладистой и начисто забудет о вельможной спеси, — размышляла Смиральда. Когда же девица поймет, что пути у нее всего два, либо на дно Сены, либо в Марсель и на корабль, она объяснит девчонке смысл женской доли и научит угождать мужчинам. Как полагала Смиральда, шла ли речь об уличной побродяжке или дочери короля, цель жизни женщины заключалась в одном, как можно более выгодно продать то единственное, что действительно принадлежало женщине — ее тело. А уж придется ли ей отдаться французскому принцу или турецкому султану, было неважно. Значение имела лишь цена.

Приняв такое решение, Смиральда окончательно избавилась от сомнений и страхов. Благодаря одному единственному заказу она могла устроить счастье трех людей: спасти графиню де Коэтиви от опасной соперницы, сохранить жизнь провинциальной девчонки и устроить ее судьбу, а главное — раздобыть немалые деньги на мессы за Александра.

Смиральда поцеловала крестик шевалье де Бретея и отправилась раздавать приказы. Необходимо было разыскать девицу де Сен-Жиль, подготовить подвал, отобрать самых опытных сопровождающих до Марселя и обдумать послание для тамошнего посредника. День обещал быть хлопотным, но удачным.

* * *

На Лувр Соланж де Сен-Жиль набрела раньше, чем на ростовщика и теперь раздумывала, как попасть в замок. Предлагать стражникам брошь или перстень было глупо, оставалось наблюдать за воротами и ждать. Стараясь не привлекать к себе внимание, девушка разглядывала входящих в королевскую резиденцию, выбирая того, кто поможет ей пробраться в замок. Обращаться за помощью к мужчинам было опасно, а женщины могли и не захотеть помогать. Голова Соланж кружилась от голода и усталости, и только терпение монастырской воспитанницы помогало беглянке не падать духом. Колокол на луврской башне начал бить в третий раз, когда Соланж, наконец, повезло.

Придворная дама была молода, красива и казалась Соланж чем-то знакомой, но что было гораздо важнее — дама была пьяна! Служанка с трудом поддерживала шатающуюся госпожу, и Соланж метнулась вперед, подхватив даму под свободную руку. Измученная камеристка не препятствовала ей, и вся троица благополучно прошла в ворота замка, а затем и пересекла его просторный двор. Лишь оказавшись под крышей Лувра, дама обратила внимание, что ее поддерживают уже с двух сторон.

— Ты кто? — с пьяной непринужденностью поинтересовалась красавица.

— Нас батюшка познакомил, вы помните? — выпалила Соланж первое, что пришло в голову. Девушка лихорадочно пыталась припомнить имя дамы, но от голода и усталости не смогла бы вспомнить даже Pater Noster.

— Ну, если батюшка… тогда да… — согласилась дама. — Ко двору, значит, прислал… А что?… это правильно… дома ску-у-учно… и покровы вышивать — такая тоска-а-а! Тебя как… замуж сюда… или просто так?

Соланж не ответила, сосредоточенно вспоминая имя красавицы. Лишь когда служанка напомнила госпоже о ступеньках, девушка вспомнила все. Диана де Меридор, баронесса де Люс, фрейлина королевы-матери. Соланж даже не знала, повезло ей или нет.

— А ты к какой королеве идешь? — возобновила расспросы Диана.

— К королеве Луизе, — ответила Соланж, уже успевшая прослышать о самой добродетельной и кроткой из королев.

— Ну и ду-у-ура! — подвела итог баронесса. — Там же ску-у-ука… сплошные молитвы и вышивания… все как дома… То ли дело у нас!..

— Так батюшка приказал, — возразила мадмуазель де Сен-Жиль, твердо решив броситься в ноги ее величеству и просить добрую королеву защитить ее от домогательств принца.

Диана пожала плечами и пренебрежительно махнула рукой, однако с ее стороны это было столь опрометчивым действием, что если бы не бдительность служанки, потерявшая равновесие фрейлина могла бы очутиться на полу. Впрочем, преисполнившись участия к новенькой и не слушая ничьих возражений, баронесса вознамерилась лично проводить Соланж в покои королевы Луизы.

Увидев пьяную вдрызг Диану, сопровождавшую девицу де Сен-Жиль, камеристка королевы Луизы вообразила, будто поняла, почему после беседы с графиней де Коэтиви ее величество приказала не принимать Соланж де Сен-Жиль. И, правда, что хорошего можно было ожидать от подружки фрейлины «летучего отряда»? Та пьяна и эта… От голода голова Соланж так кружилось, что никто не смог бы сказать, кто кого поддерживает — Соланж Диану или Диана Соланж. Презрительно вскинув голову, камеристка провозгласила:

— Ее величество не принимает. Тем более вас.

— Я же говорила… — в полный голос сообщила Диана. — Нас, красивых, здесь не любят!.. Нам, красивым, здесь не рады!.. Пошли…

Растерянная Соланж, не предусмотревшая подобного оборота событий, могла лишь принять предложение фрейлины. Однако искать заступничества королевы-матери она опасалась. Да и что Соланж могла сказать ее величеству? Что ее сын то ли хочет на ней жениться, то ли нет? Девушка сомневалась, что мадам Екатерина с пониманием встретит подобное известие. Скорее всего, она просто отправит ее в монастырь. Соланж согласна была искать убежище в обители, но вовсе не желала расставаться с мирской жизнью и принимать постриг. Вот только деваться ей было некуда, а раз так, приходилось идти с Дианой, и радоваться хотя бы тому, что она сможет, наконец, где-нибудь присесть.

К сожалению, сидеть в комнате фрейлины было негде. Соланж с потрясением обвела взглядом крохотную комнатенку, которую почти полностью занимала стоящая в центре кровать, разглядела единственный, заваленный нарядами, табурет и стоящий в углу стульчик. Нахождение в комнате последнего предмета несколько успокоило девушку, и все же она не могла понять, как здесь можно было жить. Служанка суетилась, бегала туда и сюда, дверь на сквозняке гулко хлопала, Диана рылась в своих вещах, по большей части роняя их на пол, а Соланж пыталась решить, как быть дальше, оставаться на месте или прощаться и уходить. Дверь захлопнулась в последний раз, и служанка вернулась с подносом, на котором располагались тарелка с омлетом, кувшин с вином, пара кружек и кусок сыра. К изумлению Соланж все это богатство было водружено на кровать, а обрадованная Диана бросила платья и привычно взгромоздилась туда же.

— Ну, чего стоишь?… Залезай, — позвала она гостью, и Соланж в смущении села на краешек кровати.

Есть, сидя спиной к еде, не слишком удобно, и, в конце концов, Соланж махнула на все рукой и по примеру Дианы забралась на кровать с ногами. Холодный омлет показался беглянке необыкновенно вкусным, сыр — восхитительным, разбавленный кларет кружил голову. Соланж как раз с сожалением подумала, до чего же быстро опустела тарелка, когда Диана хлопнула себя по лбу, скатилась на пол и полезла под кровать. Через пару минут она с победным криком извлекла из-под нее тарелку с холодной куриной ножкой и крылышком, половинку яблока и кусок пирога.

— Гулять так гулять! — объявила Диана. — Давай… за встречу!

Фрейлина от души стукнула кружкой о кружку Соланж и хлебнула вина.

— Кстати, ты кто? — в очередной раз спросила она.

— Нас батюшка знакомил, помните? — терпеливо ответила Соланж.

— Помню, — покладисто согласилась Диана. — А зовут тебя как?

— Соланж… — с полным ртом проговорила беглянка. Зачерствевший пирог был божественно вкусен.

— А-а-а… Мари-Анж… помню… — кивнула баронесса, прижимая к груди опустевшую кружку. — Ты меня держись — не пропадешь… Я всех знаю… Королева Луиза — да ну ее!.. Не берет — и не надо, все равно с ней никто… не считается… Уж если к кому идти, так это к мадам Екатерине… или к принцессе Релинген… Правда, она добродетельна, как все испанки… и характер — просто жуть… Зато у нее — не пропадешь!.. Она мадам Маргариту — и то приструнила… и любимчиков короля!.. Если бы только не добродетель… — с отвращением произнесла Диана. — Выпьем!..

Фрейлина королевы-матери плеснула по кружкам кларет, разлив половину на кровать, и вновь стукнула кружкой по кружке Соланж.

— За что пьем?

Распахнувшаяся дверь избавила Соланж от новой порции вина. В комнату влетела еще одна фрейлина.

— Привет, Диана, есть дело! А это кто?

— Новенькая, Мари-Анж, — отмахнулась Диана. — Говори, что случилось.

— Дело на тысячу ливров! — радостно сообщила гостья.

— И кто он? — оживилась Диана.

— Да нет, не «он», — возразила фрейлина. — Графиня де Коэтиви платит тысячу ливров, если мы найдем какую-то Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо…

— А зачем ее искать? — вырвалось у Соланж.

— Ну, уж верно не для того, чтобы заключить в объятия, — хихикнула гостья. — Если только для того, чтобы придушить… Да какая нам разница?! Ты эту Соланж видела?

— Нет, — не моргнув глазом, ответила девушка.

— Жаль, — вздохнула фрейлина. — Но все равно ищите. Найдете — я в доле, все же это я вас предупредила…

— А если ты найдешь? — поспешила уточнить Диана.

— Дам вам сотню, — снисходительно сообщила гостья, — на двоих.

Диана скривилась, однако спорить не стала, и фрейлина унеслась прочь. Соланж остановившемся взглядом изучала кружку.

— А эта графиня и правда может, — она хотела сказать «придушить», но Диана поняла ее по-своему.

— … заплатить тысячу ливров? — докончила она. — Может, чего ей не мочь… у принца возьмет и заплатит… Терпеть не могу зазнайку… но вот деньги у нее есть…И принцесса ее тоже… не любит… принцесса Релинген… но это — тссс! — тайна… — Диана приложила палец к губам и пьяно подмигнула. — Я сегодня подслушала… у королевы… там такое было!.. Но вот деньги — это да… на дороге не валяются… Я тебе сотню дам… нет, даже две!.. — великодушно сообщила баронесса и повалилась на кровать. Через пару минут до Соланж донеслось ровное дыхание спящей.

Некоторое время Соланж с отчаянием смотрела прямо перед собой, но потом тоже решила прилечь. И что теперь делать? — думала она. Графиня де Коэтиви искала ее, по приказу принца или нет, но Соланж решительно не желала попадать ей в руки. Оставалось одно — просить заступничества принцессы Релинген. Соланж было уже безразлично, ужасен характер принцессы или нет. Добродетель — вот единственное, что имело теперь значение. И то, что принцесса Релинген не слишком любит графиню де Коэтиви, тоже было хорошо. И то, что владения ее высочества находились не так уж и далеко от захваченных владений Соланж. Она может, она по-соседски обязана просить принцессу заступиться за бедную сироту… Соланж с сомнением посмотрела на собственное платье, совершенно не подходящее для несчастной сироты, и поняла, что придется становиться на колени. Что ж, батюшка говорил, что принцы это любят…

Приятная сытость убаюкивала, и глаза Соланж сами собой закрылись. Дремота уносила куда-то вдаль, в волшебную страну, где нет ни забот, ни страхов. Соланж спала на неприбранной постели, среди пятен вина и грязных тарелок и впервые за последние дни чувствовала себя спокойно…

* * *

Когда Соланж открыла глаза, день клонился к вечеру. Баронесса де Люс деловито перебирала наряды. Послеобеденный сон явно пошел ей на пользу, и она казалась гораздо трезвее, чем днем. Соланж слезла с кровати и поправила платье.

— Ну, я пойду, — произнесла она.

— Куда? — удивилась Диана.

— Искать… Соланж де Сен-Жиль, — сообщила Соланж, слегка покраснев.

— Правильно, — поддержала Диана, — иди. Как увидишь ее, сразу беги сюда, главное, чтобы она ничего не заподозрила, поняла?

Соланж кивнула и вышла из комнаты. Надо было как можно скорее найти принцессу Релинген и пасть ей в ноги. Соланж шла, даже не догадываясь, что с каждым шагом приближается не только к ее высочеству, но и к графине до Коэтиви. Да и графиня, в отчаянной схватке с камеристкой ее высочества захватившая молитвенник принцессы и тем самым заслужившая место в ее свите, не могла предполагать, что дичь сама пойдет ей навстречу. Пряча за услужливой улыбкой отчаяние, графиня утешала себя лишь тем, что успела поговорить с королевой Луизой и пообещать знакомым фрейлинам награду за нахождение Соланж. Пока же ее сиятельство была вынуждена неотступно следовать за принцессой Релинген и мысленно проклинать провинциальную девчонку. А та была совсем рядом, буквально в двух шагах от нее. За углом…

ГЛАВА 8

Добродетельные дамы

«Принцам не подобает впадать в гнев», — говорила Аньес Релинген, вспоминая утверждения своих испанских наставников. Бог знает, убедили ли ее слова Шарля де Лоррена, решившего нанести кузине визит вежливости, однако вторичное явление графини де Коэтиви заставило Аньес повторить мудрые слова — «Принцам не подобает гневаться». К тому же после некоторых раздумий ее высочество признала, что провинившаяся фрейлина вряд ли решилась бы потревожить ее по доброй воле, а раз так, то причина визита графини могла быть одна — приказ королевы Екатерины. Аньес догадывалась, что именно могло беспокоить королеву-мать, и решила проявить твердость. Довольно Жорж таскал каштаны из огня для неблагодарного короля, терпел его капризы и прихоти — пришла пора расплачиваться по счетам.

Когда Луиза де Коэтиви в самой трогательной манере принялась повествовать, как ее величество мадам Екатерина любит «дорогого племянника», Аньес нетерпеливо оборвала излияния графини:

— Ну что ж, Коэтиви, коль скоро их величества жаждут обсудить условия возвращения моего супруга, я готова нанести им визит. Ее величество права — не стоит откладывать столь важные разговоры…

Луиза была вынуждена замолчать, а принцесса Релинген постаралась как можно эффектнее обставить свое появление в Лувре. Черное испанское платье, сплошь расшитое золотом и серебром, огромный воротник-фрезе, высоченная испанская шляпа, в знак верности и печали украшенная черными и белыми перьями, уже сами по себе должны были внушать трепет. Но Аньес посчитала все эти детали испанского траура недостаточными. Шлейф принцессы напоминал золотой поток и был явно длиннее, что разрешалось этикетом его величества Генриха де Валуа, однако Аньес Релинген справедливо полагала, что при дворе не найдется безумцев, которые решились бы подойти к ней с мерной линейкой. В знак скорби принцессы из-за разлуки с обожаемым супругом талию ее высочества трижды обвивала нарочито грубая цепь. Цепь была золотой, так что ее вид должен был произвести ошеломляющее впечатление не только на придворных, но и на их величеств. Четки Аньес, выполненные из прекрасных индийских изумрудов, вполне можно было обменять на уютный охотничий домик. С шеи принцессы свисали многочисленные нити крупного жемчуга, символизирующие слезы ее высочества, проливаемые вдали от мужа. На груди красовался медальон с профилем принца. Возможно, посторонним наблюдателям и трудно было понять, насколько художнику удалось передать черты его высочества, однако сам медальон был достаточно велик, чтобы его можно было разглядеть на расстоянии пятидесяти шагов.

В общем, при дворе вряд ли нашелся бы человек, которому был бы непонятен смысл вызывающей скорби ее высочества.

Графиня де Коэтиви не имела ни малейшего желания своим присутствием добавлять блеска свите принцессы, но приказ королевы-матери не допускал ослушания, и потому Луизе оставалось лишь выбрать подобающее ее положению место в свите бывшей подруги. Несение шлейфа Аньес низводило ее до роли простой прислужницы, а графиня желала предстать перед придворными пусть и не закадычной подругой ее высочество, но кем-то явно большим, чем простая приятельница.

Найденный выход был прост до гениальности — Луиза решительно завладела молитвенником ее высочества, сообщив держащей его фрейлине, что та обращается со священной книгой без должной почтительности, и растерянная от такого напора девица не осмелилась возразить. Графиня де Коэтиви могла торжествовать — молитвенник и ее высочество не могли располагаться далеко друг от друга, и значит, место Луизы находилось всего в одном шаге от Аньес. Вот только сам молитвенник изрядно отягощал жизнь ее сиятельства. Переплет священной книги состоял из двух золотых пластин, буквально усыпанных драгоценными камнями, а камни, даже драгоценные, остаются камнями, да и золото — золотом. Луиза утешала себя лишь тем, что с молитвенником в руках должна была выглядеть почти что наперсницей принцессы, а раз так, приходилось тащить тяжеленный том и улыбаться.

Известие о явлении принцессы Релинген мгновенно облетело Лувр, достигло самых дальних его закутков, взволновало придворных и слуг. Соланж де Сен-Жиль также прослышала о появлении ее высочества. Радость беглянки была тем более велика, что каждый миг нахождения в Лувре множил опасность быть обнаруженной людьми графини де Коэтиви. Соланж уже сбилась со счету, сколько раз уверяла, будто не видела девицу Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо, устала прятаться, устала ходить, не имея местечка, где можно было присесть, чтобы хотя бы немного передохнуть, устала бояться. Радость от появление Аньес Релинген окончательно лишила девушку сил, и она смогла лишь спрятаться за портьеру невдалеке от покоев королевы-матери.

Принцесса Релинген медленно приближалась к убежищу Соланж. Голова беглянки вновь закружилась и девушка вцепилась в портьеру, отстраненно подумав, что будь на ней столько украшений, сколько на принцессе, она вряд ли смогла бы передвигаться. Как ни странно в этот момент Аньес также размышляла, с какой из деталей туалета ей лучше расстаться во время следующего похода в королевскую резиденцию. Испанский траур весил не меньше рыцарских доспехов из оружейной лошского замка, и принцесса могла только порадоваться, что опирается на руку Шарля де Майенна. В конце концов, молодой, веселый кузен — это много лучше, чем бедолага паж, мечтающий поскорее избавиться от чести поддерживать ее высочество.

Появление при дворе младшего из Лорренов повергло придворных дам в состояние близкое к религиозному экстазу, однако молодой герцог не собирался дарить свою благосклонность первой же встречной красотке, предпочитая проводить время в обществе Аньес. Призывные взгляды и смелые речи придворных дам давали юноше понять, что любая из этих крепостей добродетели в любой момент готова сдаться на милость победителя, так что Майенн наслаждался возможностью выбора. Измученной Соланж не было никакого дела до спутника принцессы. Когда до Аньес оставалась какая-то пара шагов, девушка выпустила из рук портьеру и рухнула к ногам ее высочества. Она уже не думала о том, прилично ли наследнице древнего рода падать перед кем-то на колени. Сил у Соланж не осталось, и она едва смогла прошептать: «Прошу защиты и покровительства для бедной сироты». При первом же движении занавеса Карл и Майенн одновременно сделали шаг вперед, заслоняя Аньес, однако, спустя миг отступили, не увидев в позе девушки ничего угрожающего. Аньес остановилась, пытаясь осознать, чего от нее хотят на этот раз, и в этот момент Соланж встретилась взглядом с графиней де Коэтиви. Ужас, так явно и мгновенно заплескавшийся в глазах мадемуазель де Сен-Жиль, заставил Аньес обернуться. Но последнее было лишним. С торжеством охотника, выследившего добычу, Луиза метнулась вперед и вцепилась в руку Соланж.

— Вот где ты прячешься, маленькая дрянь!!! Это самозванка и вы, Аньес, должны вернуть ее герцогу Анжуйскому!!! — зашипела графиня, изо всех сил потянув сбежавшую «невесту» дофина на себя. Тяжелый молитвенник выпал из руки мадам де Коэтиви и больно ударил Соланж по голове… упал на пол… Застежка переплета не выдержала, и книга распахнулась. Аньес побледнела. Это было уже слишком! Несколько услужливых рук одновременно потянулись к священной книге, однако, повинуясь жесту принцессы, отступили. Принцесса Релинген сама наклонилась и подняла книгу. Проглядела раскрытую страницу. 90-й псалом. Захлопнула молитвенник и благоговейно поднесла его к губам. Раскрывшаяся книга была знаком. Она должна была помочь бедной сироте.

— Подними это дитя, Карл, — принцесса перешла на фламандский, как обычно делала в разговоре с телохранителем, — и покажи этой Коэтиви, где ее место.

В полной тишине Луиза продолжала тащить Соланж к себе, а девушка думала, что все ее мучения напрасны из-за какой-то пьяной дурехи, зря сказавшей, что принцесса не ладит с графиней де Коэтиви. И тут Соланж почувствовала, что хватка на ее запястье ослабла, а миг спустя с удивлением обнаружила Луизу рядом с собой на коленях.

— Пусти, меня, идиот! — возмущалась графиня, напрасно пытаясь высвободится из рук офицера принцессы. — Я фрейлина королевы, а тебя повесят!..

— Насчет «повесят», — это очень забавно, Луиза… вы меня повеселили… а насчет королевы-матери — вы правы, я непременно сообщу ее величеству о неподобающем поведении ее фрейлины, — усмехнулась Аньес, покачав тяжелым молитвенником… — И… я никому ничего не должна… — уже иным, гневным и презрительным тоном закончила принцесса, глядя поверх склонившихся перед ней голов.

Карл отпустил, наконец, графиню де Коэтиви, но теперь сама она уже не делал попыток подняться, раздавленная свалившимся на нее отчаянием. «Да, прав был батюшка, принцы любят, когда перед ними падают на колени», — подумала вдруг Соланж, вмиг пожалев фаворитку принца. Карл уже протягивал ей руку, когда молодой человек, единственный не склонившийся перед Аньес, отстранил охранника принцессы.

— Шарль де Майенн, к вашим услугам, мадам, — проговорил молодой Лоррен, поднимая девушку с пола. Если бы взор Соланж не туманился, она смогла бы поймать несколько кинжальных взглядов придворных красоток, однако, внимание юного принца более испугало, чем порадовало мадемуазель де Сен-Жиль. Так что она с благодарностью вцепилась в руку Карла, после того как последний отобрал у Майенна его трофей, сообщив тому по-немецки, что ее высочество приказала именно ему, Карлу, позаботиться о сироте. Майенн, зная Карла, только пожал плечами, не удостоив охранника ответом.

Принцесса Релинген распорядилась приготовить портшез. Идти к королеве-матери после случившегося было глупо, к тому же Аньес распирало от любопытства, кто ее нечаянная протеже.

— И вы, Коэтиви, тоже пойдет со мной, — приказала принцесса, кивнув Карлу. Повинуясь молчаливому приказу, телохранитель подхватил свободной рукой графиню и повел обеих дам вслед за принцессой.

— Молитесь, чтобы ваши истории были достойны внимания ее высочества, иначе ваши жизни не будут стоить и денье, — на неожиданно великолепном французском сообщил дворянин принцессы Релинген Соланж и Луизе, окидывая презрительным взглядом обеих.

Во дворце Релингенов Луиза успокоилась. У нее было время обдумать, что сказать принцессе. Фаворитка принца по-прежнему оставалась невысокого мнения об уме Аньес. Фламандка оказалась более вспыльчива и надменна, чем ожидала бывшая подруга, но вспыльчивость, надменность и лебезящая перед титулом толпа не могли добавить добродетельной гусыне ума и красоты. Обмануть Аньес, показав раскаяние и сожаление, может быть даже вынести еще одну порку, избежать гнева королевы-матери и отправки в монастырь… Вернуть благосклонность Анжу, а потом лично проследить за тем, чтобы негодная девчонка отправилась на дно Сены… Луиза молилась только об одном — чтобы принцесса не стала медлить с расспросами.

В отличие от Луизы, Соланж приходила все в больший и больший трепет. А если принцесса Релинген ей не поверит и выставит вон?.. Или прикажет постричь в монахини за дурное поведение? Страх оказаться на улице и попасть в руки принца или навсегда затвориться в монастырской келье, слова офицера принцессы, не церемонящегося с обеими дамами, голод и усталость лишали девушку последних сил. Что могла она, скромная монастырская воспитанница сделать против воли принцев?.. Если бы не это, Соланж наверняка заметила бы ласковый взгляд Аньес, воспринявшей слова из молитвенника как знак свыше, но девушка была слишком измучена для наблюдений. В уже знакомом Луизе зале Карл указал фаворитке принца на табурет, а Соланж усадил на скамеечку с подушкой у ног принцессы. Это было место фрейлины Аньес, но не знавшая таких тонкостей Соланж подумала только, что скамейка с подушкой намного лучше жесткого табурета — она могла даже опираться на ножку стула. Последнее обстоятельство скрашивало необходимость находиться при принцессе почти в коленопреклоненном положении.

— Итак, Луиза, вы прекрасно знали, зачем я направляюсь к их величествам, и все-таки своей дикой выходкой вынудили меня вернуться. Я жду объяснений, — голос принцессы обдавал холодом.

Соланж сжалась. Уж если поведение графини принцесса признавала неподобающим и нарушившим ее планы, что тогда ждет Соланж, ставшую причиной переполоха?

Луиза де Коэтиви придала своему голосу самое чарующее звучание. Изящно соскользнув с табурета и присев в низком реверансе, графиня принялась восхвалять добродетели принцессы и ту радость, которую она неизменно испытывает в обществе Аньес. Соланж смотрела как зачарованная, размышляя, что ни за что не сможет так свободно и почтительно говорить с ее высочеством. Она не видела лицо принцессы, иначе сразу же поняла, что Луиза зря упражняется в красноречии — скука сменилась раздражением. Тон принцессы Релинген не потеплел ни на йоту.

— Ближе к делу, Коэтиви, пока я не услышала ничего нового.

Луиза запнулась.

— Ваше высочество, эта несчастная сирота действительно воспитанница принца. На нее находят припадки бешенства, и его высочество взял несчастную в Париж, чтобы отдать ее монахиням. Я почти месяц неотлучно следила за ней, оберегала. И вот благодарность за труды — девчонка сбегает. Я каюсь, что поступила не по-христиански, накричав на нее, но мы — я и принц, были так испуганы, а Франсуа просто пришел в ярость, вы же знаете нрав дофина. Я готова принять любое наказание, лишь бы спасти несчастное дитя.

Луиза приняла тон и позу кающейся грешницы. Глаза ее наполнялись крупными слезами, голос подрагивал, казалось, графиня едва сдерживалась от нахлынувших на нее чувств. Полный раскаяния взор в сторону принцессы… укоризненный взгляд, обращенный к Соланж. Этому голосу хотелось верить. Эти глаза не могли лгать. Соланж готова была разрыдаться. Что она могла противопоставить такой искусной паутине лжи? Аньес щелкнула пальцами, прерывая излияния графини.

— А что скажете вы, милая? — совсем иным тоном, чем ранее к госпоже де Коэтиви, обратилась принцесса к Соланж. Однако каким бы ласковым не был голос принцессы, мадемуазель де Сен-Жиль не смогла произнести ни слова. Язык никак не хотел поворачиваться, рот наполнился тягучей горькой слюной, и девушка разрыдалась, как простая деревенская девчонка, не в силах произнести ни слова. Странно, но слезы Соланж не вызвали раздражение принцессы Релинген.

— Назовите себя, дитя, — мягко, как бывало матушка, произнесла принцесса.

Мадемуазель де Сен-Жиль вновь обрела дар речи. Назвавшись, девушка пришла в себя. Ей нечего было скрывать, Бог свидетель. Просто и безыскусно Соланж поведала о том, как стала воспитанницей герцога, о его нескромных речах и оглушительном предложении, о путешествии в Париж, подслушанном разговоре, своем бегстве и награде за поимку.

Едва Соланж закончила рассказ, графиня вскочила с места.

— Да у нее рассудок помутился, может принц и говорил что-то о своей женитьбе, так эта дуреха навоображала, будто Франсуа жениться на ней… я же говорила — она помешанная!!!

Если бы взгляд Луизы мог, подобно легендарной Медузе обращать в камень, Соланж тотчас превратилась бы в статую.

— Не верю, ни одному вашему слову не верю, — отвращение в голосе Аньес Религен заставило Соланж вновь сжаться Конечно, ее рассказ, в отличие от повествования графини был столь неправдоподобен, а поведение принца столь кощунственно, что принцесса просто не могла в такое поверить.

— Ни единому, Луиза, — меж тем продолжала принцесса Релинген, выпрямившись во весь рост, — ну и дрянь же ты.

— Мадам, я правду говорю, — осознав, что ей не удалось провести Аньес, Луиза попыталась оправдаться. — Я заботилась о мадемуазель как о собственном ребенке.

— Тебе знакомы материнские чувства? — яростно выпалила принцесса, некстати для Луизы вспомнив о долгих поисках тел воспитанника и его матери во всех окрестностях Лоша. — Опять ложь. Ты способна думать только о себе. А уж три недели забот о помешанной девице?.. — Аньес усмехнулась. — Ты что меня дурой считаешь?

— Ваше высочество… мое почтение… — лепетала Луиза, сообразив, что от новой порки ей все-таки не уйти, и пришла пора вновь падать на колени.

— Хватит! — оборвала причитания Луизы Аньес. Если бы мадам де Коэтиви каким-либо способом проникла в мысли принцессы, она пришла бы ужас и поняла, что с падением на колени и мольбами о прощении уже опоздала. Аньес была воспитана истовой католичкой. Релинген примирил ее с реформаторством, однако мысль о том, что кто-то мог проявить святотатство, надругавшись над таинством брака, погубив при этом невинную девочку, привело ее в ярость, какую принцесса не испытывала вот уже лет десять.

— Богохульство и святотатство, — холодно изложила принцесса Релинген свой приговор.

Именно об этих словах на какой-то миг подумала Луиза три недели назад, предлагая принцу шутовской брак с монастырской воспитанницей. Однако тогда эти слова не казались такими страшными и неотвратимыми.

— Мадам, я не знала ничего о замыслах принца… — взвизгнула Луиза. — Скажите же, скажите, Сен-Жиль, я хоть раз была с вами непочтительна?! Принц обманул и меня! Я жертва, как и мадемуазель, — захлебываясь словами, почти рыдала графиня, забыв даже о своем желании пасть на колени. — Да, я солгала, что девица Сен-Жиль безумна, но только из неприязни к будущей дофине. Вы же знаете, Аньес, я жить не могу без Франсуа!

Аньес еще раз взглянула на девушку у своих ног. Вряд ли та понимала, в какую историю попала. Принцесса Релинген не верила, что Франсуа мог придумать ложный брак. Нет, скорее всего он приказал бы своим головорезам — тому же Бюсси — отвезти девицу в какой-нибудь тихий охотничий домик, а там соблазнил бы или взял силой, после чего стал бы хвастать направо и налево очередной победой. Только и всего. Но обречь девицу на смерть, а душу ее на вечное проклятье — до этого могла додуматься только Луиза. Аньес коснулась головы девушки, убеждаясь, что все услышанное и увиденное ею не наваждение. После шутовского брака девушку ожидали воды Сены, если комедия останется втайне, и петля, если история выйдет наружу. Луиза не заслуживала снисхождения.

— Тогда ты должна была радоваться бегству мадемуазель, а не назначать награду за ее поиски, — принцесса слушала рассказ Соланж очень внимательно, так что делать выводы для нее не составляла труда.

Луиза попыталась вновь заговорить, однако Аньес прервала ее, махнув рукой.

— В Испании ты бы отправилась на костер. На твое счастье мы не в Испании. Во Франции таких как ты вешают, в Релингене — зашивают в мешок и сбрасывают в воду. Ты можешь выбирать.

— У вас доказательств нет, — Луиза, впилась взглядом в принцессу. Она осознала, наконец, что мольбы бесполезны и надо защищаться.

Аньес улыбнулась, это было уже больше похоже на Луизу де Коэтиви, однако дерзость — это не то, что могла себе позволить провинившаяся графиня.

— Думаешь оправдаться на церковном следствии? — произнесла принцесса Релинген почти шепотом, но от этих тихих слов Луиза побледнела и опустила взгляд, Соланж же в ужасе прикрыла лицо руками. Только раз в Шинон приезжали следователи, чтобы забрать послушницу, но после этого почти полгода весь монастырь жил в страхе — никогда устав не соблюдался так строго, а наказания были часты и суровы. Соланж на всю жизнь запомнила этот страх.

Несколько мгновений две дамы стояли напротив друг друга в молчании.

— Только не виселица, — произнесла, наконец, Луиза, а принцесса Релинген удовлетворенно кивнула. Графиня де Коэтиви более не занимала ее мысли. Нужно было позаботиться о Соланж.

Соланж вцепилась в резную ножку кресла. Ее била дрожь. Принцесса вообразила, что поняла состояние воспитанницы.

— Вы быстро забудете этот ужас, милая. Мы скоро покинем Париж, — Аньес вновь ласково коснулась волос девушки, — мадам Екатерина выполнит мои условия и позаботится о Луи.

Принцесса поднялась с места, нахмурилась. Она едва не забыла о мальчике. Аньес подошла к стоявшей возле табурета Луизе. Мадам де Коэтиви отвернулась.

— Знаешь, Коэтиви, — принцесса с сожалением тряхнула головой, — твой сын опять спасает тебя от позора. Я не могу судить мать крестника принца. Это бросит тень на нашу семью. Впрочем, в монастырской тюрьме ты скоро будешь мечтать о виселице, — равнодушно закончила Аньес.

И тут Соланж опомнилась. Она рассказала правду, и суд принцессы тоже был справедлив, но мысль о том, что ее слова послужат причиной чьей-то смерти, была нестерпима. Пусть она лишится покровительницы, но молчать более не было сил. Девушка простерлась на плитах пола, моля ее высочество смягчить кару.

Луиза покраснела, вновь побледнела. Она уже смирилась со своей участью — в конце концов смерть лучше позорного возвращения ко двору. Но то, что одна добродетельная дура простит за нее другую, заставила ненависть вспыхнуть вновь. Графиня с такой силой впилась ногтями в ладони, что пальцы побелели. Она едва слышала согласие принцессы, ее распоряжение подготовить все необходимое для отправки графини де Коэтиви в один из религенских монастырей, благодарные речи Соланж. Мысли мадам де Коэтиви были далеко от дворца Релингенов. Графиня давала страшные клятвы, что когда-нибудь и Сен-Жиль, и Релинген горько пожалеют о сегодняшнем дне.

ГЛАВА 9

В которой рассуждается о разнице между графскими и герцогскими коронами

Когда мадам Екатерине во всех подробностях сообщили о разыгравшейся неподалеку от ее покоев сцене, она задумалась, почему придворные вертихвостки столь глупы. Вечно влюблявшиеся не в тех, в кого надо, рожавшие не от тех, от кого надо, ссорящиеся не с теми, с кем надо, ее фрейлины просто напрашивались на трепку. Впрочем, сообщения служанок о том, что графиня де Коэтиви была увезена во дворец Релингенов, после чего ее никто более не видел, успокоила королеву-мать, и она возблагодарила Создателя за то, что молодые люди так похожи друг на друга. Принцессы или фрейлины они были одинаково вспыльчивы, опрометчивы и непостоянны. Королева-мать не без основания полагала, что, выплеснув негодование на графиню де Коэтиви, воспитанница короля Филиппа успокоится и вряд ли запросит с Генриха слишком большую плату за возвращение супруга, а значит, какая бы участь не постигла Луизу, надо радоваться и благодарить судьбу.

Лишь одно обстоятельство беспокоило ее величество — какое отношение к девице де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо имеет Франсуа. Мадам Екатерина полагала, что Луиза де Коэтиви должна была завладеть всеми помыслами принца, дабы добросовестно сообщать ей, чем дышит и чего жаждет Франсуа, и вот, поди ж ты, какая-то провинциалка посмела нарушить установленную ею идиллию и своими жалобами могла вызвать слухи, неблагоприятные для дома Валуа.

Вызванный после приема у брата к королеве-матери, герцог Анжуйский не смутился расспросами и посмотрел на мать таким невинным и чистым взором, что хитрая Екатерина от всей души захотела поверить сыну.

— О, Боже мой, матушка, ну какое отношение ко мне может иметь девица де Сен-Жиль? — с самым простодушным видом пожал плечами Франсуа. — Она сирота и мой вассал, и в силу этого была взята мною под опеку, только и всего. Ну, возможно, я сказал ей пару добрый слов, дабы утешить в ее сиротстве, но разве это преступление? Это был мой долг, как опекуна, сеньора и христианина, и если она поняла мои слова как-то не так, то чего еще ждать от монастырской воспитанницы? Но, в любом случае, матушка, моей вины в этом нет, — спокойно докончил герцог.

Тон сына был преисполнен искренности, взгляд прям, руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, и все же королева-мать чувствовала, что истина ускользает от нее. С минуту поразмыслив над объяснениями Франсуа, Екатерина предприняла другую попытку разговорить сына и все-таки добраться до правды:

— Но если все обстоит именно так, как вы утверждаете, сын мой, то почему девчонка сбежала от вас?

— Не от меня, матушка, вовсе не от меня, — возразил герцог с той досадой, которую испытывает невинный человек, столкнувшийся с обидным недоверием. — Она сбежала от Луизы. Вы же знаете графиню, временами она бывает капризной и совершенно непереносимой. Ей было скучно, и она взяла девицу себе в компаньонки. Не знаю, что между ними произошло, то ли Сен-Жиль что-то натворила, то ли Луиза показала себя во всей красе, — да я и не желаю вникать в женские дрязги — но девчонка сбежала из моего дворца. Когда я узнал об этом, то отчитал Луизу за несдержанность, но вы же понимаете, несчастие свершилось. Слава Богу, что девица нашлась! Она мой вассал и я не хотел бы, чтобы с ней приключилось какое-либо несчастье.

— И это все? — Екатерина устремила на сына недоверчивый и пристальный взгляд, но ей так и не удалось пробиться через спокойную уверенность Франсуа.

— Откуда же мне знать, матушка? О девице Сен-Жиль вам лучше расспросить Луизу, — ничуть не смутился герцог Анжуйский. — Но мне показалось, будто графиня что-то хотела от девчонки… она все время уверяла, что ее надо держать поблизости, потому что она кузина Беарнца. Вы уверены, матушка, что ваша придворная дама не решила начать собственную игру?

Итальянка шумно вздохнула. Нет-нет, Луиза никогда бы не осмелилась, ей просто не хватило бы на это ума! И все же… Мадам Екатерина покачала головой, пытаясь понять, хорошо или плохо, что графиня и девица попали в руки принцессе Релинген. По некоторым размышлениям королева-мать сочла, что это не худший вариант. Однако стоило подумать, чем угодить принцессе и какие владения добавить к уже имеющимся у Аньес.

— Надеюсь, сын мой, вы понимаете, что вам придется передать принцессе Релинген не только опеку над девчонкой Сен-Жиль, но и ее состояние? — внушительно произнесла королева-мать.

— Конечно, матушка, а как же иначе? — согласился Франсуа, в глубине души ликуя, что так дешево отделался. Ему удалось немыслимое — ввести в заблуждение мать, и он надеялся при необходимости обмануть и Аньес Релинген. В конце концов, во всех своих неприятностях, нынешних и будущих, Луиза де Коэтиви была виновата сама, и значит, что бы он ни наговорил о любовнице, хуже той не будет.

Да и что такое Луиза? — попытался утешить себя Франсуа. Ну да, она красива, умеет себя подать и даже умна, насколько может быть умна женщина, но разве при дворе этим можно кого-то удивить? В свите матушки дурочек и дурнушек вообще не держали, к тому же Соланж де Сен-Жиль была гораздо моложе Луизы и свежей. Франсуа расстраивало лишь то, что он так и не успел сорвать этот очаровательный цветок, но принц утешал себя тем, что Сен-Жиль вряд ли смогла бы порадовать его в постели, слишком уж много девица думала о молитвах, церкви и Боге. Его высочество не сомневался, что сейчас набожная дурочка наверняка просила принцессу Релинген подобрать для нее подходящий монастырь, где она могла бы принять постриг и со временем стать настоятельницей.

К недоумению Франсуа, день шел за днем, и неделя за неделей, а Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо не отправлялась в обитель. Напротив, благодаря Аньес Релинген девица все чаще появлялась при дворе, вызывая досаду и обиду принца. Ведя переговоры с их величествами, принцесса Релинген почти регулярно наносила визиты в Лувр, и Соланж де Сен-Жиль неизменно сопровождала ее высочество. Как заметили придворные, грозная принцесса обращалась со случайной воспитанницей с заботой и лаской, возможной в отношении только самых близких родственников. Удивленные и слегка встревоженные странным поведением ее высочества, особо осторожные обитатели Лувра попытались припомнить родословные дворянских семей Франции и с потрясением убедились, что Соланж де Сен-Жиль из Азе-ле-Ридо и правда была одной из ближайших родственниц принцессы, точнее, ее отсутствующего супруга.

Последнее обстоятельство убедило придворных, что мадам Соланж самая выгодная партия при дворе. Полагая, что за кузиной своего супруга принцесса Релинген даст огромное приданное, предприимчивые придворные дружным хором славили добродетель и ангельскую красоту девицы Сен-Жиль, ловили ее взоры, готовы были выполнить малейшую прихоть. С тем же успехом они могли расточать свои комплименты луне. Хозяйка Азе-ле-Ридо не поднимала на искателей счастья глаз, принцесса Релинген смотрела неодобрительно и грозно, а ее верный Карл так выразительно разглядывал не обремененных титулами и состояниями «женихов», словно раздумывал, каким способом лучше всего отправить наглецов на тот свет.

— Нет, господа, — шептали умудренные опытом старики, — этот ангел не про вас, можете не сомневаться. Не для того ее высочество вела переговоры с герцогом Анжуйским, чтобы отдать свою родственницу за кого-либо из вас. Да и стоит ли так стараться? Разве вы не знаете, что этот ангел сотворил с бедняжкой Коэтиви? Графиню отправили в монастырь, да еще из-за сущей безделицы. Говорят, когда девица узнала, что у герцога Анжуйского есть любовница, она так оскорбилась, что потребовала немедленно разорвать помолвку, а несчастную графиню заточить в монастырь самого строгого устава. Вы только взгляните, как страдает дофин, а она на него и не смотрит — не простила. И, поверьте, господа, ангелы все такие — ни себе, ни людям… Вы все еще не раздумали штурмовать эту крепость? Оставьте, господа, этот орешек вам не по зубам…

И все же проникновенные речи многоопытных придворных убеждали далеко не всех, однако даже графы и маркизы встречали со стороны принцессы Релинген столь холодный прием, что комплименты сами собой замирали у них на устах. Ее высочество полагала, что герцогская корона подойдет ее воспитаннице и кузине много больше, чем корона графская. В своем намерении защитить воспитанницу от неудачного брака Аньес была готова пойти так далеко, как только это было необходимо. А значит, смести все преграды на пути Соланж к процветанию и счастью, в ее, принцессы, понимании, конечно. Таким образом, особо непонятливыми претендентами должен был заниматься Карл, а принцесса Релинген придирчиво присматривалась к герцогам, размышляя, кто из них обладает наибольшим во Франции влиянием, состоянием и властью.

К сожалению, Соланж де Сен-Жиль оставалась равнодушной к ухаживаниям женихов, но принцесса Релинген полагала, что причина этого равнодушия заключалась в печали девушки из-за кончины матушки и навязчивости герцога Анжуйского. Последнее обстоятельство заставило Аньес поторопиться с окончанием переговоров и как можно скорее отправиться в Лош, где несчастное дитя могло отдохнуть и оправиться от горя, а она смогла бы принимать тех немногих, кого сочла достойными претендентами на руку и сердце воспитанницы.

Отъезд принцессы Релинген и Соланж де Сен-Жиль вызвал огорчение одних и вздохи облегчения других. К последним относились королева-мать и герцог Анжуйский. Екатерина Медичи полагала, что из-за недоразумения с супругом Аньес Релинген и так получила все возможные блага жизни — деньги, имения, должности для мужа — и теперь могла, наконец-то, остановиться в своих притязаниях. Увы, удовлетворить принцессу оказалось нелегко, так что по требованию Аньес его величеству королю Генриху даже пришлось обратиться в парижский парламент, дабы утвердить за кузеном Жоржем титул принца, чего прежде королева Екатерина так старалась избежать. Принцесса Релинген могла торжествовать, и королева-мать, желавшая как можно скорее вернуть племянника из Рима, вынуждена была изо всех сил торопить советников парламента, скрепя сердцем добиваясь того, что вызывало в ней столь сильное неприятие.

Возвращение принцессы Релинген в Лош было триумфальным, не в последнюю очередь из-за того, что в свите ее высочества находилось сразу четыре герцога, каждый из которых не оставлял надежду назвать Соланж де Сен-Жиль своей женой. Однако даже спокойная и непринужденная обстановка Лоша не помогла незадачливым женихам завоевать сердце хозяйки Азе-ле-Ридо. Уважая скорбь воспитанницы, Аньес посоветовала их светлостям временно покинуть Лош, дабы дать возможность Соланж оплакать свою утрату, но желая как можно лучше устроить судьбу родственницы, принцесса Релинген решилась поговорить с воспитанницей и воззвать к ее здравому смыслу.

— Дитя мое, — с проникновенной нежностью заговорила Аньес, когда женихи покинули Лош и в замке Релингенов восстановились покой и тишина, — я понимаю, сколь тяжела ваша утрата, но ваша матушка любила вас и в своей любви не захотела бы, чтобы вы так долго предавались скорби, позабыв о всех радостях жизни. К тому же я тоже не вечна, — рассудительно заметила принцесса, незадолго до бегства мужа как раз достигнувшая весьма почтенного возраста двадцати четырех лет, — и значит, вам надо как можно скорее найти мужа, который станет вашей защитой и составит счастье вашей жизни.

— Но у меня уже есть жених, — сбивчиво проговорила Соланж, с надеждой глядя на ее высочество. — Мы помолвлены шестнадцать лет!

Аньес невольно улыбнулась. Боже! Соланж еще такое дитя…

— Девочка моя, помолвка, которая длится шестнадцать лет и ни к чему не приводит, все равно что не существует. Да и сколько вам было лет, когда вас обручили? Два года?.. Уверена, вы даже не узнаете своего нареченного… Не бойтесь, такие дела решаются очень быстро и просто. Назовите имя своего жениха, и мы немедленно разорвем помолвку. В конце концов, коль скоро об этом обручении не было известно, ваша репутация не пострадает, и вы сможете ответить на чувство кого-нибудь из этих блестящих молодых господ. Поверьте, они были очень опечалены, покидая Лош и вас, и способны сделать вас счастливейшей из смертных.

— Но я не хочу разрывать помолвку, — торопливо возразила Соланж. — Я люблю своего жениха… и не хочу променять его ни на кого другого!

Принцесса Релинген вздохнула. Дело осложнялось. Впрочем, подумала Аньес, когда-то она тоже мечтала об Амадисе или Тристане.

— Ну что же, дитя мое, — проговорила Аньес, — любовь это прекрасное чувство и достойно самого глубоко уважения. И все же… — принцесса улыбнулась, — скажите хотя бы, как зовут вашего героя.

— Шевалье де Бретей, — взволнованно прошептала Соланж.

Если бы в лошский дворец ударила молния, это и то не произвело бы такого впечатления на Аньес, как бесхитростное признание родственницы. Ее высочество почувствовала необходимость сесть.

— Вы имеете в виду Александра де Бретей, сына Огюста де Бретей из Пикардии? — осторожно уточнила принцесса.

— Да, шевалье де Бретея, сеньора де Саше, — подтвердила Соланж. Ее несколько встревожила странная реакция ее высочества, и теперь она смотрела на принцессу с беспокойством и недоумением.

Лишь с величайшим трудом Аньес удалось подавить искушение схватиться за голову. Не такого мужа она желала для Соланж. Дело было даже не в странной репутации шевалье Александра — предъявлять претензии тому, на кого хотя бы на миг обратил внимание ее супруг, было несказанной дерзостью. И не в том, что шевалье де Бретей был беден — принцесса Релинген полагала нищим любого человека, который был бы не в состоянии купить Париж, так что степень этой нищеты Аньес уже не интересовала. Гораздо хуже было иное. Шевалье де Бретей не имел ни малейшего влияния в свете, он был никем и, судя по всему, был начисто лишен какого-либо честолюбия, иначе чем еще можно было объяснить тот факт, что имея все возможности достичь высочайшего положения при дворе, юноша сбежал в никуда и за пять лет так и не достиг ни славы, ни почестей? Но и с этой неприятностью можно было как-то совладать — Аньес знала, на что способна подвигнуть дворянина любовь, вот только любовь шевалье Александра вызывала у принцессы сомнения. Пять лет бегать от такого сокровища как Соланж, способен был только слепой и бессильный калека или же человек, подобный шевалье де Ликуру, а связывать судьбу воспитанницы с подобным человеком Аньес не собиралась. Однако объяснять бедной девочке особенности вкусов и пристрастий шевалье де Бретея принцесса не решилась. Вместо этого Аньес постаралась как следует расспросить Соланж, чем занимается и где обитает шевалье, полагая, что при личной встрече лучше всего сможет решить неожиданную проблему.

* * *

Ни ласковое солнце, ни теплый ветерок, ни трогательное семейство ланей на опушке густого леса не радовали шевалье Александра де Бретей. Прекрасный вид и блестящей наружности молодой дворянин не умиляли принцессу Релинген.

— Итак, сударь, что вы хотите за то, чтобы навсегда избавить мою воспитанницу от господина де Бретей? — молодой человек попытался обнаружить в тоне или взгляде ее высочества хотя бы намек на снисходительность и дружелюбие. Напрасно. Аньес Релинген не собиралась отступать.

— Итак, сударь, — по-прежнему холодно говорила принцесса Релинген, — вам нужен полк? Вы получите полк. Титул, состояние? Даю слово, что найду вам богатую вдову, способную подарить супругу деньги и титул. Только не тяните с ответом, Бретей, миг в вашем обществе — целая вечность.

Шевалье Александр молчал. Принцесса в нетерпении закусила уголок платка.

— Мадам, — голос молодого дворянина прозвучал неожиданно хрипло, сорвался, — а как же чувства Соланж… госпожи де Сен-Жиль, — поправился Александр, уловив гневный жест принцессы.

— Не вам беспокоиться об этом, сударь! — резко и холодно проговорила принцесса Релинген. — Можете принять мои условия или нет, брака не будет. Вы слишком долго бегали от своей невесты, чтобы я поверила в ваши чувства. Довольно играть комедию, сударь, все знают, что женщины вас не интересуют!

Молодой человек остолбенело воззрился на ее высочество.

— Но, мадам, — попытался возразить он, — это не так и я люблю Соланж… Я только хотел быть ее достойным… достичь положения… и успеха…

— Успеха?! — возмущенно повторила ее высочество. — Под покровительством моего супруга вы могли достичь всего, вы могли уже сейчас быть герцогом и пэром, а лет через пять получить маршальский жезл. И что вы выбрали вместо этого? Вы отправились сравнивать пикардийскую и овернскую грязь. Пехотный лейтенант, — с едкой насмешкой произнесла Аньес, — достойный выбор для отпрыска знатного рода… Ваш великий тезка царь Македонии никогда бы не пал так низко!..

— Я предпочитаю именоваться Жераром, — поправил ее высочество молодой человек, — это тоже мое имя.

— Не сомневаюсь, — с сарказмом ответила принцесса и вскинула голову, — вы ведь не честолюбивы. Имя Александр зовет к доблести, а вы вполне довольны своей судьбой…

— Но быть лейтенантом в пехотном полку и носить имя Александр — это все время нарываться на насмешки, — почти что с отчаянием попытался объяснить молодой офицер.

— И вы предпочли спрятаться, вместо того, чтобы стать достойным своего имени! Прекрасно!

Аньес Релинген с презрением отбросила платок. Смерила офицера негодующим взглядом.

— И после всего этого вы хотите, чтобы я отдала вам Соланж… Не смешите меня, юноша, это не смешно. Я бы еще поняла, если бы вы покинули моего супруга, дабы отправиться куда-нибудь в Индию и взять на шпагу королевство. Я бы поняла, если бы вы стали корсаром и составили себе состояние… Это было бы достойно вашего имени и происхождения. Но вместо этого вы предпочли безвестность и забвение. Да кто вы такой? Какой-то пехотный капитан…

— Я командую полком.

— В своих снах? — гневно парировала Аньес.

Молодой человек молчал, не зная, что ответить на упреки ее высочества. Принцесса требовательно смотрела ему в лицо, но, не дождавшись ответа, пожала плечами.

— Довольно, сударь, наша беседа и так затянулась. Вы не сделали ничего, чтобы я могла доверить вам Соланж. Слава Богу, есть герцог де Меркер, есть герцог де Майенн…

Шевалье вскинул голову и заговорил — неожиданно резко, горячо и возмущенно, будто не владетельная государыня стояла перед ним, а обычная девчонка, сморозившая глупость.

— Меркер и Майенн, мадам? Так вот, что вы готовите Соланж! Меркер, который столь труслив и неблагодарен, что не далее недели назад предлагал мне участие в заговоре против короля, а когда я отказался, с перепугу начал юлить и ныть, будто пошутил!.. Майенн, который меняет любовниц чаще, чем рубашку… таких супругов вы желаете девушке, которую я боготворю… Не надейтесь, мадам, что я останусь в стороне. Если вы хотите, чтобы Соланж осталась вдовой в первую же ночь после свадьбы — выдавайте ее замуж… за Меркера… Майенна… Даю слово, я убью любого из этих повес, как бы их не охраняли!

— Замечательное решение, — холодно заметила ее высочество. — Вам мало сделать мою воспитанницу вдовой, вам еще надо, чтобы она оплакивала вашу кончину на эшафоте. Придумайте что-нибудь получше, юноша.

Хотя речь Аньес была уверенной, а вид она имела самый надменный и неприступный из всех возможных, в глубине души дама колебалась. В последние годы она привыкла, что решения за нее принимал супруг, и ей вовсе не нравилась роль, навязанная двором — роль суровой и мстительной государыни.

«Хорошо, когда мужчина принимает решения за тебя, — с неожиданной грустью подумала принцесса, — даже если это шевалье Александр».

— Вы что-то говорили о неблагодарности Меркера, — вновь заговорила Аньес, — а что вы думаете о собственной неблагодарности? Мой супруг столько сделал для вас, и чем вы ему отплатили? Вы сбежали, сударь. Итак, что вы можете сказать в свое оправдание? — вопросила ее высочество.

Молодой человек вздрогнул, словно его ударили.

— Вы попрекаете меня в неблагодарности, мадам, но это не так, — через силу проговорил шевалье де Бретей. — Я хорошо помню, кто учил меня держать шпагу… Но я помню и другое… Я не хотел пережить разочарование, мадам… во второй раз… от того же самого человека…

— Я не понимаю вас, сударь, — пришла в замешательство Аньес, — о каком разочаровании вы говорите?

— Я говорю о Блуа, — печально ответил молодой человек. — Я понимаю, потерять маленького пажа так же легко, как потерять платок, или веер, или щенка… впрочем, щенков не теряют, их берегут… Но я… — шевалье де Бретей на мгновение запнулся, борясь с подступавшими слезами, — второй раз это было бы слишком тяжело… и я предпочел уйти сам…

Аньес растерялась. Она прекрасно помнила блуасский кошмар, более того, иногда ей снилось, как над маленьким найденышем издеваются, и она просыпалась в слезах и полдня ходила мрачной и молчаливой, в полной мере оправдывая свою репутацию. Поиски калеки тогда ни к чему не привели, и принц, более всего на свете озабоченный здоровьем жены, заявил, что, видно, родные забрали малыша домой, верно рассудив, что пажу с изувеченной рукой не место при дворе.

— Этого не может быть! — охнула принцесса, прижав руки к вмиг запылавшим щекам, как это сделала бы любая женщина на ее месте — крестьянка, горожанка или дворянка. — Это невозможно!

Меж тем Александр де Бретей расшнуровал рукав и поддернул манжет. Шрамы говорили лучше слов.

— Нет… невозможно… — и вновь принцесса Релинген поступила как обычная женщина — разрыдалась.

Шевалье де Бретей растерялся. Впору было самому заплакать… И что делать с рыдающей принцессой?

— Глупый, злой мальчишка!.. — выпалила, наконец, Аньес Релинген и топнула ногой. — Да мой муж был так занят подготовкой к свадьбе, что ему выспаться было некогда, не то что искать вас, но он все равно перевернул всю Францию… И он уши вам надерет, когда вернется, столько горя вы ему причинили!.. Что за глупость вы себе вообразили, что за чушь?! Неблагодарный юнец… мальчишка…. глупец!..

Офицер опустил голову. Тяжело вздохнул.

— Может быть, я и вел себя как мальчишка, мадам, — признал он, — но ведь я им и был…

Слова молодого человека привели Аньес в чувство. Она вытерла слезы и посмотрела на шевалье де Бретея.

— Мы слишком много говорили сегодня о прошлом, шевалье, пора поговорить и о будущем. Впрочем, о свадьбе мы поговорил завтра, в Лоше. Я буду вас ждать.

* * *

Когда все прошлые ошибки были разрешены, и принцесса Релинген дала согласие на брак Соланж с шевалье де Бретеем, ее высочество принялась размышлять, как лучше устроить свадьбу воспитанницы. Свадьба по-испански не казалось принцессе достойным образцом для подражания, так же как и ее свадьба с Жоржем, более всего напоминавшая военную кампанию. Ее высочество никогда не жалела о своем браке с графом де Лош, но временами печалилась, что их свадьба прошла без должной пышности и размаха. И вот теперь Аньес Релинген получила возможность устроить торжество, о котором всегда мечтала.

Лишь наличие жениха несколько сдерживало неуемное усердие принцессы. Ее высочество размышляла, что корона нетитулованного дворянина слишком ничтожна для мужа ее воспитанницы, и, следовательно, необходимо было обеспечить шевалье хоть каким-то титулом. Возможно, богатство Соланж и должно было позволить молодым любую прихоть, но Аньес сомневалась, что жалкого Саше даже в придачу к Азе-ле-Ридо хватит на то, чтобы получить корону графа. Принцесса раз за разом пересчитывала владения молодых, стараясь найти выход, когда неожиданно вспомнила об утраченном некогда женихом Бретее. Наведя справки, в чьих руках находится имение Александра, Аньес довольно улыбнулась. Получить из казны не так давно угодивший туда Бретей, представлялось принцессе не самым трудным делом. Бретей, Саше, Азе-ле-Ридо непременно должны были принести шевалье графскую корону. Решение было правильным — писать королю.

Его величество Генрих де Валуа уже не первый месяц пребывал в состоянии тоски и печали. Бравый дю Гаст навеки покинул его, кузен Жорж сбежал в Рим, Келюс влюбился, Ливаро с кем-то враждовал, Можирон и Сен-Люк с головой окунулись в тяжбу, а д'О опротивел. Его величество с печалью понял, что мир это склеп, благодарность — иллюзия, а дружба — не более, чем дым. Генриху не с кем было поговорить. В конце концов, не с братом же ему было общаться!

Таким образом, письмо принцессы Релинген пролилось бальзамом на раны его величества. Король Генрих настаивал лишь на одном, чтобы счастливый жених лично явился к нему, дабы принять в дар Бретей и желанную корону.

Увидев скривившееся лицо шевалье, принцесса Релинген напомнила молодому человеку, что ее воспитанница не может выйти замуж за простого дворянина, и хотя корона графа не идет ни в какое сравнение с короной герцога, это все же лучше, чем ничего. Дабы жених как можно лучше понял эту истину, Аньес решилась лично сопровождать молодого человека в Париж, опасаясь, что в противном случае шевалье может потеряться где-нибудь по дороге, или предаться неуместной меланхолии, или заняться свершением никому не нужных подвигов, вроде тех, что совершал в Польше ее муж. И все-таки, когда сияющий король предложил шевалье де Бретею помочь ему собрать картину, изображавшую грехи Магдалины, ее высочество подумала, что в чем-то ошиблась. Вынужденная в одиночестве возвращаться во дворец Релингенов, принцесса отчаянно спрашивала себя, как могла поверить в тонкость чувств и слезы этого пройдохи Бретея? Да, твердила себе Аньес, шевалье Александр очень ловко подобрал момент для самого эффектного возвращения ко двору. Добился от нее уверений в том, что его высочество не питает к нему злобных чувств, и скакнул в фавориты. Аньес не сомневалась, что теперь Бретей с легкостью получит и герцогство, и пэрство, только что за польза от этих титулов будет для бедняжки Соланж? Ее высочество была вне себя от гнева и отчаяния. Она сама, собственными руками, устроила счастье обманщика, обеспечила ему триумф.

Раскладывая под взором его величества деревянные фрагменты разрезанной картины, шевалье де Бретей размышлял, что уже лет десять так не влипал. Король Генрих волновался, словно девица на первом свидании, и в своем волнении ухитрился смахнуть со стола чуть ли не половину доставшихся ему кусочков картины, без всякого результата передвигая фрагменты мозаики в тщетной попытке сложить лицо Магдалины. Каких то два месяца назад Александр было возмечтал проучить обнаглевших друзей его величества и сейчас с сожалением думал, что его мечты сбываются с пугающей точностью и быстротой. Ну как он мог купиться на слезы принцессы? — сам себе удивлялся шевалье. Позволил усыпить свою бдительность, заманить в ловушку… Конечно, размышлял молодой человек, ее высочество рассчитывает, что через месяц-другой герцогу де Бретею ничего не останется, как вежливо раскланиваться в Лувре с герцогиней де Меркер или де Майенн — кого бы она там не выбрала в мужья Соланж — и что все свершится по ее воле. Ну, уж нет, — с закипающим гневом подумал шевалье. Привести его в Лувр недостаточно для того, чтобы он выполнял чьи-либо капризы.

Пару минут повозившись для вида с Магдалиной, его величество смахнул со стола оставшиеся детали картины и заговорил:

— Отныне, вы будете служить мне, Бретей. Мне нужны верные и преданные люди…

Молодой офицер осторожно отодвинул почти сложенного ангела и со всем возможным почтением склонил голову.

— Но я уже давно служу вашему величеству, сир, и мои раны свидетельствуют, что я не щажу себя на поле брани.

Генрих рассмеялся.

— Оставьте поле брани другим, Бретей… Кто в шестнадцать лет не мечтал стать вторым Ахиллесом? Но что хорошо для шестнадцати лет, глупо в двадцать. Армия нужна государю так же, как любому дворянину нужны шпага или кинжал, но вам, с вашими талантами, с вашим вкусом и способностью тонко чувствовать, становиться простым кинжалом — преступление против природы. Доспехи, сапоги, тяжелый аркебуз — это все не для вас. Я не могу представить, чтобы вы месили грязь в какой-то дыре на краю Франции! Вы нужны мне здесь, близ моей особы… Вы должны блистать при дворе…

Его величество склонился над столом, протянул руку, рассчитывая коснуться руки молодого человека, и вдруг в замешательстве остановился. Этой руки, которая только что касалась пальцами крыла ангела, на столе не было. Генриха так поразило это открытие, что он не сразу понял, что именно сказал ему Бретей:

— Ваше величество, вы оказываете мне большую честь, но я не чувствую в себе склонности к придворной жизни. Мое призвание служить вам на полях сражений…

Король смотрел на молодого офицера, не веря ни глазам своим, ни ушам. Если бы речь шла о провинциале, он мог бы решить, будто молодой человек не понял. Но Бретей, который был образцовым придворным еще при его брате и, строго говоря, никогда не отличался особой щепетильностью, не мог не понять смысл его слов. Ответ шевалье означал одно — решительный отказ. Но отказывать королю было несказанной дерзостью. Нет, не дерзостью, поправил себя король, преступлением.

С минуту Генрих разглядывал наглеца, размышляя, что лучше, приказать отправить ослушника на веки вечные в Бастилию или без затей перерезать ему горло. Если бы в прихожей как обычно толпились его юные друзья, его величество, возможно, и поддался бы искушению разделаться с негодяем раз и навсегда, но сейчас, оставшись в одиночестве, Генрих получил возможность задуматься, к чему приведет его прихоть. Ни к чему хорошему, — догадался король. Пару месяцев назад он уже пытался проделать нечто схожее с кузеном Жоржем, и в результате этих попыток кузен отправился в Рим и по убеждению матушки мог доставить ему там немало хлопот. Если же вспомнить, что Жорж некогда весьма благоволил этому наглецу…

И все-таки Генрих не собирался оставлять дерзость Бретея безнаказанной. Как истинный сын своей матери, его величество быстро пришел в себя и улыбнулся.

— Служить мне на полях сражений — это прекрасно. Я счастлив, что среди моих подданных встречается подобная доблесть. Ее высочество достаточно поведала мне о ваших подвигах, полковник, и я нахожу, что они достойны награды. Я возвращаю вам Бретей, граф. Однако здесь есть одна тонкость. Некогда король Карл Седьмой лишил вашего предка графского достоинства за участие в заговоре, — почти с нескрываемым удовольствием проговорил Генрих. — И если я сделаю вас графом де Бретей, это будет означать, что мой предшественник был неправ и что заговора вовсе не было. Я не могу нанести подобный удар престижу государя, Бретей, но коль скоро вы заслуживаете награды, я возвожу в графское достоинство Саше. Отныне вы граф де Саше, шевалье де Бретей. Примите мои поздравления, полковник.

Молодой человек побледнел. Быть лейтенантом, капитаном и даже полковником де Саше было нормально. Быть графом де Саше было глупо. Но быть графом де Саше и шевалье де Бретеем — было и вовсе абсурдно. «Меня засмеют», — обреченно понял офицер. Новоиспеченный граф смотрел на короля и думал, что Валуа всегда отличались редкой мстительностью и мелочностью.

От Генриха не укрылось замешательство молодого человека и на душе полегчало. Дав понять «счастливому» дворянину, что аудиенция окончена, король отмахнулся от молодого человека словно от назойливой мухи и повернулся к нему спиной. Александр склонился перед этим свидетельством королевской немилости и вышел из кабинета. Напрасно граф де Саше утешал себя тем, что титул есть титул, даже если от него на целое лье разит до отвращения новым гербом — каким образом он добрался до дворца Релингенов, Александр не помнил. Разгневанная Аньес ждала объяснений.

Молодой человек устало привалился к стене, подбирая слова ответа. Принцесса Релинген требовательно вопросила:

— Так как, сударь, вас можно поздравить с титулом пэра или вы всего-навсего герцог?

— Ни пэр, ни герцог, ни даже граф де Бретей, — устало ответил шевалье.

Аньес обратила, наконец, внимание на состояние молодого человека. Бледный, уставший, он выглядел так, словно целую неделю провел в осажденный крепости без всякой надежды на помощь извне.

— Чем же вы так не угодили его величеству? — с недоверием переспросила принцесса.

Молодой человек поднял голову.

— А разве я должен был угодить королю? — очень медленно и четко проговорил он. — Мне казалось, речь шла о моей женитьбе на Соланж. Или вы опять передумали, мадам?!

Глаза шевалье засверкали.

— Меня зовут Жерар, мадам, и я боевой офицер. А что до шевалье Александра, так он уже пять лет как умер, погребен и на его могиле установлен огромный камень. И я не собираюсь его воскрешать, даже если он это я.

Несколько мгновений офицер и принцесса испепеляли друг друга взглядами, силясь понять, что они только что наговорили друг другу и что друг о друге думали. Как человек военный, Жерар первым пришел в себя.

— Все очень просто, мадам, — вновь заговорил он. — Его величество предложил мне службу при дворе, а я ответил, что мое призвание — это военная служба. Тогда король по своей доброте напомнил, что мой предок лишился графского титула за участие в заговоре, поэтому он не может сделать графством Бретей, но возведет в графское достоинство Саше. Таким образом, я граф Жерар де Саше, шевалье де Бретей, а если будет на то Божья воля, то и сеньор Азе-ле-Ридо. Вот и все…

В первую минуту Аньес с облегчением перевела дух, во вторую подумала, что не ждала подобной мелочности от короля. Хотя, что еще ждать от сына итальянской банкирши?

— Ну что ж, граф, — проговорила, наконец, принцесса Релинген, — графский титул все равно остается графским титулом, и, по крайней мере, теперь вам с Соланж не придется кланяться каждому встречному дворянчику и пропускать их вперед в церкви. Ну, а во-вторых, теперь у вас есть еще одно основание взять на шпагу герцогство, чтобы у его величества не появилось искушения возвести в герцогское достоинство Саше. И знаете, возможно, некогда Бретеи и лишились графского титула, но вот герцогское достоинство у них никто не отнимал.

Молодой человек невольно усмехнулся.

— Он никогда не пойдет на это, мадам… слишком уж он обозлен…

— О Боже, злой король — это что-то из детской сказки, — пренебрежительно заметила Аньес.

Какие бы сплетни не ходили по Турени о новоявленном графе де Саше, но под церковными сводами лошского собора прозвучали те самые слова, которые уже десять столетий произносились при церемонии венчания:

— Берешь ли ты, Александр-Франсуа-Жерар…

Да, сплетни ходили разные. За последние три десятка лет Саше так часто переходило из рук в руки, что обитатели провинции не успевали запоминать имена своих новых соседей, да и прежде Турень не знала никаких дворян де Саше. Таким образом, титул молодого человека казался соседям до отвращения новым, а происхождение графа неясным. И все же дамы склонны были прощать шевалье сомнительное дворянство, полагая, что молодость и красота должны больше радовать молодую жену, чем старые пыльные грамоты, подтверждавшие происхождение их владельца от короля Дагобера.

Сплетни сплетнями, но свадьба событие всегда радостное, в Турени или в других местах. Лош, и Азе-ле-Ридо от души веселились и пили за здоровье молодых. И лишь один человек был мрачен, когда под сводами лошского собора епископ объявил Александра-Франсуа-Жерара де Бретей, графа де Саше и Марию-Антуанетту-Соланж де Сен-Жиль, даму Азе-ле-Ридо мужем и женой. Это был тот самый человек, которому принадлежал Бретей до того, как попал в королевскую казну. Де Бретей, — с досадой шептал он, — опять де Бретей, а вот соседи косились на него, когда он пытался именоваться хотя бы «ле Бретей». Мэтр Каймар хорошо помнил слова тестя: «Вы решительный человек, дорогой зять, и я уверен, вы без труда найдете доказательства смерти последнего представителя это рода. И когда род Бретеев прервется, вам не составит труда как владельцу имения получить право на выморочное имя и дворянский титул. Как видите, я не случайно доверяю свою дочь именно вам». Он доверил и проиграл. А вот этот мальчишка выиграл: жизнь, жену, титул, богатство и Бретей. Выиграл. А он из-за него проиграл.

Бывший откупщик, а ныне управляющий королевским замком Ланже мэтр Каймар вышел из собора, размышляя, что хорошо смеется тот, кто смеется последним.

ГЛАВА 10

Римские каникулы

«Гореть лучше быстро, чем медленно», — думал Эжен де Ландеронд, швыряя факел в бочки с порохом. Вообще-то он предпочел бы остаться в живых. Но силы были неравны. Пять испанских галер закрывали все пути к отступлению, а галеон приближался с явным намерением пойти на абордаж. Конечно, де Ландеронд знал, что его люди будут драться как черти, но галеонов было два. Испанцам надоели его маневры на Средиземном море, а в особенности сговор с итальянскими мятежниками. И король Филипп решил взяться за дело всерьез.

«Что ж, за все приходится платить», — с мрачным торжеством подумал Ландеронд одновременно со звуком взрыва. Неуправляемый импровизированный брандер мчался прямо на испанцев, и те предпочли отступить. Две галеры все же были задеты, и теперь адмирал занялся спасением своего флота, бросив обломки «Ласточки» на произвол судьбы.

Неизвестно, что случилось бы с шевалье Эженом, подумай он перед взрывом о чем-либо ином или покайся в грехах. А так Господь, видимо, решил, что господин де Ландеронд уже слишком хорош для Ада, но еще недостаточно созрел для Рая. Таким образом, капитан обнаружил себя в соленой воде посреди пылающих обломков судна. Хлебнув соленой воды, оглушенный взрывом Ландеронд закашлялся и ушел под воду с головой. Купание в средиземноморской воде вернуло шевалье ясность мысли. Так что, вынырнув, он первым делом ухватился за толстый брус, а затем начал избавляться от мешавшей одежды.

— Капитан, — услышал он, когда, наконец, стянул с себя второй сапог.

Голос принадлежал Марианне. То ли еврейка, то ли цыганка, она была одновременно лекаркой, гадалкой и связной мятежников. Кроме того, она торговала краденым и помогала беглецам. Сбиры Святой Инквизиции уже почти взяли ее след, но тут очень кстати подвернулся Эжен де Ландеронд со своей «Ласточкой».

Старуха умирала, это было очевидно, но со свойственным ее племени упрямством боролась до конца.

— Ты должен отомстить, — прохрипела она. — Эти Фиорно… они служат Инквизиции, не дай им уйти в Риме, как это было в Палермо. Они продали нас испанцам…

Эжен слушал вполуха, ибо мучительно размышлял, как ему добраться до берега и что он будет там делать. Естественно, мстить он никому не собирался — испано-итальянские распри не слишком занимали капитана, хотя он был и не прочь погреть на них руки.

— Ты отомстишь? — вновь прохрипела старуха.

Эжен с раздражением выругался:

— Вот прямо сейчас!.. Подплыву и пырну стеклянным кинжалом… Что ты несешь, старая дура?! Лучше скажи, сможем ли мы спастись… Если ты и правда… видишь…

— Я вижу… вижу… это вы слепы! — яростно прошипела старуха. — Поклянись, что отомстишь, и я скажу, где твое спасение.

Эжен де Ландеронд размышлял пару мгновений.

— Клянусь, — буркнул он, стараясь вновь не хлебнуть воды.

— Плыви на север, там тебе помогут.

«Ведьма», — беззлобно подумал де Ландеронд. Получив требуемую клятву, старуха успокоилась, пробормотала что-то ободряющее и пошла ко дну. Эжен вздохнул, но нырять за старой ведьмой не стал — ей все равно было не выжить, а тонуть самому было глупо.

Вскоре шевалье и правда подобрали итальянские рыбаки. Эжен де Ландеронд, с одинаковой легкостью говоривший на всех средиземноморских языках, без тени колебаний назвался итальянским рыбаком, судно которого утонуло минувшей ночью в страшную бурю. Сомнительно, чтобы рыбаки, слышавшие грохот взрыва, ему поверили, но это еще больше укрепило их в стремлении помочь ближнему. Эжен был принят в команду и сошел на берег в весьма приличном виде итальянского рыбака и даже с парой сольди в кармане.

Поскольку благородный шевалье никогда не считал грехом заставить ближнего поделиться излишками, очень скоро он приобрел вид вполне преуспевающего кондотьера и подъезжал к Риму, имея достаточно четкий план. Он намеревался наняться на службу к какому-нибудь сеньору, выполнить последнюю волю старой ведьмы и бессрочно одолжить у какого-нибудь болвана сумму денег, достаточную, чтобы нанять несколько человек. Ибо заработать на новое судно в одиночку было весьма затруднительно.

Планы шевалье де Ландеронда несколько изменились, когда он узнал, что здесь и сейчас обретается его давний знакомый шевалье Жорж де Лоррен, называвший себя графом де Лош и де Бар, а с недавнего времени и принцем Релинген. Конечно, встреча с принцем была рискованным шагом. Но господин де Ландеронд сразу понял, что будет, если шевалье Жорж неожиданно встретит его на улице. Да, они были врагами, но новоявленный принц уважал смелость… к тому же вечно нуждался в людях, как шевалье де Ландеронд вечно нуждался в деньгах. Воспоминания о прежних свиданиях с принцем не слишком вдохновляли, но шевалье решил, что флот испанцев может показаться ему заурядным ночным кошмаром по сравнению с ожесточением Релингена, вообрази тот, что его жизни кто-то угрожает — к примеру, господин де Ландеронд. Выбора не было, так что бывалый авантюрист постарался придушить собственную гордость, прося дворянина из свиты принца доложить о нем.

— Скажите монсеньору, что с ним хочет поговорить шевалье Леон, — выдавил из себя Эжен, ибо терпеть не мог это имя. Принц Релинген, в свою очередь, называл его только так и никак иначе.

— Наконец-то, шевалье Леон! — воскликнул принц Релинген, приглашая гостя войти в кабинет, но не приглашая садиться.

— Эжен, с вашего позволения, — безукоризненно вежливо ответил де Ландеронд, подвигая табурет с намерением его занять.

— Это не имеет значения, сударь: Эжен, Николя или Красный дьявол, — уже другим, властным тоном продолжил принц. — Я считаю, что вам подходит имя Леон. Вы пришли ко мне. Так что будет так, как сказал я.

Ландеронд замер, так и не присев. Он никому не открывал своего имени, будучи капитаном «Ласточки».

— Неужели вы думали, что мне это неизвестно? — продолжал принц. — Да садитесь же, шевалье, нечего держаться за табурет, будто это абордажный топор. Конечно, когда я жил во Франции, мне было абсолютно все равно, кто грабит моего дядюшку. Мне, в общем-то, и сейчас это безразлично… пока.

— Да, монсеньор, — произнес де Ландеронд. Он ожидал всякого, но не думал, что шевалье Жоржу-Мишелю известны его проблемы с Испанией и Инквизицией.

— Правда, — продолжал принц, — Красный дьявол пришелся так, к слову, ибо всем известно, что этот еретик погиб два месяца назад. И его бренное тело сгорело на земле так же, как его грешной душе вечно гореть в аду.

— Аминь, — машинально ответил де Ландеронд и с облегчением перекрестился.

— Не поминайте имя Господа всуе, — строго ответил племянник его католического величества и крестник папы, и шевалье благодарно потянулся к бутылке с вином. Пока дворянин пил, принц молчал, размышляя. Видя, что бутылка пустеет, он указал шевалье на вторую.

— Хорошо. Я беру вас к себе на службу.

Эжен было встрепенулся — все же гордость давала о себе знать. Шевалье Жорж-Мишель сделал вид, будто не заметил этого.

— Я дам вам достаточно средств, чтобы купить корабль, набрать команду. Здесь, в Италии, купцы не слишком отличаются от дворян, а дворяне от купцов, так что как вам лучше представиться — решайте сами. Я хочу предоставить вам полную свободу действий… в пределах разумного.

— И я должен буду выполнять ваши приказы? — спросил шевалье де Ландеронд, открывая вторую бутылку. Все же чаще всего он был сам себе господином.

— Я не имею желания принуждать вас, — спокойно, но твердо произнес принц.

Эжен вынужден был согласиться.

— Хорошо, но я должен выполнить одну просьбу… предсмертную, — уточнил он.

— Прекрасно, — так же спокойно, как и раньше, ответил принц, — проблемы моих людей — мои проблемы. И еще… Я не имею привычки принуждать своих людей, но и неповиновения не потерплю.

Эжен вновь кивнул, но решил обидеться. Он, возможно, и играл не по правилам, но всегда по-честному.

— Ладно, — решил закончить разговор шевалье Жорж-Мишель, протягивая собеседнику кошелек с золотом, — устраивайтесь получше и приходите через три дня.

Последние слова принц сопроводил рукопожатием.

Так что если шевалье Эжен и был слегка недоволен, все же разговор с принцем не стал столь болезненным для его самолюбия, как он опасался.

Жорж Релинген после ухода гостя дал поручение Себастьену Мало на всякий случай проследить за волонтером и начал размышлять, как бы узнать быстро и скрытно, сколько стоит бриганд. Или флейт. Ему почему-то не нравились галеоны.

* * *

Рим оказался таким и не таким, как представлял его себе принц Релинген. Если бы два года назад Жоржу-Мишелю не пришлось видеть Венецию, он был бы ослеплен великолепием Вечного города, но сейчас думал, что столица христианского мира не идет ни в какое сравнение с городом святого Марка. В Венеции жизнь била ключом, Рим казался гробницей, пусть и поражающей роскошью. Правда, по гробнице бродили толпы двуногих тварей, именуемых людьми. Армии паломников, более всего напоминающих разбойников. Разбойники, удивительно похожие на вельмож. Вельможи, казавшиеся проходимцами. Толпы разодетых куртизанок и нарочито оборванных попрошаек.

Временами принцу Релинген казалось, будто в Риме процветают лишь три ремесленных корпорации: грабителей, нищих и обоего пола шлюх. Впрочем, в Риме были еще и священники, и монахи, и некоторые из них даже молились и служили мессы, всем своим видом опровергая утверждения еретиков, будто в Риме давно забыли о Благочестии, Вере и Боге. Что до художников, то великие мастера посещали Рим лишь для того, чтобы величественно набросать контуры будущих фресок или выписать лицо какого-нибудь святого, предоставляя окончание работы армии подмастерьев, которые в ожидании этого счастливого мига и заработка пополняли собой ряды трех вышеупомянутых корпораций.

Только крестный отец Жоржа-Мишеля, его святейшество Папа Римский, оказался именно таким, каким его представлял принц. Несмотря на преклонный возраст, Григорий Тринадцатый был энергичен и предприимчив и весьма ценил людей, которым было чего желать. А шевалье Жорж-Мишель желал многого. К примеру, заняться анатомией. Разобраться с новой игрушкой под названием «камера-обскура». Найти доказательства того, что Земля круглая и — кто бы мог подумать! — движется вокруг Солнца, да при этом еще и вертится. Кроме того шевалье Жорж-Мишель уже почти пятнадцать лет мечтал научиться писать красками, а самое главное — не мог забыть о Нидерландах. Короче, у принца Релинген были все возможности понравиться крестному, в чем он очень скоро и убедился.

Когда его святейшество избавил принца от почти обязательного целования туфли, ограничившись протянутой рукой, шевалье Жорж-Мишель облегченно вздохнул. Но когда Григорий Тринадцатый сообщил, что молодой человек остался его единственным выжившим крестником, слегка обеспокоился. Его святейшество довольно улыбнулся.

— Ну, полно, полно, сын мой. Не надо смотреть на меня с такой опаской, словно я какое-то чудовище прошедших веков. Я только хочу сказать, что как единственный выживший крестник, вы можете просить у меня все, что хотите. Конечно, в пределах разумного, — наставительно добавил наместник святого Петра. — Ну, же, будьте откровенны. Я слышал, у вас возникли нелады с христианнейшим королем. Так что вы хотите, чтобы я признал его брак недействительным?

Шевалье Жорж-Мишель энергично затряс головой. Его святейшество удивился.

— Если не это, то что?

— Нидерланды! — выпалил принц Релинген.

Григорий Тринадцатый задумался, но когда Жорж-Мишель уже начал волноваться, не пожелал ли он слишком многого, его святейшество удовлетворенно кивнул:

— Что ж, это прекрасное желание, крестник. А я уже начал опасаться, что вы вполне довольны своей судьбой и титулом принца Релинген. Не спорю, ваша женитьба дала вам неплохие возможности улучшить свою судьбу, но княжество вашей жены лишь ступень, дабы достичь более высокого положения.

Его высочество хотел было возразить, что и до женитьбы был одним из ближайших родственников короля Франции, но промолчал, сообразив, что если крестному даже Релинген кажется ничтожным, вряд ли он сочтет титулы графа де Лош и графа де Бар сколько-нибудь заслуживающими внимания.

— Король Филипп натворил слишком много глупостей, чтобы ему удалось удержать Нидерланды, это так, — вслух рассуждал его святейшество. — Полагаю, вы сможете действовать тоньше. Кажется, в свое время вам удалось договориться даже с Колиньи?

При упоминании событий четырехлетней давности принц Релинген покраснел.

— Нет-нет, крестник, в этом нет ничего дурного. Ради спасения их душ лично я намерен предложить унию даже схизматикам, а уж протестанты и вовсе заслуживают некоторого внимания с нашей стороны. Однако, крестник, даже если вы получите от меня буллу с благословением, а вы ее получите, это не значит, что вы получите и Нидерланды. Надеюсь, вы понимаете, что кроме моей буллы вам нужны еще и союзники? Для вас такими союзниками должны стать армия и флот. Ваш флот, крестник, и ваша армия. Они у вас есть?

Жорж-Мишель неопределенно пожал плечами.

— Как принц Релинген я могу…

— Что за чушь вы несете, молодой человек, — перебил принца его святейшество. — Вы полагаете, король Филипп позволит вам набрать армию? Полноте, сын мой. Релинген находится не так уж и далеко от Брюсселя, чтобы Альба, Фарнезе или дон Хуан не смогли проглотить ваше княжество как мятную пастилку. Релингена им хватит на один зубок. И, кстати, крестник, не стоит объявлять о полученной булле… раньше времени. Это может создать для Святого престола ненужные дипломатические ослождения и с Испанией, и с Францией. Подождите моей смерти. Я уже стар и вряд ли протяну дольше пяти или семи лет, и вот тогда вы сможете делать с буллой все, что вам будет угодно. Вы меня понимаете?

Его святейшество протянул руку для поцелуя, и Жорж-Мишель понял, что аудиенция окончена. Через пару недель принц получил обещанную крестным буллу и принялся ломать голову, где и как раздобыть необходимых для завоевания Нидерландов союзников. К счастью, размышлял Жорж-Мишель, кузен Генрих и дядя Филипп изо всех сил старались помочь ему в многотрудном деле, хотя вряд ли догадывались об этом. Неистовая вспышка гнева Анри заставила его бежать в Рим и обеспечила ему благословение Папы, а усилия дяди Филиппа по очистке Средиземного моря от пиратов подарили прекрасного капитана и, возможно, будущего флотоводца. Уж если с одной «Ласточкой» Ландеронд смог досадить королю Филиппу, что будет, если таких «Ласточек» станет три, или пять, или десять? Шевалье уже видел свой флот у берегов Нидерландов и думал, что жизнь воистину прекрасна.

Именно это довольство собой и жизнью заставило принца Релинген вспомнить еще об одной мечте — давнему желанию научиться писать красками.

К удивлению шевалье, осуществить последнее желание оказалось гораздо труднее, чем получить буллу его святейшества. Хотя в Риме его высочество обнаружил Академию святого Луки, принятые там художники не спешили обучать принца искусству живописи, в один голос уверяя, будто занятие это крайне неблагородное и грязное. Особо отвратительное впечатление у Жоржа-Мишеля осталось от разговора с критянином Домиником, носившим столь непроизносимую фамилию, что окружавшие предпочитали именовать его просто «Тем греком». Начавшийся довольно мирно разговор завершился грандиозным скандалом, а прослышавший о нем Григорий Тринадцатый счел необходимым мягко пожурить крестника, уверяя, что его стараниями в Риме скоро не останется художников, ибо все они сбегут к королю Филиппу.

Потеряв надежду договориться с местными художниками, шевалье Жорж-Мишель решил выписать в Рим знакомого ему по Венеции Веронезе, однако великий маэстро, полагавший, будто его высочество желает сделать ему большой заказ, был немало обескуражен прихотью принца, вознамерившегося стать художником. Лишь вмешательство его святейшества, забавлявшегося выходками крестника, и в еще большей степени рисунки взбалмошного принца, убедили мастера махнуть на здравый смысл рукой и заняться вельможным рисовальщиком. И все-таки маэстро не мог решить, что делать со странным учеником. Править его рисунки, великий веронец правил, но как приступать к главной мечте ученика — не представлял. Вельможам достаточно свинцового или серебряного карандаша, — говорил весь опыт маэстро, — писать же красками, не умея их изготовлять, было невозможно, но вручить принцу и крестнику папы каменную ступку было и вовсе немыслимо, как немыслимо было вручить ему грязную тряпку для чистки кистей.

После пары дней раздумий и сомнений маэстро в очередной раз махнул рукой на здравый смысл и подарил ученику толкового подмастерья. Его высочество возликовал и пожелал начать обучение немедленно, а Веронезе с нехорошим чувством догадался, что еще не раз будет плевать на собственный опыт и принятые в живописи правила, ибо принц Релинген никаких правил не признавал. Слава Богу, утешал себя маэстро, что его взбалмошное высочество и правда был талантлив. О том, что от скуки шевалье Жорж-Мишель бывает даже трудолюбив, великий веронец пока не подозревал.

ГЛАВА 11

Господин губернатор

День, когда шевалье Жорж-Мишель понял, что в Риме ему делать больше нечего, наступил на удивление быстро. К папской булле с благословением на корону Нидерландов, его высочество получил еще одну — на этот раз для короля Генриха Третьего. Булла признавала законным второй брак французского короля и должна была восстановить доверие между кузенами. И хотя шевалье сомневался, что преданную дружбу можно было возродить, письма Аньес убеждали, что его величество, угнетенный допущенной ошибкой, готов почти на все, лишь бы загладить последствия своей оплошности. Таким образом, необходимо было вернуться в Париж, передать бывшему другу папское благословение, принять от Генриха все возможные извинения и награды, а затем отправиться в Релинген, дабы заняться делом — созданием собственной армии.

Правда, последняя аудиенция у крестного заставила Жоржа-Мишеля усомниться в легкости задуманного предприятия. Пожелав принцу успехов и посетовав на неразумность политики некоторых королей, его святейшество между делом заметил, что недавно осчастливил еще одного кузена крестника — его светлость герцога де Гиза, благословив его родословную, возводившую род Гизов прямиком к Карлу Великому. Жорж-Мишель остолбенел. Нельзя сказать, что к родословным его высочество относился с трепетом, достойным Святого Писания, но легкость, с которой его святейшество утвердил три взаимоисключающих документа, заставляла задуматься. Его высочество сообразил, что и полученная им булла была не слишком надежной грамотой. Без армии и флота, а главное, без победы, она стоила не больше потраченного на нее пергамента.

Поразмыслив над ситуацией, его высочество решил не обижаться на крестного и сделать все, чтобы папская булла стала не просто клочком выделанной кожи. Пусть у него пока и не было армии, зато было целых три корабля, и Жорж-Мишель заранее предвкушал, какую неразбериху сможет внести в дела короля Филиппа в Нидерландах.

Уроки живописи у Веронезе также подошли к концу. Великий мастер был счастлив, что отныне избавлен от капризов вельможного подмастерья. И все же, наблюдая за трудами ученика, Веронезе не мог не сетовать на несправедливость судьбы, которая столь щедро одарила взбалмошного молодого человека. Принц, крестник папы, родственник королей — Веронезе не мог понять, зачем Господь наградил этого баловня судьбы еще и талантом художника. Временами великий мастер размышлял, что принц не дает себе труд даже задуматься о том, что пишет, и уж вовсе не понимает, как много нового внес в искусство живописи. Дело было даже не в легкости письма его высочества, а в иллюзорности всего, что он изображал. Веронезе уже давно понял, что к розыгрышам молодой человек готов всегда и везде, и все же каждый раз попадался на живописные проделки принца. Готовые рухнуть на голову несуществующие балконы, фальшивые окна и двери, ложные отражения в зеркалах — веронец долго не верил, что у принца хватит терпения расписать целую комнату, но представить, что он обладает столь буйной фантазией, художник и вовсе не мог, и теперь горько сожалел, что его сыновья не обладают хотя бы каплей таланта его высочества.

Итак, шевалье Жорж-Мишель покидал Рим с полным осознанием того, что благополучно завершил все дела. Во Францию его высочество отправился обремененным двумя папскими буллами, четырьмя подмастерьями, тремя кораблями, собственным портретом кисти Веронезе, двумя Мадоннами Рафаэля и одной Мадонной сварливого грека, античным бюстом, солонкой, распятием и всевозможными безделушками работы Бенвенуто Челлини, двумя трактатами по астрономии и трактатом по анатомии, камерой-обскурой, рецептом нового крахмала, парочкой стеклянных стилетов, десятью бочками кьянти и роскошным изданием Данте. Однако если принц Релинген полагал, что вручив Генриху предназначенную ему буллу, а мадам Екатерине Мадонн и любимое ею вино, он сможет попрощаться с Парижем и заняться собственными делами, то его ждало жестокое разочарование. Расстаться с Парижем его высочеству все же удалось, пусть и не сразу, но вот дела оказались отложенными на неопределенный срок.

Сначала его величество, обрадованный возвращением беглого кузена, а в еще большей степени папским благословением, закатил грандиозный праздник. Балы и охоты сменяли друг друга в течение недели, придворные веселились, Жорж-Мишель скучал, а Генрих ломал голову, как бы еще порадовать родственника. По мнению его величества, самым лучшим подарком Жоржу было предложить кузену остаться при дворе, однако мадам Екатерина, обеспокоенная изменившимся положением племянника, посоветовала Генриху наградить принца иначе. Пост губернатора Турени почетом и выгодой способен был порадовать любого вельможу, если, конечно, он не был принцем крови, но Жорж-Мишель готов был проклясть все на свете, вынужденно отложив поездку в Релинген. В какой-то миг его высочество даже подумал, а не отказаться ли ему от королевского дара, но здравый смысл и недавний опыт напомнили, что отказ будет воспринят как мятеж.

Одна дело бежать под защиту папы от неправого приговора сюзерена и совсем другое приобрести репутацию возмутителя спокойствия, с неблагодарностью отталкивающего руку доброго и щедрого государя. Его высочество подумал, что не стоит портить отношение с королями Европы раньше времени. К тому же Жорж-Мишель не забывал, что если собирать армию в Релингене было трудно, а в Турени — очень трудно, то делать это в Париже было и вовсе невозможно. Не считать же солдатами ремесленников и лавочников в ржавых кирасах, которые просто из кожи вон лезли, лишь бы объявить всему свету о своей поддержке Католической Лиги? К Святому Союзу принц относился скептически, оставаться в Париже не желал, а, значит, надо было рассыпаться в благодарностях, ехать в Тур и искать союзником.

Турень показалась его высочеству сонным царством, губернаторская резиденция в Туре убожеством — так что Жорж-Мишель предпочел отправиться в родной Лош, — а жалобы чиновников на неразбериху последних лет нагоняли тоску. Принц Релинген не собирался разбираться с налогами, разбойниками, дорогами и крепостями. Его высочество даже начал подумывать, кого из друзей короля соблазнить ненавистным губернаторством, но вскоре с сожалением убедился, что миньоны его величества согласны блистать в Лувре, но даже ради высоких должностей и доходов не жалеют покидать Париж и отправляться в ссылку. В ссылке приходилось находиться самому. Осознав тщетность всех усилий, Жорж-Мишель решил заглушить горечь поражения шумными празднествами, а туреньские дворяне, за последние годы отвыкшие от блеска королевского двора, принялись осаждать переднюю губернатора, наперебой льстили, гнули спины, молили о протекции и, в конце концов, настолько надоели его высочеству, что Жорж-Мишель принялся дурить похлеще короля.

Через две недели безумств и чудачеств принц Релинген махнул рукой на осторожность и отправился к матушке в Барруа, полагая, что вдали от чужих глаз сможет, наконец, начать собирать армию, но и здесь его подстерегала неудача. Принцесса Блуасская утверждала, что графство Бар слишком мало, чтобы дать ему солдат, а попытка связаться с наемниками будет равносильна воплю на всю Европу «Хочу Нидерланды!». Спорить с матушкой было глупо, Жорж-Мишель это признавал, но и сдаваться было обидно. Наскоро попрощавшись с ее высочеством, принц Релинген отправился в Пуату, рассчитывая встретиться там с еще одним кузеном Генрихом — на этот раз Бурбоном.

Генрих Наваррский всегда помнил добро, помнил, кому обязан бегством из Лувра, и потому встретил кузена с распростертыми объятиями, однако рассказ Жоржа-Мишеля о Нидерландах и Филиппе Испанском пробудил в молодом короле и другие воспоминания. Однажды кузен Жорж уже обещал ему райские кущи, вот только обещания обернулись парижской резней и четырьмя годами кошмара. Молодой человек покачал головой, уверяя, что не имеет ни средств, ни сил, ни желания ввязываться в войну, и вообще, слишком недавно обрел свободу, чтобы вновь ею рисковать. Становиться под знамена принца Релинген ни Генрих де Бурбон, ни его люди не желали…

Пока его высочество метался между Лошем, Барруа и Пуату, раздавал направо и налево подарки и обещания, граф Жерар де Саше занимался совершенно несвойственным для себя делом. Возвращенный милостью короля Бретей требовал хозяйского надзора, и молодой человек вынужден был оставить юную жену и отправиться в Пикардию, обремененный полезными советами принцессы Релинген и опытным управляющим. Советы ее высочества графу сводились к тому, чтобы поменьше говорить и побольше смотреть и слушать. От управляющего Аньес ждала прямо противоположного: и говорить, и слушать, а главное — действовать, оберегая и умножая состояние молодых.

Вопреки опасением ее высочества, имение в Бретее содержалось в полном порядке, точнее, оно слишком недолго находилось в королевской казне, дабы стать жертвой королевских управляющих, зато вид самого замка вызвал у шевалье печаль и даже растерянность. Родовое гнездо встретило молодого человека гулкой пустотой. Голые стены, пустые комнаты, ни сундуков, ни шпалер, ни скамеек — ничего. По мнению управляющего, перед тем, как отдать Бретей в казну, его прежний владелец постарался продать все самое ценное из того, что находилось в замке, а немногое оставшееся растащили королевские чиновники. Жерар потеряно ходил из комнаты в комнату и думал, что жить здесь нельзя, а восстановление замка потребует слишком много сил, а главное — средств. Даже поддержание Бретея в нынешнем состоянии было не по карману шевалье. Молодой человек с печалью понял, что управляющий прав, и самым разумным будет приказать заколотить двери и ставни замка, забить его трубы и оставить Бретей до лучших времен, от души молясь, чтобы за это время замок не пришел в полный упадок.

Вид ли замка был тому причиной, непривычные дела или, впервые после свадьбы расставшись с женой, молодой человек просто стосковался по Соланж, но Жерар спешил в Азе-ле-Ридо так, словно от этого зависела его жизнь. Даже известие, что в его отсутствие госпожа де Саше приняла предложение принцессы Релинген пожить в Лоше, не заставило молодого человека слезть с седла и отдохнуть. Полковник де Саше развернул коня и направился в резиденцию ее высочества.

Принц Релинген не любил ночных переходов и усиленно торопил отряд, стремясь поскорее попасть под защиту лошских стен. Нельзя сказать, чтобы его высочеству не случалось совершать ночных маршей, но к чему рисковать собой, своими людьми и лошадьми, если есть возможность укрыться за стенами города? Таким образом, в Лош принц Релинген и граф де Саше прибыли почти одновременно. Приехавший на четверть часа раньше принца, Жерар выяснил, что с Соланж все в порядке, и она вместе с ее высочеством играет с детьми. Молодой человек с облегчением сел на первый попавшийся сундук. Проходить на женскую половину без приглашения хозяйки и в отсутствии хозяина было излишне дерзко, так что полковник приготовился к ожиданию, справедливо полагая, что оно может оказаться долгим. Пока слуги найдут ее высочество и Соланж, пока доложат о его приезде, пока придут за ним или же приведут к нему жену, времени пройдет немало. Шевалье постарался набраться терпения, однако долгая дорога, усталость и облегчение от того, что с его самой большой драгоценностью не случилось ничего дурного, сделали свое дело и молодой человек заснул.

Принц Релинген в раздражении шагал по переходам собственного замка, сообщая Шатнуа все, что он думал о дороге, лошадях, собственных слугах, а более всего родственниках:

— Один Генрих размахивает своей родословной, как будто это штандарт, — безостановочно вещал Жорж-Мишель, — и воображает себя новым Карлом Великим… Второй сослал меня в эту дыру… А третий ведет себя так, словно он какой-то школяр, удравший на каникулы!.. Он, видите ли, слишком недавно обрел свободу…. Можно подумать, в Лувре его держали в цепях… Или в каземате!.. И это сейчас… когда нам надо держаться вместе… Да они все с ума посходили, эти Генрихи… — в раздражении бросил принц и резко остановился. — И, в конце концов, кто-нибудь примет у меня плащ?!

Несчастный лакей, уже несколько минут бежавший за его высочеством в тщетной попытке освободить господина от плаща, шляпы и перчаток, чуть не налетел на принца, совершившего столь неожиданный маневр. Но его высочество не заметил оплошности слуги, ибо как раз в этот миг споткнулся о чьи-то ноги.

— Смерть Христова! — выругался Жорж-Мишель. — Да что же это творится?!

Второй лакей, сопровождавший его высочество, дабы осветить ему дорогу, постарался повыше поднять факел, и тогда принц Релинген рассмотрел спящего на сундуке человека.

— Какого черта?! — вновь вспыхнул его высочество. — Слуги дрыхнут, когда я все еще в плаще! Что этот лентяй тут делает?!

Шатнуа первым разглядел шпагу и дорожный наряд спящего.

— Кажется, это офицер, ваше высочество, — осторожно заметил он. — Должно быть, прибыл из Релингена…

— Тогда почему он здесь спит?! — раздраженно вопросил принц.

Поскольку ответить на вопрос его высочества мог только спящий, Шатнуа и лакей одновременно шагнули вперед, дабы растолкать Жерара де Саше. Последнее оказалась не самым простым делом. Вымотавшись в дороге, молодой человек никак не мог понять, что от него хотят, и даже постарался схватиться за шпагу, но Шатнуа, по опыту знавший, чего можно ожидать от внезапно разбуженных офицеров, успел перехватить его руку. Наконец, полковник открыл глаза, силясь понять, где он и что с ним происходит. Попытался встать, наступил на ногу Шатнуа, покачнулся и чуть было не упал все на тот же сундук.

— Который сейчас час? — смущенно проговорил Жерар, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Это вы меня спрашиваете?! — язвительно осведомился Жорж-Мишель.

Шатнуа и лакей, не сговариваясь, переглянулись, а принц Релинген и граф де Саше почти одновременно сообразили, что вряд ли получат ответы на свои вопросы.

Молодой человек протер глаза и, наконец, сообразил, кто стоит перед ним. Размышлять, почему и каким образом его высочество оказался в Лоше, было некогда, следовало вспомнить этикет и законы приличия. Жерар вежливо склонил голову, приветствуя хозяина замка. Жорж-Мишель бросил вопросительный взгляд на лакея.

— Это граф де Саше… полковник де Саше, — торопливо зашептал слуга, совершенно правильно растолковавший взгляд господина, — муж вашей кузины и ваш сосед.

Его высочество хотел было вопросить «Какой еще кузины?!», когда начал что-то припоминать. По его приезде из Парижа Аньес рассказывала о замужестве воспитанницы и даже представляла ему Соланж, но обремененный заботами, шевалье Жорж-Мишель почти не обратил внимания на кузину и ее историю.

— Ах да, — протянул, наконец, принц, — вы муж малышки Сен-Жиль… И какого черта вы спали на сундуке?

Молодой человек молчал, изрядно обескураженный подобным приемом. Жорж-Мишель в досаде от того, что посторонний мог услышать не предназначенный для чужих ушей разговор, небрежно швырнул лакею перчатки.

— Надеюсь, кузен, — не глядя на графа, произнес он, — вы не в обиде, что я не почтил вашу свадьбу своим присутствием? Признаться, туреньские дворяне изрядно меня утомили. Должно быть, они вообразили, будто я привез из Рима рог изобилия, дабы излить на их головы все возможные блага. А, впрочем, все это чепуха. Идемте, Шатнуа, и, в конце то концов, — вновь взорвался принц Релинген, — устройте где-нибудь графа и не говорите мне, что Лош оккупирован просителями и здесь не осталось спален, так что спать можно только на сундуках!

Выдав эту сентенцию, его высочество махнул рукой и даже не попрощавшись, удалился. Жерар де Саше вновь опустился на злосчастный сундук. Молодой человек силился понять, что это было, явь или сон, но, в конце концов, вынужден был признать, что все случилось на самом деле.

И его еще пытались убедить, будто этот человек был расстроен его бегством, — размышлял молодой полковник. Как бы ни так… Его высочество ясно дал понять, что считает его кузеном не больше, что Бриссак племянником. Что ж, за прошедшие годы нрав принца Релинген ничуть не изменился, разве что в худшую сторону, но если ему угодно обращать на него не больше внимания, чем на предметы обстановки, то это и к лучшему, — решил шевалье. Равнодушие принца было предпочтительнее вражды, а в покровительстве его высочества он и вовсе не нуждался. Завтра утром он заберет жену из Лоша, а потом забудет о встрече с принцем Релинген, словно о страшном сне, на который эта встреча и правда была похожа.

Надеясь более не встречаться с его высочеством, Жерар де Саше предавался беспочвенным мечтам. Когда дело не касалось Нидерландов, даже сам принц Релинген не всегда знал, чего именно желает. Хороший сон умиротворил его высочество, а солнечные лучи настроили на благодушный лад. Жорж-Мишель с некоторым раскаянием подумал, что напрасно был столь резок с молодым человеком. Возможно, дворянство графа де Саше и было сомнительно, однако шпага облагораживает, а женитьба на богатой наследнице, дабы поправить свои дела, уже давно не вызывала у принца презрительного пожатия плеч. Обижаться же на молодого человека за то, что он уснул у него на сундуке, было и вовсе глупо — после дальней дороги усталость была естественна, а скромность провинциала понятна. Приглашение на завтрак должно было поправить дело. Хотя его высочество и признавал, что подобное приглашение выглядело несколько странно, Жорж-Мишель полагал, что молодому офицеру совершенно незачем было торчать в Лоше до обеда, и, следовательно, надо было как можно скорее сказать графу де Саше пару милостивых слов и отправить восвояси.

Жерар де Саше не удивился приглашению принца. «Хорошо хоть его высочество не приглашает меня к утреннему туалету», — меланхолично подумал он. К удивлению и почти что потрясению шевалье, принц Релинген встретил его полностью одетым и даже с явным намерением накормить. После непривычно обильной трапезы его высочество снисходительно улыбнулся и, наконец, заговорил:

— Надеюсь, граф, вы не приняли мои вчерашние слова о местном дворянстве на свой счет, — заметил принц Релинген. — Что касается вас, то как мой родственник, вы имеете право на мою поддержку. И, кстати, я ничем не могу вам помочь?

Молодой человек заколебался.

— Не знаю, ваше высочество, уместно ли об этом говорить…

Жорж-Мишель мысленно чертыхнулся. И что же понадобилось этому… кузену? Перевод его полка в Тур? Что ж, это можно устроить.

— Как я слышал, у вас есть книги по военному делу. Не могли бы вы позволить мне воспользоваться вашей библиотекой, чтобы я мог их изучить?

Принц Релинген уставился на юношу в полной растерянности.

— А, ну да, конечно, книги… Должно быть, в библиотеке что-то есть… Смотритель и библиотека в вашем полном распоряжении.

Его высочество с досадой встал и направился к двери, однако у самого порога обернулся и с редкой для него настойчивостью повторил:

— Может быть, вы хотите попросить меня о чем-нибудь еще, граф?

— Ваше высочество, — возразил полковник, — я слишком недавно стал вашим родственником, чтобы получить право о чем-либо вас просить. К тому же, я вполне доволен своей судьбой. У меня и так есть все, что только может пожелать человек… кроме хорошей библиотеки, конечно, — с улыбкой добавил Жерар.

Молодой человек говорил спокойно и непринужденно, как мог говорить только истинный придворный. И эта непринужденность, это спокойное достоинство произвели на принца Релинген самое неприятное впечатление.

— Ну что ж, — холодно проговорил Жорж-Мишель, — как хотите. Я не имею привычки предлагать дважды.

В течение всей последующей недели его высочество старался не вспоминать юного наглеца, но на седьмой день с удивлением узнал, что молодой человек почти регулярно являлся в Лош, часами пропадал в библиотеке, делал какие-то записи и даже был настолько дерзок, что привозил с собой еду.

Досадовать, что слуги не догадались, что молодой человек пусть и не слишком желанный, но все же гость, было поздно. Следовало подумать, как проучить юнца. Мальчишка просто напрашивался на трепку. Но что можно было сделать с человеком, который вел себя так, словно являлся рыцарем Круглого Стола, было неясно. Молодой человек упорно не понимал, что значит покровительство принца, не пытался воспользоваться родством, не желал знать, что значит стать (пусть и случайно) кузеном одного из самых влиятельных людей королевства. Бесконечные просители утомляли его высочество, но явление человека, который отказывался о чем-либо просить — раздражало. Впервые за последние полгода Жорж-Мишель начал понимать кузена Валуа.

Лишить юного полковника своей благосклонности было невозможно, ибо граф де Саше и так ничего не просил. Запретить пользоваться библиотекой после того, как сам же и разрешил, было глупо. Выбросить из головы безродного наглеца не получалось. Принц Релинген обязан был восторжествовать над графом де Саше, самым наглядным образом доказать свое превосходство, но как это было сделать? Предложить молодому человеку поединок, означало хотя бы на миг признать его равным себе. Сразиться с ним во время игры в мяч, было верхом нелепости. К тому же принц Релинген вовсе не был уверен, что обязательно добьется победы. Шахматы! — осенило его высочество, и Жорж-Мишель довольно улыбнулся. В шахматы можно было играть с кем угодно, с мужчиной, с женщиной, с королем или мэтром Виетом, и при этой ни на волос не уронить свое достоинство. Принц Релинген молил Всевышнего лишь об одном, чтобы дерзкий мальчишка знал названия фигур и правила их передвижения по доске. Все остальное казалось неважным.

Получив приглашение на партию игры в шахматы, Жерар де Саше озадаченно посмотрел на окно, а затем на огромные часы, украшавшие библиотеку. Время было поздним, и молодой офицер как раз собирался покинуть Лош, однако отвергать приглашение хозяина замка после того, как почти неделю пользовался его библиотекой, было по меньшей мере невежливо. Жерар вздохнул и отправился вслед за лакеем, гадая, что же понадобилось от него его высочеству. Поверить, что принц Релинген и правда хочет развлечься игрой, не получалось, как и найти причину внезапного интереса его высочества. К удивлению полковника в кабинете Релингена его и правда ждала шахматная доска, а довольное лицо его высочества доказывало, что игра — это единственное, что сейчас интересует принца. Ни слова не говоря, Жорж-Мишель кивнул на табурет и сделал первый ход. Жерар де Саше склонился над доской.

Когда через два часа напряженной борьбы принц Релинген смог свести партию к ничей, за окном было темно. Жорж-Мишель смотрел на доску, не желая признавать очевидное. Два проигрыша и одна ничья — такого разгрома он не помнил с пятнадцати лет. Его высочество усиленно пытался разобраться в происходящем, но в голове не оставалось ни одной мысли.

— Что ж, — хмуро проговорил Жорж-Мишель, не любивший проигрывать и уверенный, что еще сможет отыграться, — жду вас завтра в это же время. Я намерен продолжить партию.

— Но, ваше высочество, — заговорил Жерар, — конечно, играть с вами в шахматы, это большая честь для меня, но, к сожалению, это невозможно. Завтра утром я уезжаю…

— Что значит, уезжаете?! — возмутился принц. — Куда и зачем?

— В армию, — пояснил граф де Саше. — Мой отпуск закончен, меня ждут в полку.

Его высочество рассмеялся.

— Что за чепуха… Уедете послезавтра…

— Но у меня предписание, — уже с легким нетерпением проговорил Жерар. — Через шесть дней я должен быть у маршала де Бриссака.

— Днем позже, днем раньше, — пожал плечами Релинген, — в конце концов, все это чепуха! Если вы так уж спешите, поедите завтра ночью.

Прежде чем ответить, полковник де Саше заставил себя мысленно прочитать Pater Noster.

— Ночные переходы не самое разумное дело в нашей доброй Франции, — сообщил, наконец, он. — Как офицер, я не могу по собственной прихоти рисковать своими людьми. Простите, ваше высочество, но это невозможно.

Несколько мгновений принц Релинген смотрел на дерзкого юнца, затем резко оттолкнул от себя доску и раньше, чем молодой человек успел встать, выскочил из-за стола и покинул комнату.

Молодой человек ошеломленно посмотрел вслед его высочеству, взглянул на упавшие фигуры и задумался, не стоило ли отдать принцу последнюю партию. А впрочем, ну почему он должен играть в поддавки? Подыгрывать можно детям и женщинам, рассуждал полковник, но его высочество не принадлежал ни к первым, ни ко вторым. Да и что принц Релинген мог ему сделать? Запретить пользоваться библиотекой? Так он и так уже почти все, что надо, посмотрел. Подослать к нему убийц? Это не в его духе. Обидеть Соланж? Его высочество не имел привычки мстить женщинам. Перебрав в уме еще пару-тройку возможностей, Жерар убедил себя, будто ему не о чем беспокоиться, а при всей своей взбалмошности самое большее, что мог сделать принц, это наказать его равнодушием. И в этом молодой человек, конечно, ошибался.

Слепо глядя прямо перед собой, шевалье Жорж-Мишель уже в третий раз спрашивал себя, как проучить безродного мальчишку. Кузен Гиз непременно приказал бы перерезать наглецу горло. Кузен Валуа — заточить в Бастилию. А кузен Бурбон попросту плюнул бы на юнца, утешившись любовной интрижкой или бутылкой вина. Принц Релинген был не таков. Конечно, его люди не слишком задумывались об отдаваемых им приказах, а в Лоше было достаточно казематов, ничуть не уступавших казематам Бастилии или любой другой королевской крепости, но убивать юнца или отправлять его в тюрьму для Жоржа-Мишеля было равносильно поражению. Да и благодушие Беарнца, может, и было ближе всего к христианскому всепрощению, но совсем не соответствовало нраву принца Релинген.

«Торопится в армию», — раздраженно думал Жорж-Мишель. «Так торопится, что даже не хочет дать мне отыграться». Его высочество подумал, что просто обязан проучить дерзкого мальчишку. Вопрос был в одном — как. Поломав не менее часа голову, принц Релинген неожиданно улыбнулся. Решение было простым и как все, что он делал, гениальным. Его высочество вызвал секретаря, дабы продиктовать послание к его величеству, и велел Готье де Шатнуа немедленно собираться в дорогу. На все про все у Готье было всего шесть дней.

Принц Релинген предвкушал месть, и впервые за последний месяц ощущал полное довольство собой и жизнью.

ГЛАВА 12

В которой принц Релинген наконец-то по настоящему познакомился с графом де Саше, а граф де Саше познакомился с самим собой

Плохо, когда утро начинается с графа де Саше. К сожалению, его высочество убедился, что день, начинающийся без графа, может оказаться еще хуже.

Первую неделю отсутствия полковника принц Релинген наслаждался покоем и бездельем: никаких ранних докладов, бумаг, вечно невозмутимого лица и выводящей из себя вежливости. Во вторую неделю принц начал ощущать смутное беспокойство и с каждым днем это беспокойство росло. Испугавшись, что упрямый молодой человек вполне мог удрать от него в армию, Жорж-Мишель не выдержал и поинтересовался у шевалье де Ликура, куда ко всем чертям подевался граф де Саше.

Ответ офицера не понравился Релингену. С готовностью, подсказавшей его высочеству, что местонахождение полковника является секретом лишь для него, Ликур доложил принцу, что по его сведениям граф де Саше должен направляться в Тур после выполнения возложенного на него поручения.

— Тогда почему я до сих пор не получил полный отчет? — раздраженно вопросил принц, лихорадочно пытаясь сообразить, что за приказ подмахнул более двух недель назад. Подобного конфуза с ним не случалось с пятнадцати лет, однако желание поскорее избавиться от ненавистного графа заставило Жоржа-Мишеля подписать бумагу, даже не взглянув на нее.

Когда через два часа шевалье де Ликур представил его высочеству все рапорты полковника, расцветив их собственными восторженными замечаниями, его высочество с трудом удержался от того, чтобы сначала не присвистнуть, а затем не схватиться за голову. Читая донесения графа, Жорж-Мишель смутно припоминал доклады молодого человека о каких-то разбойниках, чьих-то жалобах, возмутительных убийствах и грабежах, короче, все то, чем он решительно не желал заниматься в почетной ссылке. Судя по донесениям его сиятельства, добрые жители Турени более не имели оснований для жалоб, а произраставшие вблизи от разбойничьего лагеря дубы в изобилии украсились тяжеленными «желудями».

Само по себе уничтожение шайки разбойников не встретило возражений принца, и он дивился лишь тому, с какой решительностью и быстротой молодой человек разделался с мерзавцами. И все же факт, что для разгрома разбойников полковник де Саше совершил рейд в соседнюю провинцию, вызывал легкую оторопь. Нельзя сказать, чтобы Жоржа-Мишеля беспокоило негодование губернатора Анжу и его возможные протесты — дать щелчок по носу графу де Бюсси принц Релинген был готов всегда, но что было делать с графом де Саше, его высочество не представлял.

Если бы три месяца назад кто-нибудь предрек Жоржу-Мишелю, что его великолепный план мести потерпит крах, он бы счел его безумцем. Перевести наглого юнца и его полк в Турень, заставить полковника склониться перед его волей — что могло быть проще? Его высочество не сомневался, что без труда заставит случайного родственника прыгать через тросточку, однако первая же встреча губернатора с новым офицером нанесла сокрушительный удар по планам его высочества. Когда довольный Жорж-Мишель сообщил молодому человеку, что намерен отыграться и предложил полковнику партию в шахматы, граф де Саше вскинул голову и ровным тоном сообщил, что как сосед вполне мог бы принять предложение его высочества, но как офицер на службе губернатора не может припомнить в пехотном уставе ничего, хотя бы отдаленно напоминающего подобную обязанность. В первый миг Жорж-Мишель оторопел, во второй — рассвирепел. Отказывать принцу, перечить командиру — подобная дерзость требовала примерного наказания, и это наказание его высочество немедленно изобрел. Приказ каждое утро докладывать губернатору о положении дел в провинции, должен был поставить юнца на место и доказать, что играть с принцем Релинген в шахматы много приятнее, чем каждое утро ни свет ни заря отправляться в дорогу и делать никому не нужные доклады. Его высочество полагал, что ежедневные поездки на десяток лье в каждую сторону быстро собьют с молодого человека спесь, но неделя шла за неделей, а полковник не спешил сдаваться. Зато его высочество принц Релинген познакомился с сомнительным удовольствием вставать с постели в восемь часов утра. Попытки перенести надоевшие ему доклады на более позднее время, к удивлению Жоржа-Мишеля не имели успеха. Почтительно выслушал губернатора, молодой полковник сообщил, сколь опасными для обывателей Тура могут стать бездельничающие солдаты, рассказал, как мало эти обормоты привычны к жизни в городе, заявил, что обязан лично присматривать за их поведением и командовать учениями, и, в конце концов, заключил, что по причине всего вышеизложенного не может торчать в приемной губернатора по полдня.

Протерпев подобное издевательство целый месяц, его высочество плюнул на собственный приказ и велел молодому полковнику сократить количество докладов до одного в три дня, а затем и до одного в неделю. Впрочем, и этих встреч с молодым человеком Жоржу-Мишелю казалось слишком много. Временами ему хотелось махнуть рукой на месть и отправить полковника обратно в армию, но подобное действие слишком сильно смахивало на поражение. Принц Релинген не мог понять, кем является молодой упрямец. Иногда граф де Саше казался его высочеству редкостным глупцом, не понимавшим формальности возложенных на него поручений, иногда — столь же редкостным наглецом, нарочно отравлявшим ему жизнь. И вот теперь полковник де Саше сам себе дал поручение, выполнил его и, судя по всему, надеялся на награду. Последнее обстоятельство особенно раздражало принца, и его высочество дал себе слово как следует отчитать графа за незаконный рейд в Анжу, дабы похвалы за расправу над разбойниками не вскружили наглецу голову.

В то время как его высочество изучал донесения графа в Лоше, Жерар де Саше, сидя в губернаторской резиденции в Туре, размышлял, как низко ударить пленного. Но ударить связанного и раненного пленного было низко вдвойне, даже если он плюнул тебе в лицо. Молодой человек со страхом спрашивал себя, что за гарпии вырвались из его души, и что за ярость заставила с такой легкостью перебить и перевешать пять сотен человек. Впервые за последние пять лет он действовал без приказа, по собственному почину выбрав и уничтожив врага, и сейчас в смятении спрашивал себя, что это было.

Последние три месяца стали для молодого человека самыми тяжелыми за все пять лет службы. Вынужденный по прихоти принца Релинген оставить армию, выслушивать придирки его высочества, делать никому не нужные доклады, граф постоянно находился в состоянии едва сдерживаемого гнева. Самое ужасное заключалось в том, что противопоставить придиркам принца Жерар мог только терпение. С каждым днем оно давалось полковнику все трудней, и молодой человек напрасно утешал себя тем, что зимние квартиры уютней палаток, Турень лучше Оверни, маневры предпочтительнее войны, а, поселившись в губернаторской резиденции в Туре, он может хотя бы иногда навещать жену.

А еще молодого человека изнуряло вынужденное безделье. Граф де Саше отчаянно искал, чем бы себя занять, и по прошествии трех недель бессмысленной службы обратил внимание на жалобы, которыми добрые жители Турени без всякой пользы для себя забрасывали губернаторскую резиденцию. Лишь желание отыскать запугавших всю провинцию разбойников и дать выход так долго сдерживаемому гневу помогло Жерару де Саше продержаться последний месяц, но сейчас молодой человек тщетно напоминал себе, что покончил с убийцами, грабителями и поджигателями, не щадившими ни женщин, ни детей. Душу молодого человека раздирали гнев и страх. Страх из-за собственной ярости, гнев на грабителей и нерадивого губернатора. Даже собрав воедино все жалобы и данные лазутчиков, Жерар был потрясен, обнаружив истинный размах действий душегубов. Захваченная разбойниками одна из сторожевых башен, сундуки с золотом, драгоценностями и одеждой, новенькие аркебузы и даже две пушки создавали впечатление, будто мерзавцы вознамерились захватить Турень…

Голова графа де Саше гудела от противоречивых мыслей и чувств, и молодой человек, наконец, вспомнил утверждение, будто вино способно утопить любую беду. К сожалению, это средство было недоступно полковнику, ибо после всего случившегося он просто обязан был без промедления доложить губернатору о положении дел, а также доставить в Лош трофеи. Инстинкт еще никогда не обманывал Жерара, и молодой человек понимал, что оставлять золото в Туре было слишком рискованным делом, а раз так — следовало торопиться, дабы преодолеть семь лье пути как можно скорей.

Когда полковник де Саше предстал перед принцем Релинген, его высочество не поверил собственным глазам. За прошедшие семнадцать дней молодой человек осунулся, приобретя вид уставшего и голодного волка. Но не это больше всего поразило принца. Куда девалась обычная сдержанность графа, его бесстрастность и невозмутимость? Глаза полковника горели гневом, лицо пылало, и он казался самим олицетворением войны. Жерар де Саше стремительно шагнул вперед и, даже не удосужившись поздороваться, громко и резко заговорил:

— Смерть Христова, господин губернатор! С каких пор офицер на вашей службе должен полчаса торчать у ворот Лоша? Или вы полагаете, что повозки с золотом можно бросить прямо на дороге?! Или, может быть, капитан де Шатнуа перестал узнавать меня в лицо?!

Принц Релинген во все глаза смотрел на графа де Саше, силясь понять, неужели молодой человек и правда отчитывает его словно какого-то лейтенанта. А потом до его высочества дошло, что полковник даже не пытается сдерживать свои чувства. Нет, — догадался Жорж-Мишель, — сейчас перед ним и был подлинный Жерар де Саше, решительный и безжалостный, словно бог войны. В какой-то миг его высочество ощутил себя царем Менелаем перед разгневанным Ахиллесом, и это сравнение вернула принцу ясность мысли.

— Потрудитесь дать отчет в возложенном на вас поручении, — холодно произнес Жорж-Мишель, устремив на наглеца пристальный взгляд.

— Логово разбойников обнаружено, — жестко и коротко ответил полковник. — Разбойники уничтожены. Главаря и его ближайших пособников я доставил сюда — их необходимо допросить, а потом отправить на колесо!

— И сколько же разбойников вы уничтожили? — вернулся к обычному небрежному тону его высочество.

— Я не считал! — глаза молодого человека вновь полыхнули яростью, так что ошеломленный этой вспышкой Жорж-Мишель едва не зажмурился. — Трофеи я также доставил в Лош, — чуть более спокойным тоном добавил полковник, — полагаю, здесь они в большей безопасности, чем Туре.

Его высочество во все глаза смотрел на молодого человека, впервые осознав, что с полковником стоит считаться. А еще он пытался вспомнить и не мог, что именно было написано в злосчастном приказе — трудно вспомнить то, что не читал. Оставалось ознакомиться с чертовой бумагой.

— Ну что ж, граф, коль скоро вы уже выполнили данное вам поручение, — заговорил Жорж-Мишель, — и возложенные на вас полномочия вам более не нужны, потрудитесь вернуть мне приказ, — довершил свою речь принц.

— Вы решили отправить меня на эшафот?! — гневно вскинул голову граф де Саше. — Ну, так есть более простые способы избавиться от человека — выстрел из аркебуза, кинжал в спине… Надежно и без затей!

— Хватит! — принц Релинген стукнул кулаком по столу и вскочил. — Мне надоело слушать этот бред!

Граф де Саше ничуть не смутился:

— У вашего высочества есть все возможности никогда более его не слышать!

Жорж-Мишель глубоко вздохнул в попытке вернуть себе душевное равновесие.

— Довольно, граф, я вижу, вы переутомились на службе. Черт с вами, можете оставить себе этот проклятый приказ, и покончим на этом! А теперь говорите, что за чепуху вы несли о каком-то золоте и откуда оно взялось?

— Золото не может быть чепухой, — с обманчивым спокойствием проговорил молодой человек, — а взялось оно в качестве трофея. Для того чтобы привезти его сюда, мне понадобилось две телеги. И еще две телеги для захваченного оружия!

— Хорошо! — постепенно сатанея, ответил Жорж-Мишель. — Показывайте ваши медяки и прекратим, наконец, этот балаган!

Если его высочество полагал, что взбесившийся полковник продемонстрирует ему какую-то рухлядь и обноски, вполне достойные жалких грабителей, то во дворе замка его ждало немалое потрясение. Факелы освещали крепкие сундуки, доверху наполненные золотыми монетами. Правда, в одном из сундуков Жорж-Мишель обнаружил серебро, но все равно доставленная добыча сбивала с ног и поражала воображение. Захваченное оружие также потрясло принца. Новенькие аркебузы и пистолеты, бочки с пулями и порохом, но более всего две английские пушки… С внезапным ужасом принц Релинген осознал, что еще немного и Турень могла бы заполыхать.

Его высочество слабо махнул рукой, надеясь, что солдаты и слуги правильно истолкуют этот жест, и пригласил полковника де Саше вернуться в кабинет. Молодой человек был достоин награды, но после всего того, что он наговорил, его высочество не знал, как с ним держаться.

— Итак, граф, — произнес, наконец, Жорж-Мишель, старательно избегая смотреть на полковника, — вы хорошо послужили королю и прекрасно выполнили данное мной поручение. Я даю вам трехдневный отпуск, вы можете отправляться в Азе-ле-Ридо…

Его высочество не успел договорить, когда Жерар де Саше с шумом вдел руку в перчатку.

— Ну что ж, — громко произнес он, натягивая вторую перчатку и нахлобучивая на голову шляпу, — я вижу, ужин и ночлег мне не предлагают. Этого следовало ожидать, — и раньше, чем принц Релинген успел вставить хотя бы слово, молодой человек стремительно вышел из кабинета.

Его высочество ошеломленно посмотрел на дверь, затем на окно и снова на дверь, в который раз за последний час спрашивая себя, как быть. Подождал, пока полковник опомнится и вернется. Напрасно — молодой человек не возвращался. В конце концов, шевалье Жорж-Мишель напомнил себе, что ворота города давно закрыты, так что, пометавшись по улицам Лоша, его сиятельство вынужден будет вернуться в замок и просить прощение. Однако и эти надежды оказались тщетными, и принц Релинген понял, что переменчивый нрав, излишняя решительность и ужасающая расторопность молодого человека выводят его из душевного равновесия. Терпеть полковника де Саше можно было только на расстоянии. Шутка затянулась, и граф де Саше одержал в поединке верх. Следовало как можно скорей написать королю, дать молодому человеку блестящие рекомендации, сообщить, что он выполнил все, ради чего Жорж-Мишель просил перевести его полк в Турень, и вернуть офицера в армию. Принц Релинген вознамерился даже покровительствовать случайному кузену, но только в том случае, если он окажется как можно дальше от него. Жорж-Мишель думал, что встречи с его сиятельством слишком дорого обходятся для его душевного равновесия.

* * *

Что бы ни воображал принц Релинген, Жерар де Саше не собирался требовать, чтобы ради него открывали городские ворота, не собирался метаться по улицам Лоша и уж тем более возвращаться в замок. Завернув в первую попавшуюся гостиницу, молодой человек потребовал комнату и повалился на кровать. И все-таки, несмотря на усталость, полковнику не спалось. Вездесущие клопы, дурная постель, осознание, что сегодняшним вечером он упустил прекрасную возможность потребовать от его высочества отправить его в армию, не давали покоя и гнали сон. Молодому человеку удалось забыться лишь после полуночи, но с первыми же лучами солнца Жерар был на ногах, чтобы покинуть Лош, как только городские ворота будут открыты.

В Азе-ле-Ридо полковник де Саше прибыл к обеду и не сразу обратил внимание на шепоток и возбуждение слуг. Слишком уставший, чтобы что-либо замечать, молодой человек размышлял лишь об одном, что он хочет больше: вымыться, пообедать или лечь спать. Самым разумным было сделать все поочередно, но когда Жерар уже собирался отправиться в постель, Соланж взяла мужа за руку и предложила преклонить колени перед распятьем.

Слегка опешивший граф сообразил, что слава бежала впереди его коня.

— Помолиться? — вяло переспросил он. — Это, конечно, хорошо, но благодарственную молитву можно вознести и завтра…

— Какие благодарности? — с укором произнесла Соланж, и молодой человек тупо воззрился на жену. — Вам надо покаяться, пока еще не поздно.

— Покаяться? В чем? — в полном недоумении вопросил полковник.

— Недавно вы загубили множество душ, лишив их всякой надежды на спасение… Они встретили свой конец без исповеди, без покаяния, без отпущения грехов… — голос Соланж задрожал. — Это большой грех, не достойный христианина. Вам надо преклонить колени и молиться…

Жерар де Саше в потрясении смотрел на жену, силясь разобраться, поняла ли она, что он вернулся почти с настоящей войны и вполне мог сложить на ней голову. Господи, а он-то был уверен, что здесь его любят и ждут.

— Кто наговорил вам всю эту чушь, мадам?

— Так слуги говорят…

Жерар качнулся вперед, ухватил жену за руку:

— Кто?! Отвечайте!.. Я их в порошок сотру!

— Мне больно! Уйдите! — испуганно вскрикнула Соланж.

Молодой человек разжал пальцы и отшатнулся. Пару минут смотрел на жену, потом отступил еще на один шаг.

— Ну что ж, мадам, не смею мешать вашим молитвенным бдениям, — медленно и четко произнес он. — Вы можете молиться и каяться, сколько вашей душе будет угодно. А у меня на сегодня иные планы, — заявил Жерар, направляясь к двери. — Ты! — полковник ухватил за руку первую попавшуюся служанку. — Ты пойдешь со мной…

С этими словами молодой человек выскочил из спальни, хлопнув дверью.

Через час, сидя в своем кабинете, Жерар де Саше старался осознать, что натворил. Страх слуг, ужас в глазах Соланж, обреченная покорность служанки нагоняли тоску. В собственном доме он повел себя так, словно взял Азе-ле-Ридо штурмом. С растущей печалью молодой человек понял, что не создан для мирной жизни. Ему надо было вернуться в армию, он просто обязан был отправиться туда, где не мог причинить вред самым близким для себя людям. В мирной жизни он способен только разрушать, думал шевалье, да и может ли быть иначе? У него никогда не было дома, и прекрасный Азе-ле-Ридо так и не дал ему приют. Он был здесь чужим, в этом не было сомнений, и осознание своей чуждости миру спокойствия и красоты стало таким сильным, что Жерар понял, что больше не может оставаться в этих стенах. Молодой человек стремительно шагнул к двери. На ходу сгреб шпагу. Отшвырнул прочь портьеру. Почти сбежал по лестнице. Взлетел в седло. Ветер ударил всаднику в лицо, вызывая слезы на глазах. Жерар вихрем пронесся по подъемному мосту, промчался по улицам Азе-ле-Ридо. Вылетел за ворота. Не разбирая дороги, перескочил ограду, поваленное дерево, овраг, еще одну ограду… Вырвался на дорогу.

Голова всадника пылала, перед глазами плыл туман. Он мечтал о воздушных путях, о крыльях, желая закончить свою жизнь так, как кончают ее птицы — в полете или же разбившись о каменные утесы.

* * *

В себя граф де Саше пришел у ворот Тура. Солнце садилось, взмыленный Стервец тяжело дышал и укоризненно косил на него глазом, и Жерар вспомнил, что конь-то ни в чем не виноват. К счастью, ворота Тура все еще были открыты, в губернаторской резиденции были конюшня и постель, на кухне для молодого человека нашлась холодная курица, а больше ему и не требовалось. Жерар решил, что утром отправится в Лош и будет просить его высочество опустить его в армию. Принц Релинген победил, но молодому человеку было уже все равно.

Рано утром, наскоро позавтракав и отдав приказ седлать Стервеца, граф с изумлением обнаружил, что не может выйти из резиденции губернатора. Вся улица перед особняком была запружена восторженными обитателями Тура. Почтенные горожане, благородные дворяне, дамы и юные девицы, депутации от гильдий, управляющие королевскими замками и простые обыватели в едином порыве славили избавителя Турени, рвались в особняк, готовы были носить молодого полковника на руках. Граф де Саше понял, что есть только один способ покончить с этим безумием — поддаться ему. Молодой человек надеялся, что изъявления благодарности не займут много времени, но через три часа убедился, что был слишком наивен и недальновиден. Пьяные от счастья, жители Тура засыпали Жерар подарками, декламировали сочиненные в его честь стихи, молили прикоснуться на счастье к их маленьким детям, а дамы и девицы готовы были одарить тем, в чем ему отказала собственная жена…

К обеду голова полковника гудела от словословий, а еще через два часа письмо ее высочества принцессы Релинген Жерар прочел почти с облегчением. Аньес Релинген хотела, чтобы граф де Саше нашел время и как можно скорее приехал в Лош. Полковник понимающе кивнул. Наверняка жена пожаловалась принцессе на его поведение, и наверняка его ждал выговор ее высочества. Если он вообще вернется из Лоша…

Между тем принцесса Релинген ожидала молодого человека с трепетом, уже давно не посещавшим ее при встрече с мужчиной. Когда рыдавшая Соланж припала к ее коленям, Аньес было подумала, что ее худшие опасения сбылись, однако мольбы графини поскорее разыскать ее супруга и вернуть под семейный кров, заставили принцессу задуматься и попросить разъяснений.

Чем дольше Аньес слушала рассказ Соланж, тем больше ее высочество мрачнела. Поведение бывшей воспитанницы было вопиюще неподобающим. В этой истории принцессу удивили лишь непонятное терпение и сдержанность графа, столь деликатно показавшего супруге ее неправоту, и дерзость прислуги, осмелившейся вместо благодарности за оказанную честь, разрыдаться в присутствии ее сиятельства. Что ж, оставалось надеяться, что сердце графа смягчится, и он простит свою супругу, ограничившись не слишком суровым церковным покаянием. Тем временем должно было заменить в Азе-ле-Ридо управляющего, судя по всему, не видящего разницы между дряхлым старцем Сен-Жилем и молодым господином, а так же как можно точнее разъяснить графине различия между монашескими и супружескими обетами. Пожурив Соланж, Аньес все же успокоила бывшую воспитанницу, пообещав склонить графа к примирению. Оставалось только узнать, куда направился молодой человек и как можно скорее переговорить с ним. Аньес чувствовала, что в ссоре молодых была и доля ее вины. Не стоило ей приглашать Соланж пожить в Лоше во время отсутствия мужа, а коль скоро это произошло, ей следовало уже тогда объяснить бывшей воспитаннице, в чем заключается ее долг перед мужем.

Полагая, что люди супруга без труда смогут найти шевалье, Аньес направилась к принцу. К удивлению ее высочества на вопрос о графе де Саше принц Релинген вспылил:

— Да я слышать о нем не желаю! — с ожесточением сообщил Жорж-Мишель.

— Чем же он мог вызвать ваше неудовольствие? — в полном изумлении спросила принцесса.

— Во-первых, он наглец! — сообщил Жорж-Мишель. — Во-вторых и в третьих, он тоже наглец. Вообразите, перебил каких-то мерзавцев, приволок сюда сундуки с золотом, наговорил мне кучу дерзостей и в результате обвинил меня в том, будто я хочу отправить его на эшафот! И кто он после этого?!

Его высочество возмущенно смотрел на жену, оскорбленный в лучших чувствах. Аньес вздохнула, как вздыхала всегда, когда сталкивалась с чем-то, что ставило ее в тупик.

— А почему он решил, будто вы хотите отправить его на эшафот? — осторожно поинтересовалась ее высочество.

— Откуда я знаю! — пожал плечами Жорж-Мишель. — Я всего-то хотел прочитать приказ, а вместо этого наткнулся на оскорбление.

— Ах, вот оно что, — протянула принцесса, начиная что-то понимать. — Вы не хотели признавать, что подписали приказ, не глядя, и потребовали от графа вернуть бумагу? Но чего же вы хотели, Жорж? Что еще мог подумать граф, если вы хотели забрать у него единственный документ, который стоял между ним и эшафотом?

Принц смотрел на жену во все глаза, не понимая, шутит она или говорит всерьез.

— Что вы такое говорите, котенок? Какой эшафот?! Какой ни какой, но этот наглец муж моей кузины… Вот только он об этом не помнит.

— И вас это удивляет? — поразилась Аньес. — При его происхождении и ваших прежних отношениях… да его поведение почти безупречно. Он все время пытается доказать вам, что чего-то стоит, а вы придираетесь к нему как к мальчишке.

Принцесса Релинген помолчала.

— Знаете, Жорж, об этом мы лучше переговорить завтра, а сейчас мне просто необходимо встретиться с графом. Прикажите вашим людям разыскать его.

— А что его искать? — пожал плечами принц Релинген. — Он сейчас в Туре, и, между прочим, это еще одна дерзость с его стороны. Я дал ему отпуск на три дня, а он вновь показывает, что мои милости для него ничто!

Аньес поняла, что во всей этой истории шевалье де Бретей был единственным, кто сохранил хоть какой-то здравый смысл. Оставалось повторить свою просьбу и надеяться, что зравомыслие и далее не откажет графу. Таким образом, и появилось письмо, вызывавшее графа де Саше в Лош.

* * *

Удрать от восторженных почитателей граф де Саше смог только заявив, что его вызывает губернатор. И все же, проезжая по улицам Тура, он не мог избавиться от несущихся со всех сторон приветствий, сыпавшихся под копыта его коня платочков, цветов, рукавов и чепчиков. Только ожидание очередного безумства помогло Жерару вовремя осадить Стервеца, когда какой-то горожанин бросился прямо под ноги его коню. Увидев, что несчастный без движения лежит на земле, граф мгновенно спешился и склонился над беднягой. Смятение полковника усугублялось тем фактом, что несчастный был стар и сед. Горожанин протянул к нему руки, и Жерар расслышал рыдания:

— Пожалейте мальчика…

Его сиятельство попытался поднять старика, но самое большее, в чем преуспел, так это поставить несчастного на колени. Вставать на ноги старик не желал, он говорил о каком-то воспитаннике, твердил о милосердии и Боге, и граф де Саше в изумлении понял, что «несчастным мальчиком» горожанин называл того самого главаря разбойников, который два года наводил ужас на всю Турень.

Представить убийцу и грабителя мальчиком у Жерара не получалось, так что с удивившей самого себя холодностью он ответил старику, что преступления его воспитанника слишком велики, чтобы сохранить ему жизнь. Несчастный вновь залился слезами.

— Ваше сиятельство, — молил старик, — я понимаю, как мой мальчик виноват, и я не прошу за его жизнь… Но смилуйтесь над его душой! Позвольте ему исповедоваться перед смертью, причастится и получить отпущение грехов. И позвольте мне забрать тело и похоронить, когда казнь свершится.

Полковник почувствовал, как в руки ему суют какую-то бумагу. Ощутил, как к горлу подступил ком. Перед глазами неожиданно появилось укоризненное лицо жены.

— Но… такое может позволить только губернатор, — попытался возразить он.

— Умоляю вас, добрый господин, попросите его высочество…

— Я не имею никакого влияния на принца! — почти в отчаянии заявил молодой человек.

— Но хотя бы отвезите ему мое прошение…

Жерар спрятал смятую бумагу и вскочил в седло. Кто знает, если ему удастся выполнить просьбу старика, возможно, он сможет расстаться с Соланж как и подобает расставаться добрым супругам?

Когда полковник де Саше предстал перед губернатором, его высочеству захотелось сказать, что в Лош молодого человека вызывала ее высочество, так что граф де Саше может отправляться по своим делам и не отвлекать его всяким вздором. Только смущенный вид графа и какая-то бумага в его руках неожиданно остановили язвительность принца, подсказали Жоржу-Мишелю, что его сосед вознамерился о чем-то просить. Столкнувшись со столь неожиданным явлением, губернатор Турени решил проявить великодушие. Однако прочитав бумагу, Жорж-Мишель расхохотался.

— И ради этого прошения, — вопросил принц, — вы мчались из Тура, не щадили коня и самого себя? Что за чушь!..

— Но, ваше высочество, — проговорил полковник, — во имя милосердия…

— Послушайте, граф, — с легкой досадой остановил молодого человека Жорж-Мишель, — совсем недавно в этом самом кабинете вы требовали отправить мерзавца на колесо, а, между прочим, колесование — это королевская привилегия. Мне пришлось писать королю с просьбой разрешить покончить с негодяем именно тем способом, который выбрали вы. Теперь же, когда мои люди во весь опор мчатся в Париж, чтобы выполнить вашу прихоть, вы говорите мне о милосердии? Знаете, если бы на вашем месте был кто-нибудь другой, я бы решил, что его купили… Нет, граф, я, конечно, понимаю, — торопливо добавил его высочество, заметив ошеломленный взгляд полковника, — как нелегко отказать плачущим красоткам. Но подружка этого негодяя должна быть счастлива, что ее саму не отправили на виселицу…

— Это была не женщина, а старик, воспитатель того… человека, — после краткой заминки пояснил Жерар.

Принц Релинген понял, что герои Гомера упорно не желают покидать лошкий замок. Уж если великий Ахиллес не смог устоять перед слезами Приама, не удивительно, что молодой кузен попал в ту же ловушку. И все же убийца и разбойник не походил на павшего героя, и полковник должен был это уяснить.

— Если бы этот воспитатель лучше выполнял свои обязанности, — холодно заметил принц, — его воспитанник не угодил бы на колесо. Что мешало мерзавцу отдать свою шпагу королю и заслужить славу на поле брани? Он мог выбрать дорогу чести, которую выбрали вы, но он предпочел иное…

— А вы полагаете, ваше высочество, что между разбойником и пехотным лейтенантом такая большая разница? — вскинул голову Жерар. — Когда шесть лет назад я сбежал от вас, я попал в армию, но с тем же успехом я мог стать разбойником. Конечно, у меня был патент, но что это меняло? Моих людей даже уговаривать бы не пришлось… Да и чем я отличался от разбойника, когда выполнял приказы командующего? Нет, ваше высочество, при других обстоятельствах, он мог оказаться на моем месте, а я на его… Или вы думаете, имя Александра де Бретей способно уберечь от колеса?

Жорж-Мишель как зачарованный смотрел на человека, которого успел похоронить и оплакать, и который сейчас стоял перед ним живой и невредимый.

— Это невозможно… — прошептал он.

— Ну, почему же? — возразил полковник, неправильно истолковав слова принца. — В нашей прекрасной Франции возможно все, к тому же он тоже дворянин. Чем я лучше его? И потом, ваше высочество, ведь этот старик просит такую малость… Разве христианин не должен быть милосерден? Ведь вам это ничего не стоит…

Когда Александр де Бретей заговорил о милосердии, Жорж-Мишель понял, что больше не может сдерживаться. Ни слова не говоря, его высочество поднялся из кресла, шагнул к двери и выскочил из кабинета. Пробежал несколько шагов и повалился на первый попавшийся сундук.

Дурной опекун, никуда не годный губернатор, слепой художник — неплохой итог тридцати лет жизни, — с отчаянием думал принц. — И он еще смел мечтать о Нидерландах!.. Не узнать Александра, единственного человека, которого он поминал в своих молитвах. Изводить его мелочными придирками. Мечтать о какой-то глупой мести. Жорж-Мишель с силой потер лицо, неожиданно сообразив, что единственный в Лоше не подозревал о полном имени графа де Саше. Теперь ему было понятно заступничество Аньес, восторженность Ликура, неприязнь Шатнуа. А потом Жорж-Мишель сообразил, что обязан поторопиться, иначе рискует второй раз лишиться воспитанника и, возможно, на этот раз уже навсегда.

Принц Релинген вытер слезы и вернулся в кабинет.

Вид графа де Саше подсказал его высочеству, что он не зря торопился. Молодой человек был уже в плаще и шляпе и как раз собирался надеть перчатки.

— Что за непоседливость, граф, — шутливо произнес Жорж-Мишель, изо всех сил стараясь скрыть смятение. — Вечно вы куда-то торопитесь. Я только хотел сказать, что ради такой безделицы вам не стоило утруждать себя, вы могли отправить с прошением любого слугу. Но в одном вы правы — спасти душу грешника долг каждого христианина, так что пусть этот несчастный исповедуется и причащается. Я даже согласен, чтобы его похоронили, вот — смотрите…

Его высочество торопливо подписал прошение и позвал слугу. Ничего не понимающий Жерар выронил перчатки.

— И, кстати, граф, вас хотела видеть ее высочество, — уже почти обычным тоном сообщил принц Релинген. — А завтра, когда вы отдохнете, мы поговорим.

Совершенно сбитый с толку, Жерар последовал за слугой. Но когда ее высочества заговорила, сколько неподобающе было поведение Соланж, и стала просить простить провинившуюся, полковник в потрясении опустился на ближайший табурет. Аньес Релинген с волнением смотрела на молодого родственника.

— Это все монастырское воспитание, — попыталась объяснить она. — Да и я тоже виновата. Вы простите нас — меня и ее?

Жерар де Саше со смятением понял, что продолжает сидеть перед стоящей принцессой, осознал, что ее высочество просит у него прощения и поспешил встать.

— Я… понимаю, ваше высочество… — бессвязно проговорил он.

— Так вы простите Соланж? — просительно повторила Аньес Релинген.

— От всего сердца, — вырвалось у Жерара, и его слова прозвучали так живо и непосредственно, что принцесса с облегчением вздохнула.

От ее высочества граф де Саше вышел одновременно радостный и растерянный. Соланж простила его, принцесса проявила неожиданное снисхождение. Мир встал на ноги, перевернулся, а потом встал на ноги опять. Молодой человек не знал, какого святого благодарить за свою удачу, но через пару мгновений понял, что с миром все же что-то не так.

Стоило графу выйти от ее высочества, как его окружили не менее десятка слуг принца, и Жерар сам не понял, каким образом оказался за столом, а потом в одной из лучших спален лошского замка. Слуги суетились, старались предугадать его желания, услужить так, словно он был любимым младшим братом господина. Когда же один из лакеев спросил, какую воду предпочитает его сиятельство по утрам, Жерар заподозрил, что сошел с ума. В том, что безумен принц Релинген, он не сомневался.

ГЛАВА 13

Nomen est omen[5]

При желании принц Релинген мог быть самим обаянием, и граф де Саше очень быстро это ощутил. Под напором доброжелательности его высочества понятная осторожность и недоверчивость полковника не смогли продержаться сколько-нибудь долго, и молодой человек с удивлением осознал, что его давняя мечта стать другом принца Релинген сбылась. Исчезло пренебрежительное равнодушие, отличавшее его высочество до сих пор, и столь же пренебрежительная снисходительность. Принц Релинген держался с ним так, как и должен держаться друг — как с равным. Ну, возможно, и не совсем с равным, признавал молодой человек. Шевалье Жорж общался с ним, как любящий старший брат общается с обожаемым младшим братом. Граф де Саше полагал, что десятилетняя разница в возрасте дает принцу Релинген это право. И, конечно, как и всякий старший брат, его высочество не скупился на добрые советы.

Правда, один из советов, который уже давно собирался дать другу принц Релинген, был не совсем бескорыстным. Каждый раз, когда лакей докладывал о появлении Жерара де Саше, Жорж-Мишель вздрагивал, вспоминая о собственной глупости, а также о тех последствиях, к которым эта глупость привела. Шесть лет назад он обязан был проверить всех владельцев лейтенантских патентов, как бы они себя не именовали, а по возвращении из Италии задуматься, как его кузина и воспитанница его жены могла выйти замуж за совершенно случайного человека. В общем, имя «Жерар де Саше» вызывало у его высочества сильнейшую неприязнь. Об этом принц Релинген и хотел говорить с другом и родственником. В конце концов, уверял себя Жорж-Мишель, молодой человек прислушивался к его советам и даже согласился завести подходящую для охоты лошадь.

И вот, в очередной раз завершив партию в шахматы и даже сведя ее к ничьей, принц Релинген решился на серьезный разговор.

— Скажите, друг мой, чем вам не угодило имя Александр?

Молодой человек вздрогнул.

— Нет-нет, не обижайтесь, я прекрасно понимаю, что для пехотного лейтенанта имя Жерар де Саше подходит, как перчатка к руке, но сейчас оставьте это имя там же, где и патент лейтенанта — в прошлом. Имя Жерар вам не идет… Скромность приличествует юным девицам, но никак не герою Турени. Да и кто из ваших близких называет вас Жераром? Даже вы сами — разве вам не приятнее именовать себя тем именем, каким называли вас родители и именуют друзья?

Его высочество заметил задумчивость на лице друга и поспешил перевести разговор на более безобидную тему, опасаясь, как бы молодой человек не счел его совет излишне назойливым.

— Но, впрочем, об этом вы подумаете позже, а сейчас не хотите ли взглянуть на новые книги? Их доставили только сегодня, — сообщил Жорж-Мишель, хорошо зная, что от этого удовольствия юный друг не отказывался еще никогда.

В библиотеке полковника действительно ожидали новенькие тома, приятно пахнущие кожей и типографской краской. Граф де Саше поспешил открыть первый том трактата Жана Бодена «О государстве», но, просмотрев пять страниц, с удивлением обнаружил, что слог автора оказался гораздо тяжелее, чем он предполагал. Молодой человек отложил книгу и решил почитать что-нибудь более приятное, но любимый трактат о военном деле вдруг показался ему вопиюще неуместным. Следующей жертвой графа стал новый испанский роман. С изумлением Жерар осознал, что вообще не хочет читать. Подобного с ним не случалось уже очень давно.

Конечно, в военном лагере, когда единственной мечтой было опустить голову… нет, не на подушку, а на любую ровную поверхность и уснуть, читать тоже не хотелось, но здесь, в покое и роскоши, среди лучших книг, собранных чуть ли не по всей Европе, подобное нежелание казалось странным и почти кощунственным. Граф де Саше рассеянно обвел взглядом зал. Книги, античные статуи и их копии, картины, карандашные наброски принца, среди которых было несколько его портретов, чучела птиц, засушенные морские звезды и огромное чучело крокодила на потолке — привычное и успокаивающее зрелище. Тогда что не дает ему покоя?

Молодой человек встал и подошел к окну. Вечер стремительно превращал небольшие стекла в свинцовых переплетах в зеркала. Изображение дробилось и граф, наконец, понял, что его тревожит. Разговор с другом. «Вам не идет имя Жерар…», — сказал принц. Он носил это имя шесть лет, но сейчас оно и правда казалось ему чужим и даже неприятным. Когда шесть лет назад он сбежал в армию, смена имени была разумным шагом — он не хотел, чтобы его нашли, и желал забыть прошлое. Но от чего он бежит теперь?

Александр… Жерар… Франсуа… Граф сосредоточенно изучал свои отражения. Что такого ужасного совершил Александр де Бретей, чтобы можно было так страстно хотеть похоронить саму память о нем? Обычный беспутный мальчишка, вроде тех, что царят сейчас при дворе. И разве Жерар де Саше чем-то лучше? Полковник задумался. Как ни стыдно было признавать, но все шесть лет своего существования Жерар де Саше только и делал, что от кого-то бегал.

Он бежал от принца, от невесты, от тестя, миньонов, мальчишки-бастарда, Бризамбура, Смиральды и собственной жены… Если же вспомнить, к чему приводило его бегство, то гордиться станет и вовсе нечем. Он удрал от принца Релинген и угодил на гражданскую войну. Слышал крики о пощаде на родном языке и не давал пощады, потому что у него был приказ. Жил от приказа до приказа, от убийства до убийства, от грабежа до грабежа… Ну, да, два месяца назад он сказал принцу чистую правду — от отправленного на колесо разбойника его отличало только наличие патента. Он сбежал от невесты и тестя, и так усердно бегал, что чуть не довел Соланж до погибели. Удрал от Бризамбура и оказался должником шлюхи, а потом сбежал и от нее. Бегал от принца, от собственной жены, и Бог знает, до чего мог бы добегаться, если бы не вмешательство ее высочества. Господи, да она просто святая, его ангел-хранитель, спасающий его уже который раз.

Молодой человек отер влажный лоб. Оставалось признать, что Жерар де Саше был трусом. Обыватели Турени сколько угодно могли славить его героем, называть Цезарем и Ахиллесом, но он-то знал, что рвался в армию только потому, что стремился сложить с себя всякую ответственность, отдать другим право распоряжаться своей судьбой, бежать от себя и собственных гарпий. И что теперь, взять имя Франсуа и начать жизнь сначала? Чтобы после очередной заварушки спрятаться в монастыре и принять четвертое имя? Ну, нет, это уже смешно. Он больше не будет бегать от судьбы, с этим покончено. И в гражданской войне он участвовать тоже не будет. Вот если кто-нибудь посмеет напасть на его дом, негодяям не поздоровится, но убивать французов за то, что они читают те же молитвы не на латыни, а на родном языке — увольте! Это не его война и не те победы, что могут принести славу. Скоро у него появится сын и он сделает все, чтобы сыну было, чем гордиться.

Жаркая волна стыда заставила вспыхнуть щеки и даже уши графа. А чем его сын будет гордиться? Именем Саше, от которого за целое лье разит презрительной милостью короля? Графским титулом, который ему швырнули словно кость?

Шевалье де Бретей, граф де Саше закусил губу. Не так важно, какое из имен — Александр, Франсуа или Жерар — он возьмет. Его гарпии всегда с ним, и, в общем-то, они весьма покладистые зверушки. Важнее другое. Из-за нелепого страха перед насмешками он отказался от родового имени, предал своих предков и будущих детей. Из-за его трусости имя Бретей забудут, словно и не было длинной череды его предков, не было подвигов, не было свершений, не было ничего…

Сердце бешено колотилось в груди, воздуха не хватало, и Александр понял, что сейчас умрет. Рванул ворот… попытался вздохнуть… а потом со всей силы ударил по стеклу, чтобы открыть створку окна… Отражения дрогнули, оконные стекла посыпались вниз, в лицо ударил ветер, так что молодой человек едва успел отшатнуться. Ударился спиной о ближайший книжный шкаф и почувствовал, как сверху что-то упало к его ногам.

Звон разбитого стекла, ветер, внезапно сгустившаяся темнота и суета сбежавшихся на шум слуг привели графа в чувство. Господи, что он натворил?!

— Ваше сиятельство, вы обронили, — смотритель библиотеки почтительно подал Александру упавший том. Слуги торопливо зажигали потухшие от ветра свечи и собирали разбитое стекло. Молодой человек рассеянно бросил взгляд на раскрытую книгу и замер:

«… Таким образом, — читал он, — граф Валеран де Бретей взошел на эшафот, возведенный для него перед королевским замком в Лоше. Как и всякий добрый христианин, он препоручил душу свою Всевышнему, а детей — заботам благородного короля, после чего и был обезглавлен в соответствии с приговором и традициями Французского королевства. Так закончил свои дни один из храбрейших капитанов нашего времени, вернейший рыцарь, даже заговором и смертью своей послуживший благополучию и величию короля. Граф Дюнуа и герцог Алансонский горько оплакивали кончину друга и боевого товарища и по великодушному дозволению короля Карла предали тело казненного погребению в церкви Нотр-Дам в Лоше. Что же до владений графа, то они были…».

Текст оборвался, следующая страница была вырвана, а дальше шел рассказ о графе Дюнуа. Александр принялся лихорадочно листать книгу, но начало рассказа также отсутствовало.

— Ну как вам мои приобретения? — только что вошедший в библиотеку принц Релинген с некоторым недоумением посмотрел на разбитое окно, перевел взгляд на друга.

— Что это? — почти прошептал полковник и протянул книгу.

Его высочество пробежал глазами текст и вообразил, будто начал что-то понимать. Не слишком приятно читать о казни предка, да еще и узнать, что казнь состоялась прямо здесь — в Лоше. Неудивительно, что в библиотеке пострадало окно. Под взглядом принца слуги бросились закрывать ставни.

— Не знаю, друг мой, — мягко произнес Жорж-Мишель, с сочувствием глядя на молодого человека. — Большая часть библиотеки досталась мне вместе с Лошем, и я понятия не имею, что за книги здесь можно найти. Лош ведь был и резиденцией короля, и тюрьмой. Когда-то мне рассказывали об этом, но в тринадцать лет думаешь о другом.

— Король говорил, что мой предок лишился титула из-за заговора…

— Да забудьте вы о короле, — с досадой перебил молодого человека Жорж-Мишель, — временами Генрих бывает мелочным как лавочник. Полтора года назад меня тоже обвиняли в заговоре. Уверен, заговор вашего предка был не более реален, чем тот, в котором обвинили меня, но не каждому же везет иметь в крестных Папу Римского. Да вы не расстраивайтесь. Если хотите, я поручу своим людям выяснить, что тогда произошло. Не пройдет и месяца, как вы будете знать все. Хотите?

— Конечно.

Принц Релинген ободряюще улыбнулся и пригласил друга ужинать.

* * *

Приняв решение вернуть себе имя предков, Александр успокоился и задумался, чем заняться. С разбойниками было покончено, участвовать в гражданской войне он не желал, а дела полка отнимали у него не так уж и много времени. К счастью оставались книги.

Чтение, страстные споры с принцем Релинген и временами победы в этих спорах — Александр де Бретей открывал для себя еще одну радость общения. Принц Релинген был чудесным собеседником и замечательным рассказчиком, и граф де Саше убедился, что может говорить с ним обо всем на свете: о войне и мире, о королях и королевствах, о поэзии, музыке, живописи, философии, риторике и науке.

Аньес Релинген и Соланж де Сен-Жиль не хотели оставаться в стороне от этого пиршества ума, однако предпочитали обсуждать поэзию и музыку, в то время как шевалье Жорж-Мишель больше всего любил говорить о живописи, камере-обскуре и Нидерландах. О Нидерландах он мог рассказывать часами.

Немногие счастливцы, получавшие приглашения на эти вечера, вскоре заговорили о Лошской Академии, которая ничем не уступала Академии Баифа, собиравшейся при королевском дворе, и даже во многом превосходила ее, ибо на заседаниях в Лоше не бывало случайных людей, как эту сплошь и рядом происходило в Лувре. При слухах о Лошской Академии король Генрих досадливо хмурился и жаловался королеве-матери, что Жорж слишком вольготно расположился в Турени, а Екатерина утешала сына уверениями, будто племянник всегда стремился ему подражать. Его величество ненадолго успокаивался, но растущие аппетиты Гизов, Католической Лиги и гибель на дуэли с гизарами Келюса и Можирона заставляли короля следить за Лорренами со все большей подозрительностью и неприязнью.

В то время как его величество хмурился, а обитатели Турени все чаще славили губернатора и полковника де Саше, принц Релинген не забыл данного обещания. Результат поисков ошеломил Жоржа-Мишеля. Целую неделю проходив под впечатлением узнанного, принц Релинген вознамерился как можно эффектнее представить сделанное им открытие. На одном из заседаний Академии нанятый его высочеством чтец, облаченный в наряд прошлого века, торжественно произнес под музыку Дюфая[6].

— «Повествование о героической жизни и печальной кончине благородного графа Валерана де Бретей из Пикардии»…

Александр как зачарованный слушал рассказ о своем предке. Дамы охали и прижимали ладони к щекам, втихомолку отмечая, что история графа оказалась куда занимательнее самых увлекательных испанских романов. Немногочисленные гости со все большим почтением посматривали на полковника. И даже шевалье Жорж-Мишель, заранее знавший, чем закончится рассказ, не мог сдержать слез при повествовании о том, как Валеран отказался от королевского помилования, дабы воссоединиться со своей почившей женой.

Когда Александр де Бретей услышал, в какую тоску впал граф, когда несчастный случай преждевременно унес жизнь его жены, он почувствовал, как к горлу подступил ком. Добрый христианин не может по собственной воле посягнуть на свою жизнь, доблестный рыцарь и капитан не может бросить короля, удалившись в обитель, но Валеран нашел выход, который должен был удовлетворить всех. Король Карл Седьмой, приложивший так много усилий, чтобы вернуть себе корону и изгнать из королевства англичан, вечно нуждался в деньгах и вечно был в долгах. Александр не стал бы этому удивляться, если бы заимодавцем короля не был отпрыск благородного и древнего рода герцог де Ла Тремуй, в своей алчности превзошедший самых безжалостных ростовщиков. Молодой человек уже давно понял, что не все дворяне достойно носят свои имена, но узнать, что потомок короля Торизмунда[7] мог беззастенчиво грабить сюзерена, дважды и трижды возвращая себе уже оплаченный долг, было дико. Александр даже не очень удивился желанию королевской тещи избавиться от мерзавца и вовсе не удивился, что Валеран принял это поручение на себя. Граф де Бретей и еще три молодых рыцаря — Бюей, Коэтиви и Брезе — совершили нападение на Ла Тремуйя, но покушение не удалось. Доблестные военные оказались плохими убийцами, все же они были рыцарями, а не «браво», и герцог отделался пустяковыми ранениями и выжил. Но даже неудачное покушение послужило благу короля, ибо перепуганный ростовщик предпочел покинуть двор и забыть о своих притязаниях, вот только по требованию родни герцога де Ла Тремуйя заговорщики отправились на эшафот.

Александр уже понял, чем должен был закончиться рассказ, и все же повествование о дне казни заставило его судорожно сжать подлокотники стула, так что костяшки пальцев побелели. Граф де Бретей был самым старшим из заговорщиков, он был душой заговора даже в большей степени, чем теща короля, и он не хотел просить пощады. Валеран был обезглавлен, а Брезе, Коэтиви и Бюей получили помилование его величества.

Потрясенная тишина по окончании рассказа и залитые слезами лица лучше всяких похвал подсказали принцу, что он достиг своей цели. Да и могло ли быть иначе? Возможно, его гости не так уж и редко слышали рассказы о подвигах, но все же не каждый день можно было услышать о рыцаре и капитане, спасшим Францию. И уж совсем не каждый день можно было услышать о такой любви и чувстве долга.

Когда гости тихо разошлись по своим покоям, а принц Релинген и граф де Саше остались наедине, Жорж-Мишель подошел к окну и указал Александру на площадь перед замком:

— Он умер здесь, на этом самом месте, — тихо произнес принц. — В присутствии короля, всего двора и своих боевых товарищей. Но это еще не все, — Жорж-Мишель отвернулся от окна, глядя прямо в глаза Александру. — Вы не поверите, друг мой, но во всем этом мне видится перст судьбы. Валеран де Бретей был не только вашим предком, но и моим, только вы происходите от его старшего сына, а я от дочери. Конечно, вы можете сказать, что все французские дворяне в родстве, но наше с вами родство весьма близкое. И еще, мне кажется, вам приятно будет об этом услышать. Наш предок был родом из Пикардии, но у него были владения и в Турени. Ему принадлежали земли Азе-ле-Ридо, сам замок тогда лежал в развалинах, и замок Саше. После казни король конфисковал эти владения, но судьба вернула их вам. Да-да, это какое-то чудо, но вы получили эти владения не случайно, не из милости и не из-за чьего-то каприза, а потому, что они должны были принадлежать вам. Вот так-то, кузен, — уже с улыбкой добавил Жорж-Мишель.

Сообщение его высочества окончательно умиротворило Александра. Пусть он и не мог жить в Бретее, но Азе-ле-Ридо также было землей его предков. Он был дома, рядом с ним находилась обожаемая жена, у него должен был родиться сын, и он обрел могилу предка. А еще его давняя мечта стать другом принца Релинген получила неожиданное оправдание. Простой дворянин и принц, губернатор и обычный полковник, тридцатилетний мужчина и двадцатилетний молодой человек — Александр представлял, что за сплетни о миньоне его высочества уже несколько месяцев будоражили Францию. Но теперь сплетни должны были умолкнуть. Они с принцем были родственниками и к тому же довольно близкими, и его мечта о дружбе была не блажью глупого юнца, а голосом крови.

Шевалье де Бретей, граф де Саше, сеньор Азе-ле-Ридо чувствовал, что обрел самого себя. Ему хотелось продлить это чувство покоя, и он стоял у окна Азе-ле-Ридо, любуясь на водную гладь, окружавшую замок. Заходящее солнце слепило глаза, и молодой человек задумался, где в Азе-ле-Ридо можно было построить камеру-обскуру, опытами с которой заинтересовал его Жорж. Торопливые шаги лакея отвлекли его от размышлений.

— Ваше сиятельство, — лакей почтительно склонил голову, — благородные путники просят предоставить им ночлег.

— Так в чем же дело? — удивился Александр. — Зовите их и приготовьте комнаты.

Когда два запыленных путника предстали перед графом де Саше, молодой человек вскочил, и, не веря собственным глазам, уставился на одного из них:

— Вы?!

Нет, невозможно, просто не может быть! Может, все может… — потерянно возразил самому себе Александр.

Невысокий полный юноша стащил с головы берет и с отчаянием проговорил:

— Шевалье Александр! Вы должны мне помочь!

ГЛАВА 14

О том, как принц Релинген размышлял о благородстве

Александр знал, что бывают в жизни моменты, когда единственными внятными словами могут стать замысловатые ругательства. Но ругаться в присутствии дамы, даже если она одета в мужской наряд и носит имя Дианы де Меридор, баронессы де Люс, а с недавнего времени и графини де Монсоро, было некрасиво. Молодой человек посмотрел на переодетую путешественницу и раздельно произнес:

— Я? Вам? Должен? Помочь? Мадам, а вы уверены в своих слова? На каком основании я вам что-либо должен?

— Но наши отношения… — попыталась объяснить Диана.

— Какие еще отношения?! — вспылил Александр. При первой встрече с шевалье де Бретеем Диана смогла так сильно задеть чувства юного пажа, что полтора последующих года молодой человек сделал все, чтобы превратить жизнь дамы в Ад.

— Вы всегда хорошо ко мне относились… вы всегда мне покровительствовали… — всхлипнула дама.

Александр остолбенел. В какой-то миг ему показалось, будто Диана издевается, но в следующее мгновение он сообразил, что графиня говорит искренне. «Бедная женщина, — ужаснулся молодой человек, — что же с ней случилось, если мои выходки кажутся ей образцом доброты?!»

— Ну что ж, мадам, — после некоторых раздумий проговорил граф де Саше, — сейчас я передам вас на попечение жены, а завтра вы все мне расскажете…

— Но я должна спешить, иначе он попытается взять штурмом ваш замок! — почти в истерике объявила Диана.

Александр пожал плечами.

— И кто этот сумасшедший? — поинтересовался он. — Надеюсь, не ваш муж?

— Мой муж в Париже, — вновь всхлипнула дама. — А Бюсси способен на все… Он не понимает слова «нет»! Вы ведь не отдадите меня ему? Правда?

Граф де Саше понял, что ждать здравомыслия от Дианы глупо.

— Коль скоро граф де Бюсси не является вашим мужем, с какой стати он может предъявлять на вас какие-то права? Не беспокойтесь, здесь вы можете в полной безопасности дожидаться возвращения супруга, а когда он вернется, он сможет защитить вас от любого бездельника.

— Я должна ехать к мужу, — упрямо повторила графиня. Молодой человек утомленно вздохнул. Беседа с Дианой рисковала пойти по кругу.

— Хорошо, вы поедите, — согласился он. — Но завтра и не в таком виде. К тому же благородной даме неприлично разъезжать по дорогам Франции в компании одной камеристки. Я дам вам сопровождение.

— Но Бюсси может напасть на них! — в очередной раз всхлипнула дама.

— В таком случае, это будет последнее, что он сделает, — успокоил Диану Александр. — Мои люди не страдают отсутствием решимости.

Молодой человек решил отпустить Диану хоть к мужу, хоть в монастырь, хоть на луну, опасаясь, что в противном случае графиня может наболтать Соланж что-нибудь лишнее об их «отношениях». Подвергать же опасности душевное спокойствие любимой женщины Александр не желал. Таким образом, утром следующего дня преобразившаяся графиня де Монсоро отправилась в Париж, а Александр получил возможность вернуться к своим делам. Дел у полковника было предостаточно, так что уже к полудню Диана, ее муж и граф де Бюсси оказались вытесненными куда-то на задворки сознания шевалье.

К разочарованию графа де Саше давно ожидаемый им отчет о разбойничьих пушках оказался пустышкой. Александр был уверен, и принц Релинген был с ним согласен, что при всем размахе грабежей разбойники не смогли бы обзавестись столь блестящей экипировкой и оружием самостоятельно, и значит, им кто-то помогал. Вот только найти покровителя разбойников в очередной раз не удалось. После некоторых раздумий молодой человек решил обратиться за советом к принцессе Релинген. Для полковника уже давно не было секретом, кто в семействе их высочеств занимается хозяйством. Александр надеялся, что совет ее высочества, а также ее управляющего, помогут отследить происхождение пушек и их заказчика, и тем самым окончательно избавят Турень от всех напастей.

Ее высочество оценила беспокойство молодого человека, а управляющий пусть и не смог сразу дать совет, все же обещал подумать, что можно предпринять. Успокоенный обещанием знающего и опытного человека, граф де Саше решил заняться еще одним делом — камерой-обскурой. Правда, интерес Александра обратился вовсе не на тот великолепный образец, что построил в Лоше принц Релинген, а на маленькую обскуру, привезенную его высочеством из Рима. Последнее немало удивляло Жоржа-Мишеля, ибо он полагал доставленный образец неплохой моделью и весьма забавной игрушкой, но никак не предметом, достойным какого-либо внимания.

— Не понимаю, — пожал плечами принц Релинген. — Для миниатюры эти изображения велики, а для картин… друг мой, но это даже не смешно…

— Зато эту камеру можно использовать в военных целях — в разведке, — сообщил полковник.

Жорж-Мишель задумался.

— Знаете, Александр, — произнес, наконец, принц, оценивающе глядя на друга, — странно, как при вашей практичности вы ухитряетесь писать стихи. Да, идея неплоха, только вы кое-что упустили из вида. Я признаю, что по четкости и точности изображение, получаемое этой камерой, ничуть не уступает большим, вот только скажите мне, кто из ваших солдат способен прорисовать все детали, ничего не упустив и не напутав? Вы-то сами беретесь это сделать? Лично я — нет. Одно дело рисовать внутри большой камеры и совсем другое пытаться что-то накарябать здесь. Если же вооружить вашего лазутчика камерой покрупней, то почему бы заодно не написать у него на лбу и слово «шпион»?

Александр улыбнулся. Горячность принца, а более всего его расстроенный вид, доказывали, что его высочество и сам опечален несостоятельностью идеи друга.

— Так я и не предлагаю выдавать лазутчикам обскуры в их нынешнем виде. Их надо усовершенствовать, — спокойно возразил молодой человек. — Вспомните, вы сами показывали мне чернила, которые становятся видны на бумаге только после нагревания. Так что нам мешает найти состав, который оставит след на бумаге или полотне не от нагревания, а от света? Представьте, какие возможности это открывает.

Жорж-Мишель оживился.

— Пожалуй, это можно осуществить. Даже не знаю, на что мне потратить свой талант, на большую обскуру или на малую, — самодовольно заметил он. — Могу сказать лишь одно, скучать нам не придется.

Его высочество и не предполагал, до какой степени прав. Скука в панике спешила покинуть Лош, ибо не прошло и часа обсуждения возможных опытов, как в комнату торопливо вошел Шатнуа и доложил, что к городу продвигается отряд, в котором не менее полусотни человек, и командует этим отрядом граф де Бюсси. Жорж-Мишель поморщился.

— Закройте ворота Лоша, — приказал принц. — Я не желаю говорить с Бюсси.

Шатнуа поклонился. На правах друга граф де Саше счел необходимым возразить губернатору Турени.

— Но, может, все же стоит поговорить с графом — предложил он. — В конце концов, после моего рейда в Анжу Бюсси имеет право на разговор.

— Какое право, какой рейд? — пожал плечами принц. — Прошло столько месяцев… Нет, Александр, если Бюсси охота сложить голову под стенами Лоша, я не стану ему мешать. Он что всерьез полагает, что сможет взять Лош во главе пятидесяти головорезов? Флаг ему в руки и пулю в голову. Его людей попросту перебьют, а жителям Лоша от этого не будет ни жарко, ни холодно.

— Да, пока они за стенами Лоша, — возразил полковник. — А что делать с окрестностями? Вы уверены, что не получив аудиенции, Бюсси не примется за свое излюбленное дело — грабежи?

Принц Релинген потер подбородок.

— Шатнуа, — резко проговорил он, — если Бюсси изъявит желание говорить со мной, впустите его в город, но только его одного. Действительно, почему бы губернатору Турени не дать аудиенцию губернатору Анжу? — в голосе его высочества послышался сарказм. — Выполняйте, Шатнуа.

Только после того, как комендант Лоша покинул кабинет, Жорж-Мишель поднял голову и вновь заговорил:

— А теперь признавайтесь, Александр, каким образом вы ухитрились задеть Бюсси. За последнее время я ничего против него не предпринимал, значит, остаетесь вы. Что случилось такого, чего я не знаю? Скажите, чего мне ждать теперь — испанской пехоты, албанской конницы, нашествия янычар? Хотелось бы знать заранее и подготовиться.

Александр покраснел.

— Да ничего особенного не произошло. Во всяком случае, я не предполагал, что Бюсси бросится вдогонку за чужой женой…

— А зря, — вставил принц. — И кто эта несчастная?

— Графиня де Монсоро…

— Только ее здесь не хватало, — проворчал Жорж-Мишель.

— В Турени ее уже нет, — возразил полковник. — Она направлялась к мужу, потому что ее преследовал Бюсси. Я дал ей сопровождение, и она уехала. Вот и все.

— Да лучше бы вы выкинули ее в Эндр, — заметил Релинген. — Нет, право, если бы дело касалось меня, я бы помог ей и даже написал бы письмо Бюсси, чтобы он знал, кто похитил его добычу — я уже лет шесть его не выношу, но вам-то он чем не угодил?

— Да при чем тут Бюсси? — удивился граф де Саше. — Графиня плакала, просила ее спасти. Хорош бы я был, если бы не оказал помощь женщине.

— Так вот оно что, — протянул Жорж-Мишель, — Вы не только Ахиллес, вы еще и Ланселот. Но скажите, она хотя бы для приличия вас отблагодарила?

Полковник уставился на старшего друга в полном остолбенении.

— Понятно, — совершенно правильно истолковал взгляд графа Жорж-Мишель, — вы не только Ланселот, вы еще и Сципион. Хотелось бы верить, что Бюсси сможет оценить ваше благородство. О графине я уже молчу.

Принц Релинген постарался перевести разговор на другую тему, но в ожидании Бюсси беседа шла вяло и бестолково. Жорж-Мишель с трудом понимал, о каком зеркале твердит друг, и почему это зеркало должно помочь усовершенствованию камеры-обскуры. В конце концов, он заявил, что если им удастся изобрести предложенный Александром состав, то в зеркале и вовсе не будет никакого проку, а Александр, сбитый с толку высказыванием принца, принялся изучать собственный чертеж, пытаясь сообразить, где допустил ошибку. Только явление Бюсси отвлекло графа от этого увлекательного занятия.

Раздраженный тем, что вынужден был войти в Лош в одиночку и пешком, через какую-то низенькую калитку, и встречен человеком, не обремененным титулом и являвшимся бастардом Лорренов, так и не признанным собственным отцом, граф де Бюсси собирался высказать Релингену все, что о нем думает. Вот уже шесть долгих лет Луи де Клермон, более известный как Бюсси д'Амбуаз, терпеть не мог принца Релинген. Чувство графа было взаимным, так что когда два ненавистника одновременно являлись в Париж, столицу королевства начинало трясти, как в лихорадке от постоянных стычек сторонников Бюсси и Релингена, остервенелых драк их лакеев и пажей. Ее величество королева-мать не без задней мысли посоветовала сыну даровать принцу Релинген губернаторство в Турени, по соседству с той самой провинцией, где губернаторствовал Бюсси, втихомолку надеясь, что рано или поздно племянник избавит Францию от наглого головореза. К разочарованию Екатерины и несчастью жителей Анжу, принц Релинген не вспоминал надоевшего ему графа, а рейд Александра де Бретей в Анжу остался незамеченным Бюсси, полностью занятого любовными похождениями. Только наглое похищение графини де Монсоро заставило Бюсси вспомнить о ненавистном враге.

Идиллическая картина, открывшаяся губернатору Анжу, окончательно взбесила Бюсси. Вместо того чтобы достойно и торжественно встретить явившегося с визитом губернатора соседней провинции, принц Релинген и граф де Саше сосредоточенно рассматривали какую-то коробку, делали пометки на непонятном чертеже и сыпали словами, вовсе не имевшими никакого смысла.

— Я требую ответа, где она?! — гневно вопросил Бюсси, испепеляя присутствующих негодующим взором.

Губернатор Турени неспешно обернулся.

— Требуете? Вы чего-то требуете, Бюсси? — с насмешкой проговорил он. — Вы, должно быть, не заметили, но вы уже в Турени, а не в Анжу. Требовать что-либо здесь могу только я.

— Верните мою женщину, и я уеду! — объявил граф.

— Вашу женщину, Бюсси? — деланно удивился принц. — Неужели вы женились? Ну, наконец-то! Эта новость осчастливит всех мужей и жен Франции. Какое спокойствие воцарится в Анжу! Так кто она? Расскажите, нас это развлечет.

— Довольно претворяться, Релинген! — рявкнул Бюсси. — Я прекрасно знаю, и вы это тоже знаете, что ваш любимчик похитил у меня женщину, мою женщину, вам это ясно? И я требую от него ответа, иначе я заставлю…

— Полковник, — неожиданно резко перебил Бюсси Жорж-Мишель, — вам пора проверить караулы. Выполняйте!

Граф де Саше с удивлением взглянул на друга:

— С каких пор… — начал он.

— Еще одно слово, — с преувеличенным спокойствием проговорил принц, — и вы отправитесь под арест. Идите!

Александр аккуратно поставил обскуру на стол и вышел, испытывая сильное искушение хлопнуть дверью. И все же полковник подавил свой порыв, решив позднее переговорить с другом начистоту. Жорж-Мишель посмотрел на незваного гостя и его взгляд потяжелел.

— Оставьте в покое перчатки, Бюсси, не вмешивайте в свои страсти Бога.

На губах графа заиграла победная улыбка.

— Я рад, Релинген, что мы поняли друг друга. Но не надейтесь, что вам удастся долго прятать от меня своего друга. Мы еще встретимся, и будем драться.

— Не думаю, — ответил Жорж-Мишель. — Граф пишет поэму и не захочет расстраивать себя видом вашей смерти. До Рождества он вряд ли освободится, так что вам не на что рассчитывать.

Бюсси расхохотался.

— И вы надеетесь, что за это время сможете его натаскать? — издевательски поинтересовался граф. — А, впрочем, почему бы не дать вам этот шанс? Это будет вдвойне забавно. Дуэль перед Рождеством! Наш поединок затмит дуэль Жарнака и Шатеньере. Я убью вашего птенчика, Релинген, и подарю его шпагу церкви.

Взгляд Жоржа-Мишеля стал настолько тяжел, что мог бы придавить более чувствительного человека, чем Бюсси. Принц Релинген жалел лишь об одном, что в кабинете не было пистолетов, и он не мог пристрелить графа на месте. Под взглядом Жоржа-Мишеля Бюсси расцвел в улыбке — его забавлял бессильный гнев принца.

— А после Рождества мы с вами встретимся, — подвел итог Бюсси.

— Не думаю, что нам суждена еще одна встреча, — холодно и безразлично произнес Жорж-Мишель.

— О, вы решили умереть на могиле своего любимчика? — поинтересовался Бюсси. — Ничего не имею против. В таком случае, прощайте, Релинген. Ах, нет, я приду на похороны Бретея, так что до встречи.

Губернатор Анжу небрежно кивнул и вышел из кабинета. Жорж-Мишель сел и прикрыл глаза.

Шесть лет, шесть лет у него были возможности убить Бюсси, а он упускал их одну за другой, развлекаясь войной с графом, словно очередной забавой. И вот теперь из-за его беспечности другу грозила гибель. Смерть Христова! — Жорж-Мишель стукнул кулаком по столу. Ему следовало расстрелять мерзавца и его головорезов со стен Лоша, и покончить с распрей раз и навсегда. Ни один человек во всей Франции не сказал бы после этого и слова упрека.

Сказал бы, — поправил себя Жорж-Мишель. Один-единственный бы и сказал. Тот, о чьей жизни он сейчас думает. И что теперь делать?

Александр де Бретей добросовестно обошел караулы и вернулся в кабинет принца.

— Послушайте, Релинген, — заговорил он, — я понимаю, вы хотели поговорить с графом наедине, но вы могли так и сказать, а не выставлять меня как мальчишку.

Жорж-Мишель открыл глаза.

— Какое там поговорить? — проворчал он. — Я просто не хотел, чтобы он вызывал вас на дуэль тотчас.

— Но так же нельзя! — возмутился Александр. — Я не могу уклоняться от дела чести.

— Чести? — повторил принц Релинген и его глаза вспыхнули гневом. — О какой чести можно говорить, если Бюсси собирается вызвать и убить заведомо слабейшего противника, и даже не потому, что вы якобы отняли у него любовницу, а потому что ему хочется уязвить меня? Где в этом честь — умереть от руки убийцы?

— А почему вы считаете, что я слабее? — уязвлено спросил молодой человек.

— Да потому что я вас учил, — ответил Жорж-Мишель. — И потому что за все то время, что вы находитесь в Турени, я ни разу не видел, чтобы вы посетили фехтовальный зал. Вы не вылезаете из библиотеки — по-моему, вы уже выучили находящиеся там книги наизусть. Вы готовы часами разбираться с просителями, проводить расследования, заниматься крепостями и дорогами. Свойства обскуры вы скоро будете знать лучше меня. О ваших занятиях с Виетом я даже не говорю. Но при этом вы ни разу не брали в руки шпагу, потому что вам это не интересно. А между тем я упражняюсь регулярно, и уж будьте уверены, Бюсси тоже. И только вам недосуг!

— У меня просто не было времени, — попытался оправдаться Александр.

— На то, чтобы в третий и четвертый раз перечитывать одни и те же книги, у вас времени хватает, — заявил Релинген. — Нет, друг мой, у вас слишком много времени, и вы забыли о некоторых обязанностях офицеров. Своим солдатам вы устраиваете учения чуть ли не каждый день, так что вы скажете о себе? И с такими-то стараниями вы хотите драться с Бюсси?! Я бы разрешил вам поединок, но только в том случае, если бы был уверен, что он как и я способен умереть от смеха.

— Послушайте, Релинген, я не мальчишка, чтобы меня отчитывать! — вспылил молодой человек.

— Прекрасно, — процедил Жорж-Мишель. — Тогда за шпагу, сударь, за шпагу. Наконец-то вы узнаете, где в Лоше находится фехтовальный зал.

Через полчаса принц Релинген с такой досадой швырнул клинок на пол, что тот переломился у самого эфеса. Александр в изнеможении опустился на каменные плиты. Ликур с сожалением покачал головой. По губам Шатнуа скользнула презрительная усмешка. Мало сделал вид, будто пересчитывает балки.

— И вы будете говорить о дуэли и чести… — заговорил Жорж-Мишель. — Победа фехтовальщика ничем не отличается от победы, одержанной при помощи аркебузы или пушечного ядра. Скажите, какой доблести занятия фехтованием требуют от графа де Саше? Успехи в фехтовании — это следствие приверженности к упражнениям, а не природной смелости как у вас.

— Но вы же фехтуете… и ваши люди… — пробормотал Александр.

— Я фехтую, потому, что меня это развлекает, как вас развлекают книги. Мои люди состоят на службе и выполняют мои приказы. А Бюсси развлекается не фехтованием, а убийствами. Впрочем, коль скоро вы хотите скрестить шпагу с этим головорезом, вам придется на время забыть о книгах. Ликур, Шатнуа, Мало, — повелительно окликнул своих офицеров Релинген, — граф де Саше ваш.

Жорж-Мишель кивнул Александру и вышел из зала. Три месяца он выиграл. Его высочество понимал, что ему вряд ли удастся сдерживать друга более длительное время, но за три месяца он придумает, каким образом избавиться от Бюсси. Принц Релинген не собирался расстраивать молодого человека своими планами. В конце концов, от ежедневных занятий фехтованием еще никто не умирал, зато постоянные упражнения и усталость не позволят Александру понять, что именно он задумал.

Принц Релинген посмотрел на оставленный другом чертеж и камеру-обскуру и подумал, что заняться ими пока не судьба. Самым простым было поставить на пути Бюсси тройку-пятерку аркебузиров, и это следовало сделать еще шесть лет назад, но теперь было поздно. Жорж-Мишель не сомневался, что Бюсси немедленно сообщит о предстоящей дуэли всем встречным и поперечным, а значит, убийство графа непременно ударит по Александру. Принц Релинген представил постоянные вызовы, которые будут преследовать друга, необходимость рано вставать, тащиться Бог знает куда и драться, и это в лучшем случае. Хуже всего было то, что бросить вызов могли пусть и не столь проставленные, но ничуть не худшие фехтовальщики, чем Бюсси. А запереть Александра в Лоше он не мог.

Нет, Бюсси должен умереть, в этом не было сомнения, но эта смерть не должна была вызвать ни малейших подозрений, размышлял Жорж-Мишель. Значит, надо не спускать с негодяя глаз и ждать подходящего случая.

Принц Релинген вызвал одного из своих людей и отдал приказ.

* * *

Его высочество был прав, ибо первое, что сделал Бюсси, вернувшись к спутникам, это сообщил о предстоящей дуэли с Бретеем. Воздух огласился радостными криками. Нельзя сказать, что сопровождавшие Бюсси дворяне так любили его или ненавидели графа де Саше, однако развлечься за чужой счет они были рады всегда. Единственное, что печалило благородных шевалье, так это то, что дуэль не последовала незамедлительно.

— Бретей пишет поэму, — с усмешкой сообщил Бюсси, — но к Рождеству он обещал освободиться. Согласитесь, господа, было бы грешно отказать человеку в последнем желании.

Господа расхохотались. Пари на исход поединка были два к одному в пользу Бюсси. И все же шевалье признавали, что графа де Саше не стоило недооценивать. Уж если совсем мальчишкой он мог с легкостью уложить Буассе и Ле Нуази и даже ранить принца Релинген, то поединок обещал быть интересным. Господа лишь гадали, что именно сделает Бюсси, проявит великодушие к сопернику, иными словами искалечит и изуродует его, или попросту убьет, и что в том и другом случае сделает принц Релинген. Осень и зима обещали быть нескучными.

— А теперь, господа, в Париж! — провозгласил Бюсси.

В Париж Бюсси въезжал, если и не триумфатором, то с чувством, весьма близким к этому. Война с Релингеном приближалась к победному концу. Крепость по имени Диана де Монсоро неминуемо должна была сдаться на милость победителя. Бретей в скором времени обещал упокоиться в могиле. Как ни оглядывался по сторонам Луи де Клермон, он не мог найти никого, кто смог бы встать вровень с ним и его славой. Окрыленный собственной неотразимостью, граф не постеснялся навестить Диану в особняке ее мужа. И на этот раз ему сопутствовал успех.

Ненадолго попав под опеку супруга, графиня де Монсоро с потрясением осознала, что заботы о положении в обществе, нескончаемые охоты и общение с приятелями занимают мужа много больше, чем честь жены. Диана так и не поняла, обрадовал мужа ее приезд или нет. Между делом приголубив супругу, Шарль де Монсоро посоветовал Диане поскорее вернуться в Анжу и умчался устраивать очередную охоту. Графиня со вздохом поняла, что как истинный охотник при виде добычи, которая не спасается бегством, а сама идет к нему в руки, ее супруг потерял к ней всякий интерес.

Зато интерес графа де Бюсси к Диане только возрос. Графиня припомнила скучную жизнь вдали от мужа, вспомнила рассуждения фрейлин, что лучше добровольно сказать мужчине «да», чем становиться посмешищем всего двора, и безропотно отдалась Луи де Клермону. Отныне при каждом появлении графа при дворе Париж начинало лихорадить. Бюсси во всех подробностях рассказывал, как будет убивать Бретея, сочинял ему эпитафии, обещал устроить после дуэли торжественное шествие и возложить шпагу поверженного на алтарь собора Нотр-Дам.

Бюсси или Бретей, Бретей или Бюсси? — гадали придворные дамы и шевалье, и даже горожане, сидя у очагов на своих кухнях спорили, кто из двух графов переживет Рождество. Столкновения между сторонниками Бюсси и Релингена возобновились. Ставки на дуэлянтов были самыми безумными, и с каждым днем все больше склонялись в пользу Бюсси, ибо Шико, не способный остаться в стороне от всеобщего возбуждения, во всех подробностях поведал двору, в чем заключаются умения шевалье Александра во владении шпагой.

Анжелика Жамар не знала, как быть. Ее первое и самое естественное решение нанять против графа де Бюсси с десяток «браво» потерпело полный крах. Самоубийц среди мастеров шпаги не нашлось, какой бы гонорар не предлагала госпожа Жамар наемным убийцам. Анжелика плакала ночами, ставила свечи по парижским церквям, заказывала мессы, бегала по тайным протестантским молельням и даже просила молиться за Александра старого Моисея. Если бы это было возможно, бывшая шлюха обратилась бы даже к сторонникам Магомета, однако в Париже подобных людей не наблюдалось, так что Анжелика была вынуждена довольствоваться молитвами католиков, гугенотов и иудеев.

Его величество Генрих Третий с нескрываемым интересом наблюдал за всеобщим возбуждением, однако по понятным причинам не желал победы ни одному из дуэлянтов. По мнению короля Франции лучшим подарком к Рождеству была смерть обоих наглецов. Ну что мешало Бюсси и Бретею одновременно проткнуть друг друга шпагами и немедленно испустить дух? Шико весело поддакивал королю, сочинял язвительные четверостишия на обоих графов, так что время проходило весело и быстро.

Только герцог Анжуйский не находил ничего веселого в предстоящей дуэли. По примеру немногих благоразумных людей его высочество задавался вопросом, а состоится ли поединок, и если состоится, что предпримет кузен Релинген? Франсуа чувствовал, что на этот раз Бюсси переступил грань. Следовало предупредить графа, воззвать к его благоразумию. Правда, герцог признавал, что благоразумие было не самой сильной стороной Луи, но попытаться стоило:

— Послушай, Бюсси, — заговорил Франсуа, когда граф в очередной раз принялся живописать предстоящую дуэль, — почему бы тебе не покончить дело миром?

— С охотой, — отозвался Бюсси, — почему бы и нет? Только скажите, мой принц, от этого мира Бретей умрет?

— Господь с тобою, Бюсси, — оторопел Франсуа. — Я говорю тебе о мире, а не о смерти.

— Какой же это мир, если Бретей останется жив? — с неудовольствием возразил граф. — Такой мир мне не нужен.

— Да что он тебе сделал?! — поразился дофин.

— Ничего особенного, — пожал плечами Бюсси, — просто я хочу проучить Релингена. Вы бы видели, мой принц, его лицо, — граф мечтательно улыбнулся. — Он стоял и ничего не мог сделать. Ради одного этого стоило вызвать Бретея на дуэль! Рождество будет веселое…

— И что же ты сделаешь?

— Как что? — усмехнулся Бюсси. — Изуродую его и убью. Это будет хороший урок Релингену.

Франсуа отвернулся. Судя по всему, граф де Бюсси так и не понял, чем простой дворянин отличается от принца. Сегодня он говорил таким тоном об одном принце, завтра заговорит с другим… Герцог Анжуйский с сожалением вздохнул:

— Надеюсь, ты не сказал об этом Релингену?

— Ну почему же, мой принц, сказал, — непринужденно ответил граф. — Релинген сам напросился.

Поскольку душеспасительные беседы с покойниками не входили в планы его высочества, Франсуа наскоро попрощался с Бюсси, посоветовав тому вернуться к обязанностям губернатора Анжу. Возможно, его высочество и не отличался излишней чувствительностью, но видеть смерть своего недавнего любимца ему не хотелось.

Луи де Клермон самодовольно сообщил, что и так намеревался возвращаться в Анжу.

— Представляете, мой принц, Диана собирается покинуть Париж. Было бы глупо выпускать ее из моей власти.

Герцог Анжуйский рассеянно кивнул, размышляя, что у него есть три месяца на то, чтобы свыкнуться с потерей Бюсси и подыскать ему замену. Оставалось подумать, кто из благородных господ мог пополнить ряды сторонников дофина и что он мог ему предложить.

Пока Бюсси вслед за Дианой собирался в дорогу, похвалялся уже одержанными победами и предвкушал грядущие, принц Релинген разбирал донесения лазутчиков, в очередной раз гадая, как быть. Жорж-Мишель проклинал Бюсси, герцога Анжуйского, короля и его шута, ибо открывать всем тайны фехтования того или иного шевалье по мнению принца было равносильно несоблюдению тайны исповеди. Впрочем, решить, что делать с Шико, можно было и потом, а пока Жорж-Мишель прикидывал так и эдак, но кроме десятка аркебузиров на пути Бюсси в голову не приходило ничего. «Я фехтую, потому что меня это забавляет», — вспомнил Жорж-Мишель свои слова, и в очередной раз поразился собственной глупости. Принципы хороши, пока не повиснут жерновами на шее, гордость, пока не превратить в гордыню, размышлял принц. Если у него нет возможностей предотвратить безумную дуэль, надо провести ее по своим правилам, только и всего. Бюсси явно не думал о секунданте графа де Саше, и раз так он пойдет в секунданты к Александру и убьет двоих. К тому же он не дрался на дуэли уже лет пять, так что Бюсси наверняка полагает, будто он разучился держать шпагу в руках. Прекрасно!

Настроение Жоржа-Мишеля начало повышаться. Его высочество попытался припомнить, кто из дворян фехтует на одном уровне с ним, однако Крийон никогда бы не пошел в секунданты к Бюсси, Нанси уже два года как покинул двор, и никто не знал, что с ним сталось, а к Строцци не обратился бы сам Бюсси. Оставались еще Генрих и Лангларе, но Генрих был королем, а Лангларе шутом и драться на дуэли ни тот, ни другой не могли. Спасти графа было некому.

Шевалье Жорж-Мишель отправился в фехтовальный зал, где уже третий час упражнялся Александр. Полковник де Саше сидел на полу и внимательно слушал наставления Карла. Рубашка Александра насквозь пропиталась потом, мокрые волосы прилипли ко лбу, но решимости в глазах не убавлялось.

— И как успехи графа? — поинтересовался принц.

— Против Можирона выстоял бы, — сообщил Карл.

Жорж-Мишель удовлетворенно кивнул. Желание драться творило с другом чудеса.

— Если бы Бюсси знал об этом, он бы не так стремился бросить вам вызов, — небрежно сообщил принц.

С неожиданной легкостью Александр поднялся.

— Вы так говорите, — возразил он, — как будто Бюсси может чего-то бояться.

— А с чего вы решили, будто граф такой уж храбрец? — хмыкнул Жорж-Мишель. — Вот скажите, Александр, вам когда-нибудь приходилось спасаться бегством от полудюжины горожан?

— Конечно, нет, — в полном недоумении ответил полковник.

— А палками побить вас когда-нибудь пытались?

Граф де Саше покраснел.

— Ну, в детстве…

— Детство не в счет, — быстро возразил Жорж-Мишель. — Я спрашиваю о том времени, когда вы опоясались шпагой и получили свой первый патент. Так как, кто-нибудь пытался?

— Конечно, нет! — отвечал граф де Саше. — Как вам такое в голову пришло?

— Потому что побить Бюсси пытались, но, оказалось, что он очень быстро бегает. Да-да, не надо так удивляться, друг мой, в одном немецком городке Бюсси задрал юбку трактирной служанке, а в Германии не принято обижать женщин… если они, конечно не ведьмы. В результате возмущенный отец и братья девчонки гоняли Бюсси по всему городу… Палками…

— Полноте, — недоверчиво возразил Александр, — кто же поверит подобным сплетням?

— Какие сплетни? — усмехнулся Релинген. — Я потратил два дня, чтобы уломать магистрат замять дело и позволить нам ехать дальше. Пришлось платить магистратам, отцу девчонки и ей самой, и между прочим, Бюсси так и не вернул эти деньги Генриху. А вы говорите «храбрец». Вы бы видели, c какой прытью он удирал…

Граф де Саше не знал, что сказать. Раньше он полагал Бюсси человеком пусть и неприятным, но все же отчаянно смелым, и сейчас пребывал в смятении, смущении и чуть ли не растерянности.

— Впрочем, я к чему веду… — возобновил разговор принц. — Семь лет назад я дал вам слово, что если вы научитесь прилично фехтовать, я пойду к вам в секунданты. Так вот, раз Карл утверждает, что вы вполне сносно владеете шпагой, пора выполнять обещание — я буду вам секундировать.

Александр смотрел на принца, не понимая, какое из чувств его обманывает — зрение или слух. Так значит, семь лет назад принц не шутил и был искренен? Молодой человек вспомнил свои страхи и бегство от его высочества и в очередной раз назвал себя болваном.

— Но вы же не деретесь на дуэлях, — только и мог вымолвить полковник.

— Кто сказал такую ерунду? — удивился Жорж-Мишель. — У меня просто не было случая. Мне не с кем было драться, некому было секундировать. И вот теперь случай представился. Раз господин де Бюсси непременно хочет умереть… — Жорж-Мишель чуть было не сказал «от моей руки», но вовремя опомнился и закончил иначе: — … на дуэли, было бы жаль пропустить подобное зрелище. Так что упражняйтесь, мой друг, упражняйтесь.

В то время как принц Релинген и граф де Саше обсуждали предстоящую дуэль, такое же обсуждение проходило и в Париже, только протекало оно не в пример живее и веселее.

— Представляете, господа, Бретей левша…

— Что за чушь! Я сам видел, как он держит шпагу в правой руке.

— Так утверждает Шико…

— Верить шуту…

— Но он служил принцу Релинген и о Бретее должен знать все.

— Бюсси надо предупредить. Левша может осложнить положение графа.

— Я уже написал ему, — хозяин дома улыбался. — Поверьте, граф ничуть не встревожен известием. Он очень занят — он спит с любовницей Бретея!

— С которой? — со смехом поинтересовались гости.

— С красоткой де Люс, которая недавно вышла замуж за ловчего Монсоро. Вот послушайте, что пишет Бюсси, — хозяин дома торжествующе помахал письмом, а потом принялся читать: — «Я долго пытался обложить телку главного ловчего, но, наконец, расставил сети и поймал ее. Сейчас я держу ее в своей полной власти и наслаждаюсь ею, когда хочу, сколько хочу и как хочу».

Шевалье дружно расхохотались.

— Бюсси как всегда великолепен!

— Но это еще не все, — воззвал к гостям приятель графа. — Дальше Бюсси рассказывает, как именно наслаждается графиней…

— Представляю, как икается Бретею каждый раз, когда Монсоро отдается Бюсси, — расхохотался один из гостей.

— О да, сейчас Бюсси наслаждается его любовницей, а потом прикончит и самого Бретея. Согласитесь, такая победа самая сладкая. Одержать верх над противником еще до дуэли, а потом, когда отнимешь у него все — лишить и жизни.

— Но у Бретея есть еще и жена, — заметил кто-то.

— Не волнуйтесь, господа, Бюсси непременно утешит вдовушку, — под общий хохот собравшихся провозгласил приятель графа.

Беседа становилась все более шумной и непринужденной. Господа выхватывали друг у друга письмо Бюсси, поочередно зачитывали наиболее понравившиеся пассажи, хохотали над глупостью графини, ее мужа и бывшего любовника, поднимали здравницы в честь графа.

— Да-да, господа! — кричал хозяин дома, швырнув, наконец, письмо на стол. — Бюсси мой наставник во всем! Выпьем за доблесть Бюсси, за его победы на поле Венеры и Марса! За Бюсси, господа, за Бюсси!

Вино лилось рекой, серебряные кубки один за другим осушались и вновь наполнялись священной влагой, гости уже плохо понимали, кто и что говорит, и только один человек был спокоен, собран и деловит. Господин де Рабоданж не мог сказать, кого — Бюсси или Релингена — он ненавидит больше. Приятели Бюсси прекрасно помнили причину ненависти Рабоданжа к его высочеству: семь лет назад принц выставил его на посмеяние перед всем двором, обманом обручив со шлюхой. О том, что Рабоданж ненавидит еще и Бюсси, приятели графа по обыкновению забыли. А ведь и года не прошло с тех пор, как Луи де Клермон опозорил сестру Рабоданжа, как сейчас он позорил графиню де Монсоро, и не где-нибудь, а в королевской прихожей. Шевалье размышлял, что принц Релинген для него недосягаем, а Бюсси впервые дал возможность отомстить.

Брошенное письмо само собой оказалось в руках шевалье, а потом исчезло в рукаве вамса. Рабоданж подумал, что надо спешить. Пока беспечные гуляки проспятся, придут в себя после попойки и вспомнят о письме, пройдет не меньше недели. За это время все будет кончено.

* * *

Явление шевалье де Рабоданжа и письмо Бюсси показались принцу Релинген даром небес, однако выдавать свои чувства Жорж-Мишель не собирался. Спокойно пробежав глазами излияния графа, его высочество поднял взгляд на нежданного гостя и пожал плечами:

— Вы напрасно тревожились, шевалье, граф де Саше прекрасно владеет шпагой. Впрочем, я все равно благодарю вас, ибо защита доброго имени женщины долг каждого благородного человека. Будьте уверены, честь ее сиятельства будет защищена. А теперь… чего вы хотите? Рекомендательного письма к принцессе Блуасской или к королю Наваррскому? Или что-то еще?

— Я хочу, ваше высочество, — холодно произнес шевалье, — чтобы вы более никогда не вмешивались в мою жизнь.

Ответ Рабоданжа произвел на принца впечатление сходное с тем, что испытывает человек, опрокинувший на себя кувшин холодной воды. Принц Релинген смотрел на взмыленного, с ног до головы покрытого грязью шевалье и с неожиданным раскаянием подумал, что плохо разбирается в людях. Раньше он полагал новообращенного гугенота человеком не слишком умным, не слишком храбрым и не слишком расторопным, а сейчас понял, что своей привычкой играть чувствами и судьбами людей поломал жизнь ни в чем не повинного человека.

— Хорошо, сударь, — с трудом проговорил принц Релинген, — я обещаю, что более не буду вмешиваться в вашу жизнь. Но, возможно, мне удастся исправить… то недоразумение? Поверьте, я сожалею о нем…

Оскорбленный гугенот не собирался помогать принцу.

— Если вашего высочества не будет рядом, я сам справлюсь со всеми своими делами, — ответил шевалье. С этими словами Рабоданж коротко поклонился принцу и пошел к двери. На него навалилась усталость, усталость столь сильная, что шевалье было уже все равно, оскорбит его ответ принца или нет. Он вдруг понял, что оказав услугу Релингену, отомстил ему в ни меньшей степени, чем Бюсси. И это понимание опустошало душу больше, чем усталость от безумной скачки.

Жорж-Мишель растерянно смотрел вслед Рабоданжду и думал, что должен сделать то, чего не делал никогда — предложить свою помощь вторично, и тут же понял, что опоздал. Принц Релинген вскочил и почти крикнул в спину гостю:

— Только потом не говорите, что я вас не предупреждал!..

Дверь закрылась, и Жорж-Мишель рухнул в кресло. Слишком поздно…

Письмо лежало на столе, и, придя в себя, принц Релинген перечитал похвальбу Бюсси, принялся составлять план действий. Переправить письмо графу де Монсоро, послать с письмом десяток людей, дабы укрепить решительность графа, и помолиться за упокой души Луи де Клермона. Жорж-Мишель вызвал Себастьена Мало и велел собираться в дорогу.

Прощайте, господин де Бюсси. Я же говорил, что мы более не встретимся. Зря вы хотели убить Александра… Суд Божий свершился.

ГЛАВА 15

О том, как принцы приходят к согласию

Известие о смерти графа де Бюсси потрясло двор, Париж и всю Францию. Ее величество королева Маргарита извлекла из заветной шкатулки перстни, браслеты, пояса и цепи с черепами и костями и облачилась в глубокий траур. Ее примеру последовали не менее двадцати дам, три из которых прежде славились несокрушимой добродетелью. Мужья хорошеньких женщин приосанились и дружным хором принялись славить графа де Монсоро, а приунывшие дуэлянты вздыхали, что великолепная дуэль Бретея и Бюсси уже не состоится. Герцог Анжуйский, успевший выбрать, кого из друзей короля сможет переманить на свою сторону, дивился болтливости Бюсси, так и не научившегося держать язык за зубами и так по-глупому расставшегося с жизнью. Король Генрих втихомолку радовался, что избавился, по крайней мере, от одного наглеца. Среди сплетен, рыданий, траурных одежд и серебряных черепов, лишь одна женщина мечтала добиться правосудия над убийцей.

Рене де Клермон, любимая сестра Бюсси, принцесса Камбрези распростершись у ног короля, молила Генриха о справедливости. Его величество не слишком любил рыдающих женщин и еще меньше любил тех, кто просил о милостях, которые он не в силах был даровать, да и не хотел. Кое-как успокоив принцессу и дав невнятное обещание во всем разобраться, Генрих торопливо выпроводил несчастную и задумался.

Каким образом он мог наказать Монсоро и, главное, за что? — размышлял король. Прикончив прелюбодея, граф был в своем праве. К тому же карать приближенного Франсуа было глупо вдвойне. Его величество предпочитал, чтобы братец сам разбирался со своими людьми, и желал, чтобы эти труды занимали всё свободное время Франсуа, отвлекая от честолюбивых мечтаний. К тому же, вынужден был признать Генрих, влияние принцессы Камбрези не шли ни в какое сравнение с влиянием принца и принцессы Релинген, а значит, он мог не обращать на Рене де Клермон никакого внимания.

Воспоминание о кузене заставили Генриха остановиться. Релинген… Релинген… Что-то такое было связано с этим именем, какая-то мысль не давала покоя его величеству, и тогда Генрих повторил старую истину: «Quid prodest[8]». А кто больше всех выиграл от смерти Бюсси? Монсоро? Что за чушь! Самое большее через неделю после дуэли с Бретеем Бюсси бросил бы Диану де Монсоро и принялся за штурм новой крепости. Получалось, что больше всех от смерти Бюсси выиграли Релинген и Саше.

— Это сделал Релинген, — забывшись, произнес король вслух.

— Вы правы, сир, — Шико, уже почти полчаса наблюдавший за метаниями его величества, счел необходимым подать голос. — Это дело рук принца.

— Ты о чем? — фальшиво удивился Генрих.

— Об убийстве Бюсси. Я уверен, что это он.

— Ты просто ненавидишь его, шут, — отмахнулся король, втайне мечтая, чтобы Шико убедил его виновности кузена. — Все не можешь забыть, что он выгнал тебя со службы.

— О нет, сир, я не испытываю ненависти к его высочеству, я даже благодарен ему, ведь только из-за него я удостоился счастья служить своему королю. Но я знаю, на что способен Релинген и догадываюсь, почему он пошел на убийство: он хотел спасти мальчишку Бретея. Ну, право, ваше величество, как письмо Бюсси могло попасть к Монсоро? Письмо было выкрадено и доставлено графу.

— Релингена не было в Париже, — небрежно заметил Генрих.

— Зато здесь полно его людей, — возразил бывший офицер. — И откуда Монсоро взял головорезов, не разбежавшихся при одном взгляде на Бюсси? Смерть Христова, сир, у Монсоро таких людей нет, но они есть у Релингена. Я сам был одним из них, так что неплохо их знаю. Убийство подстроил Релинген, в этом нет сомнения. Поверьте, это не первое его убийство.

Король помолчал, пару раз пройдя по кабинету — от стола к окну.

— Даже если и так, что с того? — пожал плечами Генрих. — Я не могу обвинить кузена.

Шико улыбнулся.

— Конечно, нет, сир. Но что, если бы о правосудии просила не принцесса Камбрези, а герцог Анжуйский? Анжу и Турень имеют общую границу…

— К чему ты ведешь, шут?

— Только к тому, что принц Релинген будет не слишком любить вашего брата, если обвинение доставит ему неприятности.

— Какие неприятности могут грозить принцу? — усмехнулся Генрих.

— Простите, сир, но разве казнь его любимчика не достаточная неприятность? В конце концов, убийство было совершено ради него, значит, ему и отвечать, — немедленно отозвался Шико.

Король рассмеялся.

— Сразу видно, что вы дурак, господин шут, это каким образом я смогу отправить на эшафот Бретея, если он находится в Турени? Это ничуть не легче, чем арестовать в Тулузе Дамвиля, — вспомнил его величество конфуз двухлетней давности.

— Да, если отправить людей в Турень, — согласился шут, — но арестовать Бретея в Париже совсем просто. Подумайте, сир, Бретей офицер и вы вольны в любой момент вручить ему новое предписание. Разве он не обязан подчиняться? Как только он явится в Лувр, он будет арестован и отправлен в Бастилию. Бретей полжизни крал чужие письма и водил дружбу с самыми подозрительными людьми. Никто в Лувре не удивится предъявленным ему обвинениям. Вашим судьям не составит труда получить от него признательные показания и отправить на Гревскую площадь.

— И тогда Релинген возненавидит Франсуа, — с удовольствием договорил король. — И союз между ними станет невозможным.

— Не только между ними, сир, — поправил Шико. — Принц Релинген имеет влияние на короля Наваррского, значит, на юге Франсуа тоже не поздоровится.

Генрих еще раз прошел от окна к столу.

— Мысль неплохая, — наконец-то, выговорил он, — но что, если кузен заподозрит подвох?

— Не думаю, сир. Никто во всей Франции не подозревает принца, ведь никто не знает его так, как я. Полагаю, он давно забыл об опасностях. Риск невелик, а выигрыш огромен.

— Спокойствие французского королевства, — прошептал король.

Когда полковник де Саше прочитал приказ, обязывающий его явиться в Лувр не позднее 10 октября, дабы получить новое предписание, он чуть не застонал. Сейчас участие в гражданской войне показалось молодому человеку особенно отвратительным, а необходимость покидать Турень — ужасной. Александр предпочитал подать в отставку, однако прежде чем предпринимать подобные действия следовало поговорить с другом.

— Ваше высочество… — потерянно проговорил полковник, сжимая в руках две бумаги, приказ короля и прошение об отставке, — я прошу вас подписать…

— Смерть Христова, Александр, какое еще «высочество»? Вы бы меня еще губернатором назвали. Вообще-то вы в большей степени губернатор Турени, чем я. Что случилось?!

— Кажется, меня отсылают в армию, — вздохнул граф де Саше. — Вот, — молодой человек протянул другу обе бумаги, и Жорж-Мишель принялся читать. Первым на глаза принца попалось прошение об отставке — эту бумагу Жорж-Мишель аккуратно разорвал и швырнул в камин. Приказ короля заставил задуматься. Насколько знал его высочество, ни гугеноты, ни лигисты не собирались сейчас воевать, и значит, причина вызова могла быть одна — его величество вновь хотел завлечь графа де Саше в число своих друзей. Второй отказ полковника мог иметь непредсказуемые последствия — в лучшем случае ссылку или Бастилию, в худшем — кинжал в спине.

— Забудьте об этом приказе, Александр, я сам объясню его величеству, почему вы не будете в числе его людей.

Лицо полковника вспыхнуло:

— Вы полагаете, он опять?!.

— Судите сами, — с сочувствием глядя на друга, ответил Жорж-Мишель, — письмо от начала и до конца написано рукою Генриха — его почерк я не спутаю ни с чем. На приказе даже нет визы его секретарей. Не думаете же вы, что Генрих помнит по именам всех полковников и лично решает их дела? Нет, дело в ином…

— Да что же он никак не успокоится… — с тоской проговорил Александр.

— Забудьте о короле, мой друг. Занимайтесь женой, Туренью, обскурой, а с Генрихом я объяснюсь сам. Будьте уверены, он навсегда забудет о своих мечтах. Я умею быть убедительным.

Полагая, что со всеми людьми надо говорить на понятном им языке, Жорж-Мишель собрался в дорогу с такой многочисленной и блестящей свитой, что само ее присутствие должно было избавить короля от искушения проявить неблагоразумие. Истины, которые собирался внушить Генриху де Валуа Жорж-Мишель, были не самыми приятными, но вооруженная свита должна была заставить короля безропотно принять горькое лекарство.

Узнав, что вместо графа де Саше в Париж явился принц Релинген, король Генрих набросился на Шико:

— Теперь ты видишь, дурак, чего стоят твои советы? Кузен что-то заподозрил.

— Может, это и к лучшему, сир? — попытался оправдаться шут. — Теперь он сможет лично убедиться, что жалобу на Бретея подал ваш брат.

— Ты предлагаешь…

— Устроить небольшое представление наподобие итальянских фарсов и навсегда рассорить вашего брата и Релингена, — Шико выразительно помахал воображаемой погремушкой.

Король улыбнулся. Ему предстоял спектакль, и он не без основания полагал, что в комедиантстве искушен много больше, чем Жорж Релинген. Оставалось внести смятение в ряды противника и нанести удар. У кузена Жоржа не было ни малейшего шанса.

Первый, кого увидел в приемной короля принц Релинген, был королевский шут Шико. Низко склонившись перед бывшим сеньором, господин Лангларе почтительно сообщил, что его величество будет рад принять кузена, как только освободится от беседы с братом. Жорж-Мишель небрежно кивнул. Не прошло и пяти минут, как дверь королевского кабинета распахнулась, и на пороге появились оба Валуа. Король Генрих обнял брата и торжественно провозгласил:

— Идите, Франсуа, и ни о чем не беспокойтесь. Ваши нужны всегда найдут дорогу к моему сердцу, обещаю вам.

Растерянный от неожиданного проявления братских чувств, Франсуа не успел ни отстраниться от объятий Генриха, ни что-либо сказать. Оставалось только поклониться королю и удалиться. Довольный разыгранным спектаклем, его величество обвел умильным взглядом прихожую и заметил принца Релинген. Его лицо просветлело:

— Дорогой кузен! — с той же нежной заботой, с которой разговаривал с Франсуа, провозгласил король. — Я счастлив вас видеть, проходите, — и он гостеприимно указал принцу на кабинет.

Ничуть не менее ошеломленный этой нежностью, чем Франсуа, Жорж-Мишель с некоторой опаской подумал, а не собирается ли его величество предложить свою дружбу и любовь еще и ему. Учитывая почти двадцатилетнее знакомство кузенов, последнее было странно, однако другим предположением, объяснявшим поведение короля, могла быть лишь подготовка к очередному покаянному шествию, а по расчетам принца для покаянных шествий было еще рано.

Жорж-Мишель прошел в кабинет короля, решив, что выяснит все на месте. Его величество незаметно подмигнул Шико, и королевский шут тенью скользнул в кабинет вслед за принцем.

— Дорогой кузен, — мягко повторил король, — а почему вы приехали один, без графа де Саше?

— Послушай, Генрих, — твердо произнес Жорж-Мишель, — полковник де Саше сейчас на службе, у него дела. А когда он заканчивает дела, то отправляется к жене — он образцовый семьянин и добрый христианин…

— Добрый христианин? — в голосе короля неожиданно прозвучал сарказм. — Что за чушь вы несете, Релинген? Каким образом человек, поднявший руку на ближнего своего, может быть добрым христианином? Таких людей называют убийцами и карают по законам французского королевства.

— Простите, сир, я не понимаю… — проговорил Жорж-Мишель, с удивлением глядя на изменившееся лицо короля. — О каком убийстве вы говорите?

— Довольно уверток, Релинген, — величественно произнес король, — я говорю об убийстве Бюсси.

Жоржу-Мишелю показалось, будто пол покачнулся.

— А причем тут граф де Саше? — вскинул голову принц. — Бюсси убил Монсоро, это все знают. И, строго говоря, разве он был неправ?

— Релинген, я все знаю, так что бесполезно пытаться что-либо отрицать, — объявил Генрих. — Ваш Бретей должен был драться на дуэли с Бюсси, но у него не было ни малейшего шанса выйти из этой схватки живым. Вот вам и мотив убийства. Именно из-за этой дуэли письмо Бюсси было украдено и доставлено Монсоро вместе с людьми — с вашими людьми, Релинген! Как видите, я знаю все в мельчайших подробностях. Вам не удастся отпереться.

— Очень занимательная история, сир, достойная романа, — в голосе Жоржа-Мишеля послышалась злость. — Но даже если все изложенное правда, при чем здесь граф де Саше?

— А при том, принц, что убийство ближайшего друга и доверенного лица дофина не может остаться безнаказанным. Я не могу позволить, чтобы во Франции разразилась новая братоубийственная война. Франсуа мой единственный наследник и он очень недоволен. Или, может быть, вы хотите, чтобы Турень заполыхала?

— Что вы хотите этим сказать, сир? — вскинулся Жорж-Мишель.

— А вы полагаете, — презрительно усмехнулся Генрих, — что Франсуа восстанет только на меня? Если он поймет, что вы укрываете убийцу, он будет мстить. Франсуа молод, безрассуден и вспыльчив. Вы понимаете, что это означает, кузен?

— Граф де Саше невиновен! — отчеканил Жорж-Мишель. — Если вы боитесь мести герцога Анжуйского, так скажите ему, что в убийстве Бюсси виновен я!

— Я не могу отдать вас под суд, кузен, — холодно возразил король. — Вы наш с Франсуа родственник и суверенный государь. Но так как преступление должно быть наказано, и совершенно оно было ради графа де Саше, значит, ему за него и отвечать.

— Александр невиновен, — повторил принц. — Генрих, ты хочешь купить мир ценой жизни невинного человека… Да, я знаю, так поступают всегда, но сейчас речь идет о моем друге, о моем воспитаннике, о моем родственнике в конце концов! Ты понимаешь это?!

— Хорошо, Жорж, я помогу тебе, — после краткой паузы ответил король. — Франсуа в общем-то все равно, кто понесет наказание за смерть Бюсси, он лишь хочет, чтобы виновный был наказан. Выбирай, Жорж, кого из своих людей ты отдашь моему брату. Но не тяни с выбором, Франсуа ждет.

Жорж-Мишель посмотрел на короля почти с ужасом.

— Я не могу наказывать своих людей за то, что они хорошо выполняют мои приказы, — почти пошептал он.

— Значит, мы вернулись к началу — и это будет Бретей, — подвел итог король. — Жорж, — с обманчивой нежностью проговорил Генрих, — я понимаю твои чувства, я сам терял друзей, но ты должен понять, эта жертва необходима. Мы, государи, должны думать не об одном человеке, а о тысячах. Франсуа — это мое несчастье, мой крест, мое проклятье, но он мой брат и наследник, и я не могу забывать о его требованиях. Принеси эту жертву, Жорж, мир во Франции стоит одной невинной головы. Ты же сам говорил, что граф де Саше благородный человек и добрый христианин. Он будет счастлив отдать свою жизнь за Францию и короля.

При рассуждениях Генриха о счастье умереть на эшафоте за короля Жорж-Мишель встрепенулся. Валеран де Бретей, — вспомнил принц. Еще один Валеран… Еще один Бретей, которого хотят принести в жертву во имя короля… Ну, уж нет, довольно!

Пальцы принца сами собой сжались в кулаки.

— Мне плевать на мир, Францию и вашу корону, сир! — яростно проговорил он. — Я не отдам вам Александра! Вы боитесь Франсуа?! Так почему вы не боитесь еще и меня?! Только попробуйте схватить Александра, сир. Я подниму всю Турень! Я договорюсь с протестантами, с лигистами — с самим чертом! Я открою границы Барруа и Релингена для испанцев. Вы хотите мира, сир? Ну, так не трогайте моих людей!

При этой вспышке ярости слуги и пажи его величества попытались вжаться в стены. Шико постарался стать как можно более незаметным, но при этом лихорадочно размышлял, как выгоднее использовать гнев принца. Король нахмурился.

При виде тени на лице Генриха Жорж-Мишель простер руку к окну.

— Со мной пятьсот человек, сир! — яростно проговорил он.

Туча на лице короля рассеялась.

— Правильно ли я понял, принц, что вы умоляете меня сохранить графу де Саше жизнь?

— Жизнь и свободу! — потребовал Релинген.

— «Жизнь и свободу», — повторил Генрих, словно пробовал эти слова на вкус. — Ну что ж, кузен, я ценю раскаяние, а повинную голову меч не сечет. Хорошо. Ступайте. Сегодня вечером я сообщу вам свое решение. Приходите в семь.

Жорж-Мишель стремительно вышел из кабинета, даже не поклонившись королю. Генрих требовательно взглянул на Шико.

— Но, сир, — попытался оправдаться шут, — добиться всего невозможно, но главная цель все же достигнута — Релинген не простит Франсуа.

— Хотелось бы верить, — усмехнулся Генрих, — было бы глупо ссориться с кузеном и ничего не получить взамен. От Бретея придется отступиться, но совсем его прощать я тоже не могу — Релинген вообразит, будто я слаб.

— А… изгнание? — предложил шут.

Генрих пожал плечами.

— Какая мелочность, — поморщился он, — а, впрочем… в этом что-то есть. Иди, Шико мне надо подумать. Да и пусть слуги пригласят ко мне Франсуа в восемь.

Принц Релинген в ярости метался по собственному кабинету во дворце Релингенов, мечтая свернуть шею обоим Валуа. Правда, большая часть ярости принца приходилась все же на Франсуа. Генрих, он что? Слабый король, отчаянно пытающийся удержать расползающееся полотно собственного королевства. Как-то раз он уже пытался купить невинной жизнью благополучие своей короны — и тоже из-за Франсуа. Монморанси тогда повезло, да и Александр будет в безопасности в Турени, но чем эта безопасность отличается от домашнего ареста? И что еще придумал король?!

Жорж-Мишель возобновил кружение по комнате.

Второй визит принца Релинген в Лувр прошел без взаимных комплиментов и ненужных расшаркиваний. Все было сказано — оставалось вынести приговор.

— Вы просили, принц, чтобы я помиловал графа де Саше, — холодно говорил король, — а герцог Анжуйский просил наказать убийцу. Вы дороги мне оба — брат и кузен — поэтому я решил, что граф де Саше отправится в изгнание. Я запрещаю ему появляться во Франции под страхом смерти. Да-да, Жорж, можете не благодарить. Я делаю это только ради вас.

Принц Релинген закусил губу.

— Сир, вы отправляете в изгнание невинного человека, отрываете его от жены, от друзей, только потому, что герцогу Анжуйскому вздумалось… — Жорж-Мишель остановился. В горле стоял ком.

— Кузен, я вовсе не хочу быть суровым с вашим другом. Если бы речь шла о ком-то другом, я не был бы столь снисходительным. Ради вас я дам возможность графу де Саше заслужить помилование и даже награду. Я хочу, чтобы граф отправился в Нидерланды и привел семнадцать провинций к повиновению Франсуа. Мой брат мечтает о короне, что ж, он завоюет ее там. Если графу удастся выполнить возложенное на него поручение, он получит полное прощение и награду. Если же нет — что ж, я буду ждать исхода дела, как ждут исхода Божьего суда. Вы довольны, Жорж?

Принц Релинген посмотрел в глаза кузену.

— И вы дадите ему патент и войска?

— Никакого патента, кузен, никаких войск, — объявил король. — Денег я тоже не дам. Для всех граф де Саше должен действовать на свой страх и риск. Я не могу подвергать опасности свои отношения с королем Филиппом. Вы должны понимать это лучше других. Впрочем, я позволяю графу взять в Нидерланды его полк. Будем считать, что он в бессрочном отпуске. Однако если граф попадет в плен к испанцам, я откажусь от всего.

— А если графу де Саше удастся это предприятие, — медленно проговорил Жорж-Мишель, — вы сделаете его герцогом и маршалом?

— Да-да, конечно, — торопливо подтвердил король. — Я разрешу ему вернуться во Францию и награжу. Можете быть спокойны.

Жорж-Мишель коротко кивнул и вышел. Он чувствовал, что иначе может утратить выдержку и совершить какое-то безумство.

Письмо герцога Анжуйского с просьбой встретиться в десять часов вечера в монастыре святой Женевьевы сначала взбесило принца, а затем заставило задуматься. Жорж-Мишель не мог понять, как после всего случившегося Франсуа посмел писать ему и даже надеяться на встречу. Лишь место свидания, назначенное дофином, не вызвало ни малейшего удивления его высочества. Наверняка Франсуа опасался, что у него будет столь сильное желание убить его, что лишь святая обитель сможет удержать его от искушения. В своем предположении Жорж-Мишель был прав. Когда король, сокрушенно разведя руками, сообщил, что выяснил все обстоятельства убийства Бюсси и виновниками этого преступления оказались Релинген и Бретей, Франсуа ахнул, в очередной раз поражаясь, каким глупцом был Бюсси. Но когда брат сообщил, что в наказание за убийство граф де Саше будет бессрочно изгнан из Франции, а его портрет как убийцы будет повешен на Гревской площади, почувствовал ужас.

Напрасно Франсуа лепетал, что не может допустить подобного наказания, Генрих не слушал, уверял, будто и так сделал для брата все, что можно, а отправлять на эшафот воспитанника и родственника кузена было бы слишком. Сто экю, перешедшие из кошелька принца в кошелек одного из королевских пажей, открыли Франсуа глаза, однако истина оказалась столь пугающей, что лишь надежда как-то объясниться с родственником удерживала дофина от битья кувшинов, расшвыривания табуретов и прочих предметов мебели.

Всю свою жизнь младший из Валуа завидовал принцу Релинген. Во-первых, у кузена не было старших братьев. Во-вторых, у него было пусть маленькое, но собственное княжество, в котором принц был полным хозяином. В-третьих, кузен Релинген был богат, а в-четвертых, имел немалый успех у дам. Будучи совсем юным, Франсуа пару раз пытался дать понять родственнику, что хотел бы стать его другом, но каждый раз натыкался на брезгливое недоумение.

И все-таки даже простое подражание принцу приносило свои плоды, так что любезностью и шутками Франсуа быстро заработал репутацию галантного кавалера, а щедростью привлек на свою сторону многих прославленных головорезов. И вот теперь из-за интриг брата он должен был ввязаться в войну со своим идеалом, рассориться со многими влиятельными людьми и утратить с таким трудом завоеванные позиции. С этим надо было что-то делать, но когда Франсуа увидел взбешенного принца, он испытал крайне неприятное желание забиться куда-нибудь в исповедальню. Всегда веселый и любезный, на этот раз принц Релинген казался грозовой тучей, а Франсуа, как ни странно, боялся гроз. Его высочество даже испугался, что допустил ошибку, решившись на личную встречу с кузеном. Слова Релинген лучше всего подтверждали опасения дофина.

— И вы посмели мне писать, — тон кузена больше всего напоминал рык. — Вы посмели сюда явиться… После того, как по вашей приходит, по вашему капризу моего друга отправляют на верную смерть!..

— Мы в церкви, — отчаянно напомнил дофин, испугавшись изменившегося лица родственника.

— И вы полагаете, меня это удержит? — с презрением и гневом отвечал Жорж-Мишель. — Да больше всего на свете я хочу всадить вам пулю между глаз. Я хочу этого так сильно, что даже не взял с собой пистолетов…

— Ваше высочество… кузен… Жорж… ради Бога, выслушайте меня! — взмолился Франсуа.

— Зачем? — надменно вопросил Релинген. — Что нового вы можете мне сказать по сравнению с тем, что наговорили королю?

— Я ничего не говорил королю! — с отчаяниям возразил дофин.

— Довольно лгать, — с гадливым презрением отвечал Жорж-Мишель. — Я видел, как вы выходили от Генриха.

— Речь шла совсем о другом, поверьте. Я не знал, что Бюсси был убит по вашему приказу, но даже если бы и знал… Я не хочу воевать с вами. Я и Бюсси предупреждал, чтобы он отступился, я предлагал ему покончить дело миром.

— «Миром»… — с издевкой повторил Релинген. — В каких книжках вы вычитали это слово?

— А что еще я мог сделать?

— Не распускать своих людей, а уж если распустили, так не мешать тем, кто умеет ставить наглецов на место. И не подавать жалобы королю…

— Я не подавал, — сдавленно прошептал Франсуа. — Это Рене…

— Кто?

— Сестра Бюсси.

— И вы хотите меня уверить, будто король мог прислушаться к жалобе Рене де Клермон? Придумайте что-нибудь поумнее.

— Король прислушался не к ней, король прислушался к Шико.

Жорж-Мишель вздрогнул. Значит, Лангларе… Что ж, он мог. И ведь он немало знает.

— И что же хотел господин Лангларе? — неожиданно спокойным тоном поинтересовался принц.

— Он хотел нас поссорить, — почти с облегчением ответил дофин, чувствуя, что ему наконец-то поверили. — И ему это почти удалось. Кузен, — поднял голову Франсуа, — я готов оказать вам любую поддержку. Вам и графу. Если король отправляет его в изгнание, может быть я смогу помочь… Может…

— Граф де Саше никуда не поедет, — объявил Жорж-Мишель.

— Конечно, — подтвердил Франсуа. — Я на вашей стороне, останется ли граф в Турени или решит отправиться в другое место. Я готов дать ему убежище, только скажите…

В одной из старых исповедален послышалось чихание, и в то же мгновение несколько сопровождавших Релингена и дофина дворян ринулись к клетушкам. Жорж-Мишель и Франсуа обернулись. Послышалась возня, шум борьбы и еще через несколько мгновений к ногам принцев швырнули какого-то человека.

— Подумать только, Лангларе, — с интересом заметил принц Релинген, разглядывая своего бывшего офицера. — Стоит о вас заговорить и вы тут как тут.

— Проклятье! — Франсуа судорожно вцепился в эфес шпаги. Запоздалый страх, ненависть и еще какие-то чувства захлестывали с головой. — Он подслушивал, его надо убить!

— Это счастье — умереть за короля! — крикнул Шико и осекся.

Принц Релинген хохотал. Лангларе случалось видеть улыбавшегося сеньора и даже смеявшегося, но хохот его высочества был явлением столь редким, что бывший офицер растерялся. Принц чуть не сгибался от хохота, с трудом держась на ногах.

— Скажите, Лангларе, — произнес Релинген, отсмеявшись, — каким образом вы хотите умереть за короля? Когда вы были офицером, у вас было достаточно возможностей отдать жизнь за его величество, но почему-то вы не воспользовались ни одной из них. А теперь, став шутом, вы собираетесь умирать… Да это смешнее фарсов Джелози! Нет, кузен, — Жорж-Мишель повернулся к Франсуа, — и вы всерьез собираетесь пачкать руки об этого господина?

— Но он шпионил за нами, — напомнил герцог Анжуйский.

— Что с того? — презрительно усмехнулся Жорж-Мишель. — Что такого этот шут услышал, о чем нельзя было бы кричать на каждом перекрестке? Да, Лангларе, мы помирились, можете рассказать об этом его величеству. Мы помирились, а Бретей никуда не поедет. Вам все понятно? Или, может быть, мне повторить?

Франсуа с сомнением посмотрел на Шико и Жорж-Мишель понял.

— Посмотрите, кузен, некогда этот человек был офицером, а шпага, как известно, облагораживает. К сожалению, не всех, потому что этот… субъект… решил заделаться палачом, и надо сказать, весьма преуспел в своем деле. Но, видимо, со временем он счел ремесло палача слишком хлопотным и малодоходным, поэтому подался в шуты. А теперь, когда он решил замолить грехи, вы хотите поднять на этого господина руку? Бог с вами, — с иронией проговорил принц Релинген, — посещение монастыря пока что не карается смертью. Пусть катится, куда хочет.

Франсуа угрюмо молчал, но, в конце концов, решил, что мир с кузеном Релингеном слишком недавно был заключен, чтобы спорить.

— Пусть будет так, — согласился дофин, — но пока этот мерзавец прятался на углам, он собрал на себе всю пыль монастыря. Было бы невежливо отпускать его к моему брату, не выбив как следует его колет.

— А это уже ваше дело, — заметил Жорж-Мишель. — Не хочу вам мешать. Развлекайтесь, кузен, только не переусердствуйте. Живой шут забавнее дохлого.

С этими словами принц Релинген развернулся и пошел прочь. До его слуха доносились глухие удары и вскрики, но он не обернулся, не замедлил и не ускорил шага. История совести господина Лангларе принца не интересовала.

ГЛАВА 16

Воздушные замки

Шико со стонов привалился к монастырской стене. Надо было спешить, надо было предупредить короля об опасности… Шут попытался оторваться от каменной опоры и чуть не упал. Боль, гнев, унижение и ненависть сплелись в тугой комок, который подступал к горлу, грозясь разразиться рыданиями. Его, человека короля, бывшего офицера подвергли побоям, словно какого-то лакея! Больше всего на свете Лангларе мечтал встретиться с принцем Релинген на каком-нибудь пустыре и чтобы у обоих в руках было по шпаге и кинжалу… Но кто бы доставил ему эту радость?! Положение шута делало Шико почти полностью свободным в словах и поступках, но эта свобода имела одно исключение: он мог высмеивать кавалеров и дам, издеваться над принцами, не оставлять камня на камне от величия короля, но он не мог драться на дуэли. От его шуток дамы рыдали у всех на глазах, шевалье в бессилье сыпали отборными ругательствами, но ни один из них никогда не стал бы требовать у него удовлетворения и не дал бы удовлетворение ему. Он мог вволю фехтовать с королем, но не мог скрестить шпагу с врагом. Проклятый Релинген… Это из-за него он сделался шутом!

Каждый шаг отдавался болью в избитом теле и Шико все больше впадал в сомнения. Бог знает, что сделает Генрих, когда поймет, к чему привела задуманная интрига, размышлял бывший офицер. Нет, общаться с его величеством он сегодня не будет, он пойдет к королеве-матери. Бедняга Генрих слишком слаб…

Королева-мать выслушала шута мрачно, но спокойно. 'Бедный Генрих, — думала Екатерина, — ты читаешь Макиавелли, но мало читать великого человека, надо еще и понимать, что он хотел сказать'.

— Что с вами, господин д'Англаре? — рассеяно спросила королева-мать, лишь бы что-то сказать и тем временем привести в порядок мысли. — Вы как-то странно стоите.

— Ваше величество, я так спешил сообщить вам о союзе Релингена с дофином, что упал с коня, — солгал шут.

— Ах, вот как… — так же рассеяно произнесла Екатерина. — Так, значит, мой сын и племянник были настроены весьма враждебно друг к другу?

— Релинген заявил, что хотел бы пристрелить его высочество, но дофину удалось оправдаться.

Лицо королевы-матери просветлело.

— Значит, этот союз будет непрочным, — подвела итог итальянка. — Франсуа самолюбив — он не простит унижения. Принц Релинген окажется меж двух огней. Что ж, все не так плохо, как кажется. Однако… из-за какой-то мелочи, из-за какого-то Бретея поднимать мятеж… Значит, Релинген уже давно был готов к возмущению и искал лишь повод… Да, Шико, в одном вы правы — он опасен. К счастью, тот, кто предупрежден, тот вооружен. Вот вам награда, сударь, идите, — королева-мать протянула кошелек и кивком дала понять, что аудиенция окончена. Шут с поклоном принял награду, с трудом выпрямился и вышел. Ее величество вновь задумалась.

Не только королева-мать предавалась печальным размышлениям. Думы принца Релинген были ничуть не веселей, чем мысли его венценосной тетушки и, пожалуй, даже мрачнее. Что я скажу Александру? — спрашивал Жорж-Мишель, распустив поводья, так что конь мог свободно склонить голову и перейти на шаг. 'Дорогой друг, я не верил, что вы сможете устоять против Бюсси, поэтому я послал на помощь Монсоро Себастьена Мало и еще десяток 'браво', дабы они отправили его сиятельство на тот свет. Но это не все. Благодаря Лангларе король узнал об убийстве и решил отправить вас на верную смерть во Фландрию, добывать там корону для дофина. К счастью, я договорился с Франсуа, так что вы никуда не поедете'. Прекрасно! Проще сразу бросить факел в бочку с порохом. Может, мне вернуться в Лош через Релинген или Наварру? Да, но пока я буду разъезжать туда-сюда, Александр решит отправиться на мои поиски и угодит в ловушку. Замечательно! И что мне теперь делать?!

Только странное желание скакуна полакомиться листьями с ближайшего куста привело его высочество в чувство. Принц подобрал поводья, а заметив недоуменные взгляды свиты, вернулся на дорогу и дал шпоры коню. Рысь оказала благотворное влияние на ход мыслей его высочества. Торопиться было ни к чему, шагом плестись — тоже, так что принц появился перед стенами родного города через четыре дня. Лицезрение лошских твердынь окончательно прояснило мысли его высочества. Жорж-Мишель решил, что сказка, скормленная Рабоданжу, вполне сгодится и для Александра, и пусть Рабоданжа не слишком убедили его слова, друг был так молод, что должен был поверить всему. К тому же граф де Саше был гораздо худшим дуэлянтом, чем принц Релинген и не успел узнать, что нападение есть лучшая защита. Именно этим и руководствовался Жорж-Мишель, сразу же перейдя в атаку:

— Да какая дуэль?! — негодовал его высочество. — Меня давно так страшно не оскорбляли. Силой овладеть женщиной, которая была под моим покровительством… Ведь вы же действовали от моего лица, разве нет?!. А потом хвастать своим 'подвигом' в письмах… Позорить несчастную перед всей Францией… Да если б Бюсси оказался рядом, я бы немедленно свернул ему шею! Подлец не заслуживал благородной смерти!

Один взгляд на Александра доказал Жоржу-Мишелю, что расчет был точным. Молодой полковник попытался было найти слова возражения, но возражать было нечего. Может, в юности шевалье де Бретей и позволял себе быть непочтительным с дамами, однако выходка Бюсси казалась ему столь дикой, что молодой человек не знал, что и сказать.

— Но Бюсси это чепуха! — продолжал вещать Жорж-Мишель. — Это был просто повод, предлог… Лангларе давно мечтал мне отомстить, а еще он хотел поссорить меня с Франсуа и выслужиться перед королем. Ну, вот он и обвинил в смерти Бюсси вас! А, понимаю, — проговорил принц, не дав Александру вставить хотя бы слово, — вы хотите понять, почему он обвинил вас, а не Мало, Шатнуа, Ликура или кого-то другого из моих офицеров? А что такое все эти господа? Просто офицеры на моей службе. Ну, обвинили бы их в убийстве, ну выслал бы я их на время в Релинген или в Барруа, или на корабли Ландеронда, что с того? Но вы-то другое дело — вы мой друг. Лангларе прекрасно понимал, как мне будет больно, если обвинение коснется вас…

— Но, подождите, — молодому человеку все же удалось вклиниться в монолог принца, — если Лангларе обвинил меня, почему я не арестован?

— Где, в Турени? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Как вы это себе представляете?

— Но я получил вызов от короля, — напомнил Александр. — Значит, меня должны были арестовать по прибытии?

— Вот именно, — подтвердил принц. — Нет, ну какая наглость! Лангларе еще получит за донос.

Релинген впервые пожалел, что окружил себя толпой головорезов, послушных его воле и готовых по одному знаку, по одному взгляду перерезать горло любому врагу. С каким удовольствием он встретился бы с Лангларе на пустыре, и чтобы в руках у каждого было по шпаге и кинжалу, а вокруг не было никого. Жорж-Мишель не любил убивать, но сейчас был бы счастлив лично вонзить клинок в тело мерзавца. Увы! Подобное счастье было недоступно принцу. Скрестить шпагу с шутом значило навеки себя обесчестить. И все же искушение было слишком сильным. К тому же всегда можно было сделать так, чтобы о поединке никто не узнал.

— Генрих тоже получит, — с угрозой добавил Жорж-Мишель. — Пусть только сунется в Турень…

— Так значит, я теперь под домашним арестом? — решил уточнить полковник.

— Господи, ну какой домашний арест? — поморщился принц. — Хотя в ближайшие пару месяцев вам лучше и правда не покидать Турень, а то мало ли что может случиться. Опять-таки, ну что вам делать в Париже? — пожал плечами Жорж-Мишель. — Там сейчас скучно, с Туренью не сравнить, да и поговорить не с кем…

— Я ничего не понимаю, — вырвалось у Александра. — Если меня обвинили в убийстве, но я не под арестом, а в Париж мне ездить нельзя, что все-таки решил король?

— Да что хорошего он мог решить?! — вновь вскипел Релинген. — Он решил отправить вас в изгнание во Фландрию — завоевывать там корону для Франсуа. И это без денег, без войск, даже без патента! С одним вашим полком… Да это же верная смерть!

— И сколько у меня времени на сборы? — спросил Александр.

Его высочество уставился на друга в полном остолбенении.

— Знаете, Бретей, вы меня с ума сведете — вы, король, Франсуа… Какая Фландрия?! Вы что полагает, я позволю Генриху отправить вас на смерть?! Еще не хватало! Я договорился с Франсуа, через пару месяцев мы заставим Генриха забыть всю эту чушь. Так что живите себя спокойно и не думайте ни о чем. Вы никуда не поедите.

Граф де Саше очень внимательно посмотрел на принца и неожиданно спросил:

— Скажите, Релинген, почему вы всё всегда решаете за других? Что за привычка распоряжаться чужой судьбой? Когда я был мальчишкой и находился на вашем попечении, вы могли принимать решения за меня. Я это признаю. Когда вы перевели мой полк в Турень, вы могли это сделать, потому что обиделись на мое бегство и на то, что я так и не извинился за свое мальчишество. Что ж, пусть будет так. Даже с Бюсси вы могли решить по своему — вас оскорбили, и я это признаю. Но сейчас? Приговор короля освобождает меня от всякой службы, от патента, от обязанностей — от всего. Я свободен и могу ехать куда хочу, хоть в ту же Фландрию! Так почему даже сейчас вы решаете за меня?!

— Ну и что вам понадобилось в этой Фландрии? — поинтересовался Жорж-Мишель, изо всех сил стараясь сдержать негодование.

— Лично мне — ничего, — с кажущимся спокойствием ответил полковник. — Фландрия нужна вам. Я не слепой и не глухой, и я прекрасно вижу, что вы просто бредите Нидерландами. Да вы часами говорите о городах Фландрии, о кораблях Фландрии, даже о каналах Фландрии, хотя никогда их не видели. Вы влюблены во Фландрию, как в женщину. Вы только и мечтаете овладеть ею. Ну, так в чем же дело? Вот она — возможность. Раз король сам изгоняет меня из Франции, так почему не воспользоваться случаем? Я завоюю для вас семнадцать провинций, и вы станете королем. Вы же хотите этого!

Жорж-Мишель глубоко вздохнул. Все-таки, до чего Александр молод…

— Друг мой, — проговорил принц, — я понимаю, вы хотите славы, и кто не мечтает о ней в двадцать лет! Но подумайте о деле здраво. Каким образом вы собираетесь преподнести мне семнадцать провинций? Генрих хочет, чтобы корону вы завоевывали для Франсуа, и при этом не собирается давать вам на поход ни су…

— Подумаешь! — пожал плечами Александр. — Если он не будет оплачивать армию, как он может требовать, чтобы я старался для герцога Анжуйского? Он сам дает нам свободу.

— А вы не подумали, что выступая против испанцев, сейчас же ставите себя в положение еретика? — постарался образумить друга Жорж-Мишель. — Если вы попадете в плен, то испанцы даже о выкупе говорить не станут. В лучшем случае вас вздернут на ближайшем дереве, а если не дай Бог, у них будет время, вас отправят на костер.

— Но я не собираюсь сдаваться в плен, — парировал полковник. — И погибать в первом же бою тоже. А также во втором или третьем. Я вообще не собираюсь погибать. Ну же, Жорж, что вы колеблетесь? Решайтесь, второй такой возможности не будет. Ну почему вы не хотите принимать меня всерьез?!

Релинген встал.

— Я принимаю вас всерьез, очень даже принимаю. Да я королю… А, — Жорж-Мишель махнул рукой, — что с вами разговаривать… — и выскочил из комнаты.

Александр с досадой посмотрел вслед другу и с таким ожесточением пнул табурет, что он отлетел стене.

Жорж-Мишель стремительно прошел в библиотеку. Где еще можно было успокоить встревоженные чувства, найти покой и тишину? Однако первое, что бросилась в глаза принцу, была лежащая на столе любимая книга Александра по военному делу, рядом валялись какие-то заметки, схемы и карандаши. Успокоиться в такой обстановке не представлялось ни малейшей возможности. Его высочество подумал, а не проехаться ли ему верхом, но мысль об отвратительной погоде, ветре и дожде удержала его от опрометчивого шага. Жорж-Мишель решил заняться любимым делом. Однако свет в студии был отвратительным, бумага мялась, карандаши ломались. Попытка помолиться также не увенчалась успехом. Принц Релинген понял, что все его сегодняшние занятия обречены на неудачу. Оставалось выяснить, что поделывает друг. Жорж-Мишель с опаской подумал, что с Александра сталось бы отправиться в дорогу, никому и ничего не сказав, и ищи его потом по всей Европе.

К удивлению его высочества полковник де Саше вовсе не седлал в раздражении коня, не сказал в дождь и слякоть, а спокойно сидел в его кабинете с таким видом, будто и вовсе никуда не уходил. Подобная покладистость показалась принцу подозрительной и не зря. Александр де Бретей сидел в кабинете не один, а в обществе Аньес, и беседовали они все о ней же — о Фландрии.

Принц Релинген плавно опустился на ближайший табурет. Сговорились…

Аньес Релинген почти никогда не вмешивалась в дела мужа и его друга, полагая, что мужчины сами способны во всем разобраться. Но когда Александр обратился к ней за содействием, поняла, что на этот раз должна вмешаться.

— Да-да, Жорж, — подтвердила Аньес, — граф де Саше твердо решил ехать в Нидерланды, это не обсуждается. Так скажите, чего вы опасаетесь кроме испанцев, костра и недостатка сил. Что, по вашему мнению, необходимо для похода?

— Прежде всего, деньги, — буркнул Жорж-Мишель, — а свободных денег у нас нет. Трофеи, что доставил Александр, стоят не более сорока тысяч, а ему понадобится как минимум сто.

— Если это единственное, что вас тревожит, так вы ошибаетесь, и деньги у нас есть, — довольно сообщила принцесса. — Представьте себе, мы обязаны им королю Генриху. Он так хотел извиниться за то недоразумение, что выплатил мне сто тысяч экю. Я не трогала эти деньги, и их можно пусть в дело хоть сейчас. И если вы скажете, что можно сделать еще…

— Аньес, — не выдержал Жорж-Мишель, — вы рассуждаете как женщина. Ну да, деньги, солдаты, офицеры… Только этого мало! Когда я говорил с крестным, а потом с матушкой и кузеном Наваррой, все казалось легко. Я полагал, что явлюсь в Нидерланды с огромной армией и смогу диктовать условия по праву силы. Но у меня нет армии. Один полк… да таких полков во Фландрии не пересчитать… Крестный говорил, что мне понадобятся войска и флот, но у меня только три корабля, и я не знаю, что с ними делать, к тому же скоро начнется зима, какие уж тут корабли… Один полк, три корабля — это же просто смешно!

Его высочество прошелся по кабинету. Провел рукой по лбу.

— Вот скажите, Александр, — обратился он к другу, — как вы себе представляете явление в Нидерланды? Вы разобьете лагерь в чистом поле и объявите набор войск? Но скоро начнется зима. Зима во Фландрии много хуже, чем зимы Оверни, уж вы мне поверьте. Вы даже с испанцами не успеете сразиться, а просто замерзните до смерти. Очень героично, нечего сказать… А еще фламандцы… они сами не знают, чего хотят. То они верны королю Филиппу, то мечтали пригласить королем Карла Девятого, то гнут спину перед Вильгельмом Оранским, королевой Елизаветой или Франсуа… Там сам черт ногу сломит! Я не знаю, с кем там говорить и с чего начинать.

— Но ведь другого случая не представится, и других Нидерландов тоже нет, — возразил Александр.

— Да, не представится… — расстроено проговорил Жорж-Мишель. — Но хоть убейте меня, если я знаю, что делать! Вы-то сами… если так рветесь воевать… У вас есть хоть какой-то план?

Принц и принцесса Релинген выжидательно уставились на молодого полковника.

— В Артуа хорошо относятся к французам, Артуа это почти Франция, — осторожно заметил граф де Саше. — Если отправиться сначала туда и заключить с кем-нибудь союз…

— С кем? — перебил Жорж-Мишель.

— Подождите, Жорж, — остановила мужа Аньес. — Сейчас во всех Нидерландах есть только один человек, который может нам помочь. Я понимаю, вам не слишком хочется обращаться к матушке, и любить ее вы предпочитаете на расстоянии, но кто кроме нее знает, как обстоят дела во Фландрии? Конечно, можно обратиться к моему дядюшке, но если наш друг отправится в Релинген, только глупец не поймет, что мы начинаем войну за Нидерланды, а вот если он поедет в Барруа, это будет выглядеть совсем невинно — ну где еще вашему другу скрываться от королевского гнева, как не во владениях вашей матери? Таким образом, он сможет переждать зиму и подготовиться к кампании.

— Но это значит, что ему придется отправляться прямо сейчас, — с неудовольствием подвел итог Жорж-Мишель.

— Да, — согласилась Аньес, — пока король не сообразил, к чему привела его интрига…

— …и пока не выпал снег, — с еще более мрачным видом договорил принц. — Знаете, Александр, размытые дороги мало пригодны для похода, но дороги, заваленные снегом, могут стать и вовсе непроходимыми. У вас же почти нет времени на сборы…

— Да мой полк в любую минуту готов к походу, я не даю своим людям скучать, — возразил Александр. — Я тоже привык собираться быстро. Пишите письмо ее высочеству, Жорж, и не сомневайтесь, у меня все получится.

Поздно вечером, когда принц явился к жене, чувствуя, что иначе не сможет заснуть, Аньес вновь заговорила о походе.

— Скажите, Жорж, если бы речь шла о ком-то из ваших офицеров, вы переживали бы так же сильно?

Жорж-Мишель пожал плечами.

— Конечно, нет, но ведь сейчас речь идет не о них. И не говорите мне, что Александр Великий был не старше Бретея, когда начинал свои завоевания. У Александра была готовая армия, слава отца, и он был принцем. А что есть у нашего друга? Вот скажите, что будет с Александром, если матушка не захочет ему помогать?

— Если ваша матушка увидит, что наш друг сможет завоевать для вас семнадцать провинций, она сделает все, чтоб ему помочь. Ну а если она поймет, что ему это не по силам, не волнуйтесь, через некоторое время он вернется в Турень в полной уверенности, что сделал все, что мог. Вы как раз успеете добиться от короля прекращения этого нелепого обвинения. Он вернется, и тогда следующие пять лет вы сможете быть спокойны.

— А если он сбежит от моей матушки раньше? — забеспокоился принц. — Куда-нибудь на войну? Вы не знаете моей матушки…

Аньес улыбнулась.

— Ваш друг упрям как сотня мулов. Не волнуйтесь, Жорж, он не сбежит. К тому же Бретей всегда был удачлив, как никто. Ему повезет, и Соланж наконец-то станет герцогиней… — последняя мысль особенно порадовала принцессу, и она мечтательно улыбнулась.

* * *

Известие, что по приказу его величества граф де Саше отправляется в изгнание, взбудоражило Турень, Анжу и Париж. Жители Турени глухо роптали на завистливого короля, уверяли, будто его величеству нет дела до безопасности провинции, а втихомолку выдвигали еще более непочтительные версии изгнания своего героя. Уверяли, будто король, восхищенный внешностью и доблестью графа, сделал молодому полковнику не самое достойное предложение, однако граф, как примерный семьянин и добрый христианин, с негодованием отверг домогательства его величества, за что и поплатился. Мнение жителей Анжу не слишком отличалось от мнения обитателей Турени, однако добрые парижане не знали, что и сказать. В то время как Рене де Клермон готова была ставить благодарственные свечи за короля, так сурово покаравшего убийцу брата, и мечтать о том, как негодяй отправится на костер, Анжелика Жамар с еще большим упорством молилась за благополучие Александра. Герцог Анжуйский с недоумением спрашивал себя, неужели кузен Релинген сдался, а королева-мать удивлялась, до какого честолюбия мог дойти племянник, если без зазрения совести мог отправить почти на верную смерть того самого человека, ради которого чуть было не поднял мятеж.

К величайшему сожалению Екатерины ее сын Генрих не понимал всей глубины открывшейся перед ним бездны.

— Вот видите, матушка, — довольно говорил он, — все эти угрозы Жоржа, все это недовольство, крики и чуть ли не мятеж, только слова, дым, ничто… Кузен всегда склонялся перед моей волей. У него просто духу не хватит пойти против меня, он совсем как Беарнец — ленив и легкомысленен. Вы же видите, он подчинился моему суду и удалил Бретея из Франции. Вам не о чем волноваться.

— Тогда ответьте мне, Генрих, если принц Релинген столь покорен вашей воле, то почему граф де Саше отправился не во Фландрию, а в Барруа? — возвысила голос королева-мать. — Надеюсь, об этом вы знаете?

Генрих де Валуа снисходительно улыбнулся.

— Но, матушка, что же в этом странного? Релинген не глупец, он командовал армией и прекрасно знает, насколько безнадежна будет фландрская кампания. Думаю, ему не хочется, чтобы его любимчик угодил в руки к испанцам. Лучше уж сразу Гревская площадь, — довольно усмехнулся король. — Вот увидите, не пройдет и трех месяцев, как кузен Релинген явится ко мне, кроткий как ягненок, и будет умолять простить его любимчика и разрешить ему вернуться в Турень. Пожалуй, я разрешу, но без патента полковника. Кузен Релинген должен усвоить урок. Ну-ну, матушка, не хмурьтесь. Жорж заслужил наказание, но он слишком беспечен, чтобы наказание было суровым.

Екатерина поняла, что дальнейшие разговоры бессмысленны. Любимый сын возводил прекрасные замки, не замечая, что строит их из воздуха на песке. Оставалось надеяться, что приближающаяся зима не самое лучшее время для дурных сюрпризов, а к весне она непременно что-нибудь придумает.

И все же раз за разом вспоминая случившееся, королева-мать думала, какую страшную ошибку совершила, доверяя авторитету Аристотеля. Сейчас она готова была согласиться с утверждением покойного Рамуса, будто все, сказанное Аристотелем, есть ложь. Как старалась она с детства окружить любимого сына друзьями, которые должны были вырасти самыми верными и преданными слугами Генриха. Первый должен был стать его советником, второй — полководцем, а третий — любящим братом. И что же? Она вырастила трех честолюбцев, готовых зубами и когтями рвать на части наследие ее сына. Нет, надежда на принцев была ошибкой с самого начала. Они помнили Генриха малышом, когда его также наказывали за проказы, также оставляли без сладкого и секли розгами, как их самих. Они не видели в нем короля, а только приятеля, не умели склонять перед ним головы и трепетать перед его грозным взглядом. Генриху были нужны совсем другие люди, во всем обязанные только ему, видящие в нем не просто короля, но Бога, готовые убить ради него, умереть за него и жить во имя него. Как же звали тех молодых людей, о которых где-то за месяц до смерти говорил господин де Келюс? Кажется, Ногаре и д'Арк, вспомнила королева. Да-да, Ногаре и д'Арк.

Ну что ж, решила ее величество, надо поговорить с юношами и решить их судьбу. Кто знает, возможно, именно они спасут короля.

ГЛАВА 17

Снежные крепости

Письмо принца Релинген матушке вышло на редкость бессвязным и сумбурным, но Жорж-Мишель понимал, что ничего другого создать уже не сможет. Главное было сказано, а заботиться о красоте и изысканности слога у его высочество не было ни времени, ни сил, ни желания. Жорж-Мишель спешил дать Александру тысячи наставлений, сотни предостережений и так в этом преуспел, что молодой полковник поинтересовался, как, по мнению друга, он жил раньше?

И все-таки опасения не оставляли принца Релинген. Пройти маршем через половину Франции, благополучно избежав внимания роялистов, лигистов, протестантов, а также многочисленных шаек разбойников-дезертиров было не самым простым делом. Другу требовался проводник, дабы добраться до Барруа кратчайшей и безопаснейшей дорогой, а главное, не заблудиться и не попасть во Фландрию раньше времени. Лучшего проводника, чем Шатнуа, вряд ли можно было найти, к тому же Жорж-Мишель вспомнил, что в своих письмах матушка чуть ли не два года настаивала на приезде Готье в Бар-сюр-Орнен, вот только ему было недосуг отпускать одного из лучших офицеров. Теперь выбора не было, и Шатнуа должен был отправляться в дорогу, но когда принц Релинген объявил капитану о своем решении, Готье недовольно скривился и даже решил возразить сеньору. Последнее было делом отважным вдвойне, ибо принц Релинген принимал возражение только от одного человека и очень не любил, когда об этом человеке отзывались дурно. Холодный взгляд его высочества и ледяной тон мигом отрезвили шевалье и заставили замолчать, так что Готье мысленно поклялся как можно скорее выполнить возложенное на него поручение, а потом, когда подвернется возможность, высказать полковнику де Саше все, что о нем думает.

Размытые дороги, дождь, ветер и холода не слишком приятное время для марша, так что солдаты и офицеры делали все возможное, дабы дорога как можно скорее осталась позади. Еще никогда лагеря не разбивались и не сворачивались с такой быстротой и воодушевлением, еще никогда солдаты так не стремились оказаться на марше и не шли таким широким и бодрым шагом. Барруа манило людей подобно Земле Обетованной. Александр мог быть доволен своим полком.

* * *

Граф де Саше третий день любовался красотами Бар-сюр-Орнен. За это время он успел осмотреть городские и замковые укрепления и мост через Орнен, полюбоваться на подступы к городу, и от нечего делать составить подробный план обороны и штурма замка. Вечерами молодой человек сам с собой играл в шахматы и обдумывал беседу с матушкой друга, но на все вопросы полковника, когда же ее высочество сможет дать ему аудиенцию, пажи и слуги сокрушенно разводили руками и отвечали, будто не получали на этот счет никаких указаний госпожи. Александр, еще с первой встречи с принцессой догадавшийся, что в Барруа им не слишком рады, решил запастись терпением и смирением. В конце концов, его люди были хорошо устроены, денег на полк было достаточно, зима еще не началась.

Хозяйка Барруа раз за разом перечитывала письмо сына и думала, как быть. Один вид спокойного молодого человека, вручившего ей письмо с таким безмятежным видом, словно он собрался на богомолье, а не на завоевание целой страны, способен был сбить с толку любого. Единственное, что вынесла из письма Маргарита, так это то, что Мишель был не прочь завладеть короной Нидерландов, но если б не этот молодой человек мог предаваться мечтам еще лет пятнадцать-двадцать, не предпринимая каких-либо решительных шагов. Принцесса полагала, что в последний визит сына достаточно убедительно доказала Мишелю всю тщетность его мечты, и вот, пожалуйста, из-за какого-то двадцатилетнего юнца ее слова были преданы забвению.

Маргарита прошлась по комнате. Переворошила стопку бумаг на столе. Власть… Сорок лет назад Маргарита поняла, что всегда будет всего лишь сводной сестрой будущей королевы. Тридцать лет назад ее подарили Лорренам как военный трофей. Двадцать лет назад она отбросила гордость, чтобы дать Мишелю будущее, достойное его происхождения. Десять лет назад неистовый безумец на коленях умолял ее принять любую из корон Европы.

Корона… Ради этого призрачного трофея родные братья и сестры, кузены и кузины готовы были вести войны, предавать, убивать ни в чем не повинных людей, огнем и мечом уничтожая то, что должны были защищать по законам божеским и человеческим. Нет. Ее сын не будет завоевателем. Имея трех сыновей и дочь, ее сын не нуждался в завоеваниях. Умело заключенные брачные союзы детей, а затем и внуков лет через сорок-пятьдесят непременно приведут Нидерланды под власть их дома. И уже тогда в несчастной Фландрии наступят времена благоденствия и процветания. Но все же друг сына со своим полком находился в Барруа и с этим надо было что-то делать. Принцесса подошла к окну. Молодой француз разглядывал стены с таким задумчивым видом, будто уже назавтра собирался взять штурмом Бар-сюр-Орнен. Что ж придется встретиться с этим юношей. Но пока нужно было заняться тем, что было проще — поговорить с Готье де Шатнуа. По мнению принцессы, ее двухлетнее ожидание и так было слишком долгим, чтобы еще больше затягивать дело.

Обрадованный, что ее высочество хочет говорить с ним раньше, чем с графом де Саше, Готье немедленно примчался на зов принцессы, однако беседа началась совсем не так, как ожидал капитан. Ласково взглянув на бастарда мужа, Маргарита вручила Готье небольшую шкатулку и сообщила, что перед смертью кардинал де Гиз признал его своим сыном.

Руки Шатнуа задрожали, на глазах навернулись слезы, мысли бросились врассыпную, так что молодому человеку пришлось два раза перечитывать найденные в шкатулке письмо «отца» и дарственную на имение, а кольцо с изумрудом он смог надеть на палец и вовсе с третьей попытки. Шатнуа закрыл шкатулку, всхлипнул и разрыдался.

Свершилось… Довольная принцесса смотрела на рыдавшего офицера и думала, что Готье — незаконнорожденный племянник, нравится ей много больше, чем Готье — незаконнорожденный пасынок. Десять лет назад Мишель сделал немалую глупость, взяв сводного брата на службу вместо того, чтобы облагодетельствовать Готье и услать куда-нибудь от греха подальше. Маргарита устала бояться, что будет, если правда о происхождении Шатнуа станет известна, устала опасаться возможной зависти и враждебности с его стороны. К счастью кузенам завидуют много реже, чем младшим сводным братьям, так что признание прелата внесло успокоение в душу принцессы. Отныне молодой человек мог выбирать, продолжить службу у Мишеля или уехать в имение, да и обижаться ему тоже было не на кого — разве что на покойного кардинала. Впрочем, Маргарита полагала, что Шарль сделал для племянника все, что мог.

Ее высочество подождала пару мгновений, а потом коснулась головы офицера жестом, долженствующим изобразить ласку. Готье поднял залитое слезами лицо и понял, что тетушка — святая.

— Скажите, Готье, — мягко произнесла принцесса Блуасская, когда пасынок начал успокаиваться, — что вы думаете о графе де Саше?

При имени графа Шатнуа выпрямился. Слезы на его глазах мигом высохли.

— Граф де Саше, — объявил Готье, — несчастье принца Релинген.

Следующие три четверти часа ее высочества с интересом слышала захватывающую и ужасающую историю о юноше, которому не составляло труда соблазнить любую женщину, даже если она принадлежала к высшей знати, как герцогиня де Невер, который обманом втерся в доверие к его высочеству, чтобы затем втравить его в войну с Бюсси, с королем Франции, а теперь и с королем Испании. Повествование Готье способно было затмить все испанские романы вместе взятые, однако принцесса Блуасская понимала, что не стоит безоговорочно верить всему, что говорит столь пристрастный человек. Маргарита де Бар была вполне согласна с покойной сестрой, что девчонку Невер не требовалось соблазнять — она сама могла соблазнить кого угодно. Точно так же ее высочество не могла поверить, будто какой-то юнец мог управлять ее сыном, то есть достичь того, чего не смогла добиться даже она!

И все же граф де Саше сидел сейчас со своим полком в Бар-сюр-Орнен в полной уверенности, будто завоюет Нидерланды, и Маргарита должна была сделать то, на что Релинген никак не мог решиться — пресечь это безумие раз и навсегда. Однако каким образом этого добиться? Возбужденный рассказ Готье способствовал выбору не больше письма сына, и Маргарита наскоро отправила пасынка восвояси, переживать нежданное счастье.

Когда за капитаном закрылась дверь, принцесса Блуасская в очередной раз взяла письмо Мишеля. Ни оно, ни рассказ Готье, не дошедшие до Маргариты слуху не давали ответ на главный вопрос — почему именно этот юноша привлек внимание ее сына. Родство? Маргарита пожала плечами. Мишель всегда был столь высокого мнения о самом себе, что родство не играло для него сколько-нибудь значительной роли. Да и красота молодого француза не была чем-то исключительным. Мишелю достаточно было щелкнуть пальцами, чтобы к его услугам сбежались десятки красавиц и красавцев. Тогда почему же он? — гадала Маргарита.

Оттягивать беседу с молодым военным было невозможно. Из письма сына принцесса поняла, что француз останется в Барруа как минимум до весны, и значит, надо было сделать так, чтобы «гость» не слишком обременял графство и, наконец, понял, что безумие не встретит понимания с ее стороны. Судя по рассказу Шатнуа, друг сына чем-то напоминал Генриха де Гиза десятилетней давности — мечтал о славе, почестях и власти, желая получить все это целиком и сразу. Ох уж эти Лоррены, — проворчала принцесса. — Как вы мне надоели, включая даже собственного сына!..

Граф де Саше был спокоен, собран и деловит, и это спокойствие двадцатилетнего мальчишки разозлило принцессу.

— Итак, юноша, — резко произнесла она, — это вы жаждете славы, подвигов и власти?

— Я жажду помочь другу, — ответил Александр, за три дня ожидания аудиенции успевший столько раз сказать себе о необходимости терпения, что теперь ему оставалось лишь применить эту редкую добродетель.

— И каким же образом? — поинтересовалась Маргарита, хорошо помнившая, что племянник Гиз при всей самоуверенности мгновенно терялся и делался скромнее, стоило заговорить с ним строгим тоном.

— Мой друг хочет получить корону Нидерландов, — ответил граф де Саше, — так почему же мне не помочь ему в этом деле?

— А если ваш друг возжелал бы заполучить луну? — уязвлено парировала принцесса.

— Конечно, принц Релинген мог бы пожелать и луну, — проговорил полковник, — но он не ребенок, а Нидерланды не луна. В желании его высочества нет ничего несбыточного. В конце концов, испанцы так досадили фламандцам, что местные жители будут только рады избавиться от них.

— А, вы заговорили об испанцах! — с мрачной радостью воскликнула хозяйка Барруа. — Значит, вы намереваетесь разбить Альбу и Фарнезе? А позвольте спросить, юноша, каким образом вы собираетесь совершить этот подвиг — одновременно или поочередно?

— Как мне будет удобнее, — терпеливо ответил Александр. — Хотя, скорее всего, сначала придется разбить одного, а потом другого.

Маргарита онемела. Такой наглости она не ждала даже от Гиза. Племянник от ее тона давно бы сник, а граф де Саше был спокоен и самоуверен. Ее высочество поняла, что друг сына относится к худшему племени безумцев — безумцев восторженных.

— Так с чего вы намерены начать свое завоевание, сударь? — с сарказмом спросила принцесса, вновь обретя дар речи.

Полковник вздохнул. Весь опыт его жизни утверждал, что женщины мало или совсем ничего не понимают в делах войны. Хозяйка Барруа вряд ли сильно отличалась от прочих женщин, но она была матерью друга, принцессой и человеком, предоставившим ему и его полку свой стол и кров. Подобные обстоятельства требовали от него терпения и снисходительности.

— Но, ваше высочество, — возразил Александр, — я ведь не собираюсь отправляться на войну прямо сейчас. Да, у меня есть полк, и смею заметить — хороший, но одного полка недостаточно для войны. Я должен набрать армию. Принц Релинген дал мне достаточно средств, чтобы завербовать людей, купить лошадей и оружие… Лучшее оружие, мадам!..

— И что дальше? — нетерпеливо прервала излияния полковника Маргарита.

— А дальше, мадам, будет Артуа. Артуа — это почти Франция. Там даже говорят по-французски…

Маргарита встрепенулась.

— Артуа? — переспросила она. — Вы говорите об Артуа? Во-первых, эта провинция верна королю Филиппу. Я вижу, вы этого не знаете? А во-вторых, вы намерены столкнуться со своим кузеном Эгмонтом?

Принцесса с удовольствием заметили на лице молодого человека нечто похожее на изумление.

— Что вас так удивило в моих словам, сударь? — перешла в атаку Маргарита. — Или вы не знали, что Филипп Эгмонт ваш кузен? Господь с вами, юноша, мой сын еще может не знать генеалогию — он и так принц, но на что рассчитывали вы, собираясь воевать в Нидерландах?

— Я знаю генеалогию французского дворянства, — попытался возразить полковник.

— Вы сейчас не во Франции, — отрезала Маргарита, — и вы собираетесь воевать в Артуа. Но король Филипп обещал Артуа вместе с должностью штатгальтера провинции вашему кузену Эгмонту. Он прочит его в приемники Альбе.

— Этого не может быть, — вырвалось у Александра. — Король Филипп и Альба убили отца Эгмонта!..

— Не убили, юноша, не убили, — поправила принцесса. — Ламораль Эгмонт кончил свою жизнь на эшафоте по приговору суда, в соответствии с законом, как мятежник и изменник. Полагаю, его сын не желает себе подобного же конца.

— Но Эгмонт не был изменником, — попытался настаивать Александр.

— Король Филипп считает изменниками всех, кто так или иначе противится его воле, — ответила Маргарита. — И значит, нас с вами тоже, разница лишь в том, что о нас он пока не знает. И, кстати, юноша, вы забыли еще и о маршале Баланьи. Как, неужели вы не знаете и об этом? А ведь вы уверяли, будто изучали генеалогию французского дворянства.

Граф де Саше молчал.

— Ответьте, сударь, на ком женат маршал? — требовательно вопросила принцесса.

— На Рене де Клермон, — как прилежный ученик ответил полковник.

— … на сестре Бюсси, которая так нежно вас любит, что была бы счастлива узреть вас если не на костре, то хотя бы на колесе, — продолжила Маргарита. — Неужели вы думаете, что принцессой Камбрези Рене де Клермон именуется просто так? О, да, это большая дерзость со стороны простых дворян именовать себя принцами, но эта дерзость подкреплена гарнизоном в Камбре и армией Баланьи. Полагаю, чтобы порадовать жену маршал вполне способен договориться с испанцами и Эгмонтом, и тогда вы живо познакомитесь и с испанской пехотой, и с испанской инквизицией. Это будет незабываемым опытом, особенно последнее, но вряд ли долгим. Хотя… возможно, ваша жизнь несколько продлится, пока Баланьи и Эгмонт будут спорить, где лучше спасти вашу душу — в Аррасе или Камбре. Ну а потом, когда со спорами и с вами будет покончено, Филипп Эгмонт получит свое штатгальтерство, и не только в Артуа, но и в Гельдерне, причем с большим основанием, чем на Гельдерн могли бы претендовать вы. Потому что он потомок герцогов Гельдена по мужской линии, а вы-то по женской. Но и это еще не все. Так как Эгмонт в родстве с Лорренами, он вполне сможет замахнуться и на Барруа, давшее пристанищу мятежнику и еретику. Таким образом, ваш друг вместо того, чтобы получить новую корону, потеряет ту, что имеет. И как вам такие последствия, юноша?

Александр лихорадочно искал ответ на вопрос принцессы.

— Но ведь можно начать не с Артуа, — наконец-то произнес он.

— Вот когда вы придумаете что-нибудь достойное внимания, а не сказки о луне, тогда и поговорим, — подвела итог Маргарита, всем своим видом давая понять, что аудиенция окончена.

Граф де Саше вынужден был поклониться ее высочеству и покинуть принцессу. Настроение молодого человека было отвратительным. Принцесса Блуасская не пыталась отговорить его от похода, не старалась остановить, она только выставила его полным глупцом в собственных глазах, и от этого на душе было особенно мерзко.

Александр сел поближе к камину, стараясь понять, как быть и с чего начать. Сломанную некогда руку ломило, так что молодой человек мог лишь зябко тянуться к огню, стараясь перетерпеть боль. Пьер как всегда хлопотал вокруг, ворчал на ветра и холода, а в голове Александра не было ни одной мысли. Молодой полковник мог только радоваться, что находится в тепле и под крышей, а не в холодной сырой палатке на марше.

В этот вечер граф де Саше отправился спать раньше, чем обычно.

Утром, когда все вокруг стало белым от снега, а боль как всегда ушла, Александр смог начать рассуждать здраво. Бар-сюр-Орнен казался вылепленным из снега, и только еще не застывшая река выглядела неправдоподобно темной на фоне этой белизны. Граф де Саше отвернулся от окна, положил перед собой лист бумаги и стал вспоминать, что знает о Нидерландах кроме рассказов Жоржа.

Таких знаний было не так уж и много. Александр знал о Вильгельме Оранском, смутно помнил, что тот был трижды женат и, вроде, одна из его жен была из рода Бурбонов, а значит, состояла в свойстве с Соланж. Аньес Релинген уверяла, будто Вильгельм готов заключить союз хоть с англичанами, хоть с турками, хоть с чертом, лишь бы этот союз позволил ему укрепить свою власть над тройкой-пятеркой провинцией. Судя по всему, Вильгельм не менее страстно мечтал о короне Нидерландов, чем Жорж, а, значит, мог оказаться как союзником, так и врагом. Еще у него обнаружился кузен Эгмонт. Кроме того, Александр слышал о казненном Горне. Помнится, тот происходил из рода Монморанси, и, значит, тоже находился в дальнем родстве с ним. Смерть Христова, подумал полковник, скоро выяснится, что половина дворян Фландрии его родственники.

Аккуратно выписав на листе все известные ему имена, Александр постарался составить список семнадцати провинцией. Артуа, Фландрия, Брабант, — старательно писал полковник, — Гельдерн, Люксембург, Голландия, Фрисландия… На Фрисландии граф де Саше был вынужден остановиться. Семь провинций из семнадцати. Оставалось признать, что он знает больше, чем полагал, но много меньше, чем хотел бы. Молодой человек задумался, с чего начать: с карты, с генеалогий или лучше с того и другого одновременно?

Когда через день после аудиенции граф де Саше предстал перед ее высочеством, Маргарита де Бар с досадой подумала, что по примеру многих вздорных молодых людей, не способных придумать хоть что-то разумное, юный француз вознамерился ввязаться в очередную авантюру и отправиться на поиски мифических разбойников, дезертиров или мародеров. Нельзя сказать, будто подобные люди никогда не бродили по Барруа. Будь дело летом, Маргарита не преминула бы воспользоваться службой графа де Саше, дабы молодой человек со своим полком не зря ели ее хлеб. Но сейчас с наступлением зимы ее высочество полагала, будто ветер, снег и мороз лучше оружия и веревки просветляют головы и способствуют смирению бездельников. Вынужденные выбирать между возможностью замерзнуть в чистом поле или склониться перед ее властью, заблудшие мерзавцы должны были скинуть волчьи шкуры и влиться в гарнизоны Бар-сюр-Орнен и других городов графства. К изумлению ее высочества молодой француз вовсе не рвался на бессмысленную войну, а попросил разрешения воспользоваться библиотекой Маргариты и в особенности картами семнадцати провинций.

Принцесса милостиво кивнула. Хотя друг сына никак не желал успокоиться и отбросить вздорные мечты, книги были более безобидным занятием, чем маленькая война, и не могли взбудоражить графство и короля Филиппа. Оставалось надеяться, что после пары-тройки дней в библиотеке юноше наскучит корпеть над картами, он увлечется испанскими романами, и мечты о подвигах будут забыты.

Однако ничто не могло быть дальше подобных предположений. Свои изыскания Александр проводил с упорством и методичностью более подходящей для ученого монаха, чем полковника. Через три дня его явления в библиотеку несчастный смотритель с тоской вспоминал, какая спокойная и тихая жизнь была у него раньше. Граф де Саше не обращал внимания на романы, поэмы, сборники стихов и песен, его целью были Нидерланды. Через пять дней изысканий Александр окружил себя крепостной стеной из книг. Полковник угрюмо изучил твердыню и подумал, что на штурм этой крепости у него уйдет не одна неделя.

Карты провинций оказались на удивление подробными, родословные нидерландских родов таили в себе сотни открытий, и Александр дюйм за дюймом штриховал баронства, графства и герцогства, пытаясь разобраться в хитросплетении интересов, амбиций и убеждений местных дворян. Больше всего карта Нидерландов напоминала лоскутный наряд нищего до того момента, когда святой Мартин счел необходимым поделиться с ним половиной своего плаща. Некогда маршал де Бриссак отучил Александра думать о родственниках, но в Нидерландах полковник обнаружил, что чуть ли не каждое второе семейство находилось с ним в родстве. Вильгельм Оранский не представлял исключения, точно так же как Эгмонты, Горны или Ланнуа. Граф де Саше запоминал десятки имен, названий замков и городов, лучших портов, рынков и бирж. Больше всего на свете молодого человека приводили в изумление вольные города, и он никак не мог понять, как они вообще могли существовать и тем более — процветать.

Ветер завывал в каминной трубе, холод сковал Орнен, а Александр с исступлением изучал итальянскую книгу описаний Нидерландов. Имена, ордена, города, сеньориальные владения, карты, гравюры, гербы… Семнадцать провинций не давали юноше покоя ни днем, ни даже ночью. Днем были книги и карты, ночами — на удивление яркие и запоминающиеся сны.

Только по истечению третьей недели своих трудов молодой человек смог впервые оторваться от работы. Снег заметал улицы Бар-сюр-Орнен, насыпал огромные сугробы, белил стены и крыши домов, так что не только город, но и замок принцессы Блуасской казался выстроенным из снега, а не из камня. Впрочем, настоящих снежных крепостей в Бар-сюр-Орнен также хватало. Александр не раз наблюдал, с каким упоением мальчишки и даже взрослые обитатели города строили снежные крепости, потом с не меньшим упоением штурмовали их, разрушали до основания и снова с упоением строили и штурмовали. Временами полковнику де Саше хотелось бросить унылую библиотеку и присоединиться к веселой забаве, но каждый раз, когда Александр брался за ручку двери, перед его мысленным взором вставало насмешливое лицо принцессы Блуасской. Шевалье де Бретей вздыхал, отходил от двери, плотно закрывал ставнями окна и возвращался к ненавистному столу, ненавистным книгам и ненавистным карандашам.

Впервые за последний год граф де Саше занимался не тем, что ему нравилось, а тем, что было нужно.

ГЛАВА 18

Рождественские истории

Принцесса Релинген занималась тем, чем занимаются все дамы, впервые готовящиеся стать бабушками. Собрала вокруг Соланж целую армию повитух и кормилиц, заказала множество месс за благополучное разрешение юной графини от бремени, щедро раздавала милостыню бедным, простила должникам недоимки и даже потребовала от мужа помилования двух десятков висельников. Принц Релинген после отчета Шатнуа уже успевший успокоиться и решить, что Александру отныне ничего не грозит, с некоторой опаской следил за кипучей деятельностью жены, пытаясь понять, неужели рождение ребенка требует таких хлопот. Жорж-Мишель даже решил намекнуть жене, что несчастные стражники, вынужденные зимой конвоировать на галеры помилованных висельников, вряд ли будут ей благодарны и уж тем более не станут возносить молитву за тех, кто обременил их подобной заботой. Если его высочество полагал, что при этих словах Аньес махнет рукой и решит не менять уже вынесенный приговор, то он ошибся. Побелев, словно у нее на глазах рухнула замковая башня, ее высочество стальным голосом объявила, что не хочет никого утруждать и потому помилованные преступники останутся в турской тюрьме до весны.

Жорж-Мишель понял, что с женой лучше не спорить, а еще лучше некоторое время вообще не попадаться ей на глаза. Его высочество подумал, что давно не бывал в своей резиденции в Туре, вспомнил, сколько после отъезда Александра осталось незавершенных дел. Решение было правильным — отправиться в Тур.

В первый день своего пребывания в столице провинции его высочество чуть не схватился за голову от количества дел, требующих его внимания и незамедлительного решения, во второй — раздал уйму поручений и нагоняев, а на восьмой — с ужасом понял, что дела закончились. Делать было нечего, приходилось возвращаться в Лош. Жорж-Мишель только гадал, кого за время его отсутствия успеет облагодетельствовать жена. Видимых изменений в родном доме его высочество не заметил, разве что повитух, ученых докторов и деревенских знахарок во дворце прибавилось, капеллан слегка охрип, ежечасно вознося молитвы, а фрейлины жены щеголяли в раздаренных ею платьях. Жорж-Мишель тяжко вздохнул и задумался, не заняться ли ему истреблением волков. Его высочество вовремя вспомнил, что главный ловчий соседней провинции кое-чем ему обязан, а посему следовало устроить грандиозную облаву, ради чего необходимо было немедленно отбыть в Анжер.

Пока принц Релинген занимался делами и волками, ее высочество наконец-то вспомнила, кого обделила своим вниманием. Кузина де Коэтиви вот уже полгода забрасывала ее трогательными письмами и собственноручно вышитыми церковными покровами. Письма Луизы оседали у секретарей, покровы украшали лошские церкви, а ее высочество все никак не могла найти время, дабы выпустить графиню из монастырского заточения. И вот теперь это время пришло. Конечно, при здравом размышлении зимнее путешествие из Релингена в Турень вряд ли могло доставить удовольствие ее сиятельству, однако подобные мелочи не слишком занимали принцессу.

Как это время от времени случается в жизни, молитвы и добрые дела привели как раз к тому результату, которых от них и ожидают — утро Рождества юная графиня де Саше встретила матерью очаровательной девочки. Лошские колокола звонила сразу в честь двух радостных событий, Аньес со слезами на глазах возносила благодарственные молитвы Всевышнему, а Жорж-Мишель сочинял радостное письмо другу. Солнце впервые за несколько дней выглянуло из-за туч и жизнь была воистину прекрасной.

* * *

Графиня де Коэтиви встретила Рождество в монастырской церкви на молитве. Полученное накануне письмо принцессы Релинген, дозволявшее Луизе покинуть ненавистную обитель, вызвало у графини настоящий религиозный экстаз. Впервые за последние полтора года Луиза молилась совершенно искренне. Напрасно настоятельница монастыря уговаривала недавнюю узницу отложить отъезд хотя бы до весны, вслух пугая Луизу ужасами зимней дороги, а втайне надеясь, что до весны ее сиятельство сможет вышить еще один покров. Напрасно уверяла, будто во времена ее юности Релинген не знал подобных кошмаров и не иначе, это кара Господа за расплодившихся еретиков. Графиня де Коэтиви уверяла, будто обязана как можно скорее возблагодарить свою благодетельницу, и потому отправится в дорогу немедленно, даже если ей придется пробираться через все снега Московии и Татарии. Что-либо возразить на подобные заявление настоятельница не могла и потому предпочла без споров благословить раскаявшуюся грешницу. Луиза торжествовала. Ворота монастыря манили, мир за ними был прекрасен, а королевский двор должен был вновь пасть к ее ногам. Графиня размышляла, что офицеры принца Релинген вряд ли будут ждать в женском монастыре до весны, и значит, надо было как можно скорее мчаться туда, на свободу, торопиться в Париж в окружении блестящих шевалье.

К потрясению ее сиятельства, королева-мать, которую прежде всех навестила графиня де Коэтиви, за последний год как-то подзабыла о некогда любимой фрейлине. По мнению Екатерины, в свои двадцать пять лет Луиза была уже немолода и, значит, не могла соперничать с более юными красотками, а своей опрометчивостью и глупостью один раз уже внесла разлад между нею и принцессой Релинген. Холодно оглядев придворную даму с ног до головы, ее величество объявила Луизе, что ее служба ей более не нужна. Потрясенная этой холодностью, графиня попыталась напомнить ее величеству, какие узы их связывают, однако при упоминании внука королева-мать сообщила, будто шевалье де Шервилер слишком занят, чтобы встречаться со всеми дворянами Турени. На этот раз Луиза не нашлась, что сказать, а королева Екатерина посоветовала бывшей прислужнице вспомнить об обязанностях жены и, наконец, вернуться в семью.

Ее сиятельство в смятении бросилась к дофину, но герцог Анжуйский, все свое время отдававший мечтам о военной кампании в Нидерландах и любовной кампании в Англии, более нуждался в графе де Коэтиви, чем в его жене. Раздраженно посмотрев на опальную фаворитку и найдя, что с последней встречи она сильно изменилась и не в лучшую сторону, Франсуа посоветовал Луизе то же самое, что и королева-мать.

Отчаявшаяся Луиза отправилась в парижский отель мужа.

Граф де Коэтиви, собиравшийся с визитом в Анжуйский дворец, складывал в обтянутую бархатом папку необходимые для сеньора бумаги. Явление жены оказалось не слишком приятным сюрпризом для его сиятельства. Холодно посмотрев на Луизу, граф осведомился, что супруга делает в Париже, когда ее обязанности призывают ее в Турень. Графиня утерла слезы и по примеру многих дам стала молить мужа оказать ей хотя бы немного внимания, однако его сиятельство недовольно пожал плечами, напоминая Луизе, что недостойно доброй христианки думать о плотских утехах в постный день. Ошеломленная новым отказом, графиня только и могла, что в потрясении открыть рот, а когда пришла в себя и попросила у мужа денег, то лишь вызвала у него приступ смеха.

— Сударыня, — снисходительно заговорил граф, отсмеявшись, — я не король, чтобы облачаться в женские наряды, так что за прошедшие полтора года ваш гардероб не пострадал и находится в полном порядке. При дворе вам делать нечего, а в Вилландри вам не понадобятся новые платья. Собирайтесь, я хочу, чтобы вы как можно скорее отправились домой.

— Но… я должна поблагодарить ее высочество… — только и смогла пролепетать Луиза.

— Прошлый ваш визит к принцессе закончился монастырем, — спокойно заметил граф. — Если вы так жаждете удалиться в обитель, это можно сделать и без поездки в Лош. В Париже достаточно монастырей, выбирайте любой. Советую подумать о госпитальерках. Там умеют укрощать томление плоти.

Сообразив, что едва вырвавшись на свободу, может вновь попасть в заточение и на этот раз навсегда, графиня присела перед мужем в низком реверансе и сообщила, что готова подчиниться своему супругу и господину, и отправиться в Вилландри. Коэтиви пожал плечами и повернулся к жене спиной.

Через два часа в сопровождении свиты, более напоминающей конвой, Луиза покинула Париж. Бархатная маска надежно скрывала ее слезы, но графине казалось, что даже если она разрыдается в голос, это не произведет на слуг супруга ни малейшего впечатления. Впервые в жизни сразу два мужчины отвергли ее как женщину, и сейчас Луиза пребывала в такой растерянности, что просто боялась испытать еще один отказ.

В то время как графиня де Коэтиви покидала Париж, королева-мать с умилением наблюдала за любимым внуком. Юный шевалье де Шервилер произносил перед бабушкой латинскую речь, в которой доказывал превосходство королевской власти перед всеми другими формами правления. Королева Екатерина восхищалась сообразительностью и красноречием Луи и сокрушенно вздыхала из-за того, что этот прекрасный облик, этот пытливый и пылкий ум принадлежали бастарду. Если бы она могла предвидеть, к чему приведет мимолетная интрижка сына, она непременно женила бы Генриха на Луизе, а потом, когда невестка разрешилась бы от бремени, легко бы избавилась от дурехи с помощью пары крупинок одного из итальянских снадобий. И вот — кто бы мог подумать! — самый удачный из ее внуков был бастардом, а любимый сын все еще не имел наследников собственной плоти и крови.

При мысли о наследнике французского престола Екатерина как всегда поморщилась. Маленький и толстый, Франсуа был совсем не тем сыном, которым она могла бы гордиться. Но хуже всего были вечные претензии младшего сына. Дофин мечтал о короне, и ему было все равно, где удалось бы ее найти. Сейчас Франсуа бредил Нидерландами, однако ее величество не могла отделаться от мысли, что принц Релинген обманывает обоих ее сыновей. Необходимо было что-то предпринять, так что Екатерина ласково похвалила внука за старания, пообещала господину де Бризамбуру награду, если успехи шевалье де Шервилера в фехтовании будут не уступать его успехам в латыни, и благополучно отпустила обоих восвояси.

Благостное письмо из Бар-сюр-Орнен, в котором один из лакеев принцессы Блуасской рассказывал, что после беседы с ее высочеством граф де Саше оставил мечты о завоеваниях и теперь безвылазно сидит в библиотеке, заставило Екатерину побледнеть. Судя по всему, племянник оказался не столь опрометчив, как она надеялась, а граф де Саше был благоразумнее покойных друзей короля. Стоило поговорить с принцем Релинген, однако племянник безвылазно сидел в Турени и не собирался являться ко двору. Оставалось одно — ехать в Лош.

«Да, я стара», — вздыхала Екатерина. — «И кто знает, возможно, эта поездка станет для меня последней, но я не могу более оставаться в неведении. Надо ехать». Требовалось одно — найти подходящий предлог для поездки, ибо королева-мать не может просто так покинуть Париж и двор. Ее величество даже пожалела, что упустила возможность лично поздравить племянника с Рождеством. К счастью, итальянка вовремя вспомнила еще одно письмо, на этот раз из Тура. В своем отчете управляющий королевской резиденцией в Ланже между делом сообщал, что графиня де Саше в Рождественскую ночь разрешилась от бремени девочкой. Екатерина довольно улыбнулась — предлог был хорош, а великая честь, которую она окажет простым дворянам, должна была развязать языки. Оставалось убедить сына в необходимости своего отъезда, подобрать подарки будущей крестнице и ее матери, а главное — племяннику и племяннице.

Визит королевы-матери в Лош был обставлен торжественно и деловито. Однако при всей вежливости принц и принцесса Релинген встретили королеву-мать с легким недоумением. Лучшие покои, расторопные слуги и предупредительные служанки ничуть не помогали Екатерине развязать языки. Хозяева были милы, но совершенно непроницаемы, и только старший сын принцев — юный граф д'Агно — ненадолго разрушил эту стену, расстроено вопросив, почему не приехал его молочный брат. К величайшему сожалению Екатерины вопрос мальчика был единственным проявлением искренности, да и то недолгим. Принц Релинген бросил мимолетный взгляд на воспитателя сына, и почтенный дворянин немедленно увел мальчика прочь, что-то увлеченно говоря о занятиях, законах и правосудии. Королева-мать была вне себя. Даже небывалая честь, которую она намерена была оказать новорожденной дочери графа де Саше, была встречена хозяевами как должное. Можно было подумать, что в Лоше каждый день являются феи-крестные, дабы осыпать хозяев несметными дарами, после которых появление королевы-матери должно было показаться самым заурядным событием. И все же Екатерина привычно улыбалась, восхищалась красотой крестницы, мило льстила ее матери и предложила ей место при своей особе. Последняя милость также пропала втуне. Не успела королева-мать докончить фразу, как принцесса Релинген с любезной улыбкой сообщала, что графиня де Саше еще слишком слаба, чтобы отправляться ко двору. Решительно, с принцами Релинген ничего нельзя было поделать.

Через неделю тщетных усилий, когда лицо Екатерины начало болеть от необходимости постоянно улыбаться, королева-мать решила откровенно переговорить с племянником. Прежде такие разговоры всегда приносили плоды. Увы, с первых же слов племянника Екатерина поняла, что Жорж изменился. Ничуть не смутившись на вопрос о графе де Саше, племянник слегка пожал плечами.

— Тетушка, ну откуда же мне знать, как именно граф де Саше собирается выполнять приказ его величества? Я не разбираюсь в военных делах, да и Фландрия меня не волнует, — не моргнув глазом, солгал Жорж-Мишель и отодвинул карту семнадцати провинций. — Могу сказать лишь одно, и я, и граф верные подданные короля, и если король отдал графу приказ, то граф сделает все, чтобы его выполнить, в этом вы можете не сомневаться.

— Но в Барруа… — начала было Екатерина.

— О, Боже мой, тетушка, вы же знаете мою матушку, — немедленно возразил принц. — Наверняка, она обрадовалась, что нашелся человек, который сможет защитить ее от всех врагов. Уж не знаю, что там случилось, может, волки выли под стенами замка, или шайка разбойников решила ограбить близлежащую деревню, а может, ей просто приснился страшный сон, но теперь графу придется до лета гонять волков, разбойников и утешать матушку в ее страхах. Да и что еще он может сделать? Уж если я не в силах повлиять на матушку, то граф тем более не сможет. Вы знаете, иногда мне кажется, будто матушка упрямее покойной тетушки д'Альбре. С этим ничего не поделаешь… — его высочество сокрушенно развел руками.

Королева-мать смотрела на племянника и думала, что он лжет. Ей так и хотелось сказать принцу, что его мать вовсе не напоминает женщину, мечтающую вцепиться в крепкое мужское плечо, да и в любом случае, не двадцатилетнему юнцу исцелять воображаемые страхи ее высочества, но Екатерина молчала. «Где же ты так выучился лгать, мой мальчик?» — размышляла королева-мать. «Неужели в Италии? Да, Италия пошла тебе на пользу, вот только для Генриха это очень плохо. Для Генриха и даже для Франсуа».

— А знаете, тетушка, — произнес Жорж-Мишель с таким видом, как будто ему в голову только что пришла великолепная мысль, — может быть, письмо Генриха устыдит мою матушку и она отпустит графа? Право, матушка очень почитает короля и не осмелится ему перечить.

Екатерина представила письмо сына, а также ответ принцессы Блуасской, в котором хозяйка Барруа будет слезно просить его величество не оставлять ее без попечения и позволить графу де Саше и впредь защищать ее от мифических врагов, и поняла, что племянник просто наслаждается потоком собственной лжи. «Да он издевается надо мной», — поняла королева-мать. Принц Релинген лгал, это было очевидно, но что она могла сделать? Не зачитывать же племяннику письмо собственного шпиона… Екатерина вздохнула и решила подойти к делу с другой стороны.

— Жорж, вы знаете, как я вас люблю. Вас, Генриха, Франсуа… Вы дороги мне все трое. И мне кажется, вы все изрядно погорячились. Ну что, собственно, произошло? Обычная ссора между молодыми людьми. Я полагаю, изгнание графа было слишком суровым наказанием за подобную безделицу. Вы же хотите, чтобы ваш друг вновь оказался рядом с вами, не так ли? В конце концов, завоевание Нидерландов непосильная задача для юноши его лет. Такое надо поручать Бриссаку, или Неверу, или Строцци… Я решила, Жорж, моим подарком к крестинам будет возвращение графа домой. Напишите ему, что опала закончилась, и он может возвращаться…

— Тетушка, вы даже не представляете, как я вам благодарен, — проговорил принц Релинген, — вот только как же быть с королем? Граф не может нарушить приказ его величества и рисковать заточением в Бастилии…

— Неужели вы думаете, что я не заступлюсь за отца своей крестницы? — с укором проговорила королева-мать.

— Ну что вы, тетушка, я уверен, вы не дадите графа в обиду, но ведь есть еще и Франсуа, — возразил Жорж-Мишель. — Я слышал, он только и мечтает отомстить графу за покойного Бюсси. К тому же есть Рене де Клермон, а вы, тетушка, знаете, что женщины гораздо опаснее мужчин. Нет, я не сомневаюсь, что если, не дай то Бог, с графом что-либо случиться, вы дадите Франсуа жесточайшую отповедь, а Рене отправите в монастырь, но графу и мне от этого будет не легче.

Принц испустил тяжкий и скорбный вздох.

— Нет, тетушка, пусть уж граф отправляется в Нидерланды. Так будет лучше для его здоровья, да и мне спокойнее…

Ее величество поняла, что пробиться через ложь племянника невозможно. Беседа по душам с принцессой Релинген также была бессмысленна, а графиня де Саше все еще была «так слаба», что не покидала постель. И тут Екатерина вспомнила о Луизе. Опальная придворная дама, отставная фаворитка, кузина Релингенов — Луиза де Коэтиви была идеальной шпионкой. Весь Париж знал, что она выставила Луизу за дверь, даже не позволив увидеться с сыном. Весь Париж знал, что Франсуа повернулся к бывшей фаворитке спиной. И весь Париж знал, что муж сослал Луизу в имение, заставив заниматься хозяйством и его детьми. У Релингенов не могло возникнуть ни малейшего подозрения и, значит, необходимо было только найти подходящий повод для появления графини в Лоше. Королева-мать улыбнулась. К счастью на свете были дети, еще не успевшие обучиться искусству лицемерия, и к счастью, эти дети простодушно говорили о своих мечтах. Юный граф д'Агно тосковал по другу, а этот друг был сыном Луизы де Коэтиви. Как все просто… Екатерина чуть не рассмеялась. Конечно, ей не хотелось расставаться с любимым внуком даже на день, но что не сделаешь, ради дела?

Когда ее величество сообщила принцам Релинген, что ей пора возвращаться в Париж, племянник выразил притворное сожаление из-за ее отъезда, а принцесса Релинген почтительно склонила голову. Итальянка мысленно улыбнулась.

— И, кстати, дорогой племянник, — добавила королева-мать, делая вид, будто кого-то ищет, — я заметила, граф д'Агно опечален из-за отсутствия Луи, ну что ж, пожалуй, я отправлю вашего крестника в Лош на празднование карнавала[9].

Принц Релинген поблагодарил тетушку с прежней непроницаемой вежливостью, но ее величество с удовольствием заметила в глазах Жоржа и его жены нечто похожее на торжество. «Вот и все, дети мои, не пытайтесь переиграть старуху», — удовлетворенно подумала королева-мать и отдала приказ собираться в дорогу.

* * *

Известие о скорой поездке в Лош вызвало восторг Луи и уныние господина де Бризамбура. Последнее объяснялось длительной беседой, которую королева-мать имела с воспитателем внука. Весьма подробно объяснив шевалье, где именно он будет размышлять о своих обязанностях, если ее внук хотя бы раз чихнет или, не дай то Бог, раскашляется, медичиянка сочла, что достаточно точно разъяснила воспитателю, в чем заключается его долг. Господин де Бризамбур вздыхал, проклинал зиму, Релингенов и в особенности тот день, когда стал воспитателем королевского бастарда.

В отличие от господина де Бризамбура, Луиза де Коэтиви пришла в полный восторг от письма ее величества. Возможность услужить королеве-матери, возможность через месяц-другой вернуться в Париж и, кто знает, вернуть себе Франсуа, кружили голову не хуже вольты. Даже необходимость льстить принцессе Релинген не слишком расстраивала Луизу, как и приказ королевы-матери вести все дела через управляющего Ланже. До своего заточения в монастыре графиня де Коэтиви не раз занимала деньги у мэтра Каймара и надеялась, что будет занимать их и впредь. Она все еще была красива — зеркало убедительно подтверждало эту истину, и лишь вышедшие из моды платья превращали ее в собственную бабушку.

Поручение королевы-матери доставило немалое удовольствие мэтру Каймару, но просьба графини де Коэтиви о деньгах заставила презрительно выпятить нижнюю губу:

— Деньги, мадам? — переспросил бывший откупщик. — Деньги, сударыня, надо отрабатывать, а что мне можете предложить вы?

— Это зависит только от вас, — проговорила Луиза, награждая королевского управляющего чарующим взором.

— Не надо, сударыня, это бесполезно, — недовольно фыркнул Каймар. — У меня есть жена и служанки, да и городские девки стоят дешевле вас. К тому же, зачем вам деньги? На платья и украшения? Судя по всему, вы плохо поняли поручение ее величества. От вас не ждут, что вы очаруете принца Релинген. Его высочество не провинциальный дворянчик, чтобы гордиться тем, что спит с отставной любовницей дофина. Нет, сударыня, вы должны явиться в Лош как раскаявшаяся грешница, как отвергнутая мать, которая мечтает взглянуть на сына хотя бы издали. Вы поняли? Издали… Ее величество не желает, чтобы вы волновали ее внука.

Луиза стояла перед управляющим Ланже, не зная, как быть. Ее отвергали в третий раз, и она не могла понять, должна ли уйти с гордо поднятой головой или умолять мэтра Каймара свершить в отношении ее акт милосердия.

— А, впрочем, — заметил Каймар, — я могу предложить вам одно дело. Если вы будете сообщать мне мельчайшие подробности жизни принца Релинген, и если эти сведения помогут мне в моих трудах, то я смогу дать вам небольшое содержание…

Графиня де Коэтиви подняла на управляющего изумленный взгляд.

— Что вас так удивляет, сударыня? — проговорил бывший откупщик. — В отличие от вас принц Релинген человек весьма влиятельный. Он родственник короля, независимый государь и к тому же губернатор нашей провинции. Он вполне может способствовать тому, чтобы я получил, наконец, дворянство, и, значит, я должен знать, как угодить столь влиятельному человеку. И, кстати, сударыня, по этой же причине я желают иметь как можно больше сведений и о графе де Саше. Вы меня понимаете?

Луиза послушно кивнула. Мэтр Каймар был прав — кузену Релингену не составляло труда облагодетельствовать управляющего Ланже, да и она могла услужить ему, не обременяя себя никакими дополнительными заботами.

— Вот и прекрасно, сударыня, надеюсь, вы меня не разочаруете. Помните, величина вашего содержания зависит от тех сведений, что вы сможете раздобыть.

Когда графиня де Коэтиви покинула Ланже, мэтр Каймар довольно откинулся на спинку стула. Граф де Саше дважды становился у него на пути, а, по мнению бывшего откупщика, и одного раза было слишком много. Даже по прошествии полугода Каймар не мог простить графу рейд в Анжу. Разгромить такой отряд, выставить его дураком перед покупателем, лишить немалого дохода… Мэтр Каймар непроизвольно сжал кулаки. Что ж, на этот раз юнец попался.

За свою жизнь Каймар научился использовать любое оружие, но страх королевы-матери обещал стать самым действенным и смертоносным.

ГЛАВА 19

Лед, сталь и огонь…

Хорошо проснуться зимним утром в теплой постели. Зимой вообще хорошо просто проснуться. Александр выбрался из-под одеяла, откинул полог и с некоторой озадаченностью уставился на открывшуюся перед ним картину: по комнате были разбросаны мотки шерсти, а среди этого шерстяного изобилия восседал Пьер и занимался чем-то непонятным. Со сна Александр видел все смутно и нечетко, но все же рассмотрел нечто большое на коленях слуги и еще какие-то длинные толстые иглы, мелькавшие в его руках. Протерев глаза, чтобы отогнать последнюю завесу сна, молодой человек постарался сесть поудобнее. Кровать скрипнула, слуга поднял голову.

— И куда вы так рано поднялись, ваша милость? — удивился он, ни на мгновение не прерывая свое занятие. — Еще даже не рассвело. Спите лучше и так все дни трудитесь.

— Пьер, а ты что делаешь? — спросил полковник.

— Вяжу, — невозмутимо ответил слуга. — Ну, это что-то вроде плетения, — пояснил Пьер, заметив недоумение во взгляде господина.

— Зачем?! — поразился Александр. — Ты же не при дворе, чтобы коврики плести…

Пьер усмехнулся:

— Ну, коврики, это развлечение для друзей его величество, пусть их, а я дело делаю. Вы бы не отказались от шелковых чулок, верно?

— Вот только шелковых чулок мне сейчас не хватает, — проворчал молодой человек.

— Правильно, — согласился бывший солдат. — По нынешней погоде чулки нужны шерстяные. Вот я и связал — три пары. Под них, конечно, нитяные чулки, чтобы шерсть не кусалась… еще шоссы, перчатки, голову опять же прикрыть… Вот довяжу вамс, и можно выпускать вас на прогулку… Ну, в общем, все — довязал, — через несколько мгновений сообщил Пьер, отложил свои иглы, быстро откусил нитку и довольно провел рукой по готовому наряду. — Примерьте, раз уж встали…

Александр принялся одеваться, но когда Пьер подал ему вязанный головной убор, возмутился:

— Ты с ума сошел, Пьер?! Это же какой-то женский чепчик!

— Вы здесь хоть одну оборку видите? — отозвался слуга. — И вообще, здесь все так носят. Сначала чепец, на него шляпа, что здесь дурного? Уши закрыты, не продует. Вы подумали, как я госпоже графине на глаза покажусь, если вы заболеете? Нет?!

Сраженный последним аргументом, Александр замолчал. Пьер внимательно оглядел дело рук своих, пару раз одернул на господине наряд и довольно отошел на шаг, словно художник, положивший последний мазок на бесценный шедевр. Граф де Саше сделал несколько движений, как делал всегда, пробуя обнову. Вязанный вамс отдаленно напоминал полковнику кольчугу, только был много плотнее, легче, гибче и носить его было на удивление приятно. Сплетенные Пьером вещи грели не хуже оставленной молодым человеком постели, но в отличие от одеяла совершенно не стесняли движений. Даже стоячий ворот, обычно натиравший Александру шею, ничуть не мешал. Что бы ни полагали окружающие, к моде граф относился как к капризной женщине — в юности потакал ее прихотям, потом плевать на нее хотел и, наконец, достигнув зрелого возраста двадцати двух лет, стал относиться к моде так, как она того и заслуживает, а именно — со снисхождением. Таким образом, оценив удобство неожиданно подвернувшейся одежды, полковник не стал терзать себя вопросами, что скажут окружающие, когда он появится перед ними во всем великолепии своего нового облика. Уже который раз за последние годы Александр размышлял, о каких еще талантах Пьера ему предстоит узнать.

Расценив задумчивость господина как сомнение в обнове, заботливый слуга пообещал сотворить новый вамс много красивее и роскошнее нынешнего.

— Я вам еще и косички на нем вывяжу, — сообщал Пьер, собирая в корзину мотки шерсти. Александр хотел было уточнить, какие косички Пьер имел в виду, однако задать вопрос не успел.

— Вот только ума не приложу, что делать, если гильдия жалобу подаст… — заявил бывший солдат.

— Какую жалобу? — Александр встрепенулся, готовый немедленно выяснять, что за непотребство учинили его оболтусы. — Кто и что натворил?! Ну, говорили же, Пьер, не тяни!

— Да что вы сразу о дурном? — пожал плечами слуга. — Нам здесь и так не слишком рады, так что, по-вашему, солдаты совсем дураки, чтобы здешних злить? Нет, ваша милость, все дело в вязанье. Гильдия решила поднять цены, и сейчас у них не то, что вамс, чулки с перчатками не закажешь. И что теперь прикажете делать — мерзнуть или по миру идти? Ну, я и вспомнил, как спицами работать, тому-другому показал, дело пошло. Нитки здесь дешевка, так что обвязать себя смогли все. Главное, чтобы гильдия вопль не подняла. А с другой стороны, на что им жаловаться? Мы ж не на продажу вяжем, мы ж для себя… Здешним же вязать не запрещают, а мы чем хуже?

Пьер говорил что-то еще, но Александр не слушал. Настроение испортилось. Гильдии… Биржи… Города… Молодой человек вновь столкнулся с тем, чего не понимал. К чему штриховать карты, заучивать гербы и имена, если какие-то ремесленники ставили себя вровень с дворянами? Александр попытался представить вопли парижской гильдии перчаточников и пожал плечами. В Париже такое было невозможно. Кричать о вере парижские гильдии могли и кричали громко, но подавать жалобу на военных, которые сами изготовили для себя одежду — подобное было немыслимо. Правда, и вязальщиков в Париже Александр припомнить не мог. Шелковые чулки в Париж привозили. Откуда? Кажется, из Нидерландов. И кружева. И лучшее полотно. И сукно… Граф вздохнул.

— …Теперь можно и воздухом подышать, — услышал он, наконец, голос Пьера.

— Мне работать надо, — грустно возразил Александр.

— Даже в воскресенье? — удивился Пьер. — Ну, знаете, ваша милость, это уже слишком. На мессу сходить, это я понимаю, но корпеть над книгами в день Господень как-то не по-христиански…

Граф де Саше потрясенно воззрился на Пьера.

— Так сегодня воскресенье? И я проспал мессу?!

— Да нет, я же сказал, еще не рассвело, — успокоил молодого человека Пьер. — Отстоим мессу, позавтракаем и пойдем гулять. А то вон уже — совсем осунулись, позеленели даже. Опять же, посмотрим, как ваши офицеры с местными гоняют мяч…

— Где? Среди сугробов? — не поверил граф.

— Зачем среди сугробов? На льду, — сообщил слуга.

Александр припомнил ледяную корочку, покрывавшую Сену или Эндр, и недоверчиво покачал головой.

— Ну, значит, точно должны пойти и посмотреть, — заключил Пьер. — Заодно и развлечетесь. На наших и здешних уже ставки делают, правда, на наших не слишком большие, все-таки опыта у них нет. Зато победителям обещан обед… ну, и побежденным тоже — за компанию. Да и коньки забава хоть куда!

Молодой человек почувствовал, что для воскресного утра на него свалилось слишком много пищи для тела и ума. Что ж, в воскресенье надо отдыхать, писать письма домой и думать о вечном, решил Александр. Утвердившись в подобном намерении, граф де Саше прилежно отстоял мессу, с аппетитом позавтракал и написал длиннющее письмо жене и несколько менее длинное письмо другу. Лишь незадолго до полудня Александр смог покинуть замок.

Впервые за последние пять дней город был залит солнцем, так что все вокруг слепило глаза. Снег скрипел под ногами, Пьер без перерыва болтал, а Александр с интересом глазел по сторонам. После утомительной корпения над книгами зимний Бар-сюр-Орнен выглядел сказочной страной, и Александру казалось, будто он вышел на свободу после целого года заточения.

— Хорошо, что успели, — прервал мысли Александр Пьер. — Вы только посмотрите, ваша милость, кажется, нашим везет.

Сначала молодой полковник увидел вопящую от переполнявших ее чувств толпу, затем заметил два отряда игроков, гоняющих клюшками мяч. С некоторым изумлением узнал в одном из них своего лучшего капитана, а на другой стороне — коменданта замка ее высочества. На головах игроков красовались такие же вязанные чепцы, как и у него самого, шляпы и плащи офицеров валялись на снегу. Глаза игроков горели азартом, лица были румяны, и по ним стекал пот. Еще через пару мгновений Александр разглядел те самые коньки, о которых беспрестанно твердил Пьер, и удивился, каким образом можно передвигаться на привязанных к обуви ножах.

Капитан с силой ударил по мячу, горожане разразились криками, а замковый комендант досадливо махнул клюшкой. Сообразив, что игра завершилась победой его людей, Александр удовлетворенно кивнул и пошел прочь. Судя по всему, победители и побежденные заработали хороший обед, улыбки и внимание девушек, уважение горожан, и значит, волноваться больше было не о чем. Его люди впервые одержали победу, никто не подрался, в Бар-сюр-Орнен царила если и не тишь, то благодать. Клюшкование было занятной игрой, граф де Саше это признавал, но представить себя в толпе не мог. Бегать за мячом, толкаться и падать, ставить подножки и самому становиться их жертвой — нет, это было не для него. Еще в пажах шевалье де Бретей делал все, чтобы уклониться от участия в забаве, а ведь падать на траву или песок было не в пример приятнее, чем валиться на жесткий лед. Из всех известных ему игр с мячом граф де Саше предпочитал игру с ракеткой, полагая сражение один на один гораздо более интересным и достойным, чем игра с клюшками.

От нечего делать пройдя еще десяток-другой шагов вдоль реки, Александр посмотрел на резвящихся на льду горожан и замер. Нет, попытки гонять клюшками мяч по льду так и оставили его равнодушным и он лишь порадовался, что его люди не будут маяться бездельем, но зрелище того, что выделывали перед девушками местные парни, заставило застыть в восхищении. Александр всегда любил скорость, наслаждался стремительной скачкой, но представить, что человек может передвигаться с такой скоростью без всякого коня, благодаря каким-то ножам, привязанным к башмакам, не мог. Горожане носились по льду, выписывая восьмерки и тройки, выделывали немыслимые танцевальные па и все это на такой скорости, что это само по себе казалось чудом. Александр смотрел на веселящихся горожан и испытывал странное чувство зависти, словно только в ледовом полете человек мог ощутить свободу птиц. Неожиданные повороты, верчения, как у волчков, удивительные прыжки… Полковник догадался, что именно скорость дает возможность парням прыгать так высоко и далеко, и от всей души хотел быть там, на люду, чтобы ощутить это восхитительное чувство полета и свободы…

— Скажи, Пьер, — почти прошептал Александр, — а где можно купить эти… коньки?

— А что их покупать? — пожал плечами Пьер. — Как Орнен встал, вам сразу коньки прислали. Да хоть сейчас можете надевать, в замок пошлем — принесут…

— А ты умеешь на них стоять? — вновь вопросил граф, не отрывая взгляда от горожан.

— Как-то не приходилось, — признал слуга. — Да ладно, научитесь, ваши же научились. Говорят, в Нидерландах на коньках стоят все — и ничего, как-то не падают… Привыкли…

Полковник задумчиво кивнул. За обедом и за ужином перед его глазами стояло волшебное зрелище — летящий по льду мальчишка-горожанин, свободный как птица в полете, чью свободу не смогли бы сдержать даже берега Орнена. «В Нидерландах на коньках стоят все…» — вспомнились графу слова Пьера. Может быть, дело в этом? — думал Александр. Конь стоит немалых денег, шпага — тоже. К тому же право носить клинок надо еще отстоять — не родословной, так дуэлями, стычками, смертями… А коньки доступны всем и не стоят крови… Граф де Саше повертел в руках принесенные Пьером «ножи»: деревянная основа, стальное лезвие, ремешки — как просто! Свобода, которую не отнять и которая равняет всех. Которая так притягательна… Отказаться от которой преступление…

Следующая неделя трудов Александра оказалась разнообразнее предыдущих. Утром — коньки, днем и вечером книги. Первые неловкие шаги, к счастью, никем не замеченные, сменились уверенностью и ловкостью, а после упражнений на коньках даже найденные в книгах сведения стали восприниматься иначе. Невозможно быть свободным на льду и вернуться в несвободу дома. Невозможно летать, а потом ползать. Александр чувствовал себя человеком, нашедшим клад, и это ощущение открытия так пьянило, что полковник с новыми силами взялся за книги, сопоставлял факты, делал множество заметок, а потом с восторгом носился по льду, все с большей дерзостью повторяя выкрутасы местных мальчишек.

А потом пришло письмо из Турени, и потрясенный Александр узнал, что, наконец, стал отцом. В первый миг молодой человек даже не понял, кого подарила ему Соланж — сына или дочь, потому что все чувства графа потонули в одном всепоглощающем чувстве облегчения. Александр был вне себя от счастья, что жена жива и даже здорова. Полковник не признавался в этом самому себе, но все последние месяцы Александр боялся, что с Соланж может случиться что-либо дурное. И вот теперь, когда все страхи остались позади, молодой человек от души благодарил Всевышнего за милосердие, писал восторженное письмо жене и принимал поздравления от офицеров.

Принцесса Блуасская также получила письмо из Турени, однако, не имея оснований предаваться восторгам, вычитала из письма сына много больше, чем Александр вычитал из писем жены и друга. Визит королевы-матери в Лош, а главное, честь, оказанная ею графу де Саше, когда она решила стать крестной его новорожденной дочери, были весьма красноречивы. Екатерина явно была намерена покончить с неловкостью и намекнуть, что граф может возвращаться. При других обстоятельствах Маргарита была бы рада, что фламандская авантюра наконец-то подошла к концу, но сейчас с досадой думала, что королева-мать вновь пытается играть с ее сыном. За последние годы принцессе Блуасской поднадоело смотреть, как ее семья становится разменной монетой в интригах итальянки. Маргарита помнила, с какой легкостью королева-мать натравила Мишеля на принца Конде, подсунула ему своего незаконнорожденного внука, спровадила ради Генриха в Польшу, но при этом не пошевелила даже пальцем, дабы защитить племянника от ярости короля. Полуитальянка, полупринцесса, полубанкирша — Екатерина Медичи внушала Маргарите не слишком много почтения. По мнению ее высочества, итальянские суеверия, вечные страхи и безумная любовь к сыну делали Екатерину ненадежной и опасной особой. Это сейчас она жаждала возвращения графа де Саше во Францию, но что будет завтра? Дурной сон или неправильно истолкованный гороскоп, если эта чушь вообще могла поддаваться какому-либо правильному толкованию, — и вот Мишель получал обвинения в мятеже, а потом и пару крупинок яда в вино. Нет, граф де Саше не должен был возвращаться так быстро. Строго говоря, он вообще не должен был возвращаться.

На мгновение принцесса даже пожалела, что так опрометчиво разбила планы молодого полковника начать завоевательную кампанию в Артуа. Для Мишеля было бы лучше, чтобы граф де Саше героически сложил голову в первом же сражении… или во втором. Однако теперь, после их разговора, а еще больше после занятий полковника, Маргарита не могла надеяться, что граф очертя голову бросится на испанцев и тем самым избавит Мишеля от головной боли.

Маргарита подошла к окну. Уже не первый день она любовалась подвигами шевалье де Бретея на льду, раз за разом убеждаясь, что друг сына весьма упорный мальчик. Книги, коньки, вязанная одежда… Она лично дала понять гильдии, что желала бы, дабы они подняли для французов цены на свои товары, и вот — кто бы мог подумать! — но юнец выкрутился. «Как жаль», — прошептала принцесса, отходя от окна. Граф де Саше должен был отправиться в Нидерланды, а не мчаться в Турень в объятия жены. Оставалось подумать, как именно направить молодого человека во Фландрию. Возможно, граф де Саше и не походил на ее покойного мужа, но он был так же молод, упорен и самолюбив.

* * *

Когда полковник де Саше предстал перед ее высочеством, Маргарита подумала, что беседа вряд ли будет сложной. Раскрасневшийся после катания на коньках, все еще сохранивший сияние во взгляде, появлявшееся у людей во время ледовой забавы, Александр де Бретей не выглядел серьезным противником.

— Итак, молодой человек, — начала Маргарита, — вы готовы дать мне отчет, с чего именно намерены начать свою кампанию? О, нет, только не надо пересказывать мне содержание прочитанных вами книг. В библиотеке их не так уж много и за тридцать лет я имела возможность ознакомиться с большинством из них. Впрочем, если у вас нет планов, может вам стоит отправиться в Турень? Ее величество ясно дала понять, что позволит вам вернуться во Францию. В конце концов, постигшая вас неудача могла обрушиться на любого. Самое большее, что вам может угрожать, это лишиться вашего полка, но что делать? Неудачи имеют свою цену, и в вашем случае она будет не слишком высока. Строго говоря, этот полк и так вам не принадлежит…

Александр в замешательстве уставился на Маргариту.

— Но это мой полк, — попытался возразить он.

— Он был вашим, пока вы находились на службе короля, а на чьей службе вы находитесь теперь? — вопросила Маргарита. — С точки зрения закона вы мятежник и дезертир и подлежите суду. Впрочем, учитывая творящуюся во Франции неразбериху, не думаю, что его величество будет излишне строг. Мой сын сделает для вас все, что возможно, и даже более того, и я не сомневаюсь, что вы сможете жить в Турени долго и счастливо. В конце концов, в вашем распоряжении будут книги, охота и прочие развлечения сельских дворян, да и ваши люди не останутся без попечения. Насколько я знаю, у его величества немало друзей, и он с удовольствием подарит полк кому-нибудь из них. Иметь в полковниках фаворита короля — завидная участь. Ваши люди будут прекрасно устроены — вам не о чем беспокоиться, рядом с вами будут жена и друг — что еще нужно для счастья?

— Но я хочу помочь его высочеству, — проговорил Александр.

— А чем вы ему поможете, юноша, если сложите голову? — пожала плечами Маргарита. — Если бы у вас была армия, вы могли бы воевать, но таких полков, как у вас, в Нидерландах много, — Маргарита вновь пожала плечами. Усмехнулась. — Впрочем, с точки зрения закона у вас даже не полк, а разбойничья шайка, а разбойник добыча для любого, у кого есть патент. Разбойников ловят, а потом посылают на виселицу или колесо. В точности, как вы поступили с тем бедолагой в Турени.

— Я дворянин, а не грабитель, — вскинул голову граф де Саше.

Принцесса рассмеялась.

— Это сейчас вы так говорите, но когда вам и вашим людям будет нечего есть и нечего надеть, когда вашим лошадям не хватит фуража, все эти рыцарские идеалы растают, как снег под лучами солнца. Одна деревня, вторая, третья… Грабеж, как и убийство, страшно только в первый раз. Вы привыкните. Зато потом, когда вы попадете в руки правосудия, вы будете точно знать, что привело вас к такому концу, вы не будете роптать на судьбу и обвинять других в своей участи, вы примите свою кончину по-христиански, примирившись с Господом и совестью.

Александр закусил губу. О разбое, виселицах и колесе ее высочество рассуждала так легко и непринужденно, словно речь шла о приготовлении к охоте или какому-нибудь празднеству. Полковник подумал, что начинает понимать Жоржа, стремящегося держаться от матушки как можно дальше.

— А чего вы хотите, молодой человек? — принцесса впилась взглядом в лицо графа. — Без патента и господина любой вооруженный отряд превращается в разбойничью шайку. Конечно, вы можете поступить на службу к Вильгельму Оранскому, он вечно нуждается в наемниках, но в таком случае вы будете служить ему, и корону вы тоже будете добывать для него. На службе вы наемник и почти кондотьер, без службы и господина вы никто — в лучшем случае, капитан вольного отряда. Если такой капитан попадет в руки фламандских католиков, его, скорее всего, отправят на колесо — во Фландрии они украшают въезд в каждый город. Гёзы вздернут вас на ближайшем дереве, а кальвинисты Гента или Хаарлема отправят на костер. Ах да, я забыла об испанцах. Здесь вам тоже грозит костер, но уже в Испании. Вы никогда не были в Испании? Что ж, очень жаль. С Испанией лучше знакомиться на представлениях актеров, чем с вершины костра, — подвела итог Маргарита. — Полагаю, лучше всего вам будет сдаться людям Вильгельма Оранского. Принц великодушен, он примет во внимание ваши обстоятельства и отправит вас на эшафот. Но вот что сотворит Рене де Клермон, если вас угораздит попасть в ее руки, я даже отказываюсь предполагать, — Маргарита на мгновение замерла, будто пыталась найти ответ на свой вопрос на потолке, стенах и даже в пламени камина, но, в конце концов, лишь покачала головой. — Нет, молодой человек, из всех четырех возможностей вам остается одна — вернуться во Францию. Поверьте, у вас нет других путей.

Граф де Саше сосредоточенно молчал, пытаясь осознать сказанное принцессой.

— Ваше высочество назвали лишь три возможных для меня пути, — наконец-то проговорил он. — Вернуться домой, поступить на службу к Вильгельму Оранскому, стать разбойником… А в чем же заключается четвертая возможность?

Маргарита поморщилась.

— Не думаю, граф, что она придется вам по душе. Будь вы итальянцем, немцем или англичанином, вы смогли бы меня понять, но французский дворянин…

— И все же, ваше высочество? — упрямо повторил Александр.

— Юноша, — произнесла Маргарита и вновь пристально посмотрела на графа де Саше, — я не требую от вас ответа прямо сейчас, но к завтрашнему утру вы должны принять решение. Вернуться во Францию будет самым разумным с вашей стороны, но если вам это так неприятно, а разбойничать и служить Вильгельму вы не желаете, то вы можете поступить на службу к одному из фламандских городов. Естественно, это должен быть достаточно влиятельный город, а значит большой и богатый, — любезно пояснила принцесса. — На ваше несчастье, самым подходящим городом является Гент. В ваших книгах этого не сказано, но последние десять лет Гент самый непримиримый кальвинистский город во всех Нидерландах, самый ярый ненавистник испанцев и даже собственных дворян. Признаться, я не испытываю ни малейшей любви к кальвинистам, слава Богу, я лютеранка, но Гент я не люблю особенно сильно. Не представляю, граф, каким образом, вы — католик, сможете жить среди кальвинистов. Они даже не закрывают окна своих домов, дабы каждый мог надзирать за соседом и тем самым стоять на страже добродетели и веры, — в голосе Маргариты послышался сарказм. — Неудачников они считают проклятыми, а успех в делах почитают за благоволение Господа. Если вы пойдете на службу Генту, вы будете служить пивоварам и ткачам, защищать торговцев, рыбаков и прочее простонародье. Вы всерьез полагаете, что сможете на это пойти? Нет-нет, не говорите ничего сейчас, — остановила принцесса Александра, когда он попытался ответить. — Вы дадите ответ завтра, а сейчас идите и подумайте, чего вы хотите. Будете ли вы воевать на собственный страх и риск, вернетесь ли домой или пойдете на службу — в любом случае, ответ подождет до утра. Но послушайтесь доброго совета — возвращайтесь во Францию.

* * *

Александр сидел у камина и смотрел на пламя. Принцесса была права… и в то же время неправа. Сейчас, оставшись один, он нашел слова, которые должен был сказать раньше, но в беседах в ее высочеством слова почему-то исчезали. С Жоржем можно было спорить и даже побеждать, но в беседах с ее высочеством победа всегда оставалась за ней. Даже когда она была неправа.

Молодой полковник обхватил руками колени и задумался. Принцесса спросила, чего он хочет, хотя скорее стоило спрашивать, чего хочет Жорж. Александр впервые принялся размышлять, действительно ли друг жаждет получить корону Нидерландов. Ну да, Жорж говорил о Нидерландах, мечтал о Нидерландах, бредил Нидерландами, но сейчас полковнику пришло в голову, что вся эта любовь, все это стремление были слишком рассудочны. Жорж любил Нидерланды потому, что ему было с кем о них говорить, но сейчас, когда они могли общаться только с помощью писем, это любовь явно остыла, и друг наверняка нашел новое развлечение — пишет картину, ставит эксперименты с обскурой или, может, забавляется медициной…

Александр понял, что даже власть Жоржу была не так уж и нужна. Если бы он и правда хотел получить корону, он мог прибрать к рукам Три Епископства и стать почти королем. Князь-архиепископ вряд ли стал бы протестовать, да и с крестным Жорж всегда смог бы договориться, но вместо реальной короны друг грезил о далекой звезде. Да что Три Епископства! Даже Туренью Жорж правил без всякой охоты, полагая губернаторство досадной обузой. Жоржу нравилось творить, развлекаться, решать загадки… но не править. А это значит, что он может вернуться домой — к жене и дочери.

Полено в камине треснуло, и граф де Саше вздрогнул. Он может вернуться домой, но что он будет там делать? Он не создан для мирной жизни, он не создан для сельских забот. Даже в Турени он ухитрился найти войну, так чем он займется без своего полка? Обскурой? Ну, может быть, год или даже два он продержится, но что будет потом? Он не может, как Жорж, находить удовольствие в блаженном ничего неделании. Он не может жить просто так… А, впрочем, принцесса опять не права, она рассуждает как женщина. Ну, кто сможет отнять у него полк? Жорж наверняка заключит союз с герцогом Анжуйским, а это значит, что ему вновь придется воевать… в братоубийственной войне… Убивать французов за то, что они выбрали не ту веру, не ту партию или просто оказались не в том месте не в то время… Слышать крики о пощаде на родном языке… и не давать пощады… Опять…

Довольно! — Александр ударил кулаком по каменному полу. Ему все равно придется воевать — во Франции или Нидерландах — а раз так, то пусть это война будет справедливой. Защищать… ткачей и пивоваров, торговцев и рыбаков, кажется, ее высочество выразилась именно так. Ну, так что ж, разве не тем же самым он занимался в Турени? Охранять переправы и дороги, обозы, город и людей. И слышать шипение за своей спиной. Пусть! По крайней мере, сейчас у него есть выбор, а когда он попал в Турень, этого выбора не было. И его выбор будет честным. И Соланж не будет стыдиться из-за него…

Полковник прислонился головой к каменной кладке камина и застывшим взглядом уставился на огонь. Языки пламени плясали на поленьях, и Александр увидел среди них юркую саламандру, совсем такую, как на стенах Азе-ле-Ридо. Гибкое тело огненной ящерицы кружилось на поленьях, длинный хвост хлестал ее по бокам, саламандра росла, обдавая жаром, а потом вдруг вцепилась в его руку.

Александр рванулся, попытался вырваться из хватки обезумевшей ящерицы, но она тянула его за собой, тащила в самое пламя, все крепче сжимая зубы. С узкой морды смотрели ненавидящие глаза короля, боль забирала силы, и Александр понял, что еще немного и упадет в огонь…

Белая вуаль мелькнула перед глазами, хлестнула огненную тварь и чья-то рука вырвала его из огня…

— Ваша милость, проснитесь! — голос Пьеры был испуганным. — Нашли где спать!..

— Где… саламандра? — дрожащим голосом спросил граф. — Она меня укусила…

— Это вы обожглись о каминную решетку, — неуверенно возразил Пьер, рассматривая руку господина. — Идите-ка в постель, а то здесь и обгореть недолго… Вы же чуть в камин не улеглись, хорошо я вошел, обошлось… Уф… напугали…

* * *

Когда наутро граф де Саше сказал ее высочеству «Гент», Маргарита едва удержалась, чтобы довольно не кивнуть. Она видела не менее пяти вариантов дальнейшей судьбы упрямого мальчишки, и не один из этих вариантов не грозил Мишелю неприятностями. К тому же от горя еще никто не умирал. В худшем случае Мишель мог сочинить элегию в память о друге и заказать своим итальянцам роскошное надгробье.

— Что с вашей рукой? — спросила Маргарита, лишь бы не выдать свои мысли. Ей предстояло писать в Гент, а принцесса и правда не любила кальвинистов.

— Саламандра покусала, — смущенно ответил Александр, и Маргарита резко вскинула голову.

— Что вы хотите этим сказать? — переспросила принцесса. Молодой человек смутился еще больше, но когда он закончил рассказ о своем сне, ее высочество задумалась, а затем улыбнулась. — Пожалуй, граф, у вас есть шанс, — заметила она. — И, кстати, о Генте. Я не люблю кальвинистов, но и они не слишком любят меня. Вот из-за этого, — Маргарита подняла руку, чтобы продемонстрировать перстень с саламандрой, держащей в зубах рубин. — Этот перстень некогда принадлежал моему дяде — королю Франциску Первому, а его здесь не любят именно потому, что когда то любили… слишком сильно, а он не оправдал этой любви. В ваших книгах об этом ничего не сказано?

— Нет, — признал Александр.

— О да, о предательстве королей обычно не пишут. Без малого сорок лет назад город Гент взбунтовался против императора Карла Пятого, и Карл Пятый, как гражданин Гента, был весьма обижен на непокорных подданных. Обижен до такой степени, что решил двинуть против города свои войска. Тогда жители Гента отправили посольство к королю Франциску. Они просили о помощи против испанцев, а взамен обещали королю Фландрию. К сожалению, Франциск погнался за итальянским миражом и вместо того, чтобы вернуть под власть Валуа земли Бургундского дома, открыл объятия злейшему врагу и пропустил через Францию испанские войска. Мятеж был подавлен, стены Гента разрушены, а ворота сожжены. Так вот, граф, если ваш голос будет слышен в Генте, вы можете считать, что говорите со всеми Нидерландами. И, кстати, этот перстень ваш…

— Но они же не любят… — начала Александр.

— Ничего — стерпят, — усмехнулась Маргарита. — Или вы полагаете, что будете им служить?! Как вы доверчивы… Впрочем, с годами это проходит. Вы будете их защищать, это верно, но при этом заставьте их слушать себя. И приручите свою зверушку, негоже, чтобы вас кусал символ вашего дома. Да и им не стоит об этом знать.

Принцесса Блуасская положила перстень на стол и вышла.

Александр посмотрел на кольцо, затем на свои руки. Искусанная рука распухла, в пламени свечи рубин казался живым, и Александру вновь почудилось, будто маленькая ящерица на столе начинает свой танец. Граф де Саше с силой потер лицо, прогоняя наваждение, рванул с пальца перстень с сапфиром и бросил безделушку на стол. Сапфиры годны для женщин и святых людей — Александр де Бретей не был ни тем, ни другим. Молодой человек взял обожженной рукой несносную ящерицу. Саламандра обвила палец, будто ластясь к новому хозяину. Пламя затихло, звереныш уснул.

Александр де Бретей подошел к окну. Орнен тонул в белой дымке. Берегов видно не было, однако граф выучил этот вид наизусть. Замок, река, граница… Там, за границей, простиралась новая неведомая для него земля. Там была Фландрия…

ГЛАВА 20

«Гент?! Почему — Гент?..»

— Почему Гент? — Жорж-Мишель отложил письмо и требовательно уставился на жену, словно именно она могла знать, что произошло в Бар-сюр-Орнен. — Ничего не понимаю…

Аньес пожала плечами.

— Им в Барруа лучше знать, с чего начинать, — возразила она. — У нашего друга еще нет армии, а набирать ее в Барруа опасно — ваша матушка это не раз твердила. Боже мой, Жорж! Ну что здесь такого? Раз ваша матушка взялась помогать Александру, значит, она уверена, что нас ждет успех. Что вам не нравится?

— Да все! — выпалил принц, с чувством хлопнув по карте. — Пройти чуть ли не через всю Фландрию с одним полком, да еще ко всему прочему — через испанскую Фландрию, это не игрушки. Я полагал, Александр будет откусывать от владений Филиппа кусок за куском — деревню, город, провинцию, но чтобы вот так!.. Это слишком большой риск.

— Но Александр уже прошел чуть ли не через всю Францию, — попыталась вразумить мужа ее высочество, — и это не всегда были земли наших друзей…

— Вы не знаете, что такое испанцы, Аньес, — с жаром проговорил Релинген, в расстроенных чувствах как-то подзабыв, что женился на вдовствующей инфанте. — Для них любой враг — уже мятежник. А если Александр поступит на службу Генту, для испанцев он станет не просто мятежником, но еще и презренным наемником, и еретиком, а у него всего один полк. Что он сможет противопоставить испанцам?

Ее высочество тяжко вздохнула: она верила в благоразумие и осторожность свекрови, в таланты и удачу шевалье де Бретея и никак не могла взять в толк, что выводит супруга из равновесия. К тому же сейчас Аньес Релинген тревожили совсем другие заботы. Явление в Лош графини де Коэтиви, принесенные ею извинения и мольбы позволить хотя бы издали увидеть сына заставили принцессу задуматься. Судя по всему, монастырь пошел кузине на пользу: из ее взгляда исчезла заносчивая наглость, манеры приобрели приличествующие благородной даме скромность и сдержанность, а облик лучше всего подходил добропорядочной провинциальной дворянке. И все же когда обнадеженная ласковым обращением принцессы, графиня принялась умолять ее высочество дозволить ей не только издали наблюдать за сыном, но и поговорить с ним, Аньес заколебалась. Почти всю свою жизнь Ален прожил без матушки и как-то не особенно из-за этого страдал. Они с Жоржем сделали все, чтобы мальчик чувствовал себя родным. Нежданное же явление графини де Коэтиви уже внесло в жизнь юного принца смятение и расстройство. Аньес не могла забыть, с какой печалью мальчик поведал ей, что его мать — падшая женщина. Хотя с самим утверждением принцесса и была согласна, она полагала преждевременным просвещать Алена в вопросах его происхождения, и с удовольствием проучила бы глупца, столь не вовремя разоткровенничавшегося с принцем. К счастью для себя маркиз де Можирон уже не мог понести заслуженное наказание. Ожесточенная дуэль с гизарами, возглавляемыми господином д'Антрагэ, прервала его полную безрассудства жизнь, и Аньес предпочла предать дело забвению. Лишь просьба Луизы вызывала сомнения принцессы. По зрелым размышлениям ее высочество решила, что для блага воспитанника ему лучше не встречаться с матерью, пусть она и встала на путь покаяния, однако раскаяние и проснувшиеся в графине материнские чувства заслуживали награды. Мягко сообщив Луизе, что не стоит вносить смятение в душу мальчика, Аньес все же дозволила графине и впредь приезжать в Лош, дабы издали любоваться сыном и радоваться его благополучию.

Луиза де Коэтиви немедленно поспешила известить агента королевы-матери, что сможет регулярно являться в Лош, а мэтр Каймар, довольный первым успехом графини, передал ей кошелек с сотней ливров. Хотя дар управляющего Ланже и показался графине слишком скромным, она решила, что дальнейший успех принесет ей больше денег, и постаралась как можно чаще являться к принцам Релинген, как можно умильнее наблюдать за забавами сына и юного графа д'Агно и как можно внимательнее прислушиваться к разговорам. Через неделю постоянных визитов графини в резиденцию их высочеств и трогательного пролития слез над портретом сына, принцесса Релинген милостиво предложила кузине ночлег в замке, заметив, что гостиницы Лоша вряд ли подходят для ее родственницы и матери воспитанника. Счастливая Луиза на коленях благодарила ее высочество за доброту и не замедлила поселиться в Лошском замке. Не пропуская ни одной мессы, истово молясь и бия себя в грудь, она казалось Магдалиной, на которую снизошли прозрение и святость. Старания графини были тем сильней, что их подкрепил еще один кошелек мэтра Каймара, в котором на этот раз было уже триста ливров. Луиза скромно приседала в реверансах перед принцессой Релинген и Соланж, смущалась, каждый раз «случайно» натыкаясь на принца Релинген, была тиха, скромна и непритязательна. Через две недели после поселения в Лошском замке Луиза уже сидела на низкой скамеечке у ног принцессы среди прочих дам и фрейлин Аньес, прилежно занималась рукоделием и изо всех сил напрягала слух, стараясь выяснить то, ради чего ее и отправили во владения Релингенов.

Возможно, первые дни пребывания Луизы в новой должности ее невольные товарки посматривали на графиню с некоторой ревностью и опаской, однако Луиза не пыталась перехватить милости принцессы, не лезла навязчиво на глаза и была так благодарна за возможность находиться под одной крышей с ее высочеством и сыном, что дамы и фрейлины успокоились и перестали обращать на графиню какое-либо внимание. Последнее особенно радовало Луизу, ибо давало свободу и делало почти невидимой. Луиза вышивала платки для сына и графини де Саше, рукава для ее высочества и внимательно слушала, как Аньес утешала Соланж, рассказывала, что тоже немало тосковала вдали от мужа, уверяла, что недавние роды не позволят графини отправиться к супругу, а разлука это тот крест, который благородная дама должна нести с истинно христианским смирением.

Ни о чем существенном принцесса Релинген и графиня де Саше больше не говорили, однако слуги их высочеств не могли похвастать той же сдержанностью. Видя угнетенное состояние господина и печаль графини де Саше, слуги дружным хором кляли завистливого короля, не дающего родственнику его высочества покоя даже в Барруа. Луиза делала вид, что не слышит ворчания лакеев, однако мрачный вид принца Релинген наполнял ее душу радостью.

«Кузен Жорж струсил», — думала графиня де Коэтиви и скромно опускала голову, дабы никто не видел ее торжествующей улыбки. Принц склонился перед волей короля, и в желании избежать его гнева согласился на изгнание любимчика Франции и даже на то, чтобы он покинул Барруа и отправился в Нидерланды навстречу испанской пехоте и пушкам. Оставалось лишь выяснить, где именно будет прятаться от короля наглец Бретей. Последнее было самым трудным делом. Отчаявшись найти подход к кузену Жоржу, Луиза уже готова была на любое безумство, когда в очередной утешительной беседе Аньес с девчонкой Соланж прозвучало слово «Гент». Ее высочество уверяла воспитанницу, будто Гент — город ничуть не хуже Парижа, так что никакая опасность Александру там не грозит, твердила, что в Генте Александр будет устроен со всеми удобствами, и со временем, когда все образуется, Соланж сможет присоединиться к супругу.

Осчастливленная открытием Луиза поспешила написать отчет мэтру Каймару, предвкушая размер награды, которую вручит ей управляющий Ланже.

Мэтр Каймар читал письмо Луизы и спрашивал себя, а почему Гент? Бежать от его величества к кальвинистам через испанские владения можно было только от полного отчаяния и безысходности. «Правильно, — довольно размышлял бывший откупщик. — Гревская площадь пугало для любого храбреца, да и кто сказал, что за неповиновение его воле наш добрый король ограничился бы головой Бретея? Ставлю квадрупль против медяка, что король Генрих с удовольствием прислушается к мольбам Рене де Клермон и отправит мерзавца в увлекательную поездку на четверке лошадей одновременно». Мэтр Каймар улыбнулся, предвкушая сладостное зрелище, и вновь вернулся к письму. Следовало признать, что испанцы, к которым неминуемо должен был попасть Бретей, отомстили бы полковнику ничуть не хуже короля. Мэтр Каймар лишь жалел, что не сможет лично полюбоваться на смерть человека, который столько раз становился на его пути, но затем сообразил, что хотя бы отчет об этой кончине получить сможет. Деловые интересы Каймара пока не касались Гента, однако бывший откупщик полагал, что его партнер в Лилле сможет раздобыть все необходимые сведения. Идея была верной — за Бретеем следовало приглядеть, и в случае необходимости подбросить хворост в его костер. Мэтр Каймар подумал, что будет не единственным человеком, которому кончина Бретея придется по душе — его величество также должен был с немалым удовольствием выслушать отчет о последних часах наглеца.

Когда королева-мать прочла донесение графини де Коэтиви, она чуть не рассмеялась от облегчения. И даже вопрос «А почему Гент, а не Артуа?» показался ей не столь важным. Кто бы мог подумать, но сын оказался проницательнее, чем она полагала, и понял Жоржа лучше, чем она. Как она опасалась бегства Релингена в Рим, пугала себя немилостью папы и враждебностью короля Филиппа. И вот, пожалуйста — племянник вернулся во Францию с кучей подарков, лучшим из которых было благословение папы на брак Генриха, а затем безропотно покинул Париж, чтобы отправиться в туреньскую ссылку. Или взять эту историю с Бретеем… Сколько шума принц поднял из-за своего любимчика и ради чего? Чтобы отправить молодого человека сначала в Бар-сюр-Орнен, а затем и в Гент. Не в Релинген, не в Три Епископства и даже не в Страсбург, а в кальвинистский город, где терпеть не могли католиков и дворян, и кем? Простым наемником!

Екатерина вновь просмотрела письмо графини и, наконец, с благодарностью перекрестилась. Вся эта бравада, вся заносчивость племянника должны были скрыть одно — трепет Релингена перед королем. Итальянка не удивилась бы, если б и следующее предсказания сына сбылось, и месяца через три или четыре племянник явился бы к королю молить его сменить гнев на милость и дозволить Бретею вернуться во Францию. Представляя беседу Генриха и Жоржа, Екатерина признавала, что некий смысл в выборе молодыми людьми города Гента был. Гораздо легче было склонить короля к милосердию, со слезами на глазах повествуя, сколь тяжкой и полной лишений была жизнь изгнанника в оплоте кальвинистов, чем говорить о счастливой жизни Бретея в подвластных Релингену землях.

Лишь в одном королева-мать была не склонна соглашаться с сыном. Хотя ее величество и признавала, что Жорж заслуживал наказания, она была не склонна в качестве наказания отнимать у Бретея полк. Во-первых, королева-мать полагала, что юнец быстро найдет себе другую игрушку, а до чего могут доиграться два молодых человека, она предсказывать не бралась. Разумнее всего было заставить юнца служить Генриху в армии, а когда он вдоволь насытится армейской жизнью отправить юнца с деликатной миссией к королеве Елизавете. Екатерина была уверена, что если кто и сможет получить доступ пусть и не к сердцу, но хотя бы к телу рыжей стервы, так это Бретей. Вскружить стареющей кокетке голову, стать ее фаворитом, склонить к браку с Франсуа и тем самым заслужить полное прощение короля — королева-мать не сомневалась, что поручение придется по вкусу испорченному юнцу. Оставалось одно, запастись терпением и дождаться, когда жизнь среди кальвинистов станет для Бретея невыносимой, а затем продержать племянника Жоржа не менее получаса в королевской прихожей, еще столько же на коленях перед королем, после чего можно будет проявить снисходительность и убедить Генриха проявить милосердие.

Королева-мать спрятала письмо Луизы де Коэтиви и подумала, что теперь, когда она поняла, что творится в Лоше и Барруа, графине не было смысла оставаться при Релингенах. А раз так, то и внук мог возвратиться ко двору. Необходимо было написать письмо племяннику и отправить за Луи надлежащую свиту. Да и графиню де Коэтиви можно было вернуть в Лувр.

Строгое письмо королевы-матери, требующее от принцев Релинген немедленно отпустить шевалье де Шервилера ко двору, основательно озадачило Жоржа-Мишеля. При других обстоятельствах принц Релинген без колебания ослушался бы королеву-мать, однако сейчас, когда отношения с Генрихом были испорчены, а Ален по-прежнему нуждался в титуле и признании короля, приходилось молчать и подчиняться.

Не менее повелительное письмо к графине де Коэтиви, приказывающее ей явиться в Лувр и приступить к своим обязанностям, привело Луизу в полный восторг. Мысленно графиня возносила благодарственные молитвы ко всем святым, но помня о крутом нраве принцессы Релинген, горько рыдала у ног Аньес, сетовала, что приказ королевы-матери отрывает ее от добродетельной жизни и грозит ввергнуть в пучину порока. Луиза так убивалась и пролила так много слез, что придворные дамы и фрейлины Аньес дружно хлюпали носами и смотрели на графиню, как на святую мученицу, брошенную на растерзание львам. Ее высочество также была растрогана отчаянием кузины и ласково заметила графине, что та не обязана подчиняться приказу королевы-матери, напомнила, что у Луизы есть муж и обязанности перед семьей и, значит, она имеет право подать в отставку, даже обещала графине заступиться за нее перед королевой Екатериной. Услышав утешения Аньес, Луиза с благодарностью обняла ее колени, а потом сообщила, что ради благополучия мужа, пасынков и сына, готова вынести любые муки и подчиниться воле своей госпожи.

Напоминание об Алене заставило Аньес замолчать. Обращаться с просьбой к ее величеству, когда воспитанник так нуждался в признании короля, было неразумно, да и не хотелось. Коль скоро кузина готова была принести себя в жертву сыну и собиралась нести свой крест с истинно христианским смирением, оставалось принять эту жертву и благословить бедняжку. Аньес ласково подняла Луизу с колен, посоветовала почаще молиться, а затем даровала кузине распятие, сплошь усеянное жемчугами.

Луиза торжествовала. Кошелек мэтра Каймара с тремя тысячами ливров, новое платье и драгоценное распятие стоили того, чтобы немного порыдать. В Лувре ее ждала награда королевы-матери и, кто знает, возможно, и Франсуа. Графиня не сомневалась, что рано или поздно вернет себе привязанность дофина, пока же поклялась выполнить любое поручение ее величества, даже если для этого ей придется очаровывать какого-нибудь разорившегося гугенота.

Когда переполох, вызванный отъездом Алена, а затем и кузины де Коэтиви, наконец, улегся, принц Релинген вновь вернулся к вопросу «А почему Гент?». Впрочем, через некоторое время Жорж-Мишель осознал, что думает не о том. Его друг и матушка приняли решение и непохоже было, чтобы они могли от него отказаться. А раз так, следовало поразмыслить, что делать дальше. Возможно, признал принц, Александру и удастся благополучно добраться до Гента — матушка наверняка даст ему проводника, да и город-наниматель должен был прислать своих людей, но вот что Александр будет делать в Генте? И как они будут поддерживать связь?

Жорж-Мишель представил, какие опасности будут поджидать гонцов, пробирающихся через испанские владения, ужаснулся, сообразив, как медленно будут доходить письма, если отправлять их на кораблях Ландеронда, в обход, и вспомнил о голубятне лошского замка. Необходимо было срочно передать другу голубей — это позволило бы Александру почти беспрепятственно писать другу, но вот как отправлять письма в Гент, принц Релинген пока не представлял.

Поручив Франсуа Виету разработать подходящий для графа де Саше шифр, его высочество задумался о пребывании Александра в Нидерландах. Какую бы уверенность в себе не испытывал молодой полковник, Жорж-Мишель полагал друга излишне доверчивым, вспыльчивым и наивным, и потому предпочел бы, чтобы рядом с молодым человеком находился опытный и надежный советчик. К величайшему сожалению принца, он не мог найти среди своих офицеров никого, кому мог бы доверить обязанность няньки. Раз за разом вглядываясь в лица своих людей, Жорж-Мишель сравнивал их достоинства и недостатки. Себастьен Мало был надежен, как крепостная стена, однако не способен дать сколько-нибудь дельный совет. Шевалье де Ликур был благоразумен и умен, но его благоразумие никогда не касалось шевалье де Бретея. Принц Релинген не сомневался, что в своем обожании графа де Саше, Ликур способен пойти за ним хоть на виселицу, хоть на костер, однако это обожание делало его совершенно неспособным разглядеть ошибки молодого человека и предостеречь его от опасностей.

Переходя от надежды к отчаянию, Жорж-Мишель уже начал вспоминать офицеров Релингена и Барруа, когда Готье де Шатнуа выразил желание отправиться на помощь шевалье де Бретею. Принц Релинген вздохнул с облегчением. Возможно, Готье и не слишком любил Александра, зато, не попав под обаяние молодого человека, способен был трезво оценивать его поступки и оберегать от ошибок. Да и кто лучше Готье мог преподать Александру уроки фламандского? — спрашивал себя принц. Кто из его офицеров был опытнее в военном ремесле, и кто больше всех был наслышан о хитросплетениях политики?

Жорж-Мишель посмотрел на сводного брата с благодарностью и велел собираться в дорогу.

Готье де Шатнуа собирался в поход, с дотошностью опытного военного проверял каждую мелочь и думал, что обязан защитить интересы кузена и благодетеля. Как и принц Релинген он не раз задавался вопросом «А почему Гент?», но в отличие от его высочества пришел к совершенно иному выводу. Шевалье де Бретей никогда ничего не делал зря и всегда был себе на уме, преследуя только ему понятные цели. Кто знает, что выкинет этот наглец вдали от его высочества, чьи интересы станет защищать и какую выгоду извлечет из доверчивости принца…

Комендант Лоша выслушивал многочисленные наставления его высочества, с обреченной покорностью готовился принять от графини де Саше целую стопку посланий к супругу и думал, что непременно присмотрит за юным стервецом и не позволит обмануть кузена. Уроки фламандского, добрые советы, чертов Гент — Готье полагал, что долг перед Релингенами стоит того, чтобы вытерпеть общество возомнившего о себя юнца и твердолобых кальвинистов.

ГЛАВА 21

«Я в набат начинаю бить — во Фландрии буре быть…»[10]

Книги книгами, рассказы рассказами, но к встрече с Гентом Александр оказался не готов. Большой город, не уступавший Парижу, непривычные дома, церкви, больше всего напоминавшие крепости, и дворцы на набережной, оказавшиеся домами ремесленных гильдий, ошеломляли, заставляли ощутить собственную слабость и неопытность.

Гент был огромен, и Александру казалось, что без проводника он непременно заблудился бы в хитросплетениях улиц, каналов и мостов, потерялся бы в людских толпах и рынках. Размерами Гент не уступал Парижу, в количестве людей явно его превосходил, и при всем при том в городе было тихо, словно горожане полагали, будто шум унижает их достоинство. Гент поражал достатком, ненормальной чистотой, а также полным отсутствием на его улицах нищих.

Впрочем, пройдя маршем по дорогам половины Фландрии, Александр уже понял, что представления фламандцев о нищете даже близко не стоят к тому, что знал о нищете он. Когда в одной из деревень проводник указал полковнику на человека, больше всего напоминавшего зажиточного туреньского крестьянина, уверяя, будто это и есть искомый нищий, о чем красноречиво свидетельствует мешок для подаяния у него за спиной, Александру пришлось собрать в кулак всю свою волю, дабы не разинуть в потрясении рот. На голове у «нищего» красовался меховой берет, в мешке трепыхалось нечто живое, по размеру напоминающее курицу, а на лице «несчастного» Александр не заметил каких-либо следов голода и лишений.

Да и жители Гента не напоминали полковнику французских горожан. Со спокойным достоинством разглядывая марширующих по улицам солдат, здешние бюргеры вовсе не жаждали сдергивать с голов шляпы и колпаки, не кричали приветствий, не отпускали шуток, а смотрели на Александра и его людей с такой придирчивостью, что он неожиданно ощутил себя штукой полотна или конем, выставленным на продажу. Представить себе этих людей на коленях было не просто немыслимо — кощунственно. Должно быть, они и становились на колени перед Богом, но молодой человек не мог отделать от мысли, что при виде коленопреклоненных сыновей и дочерей Гента даже сам Господь должен был испытывать неловкость.

Полковник де Бретей ехал впереди своего полка и со всей очевидностью начал понимать, что его служба в Турени была детской забавой по сравнению с тем, что ожидало его в Генте. Сейчас Александр не мог понять, о чем они с Жоржем думали и думали ли вообще. Захватывать Нидерланды?.. Штурмовать эти города?.. Александр даже спрашивал себя, не было ли у них с Жоржем жара или легкого помешательства, когда они мечтали завладеть этой страной. Один полк в городе, ничем не уступающем Парижу… Просто смешно. Александр не имел людей и сил не то, чтобы на штурм Гента, но и для обороны его стен. Даже с той сотней наемников, что пристала к нему в пути, солдат было явно недостаточно для защиты города. Александр мог лишь мысленно «благодарить» принцессу Блуасскую за милую шутку и размышлять, что теперь понимает, от кого Жорж унаследовал свой юмор. Впрочем, до матушки другу было далеко, во всяком случае, Жоржу и в голову бы не пришло почти полгода продержать его в Бар-сюр-Орнен, а потом погнать через половину Фландрии, дабы показать, какой он глупец.

Только потрясенный взгляд Шатнуа, явно бывший зеркальным отражением его собственного взгляда, заставил Александра очнуться от тяжких раздумий. Попытка же немецких новобранцев затянуть марш «Фландрия в огне» окончательно привела полковника в чувство. За время перехода через владения испанцев Александр успел выучить песню наизусть и от души возненавидеть ее. По мнению шевалье де Бретея, «Фландрия в огне» была самой заунывной песней, которую он только мог вообразить, а ее слова были под стать музыке. Пару раз Александру приходилось даже запрещать исполнение марша, дабы звериными воплями не распугивать поселян и не мешать комиссару закупать провизию. К тому же были еще и испанцы, у которых также могло возникнуть желание прекратить это пение любым доступным им способом. Распевать же подобный кошмар на улицах Гента было не только кощунственно, но и самоубийственно. Полковник повернулся в седле и одним энергичным словом, сопровождаемым столь же энергичным взглядом, заткнул песенное вдохновение немцев. На улицах Гента воцарилась обычная тишина и покой, а Александр вновь получил возможность ловить обрывки неспешных разговоров бюргеров: «Вольный отряд на службу городу…», «Надо будет присмотреть…», «Пусть только попробуют набезобразить…», «Арсхот пробовал…», «…так и получил…».

«Это за мной надо присматривать», — меланхолично размышлял Александр, — «за мной и моими людьми». Открытие было не слишком приятным, зато заставило полковника задуматься, что делать дальше.

Размещение солдат в предоставленной им казарме заняло, как ни странно, не так уж много времени. Однако когда уставший полковник хотел поразмыслить, где мог бы остановиться он сам и Шатнуа, а также решить вопрос с обедом, в казарму явился посланник магистрата и сообщил, что совет восемнадцати желает немедленно говорить с полковником де Саше. Мысленно чертыхнувшись, но решив, что сейчас не самый лучший момент для демонстрации характера, Александр ответил, что явится на зов господ магистратов, как только убедится, что его люди ни в чем не нуждаются.

Через полчаса граф предстал перед правителями Гента, но если он полагал, что после лицезрения городских улиц ему уже нечему удивляться, то внутреннее убранство здешней Ратуши заставило его собрать все свое достоинство, дабы не уподобиться деревенскому простаку, впервые попавшему в город. Стены, обтянутые роскошными обоями, узорные плиты пола, огромная люстра, великолепный резной стол и кресла, в которых сидели члены совета, придавали залу на удивление торжественный и богатый вид. Строгие картины изображали посольства или заключения каких-то договоров, несомненно, важных, раз они попали в зал заседания, и Александр поклялся себе непременно выяснить, что за события и люди изображены на картинах. Хотя на стенах и в нишах зала не было образов или статуэток святых, не видно было золота и серебра, рядом с Гентской ратушей Лошский замок казался бедным, Лувр убогим, а Азе-ле-Ридо виделся милым сельским домиком.

Александр подошел к столу и только тут сообразил, что для него господа магистраты не предусмотрели не только кресла, но даже и табурета. Оставалось утешать себя тем, что все эти люди были много старше его и, следовательно, оставаясь стоять перед советом, Александр выражал почтение сединам гентских правителей.

— Юноша, мы велели прийти вашему командиру, — недовольно проговорил человек, восседающий во главе стола. — Где этот ваш Саше?! Поторопите его!

Александр вскинул голову:

— Я и есть граф де Саше, — резко произнес он, надеясь, что его ответ заглушит голодное урчание желудка.

Все головы разом повернулись в его сторону.

— Но он же совсем мальчишка, — разочарованно протянул один из магистратов.

— Да, — согласился второй. — Было бы лучше, если б принцесса Блуасская прислала своего сына, а не племянника.

Александр представил принца Релинген перед этими людьми и чуть не улыбнулся. Оставалось надеяться, что Жоржа совет удостоил бы пусть и не креслом, но хотя бы табуретом. Настроение полковника начало улучшаться.

— Ну, что ж, юноша, поведайте нам, сколько вам лет, — властно распорядился глава Совета.

— Вполне достаточно, чтобы я мог успешно защищать Турень, — решительно парировал Александр. — Я уже восемь лет на военной службе.

— Турень… — пренебрежительно пожал плечами еще один магистрат. — Там вы имели дело с обычными разбойниками, испанцы — совсем другое…

— Скажите это Антверпену, — с прежней решимостью возразил полковник.

За столом мгновенно воцарилась напряженная тишина.

— Достойный ответ, — после краткой паузы кивнул глава Совета. — Так значит, вы утверждаете, что сможете защитить Гент, чтобы его не постигла участь Антверпена?

— Я еще не осмотрелся в вашем городе и не видел городских укреплений, — сдержанно ответил Александр.

— Похвальная осторожность, — заметил кто-то справа. — Ну, что ж, полковник, тогда ответьте, чем вы занимались в Турени. Нет-нет, нас интересуют не разбойники. Принцесса Релинген писала, будто вы выполняли обязанности помощника губернатора Турени. Хм… вы слишком молоды для этой должности… Но раз так… У нас есть некоторые вопросы. Потрудитесь на них ответить…

Первый же вопрос чуть не загнал Александра в тупик, однако уроки, некогда преподанные ему управляющим принцессы Релинген, мэтром Виетом и Пьером, помогли дать достойный ответ господам магистратам. Полковник де Саше от души возблагодарил своих учителей, так что Всевышний, удивленной горячей молитвой графа сразу за трех простолюдинов, наверняка должен был в ближайшее же время излить на их головы всевозможные блага…

Впрочем, не успел Александр дать ответ на один вопрос, как на него обрушился второй. А потом третий… и четвертый… Вопросы сыпались со всех сторон, так что молодой человек пару раз вынужден был украдкой смахнуть со лба пот. Александр пока не мог понять, какой интерес представляли для Совета восемнадцати пошлины, дороги и мосты Турени, то есть все то, что Жорж полагал чепухой, и мог только гадать, что написала в своем письме «тетушка».

К тому моменту, когда вопросы правителей Гента начали иссякать, и они принялись обсуждать жалованье молодого офицера, Александр чувствовал такую усталость, что продолжал держаться на ногах на одном упрямстве.

— И все же, господа, он слишком юн… — недовольно повторил тот самый магистрат, что в начале беседы назвал его мальчишкой.

— Давид также был юн, когда поверг во прах Голиафа и разбил десять тысяч филистимлян, — немедленно возразил другой. — Когда Господь за нас, кто может устоять?

Александр подумал, что после таких слов французские кальвинисты непременно затянули бы псалом, но, видно, протестанты Гента были какими-то неправильными протестантами. Помянув Священное Писание, словно поставили галочку в конторской книге, они понимающе кивнули и вернулись к обсуждению дел.

— И все-таки, молодой человек, вы напрасно явились в Гент без жены, — настаивал на своем его недоброжелатель. — Вы излишне молоды, в вашем возрасте слишком легко сбиться с истинного пути… И, кстати, полковник, кто вы по вероисповеданию?

Вымотанный затянувшейся беседой, Александр честно признал, что является добрым католиком. Общий вздох разочарования был ему ответом. В зале повисла тягостная тишина, но после длительной паузы глава Совета все же произнес:

— Пусть так. Ступайте, граф, мы обсудим вашу кандидатуру…

Александру показалось, что ему на голову вылили кувшин ледяной воды. Молодой человек выпрямился. Вскинул голову.

— Господа магистрат, — чеканя каждое слово, произнес он, — я не для того провел своих людей через половину Франции и Нидерландов, не для того шел через испанские владения, чтобы обсуждать здесь вопросы богословия. Я солдат, мое дело — сражаться, а вопросы веры я оставляю тем, кто и должен ими заниматься — богословам. Кажется, их среди вас нет?

— И вы заблуждаетесь, молодой человек! — бросился в спор все тот же магистрат. — Вопросы веры слишком серьезны, чтобы отдавать их на откуп каким-то попам!

— Я солдат, — повторил Александр, — и мое дело защищать этот город. Кажется, вы призвали меня сюда именно для этого, а не для богословских споров. Возможно, я кажусь вам слишком молодым. Возможно, я был опрометчив, явившись сюда без жены. Возможно, вы не любите католиков. Все может быть. Но если я вам так не нравлюсь, то я могу совершить и обратный марш. Вот только если я уйду, кого вы наймете на службу вместо меня? Может быть, Люме? Ну, что ж, это храбрый офицер и бесспорный кальвинист, вот только вечно путает доверяемую ему казну с собственным карманом, а если кто-нибудь попытается его в этом уличить, вполне способен отправить такого человека на виселицу, вместе с его чадами и домочадцами, а также собаками, кошками и даже воробьями. Или вам призвать Пардье де Ла Мота? Он-то точно не молод, вот только как долго он останется верен Генту? До следующего выгодного предложения, которое сделает ему принц Пармский. А не хотите ли вы обратиться к Трелону? Я ничего не имею против его храбрости и честности, а уж то, что он кальвинист, не сможет отрицать никто, но он душой и телом предан принцу Оранскому, а вы с ним не в ладах. Так кого вы собираетесь нанять на службу Генту?

Члены совета восемнадцати многозначительно переглянулись. Молодой полковник оказался не так прост, как казалось. Судя по его рассуждениям, о расстановке сил во Фландрии юноша знал не понаслышке. К тому же, вынуждены были признать правители Гента, им и правда не из кого было выбирать. Не зная, о чем думают его наниматели, Александр решил не останавливаться на достигнутом.

— А еще можно вернуть герцога Арсхота, — нанес последний удар полковник. — Можно даже извиниться перед ним за арест, открыть ему ворота, а потом помолиться перед смертью за своих врагов…

Правители Гента вновь переглянулись, полностью разделяя мнение офицера о Филиппе де Круа.

— Да, господа магистрат, я вам не нравлюсь, но больше вам выбирать не из кого, иначе вы не писали бы моей тетушке и не желали, чтобы здесь появился я или мой кузен. Прочим кандидатам судьба вашего города либо полностью безразлична, либо они испытывают к нему такую любовь, что предпочли бы захватить целиком, со всеми улицами, домами, каналами, мостами и судами. А я — Александр де Бретей, потомок герцогов Гельдерна, не нуждаюсь в графской короне — я и так граф.

— Но вы католик…

— А разве те англичане, что ценой своей жизни купили жизнь обитателей Харлема, не были католиками? — возразил Александр.

Господа из совета вновь замолчали, не имея возможности отрицать всем известный факт.

— Мне говорили, что в Генте умеют ценить людей по их достоинствам, а не по вере, происхождению или возрасту, — неожиданно для себя продолжил Александр, а потом сказал нечто такое, от чего подавляющее большинство французских дворян сочло бы себя обесчещенными и отправилось бы спасать утраченную честь в какой-нибудь самоубийственной атаке. Видимо, босоногое детство на улицах Парижа, а также общение с Жеромом и Смиральдой не прошло для офицера даром: — А еще мне говорили, что в Генте умеют достойно оплачивать услуги нужных городу людей. Так вот, господа магистрат, я явился в Гент, чтобы защитить его от испанцев, и я надеюсь, вы сделаете все, чтобы эта задача стала выполнимой.

— В конце концов, — заговорил один из членов совета, — мы можем нанять его на полгода… а потом решать….

— Да, — согласился глава совета, — так будет лучше всего…

— Однако мы не потерпим никаких папистских проповедей, вы понимаете нас, граф?

— Но я же должен где-то молиться и слушать мессу, — возразил Александр. — Вы-то не отказываете себе в богослужении. Мои офицеры и солдаты также нуждаются в нем.

— Ну, хорошо-хорошо, — примирительно проговорил глава совета восемнадцати. — Но помните, вы отвечаете за своего попа головой. Он не должен вести проповедь за пределами вашей казармы… И не должен смущать своим видом жителей Гента…

— Да-да, пусть при выходе в город переодевается в светское платье! — подхватил еще кто-то.

— Это невозможно, капеллан приносил обеты — он не может нарушить клятву, — возмутился Александр.

— Ну, тогда… пусть закутывается в длинный плащ, — нашелся председатель. — Поверьте, юноша, эти требованья прежде всего отвечают интересам вашего капеллана. Пока жители Гента не узнают, что этот человек находится у вас на службе, он вполне может пострадать. Паписты слишком многое натворили в нашем городе, чтобы им можно было доверять…

Александру было, что ответить на эти обвинения, но он напомнил себе, что прибыл в Гент не для того, чтобы вести богословские споры и уж тем более не для того, чтобы выяснять, кто — католики или кальвинисты — причинили больше обид ближнему.

— И еще мне нужен дом, — сообщил граф де Саше. — Мне надо где-то жить, собирать офицеров, проводить советы…

— Советы вы можете проводить здесь, а под жилье для вас снята комната в гостинице. Первое время вы вполне можете жить там. После подписания контракта вас проводят. А теперь давайте вернемся к нашему соглашению.

Еще около часа ушло на согласование пунктов контракта, а когда Александр, наконец, смог поставить под договором подпись и был отпущен восвояси, в ушах у него звенело, желудок сводило от голода, ноги ныли, как после самого трудного похода. К величайшему разочарованию полковника, в гостинице, где он должен был поселиться в компании с Шатнуа, пообедать не удалось.

— Мой господин, обед вы уже пропустили, — невозмутимо сообщил хозяин гостиницы, — а ужин у нас через два часа. Будьте уверены, наша кухня — одна из лучших в Генте. Вы наверняка будете довольны.

Александр обреченно кивнул. Лицо Шатнуа вытянулось.

— Я не сомневаюсь в вашем мастерстве, — утомленно проговорил полковник, — но нам хочется поесть прямо сейчас. Прикажите подать что-нибудь в номер.

— Мой господин, — удивился почтенный фламандец, — у нас не принято есть в комнатах. Подождите ужина. На ужин вы сможете спуститься в общий зал, а моя жена подаст свиной окорок с горчицей, жаренную капусту и лучшее пиво Гента! О, наше пиво, наши окорока и горчицу хвалил сам император Карл! Вы непременно должны попробовать!

Желудок Александра отозвался громким урчанием, и полковник с удивлением понял, что этому урчанию вторит еще одно утробное ворчание — кажется, это отозвался желудок Шатнуа. Граф де Саше сглотнул слюну и поинтересовался, где все же можно перекусить, не дожидаясь обещанного ужина.

Достойный житель Гента с сожалением посмотрел на французов, удивляясь тому, до чего же паписты не понимают красоты размеренности и порядка. Оставалось порекомендовать чужестранцам расположенный на соседней улице трактир, заведение небольшое, но чистое, с неплохой кухней и достойным хозяином, не забыв, правда, предупредить, что в такой неурочный час гости вряд ли смогут рассчитывать на что-то особое.

Обещанный трактир носил странное название «Три мухи», и каким-то непонятным образом оказался втиснутым между двумя соседними домами, так что Александр задумался, а смогут ли они с Шатнуа поместиться в трактирную комнату, лишь по какому-то недоразумению именуемую «залом». К потрясению голодных французов это оказалось далеко не главной их проблемой. Выслушав сетования трактирщика, что его племянник вернется с фермы часа через полтора и тогда он сможет угостить их всем, чем они пожелают, офицеры смогли разжиться лишь полкругом черного хлеба, куском сыра, миской бобов и кувшином пива. На просьбу Шатнуа подать вина, оскорбленный в лучших чувствах трактирщик сообщил, что подобную кислятину у себя не держит.

Александр угрюмо поглощал бобы и размышлял, что надо как можно скорее найти себе дом и хорошую стряпуху. Осмотр укреплений города, размещение солдат на стенах, защита Гента… Молодой офицер чувствовал, что все эти проблемы могут потерять для него всякое значение, потому что при таких трапезах до их решения можно и не дожить.

Примечания

1

Шико — переводится как «пенек», «обломок зуба» (фр.).

2

Имеется в виду Елизавета Австрийская, супруга короля Карла Девятого.

3

Имеется в виду итальянский гуманист Леонардо Бруни (1370–1441).

4

Дуреха (итал.).

5

Имя это знамение (лат.)

6

Дюфай, Гийом (1400–1474) — нидерландский композитор. С 1420 г. жил в Италии, с 1439 г. в Камбрэ.

7

Торизмунд — победитель Аттилы на Каталаунских полях (осень 451 г.). Сын короля вестготов Теодориха.

8

Ищи, кому выгодно (лат.)

9

Масленицы.

10

Фрагмент надписи на набатном колоколе Гента.

Content

Екатерина Александрова, Юлия Белова
Короли без короны

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРОВ

ГЛАВА 1 О королевской психологии

ГЛАВА 2 Правосудие и месть

ГЛАВА 3 О пороке и добродетели

ГЛАВА 4 О том, как за одно утро шевалье де Бретея не узнали три раза, но ему это все равно не помогло

ГЛАВА 5 В которой шевалье Александра за один день трижды выставили за дверь

ГЛАВА 6 Галантные дамы

ГЛАВА 7 Игра в кошки-мышки

ГЛАВА 8 Добродетельные дамы

ГЛАВА 9 В которой рассуждается о разнице между графскими и герцогскими коронами

ГЛАВА 10 Римские каникулы

ГЛАВА 11 Господин губернатор

ГЛАВА 12 В которой принц Релинген наконец-то по настоящему познакомился с графом де Саше, а граф де Саше познакомился с самим собой

ГЛАВА 13 Nomen est omen

ГЛАВА 14 О том, как принц Релинген размышлял о благородстве

ГЛАВА 15 О том, как принцы приходят к согласию

ГЛАВА 16 Воздушные замки

ГЛАВА 17 Снежные крепости

ГЛАВА 18 Рождественские истории

ГЛАВА 19 Лед, сталь и огонь…

ГЛАВА 20 «Гент?! Почему — Гент?..»

ГЛАВА 21 «Я в набат начинаю бить — во Фландрии буре быть…»

Примечания