Владимир Колышкин

Combat

Часть первая

ПОЛИГОН

1

Ровно в 8 утра по корабельному времени капитан Вёльд Хорнунг сел завтракать. В тот самый момент, когда он, очистив скорлупу, уже было собрался воткнуть ложечку в аппетитно-податливый белок, неведомая сила швырнула его через стол. Хорнунг шмякнулся на пол и, сбивая как кегли легкие стулья столовой, с треском врезался головой в межотсековую переборку. Перед тем как отключиться, он успел подумать с досадой: "Черт, мои яйца… всмятку!.."

Очнувшись, Хорнунг не сразу сообразил, что произошло и где он находится. От удара голова гудела как колокол, призывающий к заутренней мессе. Во рту ощущался противный привкус крови. В телеиллюминаторах, вместо серенькой мути изнанки пространства, зияли пучины космоса и сверкали звездные миры. Хорнунг нащупал на запястье левой руки мультивиз и нажал кнопку вызова.

– Фалд! Где ты там?

В каюту вошел Фалд – длинный, худой невозмутимый субъект с лошадиным лицом и асимметричными бакенбардами.

– Доброе утро, сэр.

– Вы что, издеваетесь! – вспылил Хорнунг. – Кой черт доброе… Потрудитесь объяснить, что случилось с кораблем? Почему мы болтаемся в обычном пространстве, в то время, когда мы должны еще добрых 12 часов флиповать в "гипере"? Имейте в виду, что через три дня мы обязаны стать под разгрузку в порту. Я не намерен платить штраф из своего кармана за опоздание… Вы, Фалд, как супермеханик тоже отвечаете за соблюдение графика полета. Что же вы молчите, язык проглотили?

– Но сэр… Вы же не даете мне слово вставить… – флегматично, без тени возмущения, ответил Фалд. – Докладываю: судя по показаниям приборов, накрылся конвектор тахионного ускорителя. Точнее – разрыв цепи в четвертой камере, может, еще что-нибудь… но это выяснится при вскрытии.

– Какое еще вскрытие?

– Это наше жаргонное слово, означающее ремонт первой категории сложности, то есть с разборкой и проникновением внутрь агрегата. Одним словом, требуется ремонт.

При слове "ремонт" лицо капитана из красного стало зеленым.

– Сколько времени потребует… ремонт? – подозрительно спокойным тоном спросил он, вытирая салфеткой яичницу с комбинезона.

– Если в пространстве, то, учитывая нулевую гравитацию в двигательном отсеке, – Фалд подергал себя за правую бакенбарду, которая от этой привычки всегда была значительно реже и короче, чем левая, и зашевелил большими мягкими губами, что-то подсчитывая в уме, -…то суток трое, а на планете с приличной силой тяжести – сутки, никак не меньше.

Хорнунг вскинул руки и закатил глаза, подавляя в себе сильное желание тут же придушить супермеха. Предвкушая взбучку, Фалд преувеличенно часто заморгал рыжими ресницами и начал оправдываться:

– Я вас честно предупреждал, что этот чертов блок нельзя насиловать… Он пока что слишком стар для этого. Беда с этими тахионными камерами, сущее наказание: одни детали стареют, другие молодеют. Их локальное временное несоответствие, право слово, просто-таки бич механиков. Квантовые эффекты при сверхсветовых скоростях…

Хорнунг в упор смотрел на лошадиное лицо Фалда, но тот продолжал невозмутимо нудным голосом:

– Вы же знаете, что в четвертой камере преобразователя время движется вспять, поэтому новые блоки не поставишь – они сразу же окажутся в лучшем случае на заводе-изготовителе, а то и просто перейдут в состояние досуществования, в руду то есть. Вот почему их на стендах искусственно старят, доводят почти до состояния хлама. Из этого-то утиля и собирают камеру.

– Я в супермеханике не разбираюсь, так что…

– Вот и инспектор тоже не разбирается, а пристал, сволочь: смени "четверку", дескать, слишком новый стал, гарантийный срок истекает. Я убеждаю его оставить мой старый новый блок, в нем, говорю, ресурса еще на два рейса хватит. Нет. Они слушать не хотят, велят: ставь новое старье, и точка, а то не подпишу предполетную аттестацию. Ну я и заменил… И результат не замедлил сказаться… Ведь у нас график – не передохнешь. Все на форсаже, да на форсаже, предельные ускорения, а блоки-то пока еще на ладан дышат. Их нельзя еще так гонять. Но кое-кто (красноречивый взгляд на начальство) мои рекомендации не принимает в расчет. Вот и пожалуйста – разрыв в цепи.

– Вы закончили? – ледяным тоном осведомилось начальство. – Вот и отлично. Не надо мне баки заливать субсветовыми эффектами и прочими подробностями, они у меня и так переполнены. Идите готовьтесь к ремонту. И учтите, что в вашем распоряжении сутки и ни секундой больше. Усекаете? Выполняйте.

– Слушаюсь, сэ-э-эр! – Прорычал уязвленный супермеханик, развернулся на 120 градусов, пригнул голову, чтобы не врезаться в притолоку люка, и удалился в свою епархию, грохоча магнитными подковами.

– Зальц! – рявкнул капитан, буравя глазами мультивиз. – Доложите обстановку!

– Айн момент, сэр… – лунообразная физиономия молодого человека с признаками раннего облысения, повернулась в профиль, очевидно, считывая показания с приборов. – Так… мы "всплыли" в шестом секторе Неприсоединившихся миров.

– А точнее?

– Штурманские карты выделяют систему тройной зведы Гентор. Поблизости находится отдаленный её компонент – звезда спектрального класса F5, колор-индекс + 44, температура – + 6600 по Кельвину, масса – 0,8.

– Что нам известно конкретно об этом чертовом независимом мире?

– То, что он независим.

– А конкретнее?

– Выходцы с Земли, эмигранты первой волны. Других сведений нет. Железный занавес, сами понимаете.

– Понимаю. Где мы можем сесть?

– Ближайшая планета – в 0,3 астрономических единицах, g = 0,9. Плотность атмосферы умеренная, близка к земной.

– Что ж, гравитация подходящая, – удовлетворенно произнес Хорнунг, – если там еще и дышать можно, будет замечательно. Хоть какая-то компенсация нашему невезению.

– В спектре атмосферы просматривается линия кислорода, но какова его концентрация, можно будет определить только на месте, взяв пробы воздуха.

– А как насчет обитаемости?

– Радарный идентификатор Лопеса-Голстейна показывает отсутствие излучения радиоволн, характерных для планет с крупными жилыми и промышленными объектами. Планета либо аграрная, с низким индексом развития, либо вообще необитаема.

– О'кей, Зальц. Это, по-видимому, то, что нас устраивает. Нам не нужны политические проблемы. Составь программу полета и посадки на эту планету, в районе где-нибудь средних широт.

– Будет сделано, шеф. Простите… а что, собственно, случилось?

– Гиперконвектор сдох.

– Ясненько. Слушайте, шеф, я тут засекаю позывные бродячей ремонтной станции. Может, двинем туда на пространственных. Расстояние – всего ничего: раза в полтора дальше, чем до планеты, зато – комфорт, первоклассный сервис. Там нас в два счета починят.

– Прекрасная мысль, парень, – сказал Хорнунг, и жесткая линия его губ сломалась в саркастической усмешке. – Там нас в два счета – обчистят. Знаешь ли ты, сколько стоит у них один час арендной платы только за одну стоянку? Я уже не говорю о ремонте. Здесь, за пределами Федерации, цены кусаются, как пираньи. А эти бродячие ремонтники – сущие грабители. Пользуются случаем обчистить тебя до нитки. И ничего не поделаешь – Независимые Миры не подписывали конвенцию "О честных ценах". А кто платить-то будет?

– Пусть Компания раскошелится… У них для этого специальная статья расходов имеется.

– Ну-ну, ты скажи это нашему Папе Карло из Главной бухгалтерии. И, если он докажет (а он докажет), что мы обратились к внешним ресурсам, не использовав на все сто свои внутренние, – мы с тобой быстренько окажемся младшими помощниками старшего подметалы взлетно-посадочных площадок. Компания не любит, когда транжирят ее денежки. Так что, будем надеяться на собственные силы.

2

– Прелестное местечко для тех, кто любит одиночество, не правда ли, шкипер? – с некоторой долей подхалимажа сказал Фалд, глядя в телеиллюминатор, после того как сухогруз "Орел" прочно утвердился на грунте всеми четырьмя опорами.

– Займитесь ремонтом, – сухо бросил Хорнунг, – а медитировать будем, когда получим жалование без премиальных… И помните: срок прежний – одни сутки.

Хорнунг уже смирился с опозданием и немного стал отходить. Вообще-то он был, что называется, неплохим парнем. Во внеслужебное время, на отдыхе, он преображался. Любил иногда пропустить по маленькой и поболтать с друзьями, с тем же Фалдом или (по большей части) с добродушным, жизнелюбивым Зальцем.

В такие минуты лицо этого темноволосого 36-летнего мужчины, обычно суровое, с крепким подбородком, расслаблялось, становилось умиротворенным. Глаза, голубовато-серые, утрачивали холодные оттенки стали, острые морщинки на переносице и возле глаз разглаживались. Выслушав хороший умный анекдот, он искренне и громко смеялся, показывая крупные белые зубы, и часто поправлял пятерней распадающуюся густую шевелюру. Но на службе он – кремень. Жестко очерченный рот говорил о твердом характере, впрочем, не лишенного доводов разума. Короче говоря, был он строг, но справедлив. И за это качество души снискал себе уважение не только среди своих подчиненных, но и среди всего летного состава компании Спейс Транспорт, Инкорпорейтед.

– Странная какая-то планета, – сказал штурман Зальц, когда они с капитаном вышли из корабля, чтобы размяться и ознакомиться с местностью. – Странная в том смысле, что очень уж тихо вокруг: ни птиц, ни зверья. А ведь планета – кислородная, должна кипеть жизнью. Возможно, даже разумной. Но даже с орбиты мы не обнаружили каких-либо признаков цивилизации. Впрочем, тут никогда нельзя быть уверенным до конца.

По местному времени было еще утро, но маленькое лимонно-желтое солнце уже начинало припекать. Они шли по земле, выжженной лучами этого безымянного светила, покрытой чахлой растительностью. Сухая и ломкая трава грязно-рыжего цвета пылила под ногами. Часто встречались ямы: заросшие травой и совсем свежие – конусообразные, глубокие и мелкие. Странные какие-то ямы, словно после метеоритной бомбардировки. Однако плотная атмосфера планеты исключала такую кучность попадания на сравнительно небольшой территории. Наконец им попались ямы еще более странные, явно искусственного происхождения. Квадратные и прямоугольные в сечении, они были достаточно глубоки, чтобы скрыть человека по самую макушку. Кто и для каких целей вырыл их?

В голове Хорнунга всплыли какие-то ассоциации. Как сквозь туман проступала и принимала все более отчетливые очертания догадка, и, когда они увидели круглое сооружение из серого (чуть ли даже не бетона!) материала, почти по крышу вкопанного в землю, с узкими окнами-щелями, – он как-то сразу понял, что они обнаружили остатки фортификационных сооружений самого примитивного типа. Квадратные ямы в таком случае были "окопами"… Или могилами?

Путь им преградила траншея шириной метра два и глубиной примерно в рост человека. Стены траншеи, которая, замысловато петляя, далеко уходила в обе стороны, были укреплены бревнами.

– Тут, похоже, шли сражения, – неуверенно высказал предположение Зальц. – Только вот вопрос: кто с кем воевал? Местные? Пришлые? Еще одна неизвестная война на безымянной планете.

Хорнунг нахмурился, озирая округу. Рядом с первым сооружением виднелось второе, попроще – бревенчатое, врытое в землю еще глубже, по самую крышу, оттого и неприметное сразу. Фактически оно являлось единым целым с траншеей – тоже укрытие, только с крышей. Над сооружениями в воздухе была раскинута маскировочная сеть. В таком положении ее поддерживали несколько длинных деревянных шестов. Сеть на удивление была еще в хорошем состоянии, даже почти не порванной, хотя и с застрявшей там и сям клочками высохшей травы и прочего мусора растительного происхождения.

– Знаете, кеп, в детстве я мечтал стать астронавтом-исследователем, – признался Зальц. – Но взрослая жизнь внесла свои коррективы.

Хорнунг мрачно хмыкнул:

– А что же тебе помешало? Ты ведь не женат.

– Мама посоветовала идти в торговый флот, и я пошел.

– Молодец, хороший мальчик. Маму надо слушаться.

Поверхностно смешливый Зальц по-настоящему не обладал чувством юмора, поэтому никогда не знал, когда шеф говорит серьезно, а когда шутит. Это не всегда удавалось определить по выражению лица. Тем более, когда капитан вот так хмурится.

– Но мечта открыть автохтонную культуру до сих пор живет во мне, – сказал неженатый штурман. – Может, нам действительно посчастливилось обнаружить местную цивилизацию, а кеп?

– Или следы ее гибели… – мрачно промолвил Хорнунг.

– Капитан, вы чувствуете, какой запах?

Хорнунг осторожно принюхался, ожидая уловить тошнотворный запах тления, но ничего такого не уловил. Тогда он вопросительно воззрился на спутника.

Зальц зажмурил глаза и блаженно потянул носом.

– Чувствуете, как пахнет денежками? – сказал штурман и захохотал неприлично тонким голосом. – Цивилизации на дороге не валяются. Даже за ее останки Музей военной истории Федерации отвалит нам приличное вознаграждение!

– Глупости, – по взрослому трезво высказался Хорнунг. – Пацан, мечтатель. Скорее всего, это следы человеческой деятельности.

– Как знать! Кеп, разрешите, я тут немного покопаюсь?

– Валяй…

Штурман словно захмелел от счастливой находки. Несмотря на свой избыточный вес, он легко спрыгнул в траншею и проворно побежал к деревянному сооружению, которое Хорнунг успел уже идентифицировать со старинным словом "блиндаж".

Капитан встал на край бруствера и так же легко и мягко спрыгнул на земляное дно траншеи. Несколько уменьшенная сила тяжести по сравнению со стандартной (земной) позволяла исследователям постоянно чувствовать силу своих мышц. Тело все время было как бы на взлете. Очень приятное чувство. Правда, в связи с этим наблюдалась некоторая эйфория, впрочем, легко контролируемая опытными астронавтами.

Напротив блиндажа траншея расширялась полукругом. Сверху, на уровне головы, лежали мешки, набитые, по-видимому, песком. Вот уже несколько минут капитан переживал ощущение чего-то знакомого. Но потом он осознал истоки этого чувства: окружающее слишком походило на декорации к съемкам фильма на тему исторических битв XX века.

Вернулся Зальц и с сожалением сообщил, что блиндаж пуст, но от неудачи исследовательский дух его еще больше взыграл, и он тот час же потянул Хорнунга к другому сооружению.

Хмурые его стены были сделаны из примитивного бетона. Теперь Хорнунг определил это точно, царапнув ногтем серый искусственный камень. Прямые попадания допотопных снарядов и пуль основательно попортили и без того непрочный материал. Однако в целом сооружение не очень сильно пострадало и, очевидно, возлагаемые на нее задачи выполнило, и при случае могло, вероятно, выдержать еще не одну атаку.

– "Дот", – произнес Хорнунг тихо, будто про себя.

– Что вы сказали? – переспросил напарник.

– Я говорю, раньше это называлось ДОТОМ.

Они толкнули незапертую металлическую дверь, изрядно поржавевшую, и вошли в низкое помещение. Спертый воздух имел привкус железа. В длинные узкие окна-бойницы, расположенные горизонтально, прорывались яркие прямоугольные потоки дневного света, но все равно в помещении дота было сумрачно и тоскливо. Даже суетливый танец пылинок в солнечных лучах не оживлял всеобщую угрюмость атмосферы.

Когда глаза привыкли к полумраку, исследователи увидели деревянные стеллажи, высившиеся по обе стороны двери. Тускло отсвечивая металлом, на полках громоздилось старинное оружие. Оружие, впрочем, находилось в отличном состоянии и могло быть хоть сейчас пущено в ход.

Слева в углу виднелся небольшой овальный пульт. Хорнунг наклонился над ним, стараясь понять, что к чему. Несколько кнопок, переключатели тумблерного типа. Графическая символика под некоторыми кнопками была более или менее понятна. Например: человек в каске, воздушный летательный аппарат, а это, вроде бы, вездеход на гусеницах с башней и трубой из нее торчащей.

– Тут и чайнику ясно, что это пульт связи, – сказал Зальц, щелкая выключателями и манипулируя с кнопками. – Только уж больно древний, примитивный и какой-то некомплектный…

– Не трогал бы ты его лучше, – морщась, ответил Хорнунг, – а то еще взлетим на воздух. Кто их знает, может, у них здесь была предусмотрена система самоликвидации на случай захвата дота противником.

Хорнунг отогнал Зальца от пульта и тот, ни мало не огорчившись, принялся осматривать стеллажи с оружием. Он с увлечением рылся на полках, сопел, громыхал тяжелыми винтовками, перебирая их, громко, смачно щелкал затвором. Сейчас он походил на ребенка, который попал в магазин битком набитый интересными, чрезвычайно забавными игрушками.

Тем временем капитан осторожно вскрыл и проверил содержимое нескольких больших деревянных ящиков, выкрашенных темно-зеленой краской. Как он и подозревал, там находились боекомплекты к различным видам вооружений – все в довольно приличном состоянии. Но нигде: ни на ящиках, ни на боекомплектах не стояло маркировочного клейма. Кто произвел продукцию, где? Неизвестно. Что ж, весьма предусмотрительно. Если производитель неизвестен, некому и претензии предъявлять, в случае какого-нибудь щекотливого инцидента.

– Смотрите, капитан, – воскликнул штурман, направляясь из своего темного угла поближе к свету, где стоял Хорнунг, – какую штукенцию я откопал…

Зальц держал в руках тяжелую бандуру с прикладом, походившим на акулий хвостовой плавник и стволом, упрятанным в металлический дырчатый кожух. По полу волочилась длинная лента с тускло блестевшими патронами.

– Голову даю на отсечение, что это пулемет, – заявил шустрый исследователь древностей. – Да еще, по-моему, крупнокалиберный!.. А это у него что, ножки?

Зальц дернул и откинул в сторону две штуковины, укрепленные на конце ствола.

– Да, они похожи на ножки, – сказал Хорнунг, – но называются они почему-то "сошками".

Он принял из рук товарища оружие, повертел его, поднял прицельную рамку. Потом открыл крышку приемника патронов. Лента вырвалась из короба и с глухим стуком брякнулась на бетонный пол. Хорнунг заглянул с казенника в ствол и нашел его идеально чистым.

– По внешнему виду напоминает германский ручной пулемет "МГ", образца 1934 года, бывшего на вооружении Вермахта, – с видом знатока определил Хорнунг, – Калибр – 7,92. Для своего времени – мощная, дальнобойная машинка. – Он сжал пистолетного типа ручку и прицелился в окно. – Широко применялся во время так называемой "Второй мировой войны".

– Ух ты! Настоящий старинный пулемет моих земных предков! Вот бы пострелять из него, а?

– Сейчас нам для полного счастья как раз не хватает стрельбы, – отозвался Хорнунг и продолжил, стараясь не сбиться на менторский тон. – Запомните, штурман-связист: главная опасность на незнакомой планете это не монстры, которые, возможно, там обитают, и даже не агрессивные туземцы. Главная опасность – беспечность. Беспечность и потеря бдительности – вот главный наш враг. Сколько хороших парней расстались с жизнями на вполне безобидных, на первый взгляд, планетах, только потому, что позволили себе расслабиться. Так что, давай не совершать необдуманных поступков и, я уверен, тогда нам не пригодятся те гробы, что лежат в кладовой нашего корабля.

Хорнунг замолчал, недовольный собой – он все-таки сбился на нравоучения, а это верный признак надвигающейся старости.

– О'кей, капитан, – смиренно произнес Зальц. – Я понял. Отныне – я сама бдительность: вождь краснокожих, подписывающий договор с бледнолицыми; Майкл Джезеб в салуне на планете негодяев… Но, признаюсь, вы меня приятно удивили. – Искреннее восхищение осветило круглое лицо штурмана. – Откуда, простите, у вас такие познания в древнем оружии?

– Считай, что у меня появилось новое хобби. Мне на день рождения подарили старинную книгу с бумажными страницами. Очень редкий экземпляр. Энциклопедия по древнему оружию. От Троянской войны до начала эпохи колонизации космоса.

– Класс! А как же ваше старое хобби, вы, кажется, одно время коллекционировали гвозди? Или вы теперь начнете собирать старинное оружие?

– Одно другому не мешает, наоборот, расширяет кругозор. А насчет оружия, это идея вовсе не плохая…

– Вот это да! Смотрите, кеп, пушка!

Зальц уже оставил пулемет и теперь волок какую-то длинную трубу тоже оснащенную сошками. На конце ствола был привинчен квадратный набалдашник, с другого конца оружия – приклад.

– Ручная пушка, ну и ну… самая маленькая из пушек, – уважительно сказал Зальц и потрогал набалдашник. – А это, надо полагать, дульный тормоз…

– Я бы сказал, что это самое большое ружье. Бронебойное ружье.

– Ого! Ничего себе ружьишко… На каких же зверюг охотились с таким ружьишком? Уж не на тех ли, что мы встречали в прошлом году на Флостере VI. Помните, кеп, у них еще панцирь был толщиной два дюйма.

– На Земле водились зверюги пострашнее. Броненосцы с Флостера пустяк по сравнению с ними.

– Вы имеете в виду бронтозавров, кеп?

– Я говорю о танках. Были такие: "тигры", "пантеры", "леопарды", "Т-34" и прочие…

– Сведения из вашей книги?

– Да. В разделе "Вторя мировая война". Там некий Сиуард Ремфорд – он был англичанином, и сам непосредственно участвовал в сражениях – описывает страшные вещи… Зальц, ты что-нибудь слышал о Второй мировой войне?

– Так, в общих чертах наряду с пирамидами Хеопса. Честно сказать, мне на ум все лезет Вторая Центаврианская, двенадцатидневная война.

– Я говорю о Второй мировой войне, которая была на планете Земля в 1939 – 1945 годах Христианской эры.

– Да понял я, понял, не дурак. Нет, кеп. Я и о Первой-то мировой ничего не знаю… а сколько их вообще было – этих мировых, если они под номерами?

– Официально, согласно исторической науке, считается что две.

– И только-то! А неофициально?

– Некоторые полагают, что их было больше. В конце ХХ века, когда распалась великая держава русских, а в XXI веке – США, Объединенная Европа лицом к лицу столкнулась с сильным Азиатским Союзом, тогда впервые после 45-го года было применено ядерное оружие… Да, еще был Индо-Пакистанский ядерный конфликт. Только не помню, до или после азиатско-европейской войны. В конце Великой смуты началось бегство в космос: строительство больших орбитальных городов, в основном это были европейские, японские, Новой России и Нового Американского союза города. Потом началось заселение планет, полеты к звездам и основание там колоний… Постепенно колонии вокруг Беты Центавра стали возвышаться. Особенно выделилась планета Генриетта, которую открыл космолетчик Фред Котланц и назвал её так в честь своей возлюбленной. Планета Генриетта, и стала в последствии столицей нашей Звездной федерации…

– Извините, капитан, это мы проходили в колледже.

– Да нет, это я так, для полноты картины… Я не сомневаюсь, что ты знаком более или менее с Новой и Новейшей историей Федерации А вот что касается, истории Древнего мира, истории матери-Земли, то тут, стыдно признаться, я тоже, как и многие, полный профан. Но надеюсь со временем расширить свой кругозор.

– Если вы помните, капитан, я родился в немецкой колонии на Марсе. Там мой фатерлянд. Я хорошо знаю всю двухсотлетнюю историю колонизации Марса. Помню многие имена героев Войны за независимость… А Земля… что ж, теперь это – один из многих обитаемых миров расплодившегося человечества.

– А я родился от Земли и того дальше, в космическом челноке, где-то в районе Гаммы Водолея. Детство и юность прошли на Генриетте… Конечно, теперь мы, жители Беты Центавра, считаемся столичными штучками. Земля для нас – захолустная провинциальная планета. Ты прав, у человечества теперь много миров, которые можно считать свои домом. Но историческая родина одна. Планета предков – Великая Земля, воспетая в песнях и легендах. Мать-прородительница рода человеческого. Ее забывать нельзя. Оттуда тянутся наши корни: твои, мои… У тебя – из седой Германии, у меня – из ледяной Исландии…

– А давайте, кеп, в следующий отпуск махнем на старушку-Землю, походим по ее городам-музеям… Познаем историю, что называется, из первых рук. Пригласим Фалда, он ведь коренной землянин. Пусть покажет, что там есть интересного… И обязательно посетим Голливуд. Настоящий, старый Голливуд. Я обожаю эти его древние боевики. Кстати, там снимались хорошие исторические картины.

– Хм… в этом смысле я бы не стал особенно доверять Голливуду. А вообще-то, идея отличная! Фалд возьмет своих сорванцов. Пусть припадут, так сказать, к истокам. Это хорошее лекарство от столичного снобизма…

– А на обратном пути заедем на Марс. Хотелось бы посмотреть, как там поживает мой родной город – Франкфурт-на-Большом Канале. Я со школьных лет там не был…

Штурман заметил, как увял энтузиазм командира, едва он помянул детей Фалда, потому что о своих Хорнунг мог только мечтать по причине стойкого бесплодия жены.

Зальцу пришлось тактично закруглить эту тему:

– Эх, черт побери, хорошо мечтать об отпуске, но дело есть дело. Как мы поступим с оружием? Не бросать же его здесь. Оно так и просится в музей.

– Я думаю, что астроархеологи с этим справятся лучше.

– Ну хотя бы пулеметик прихватим с собой, – просящим голосом сказал Зальц, – ма-а-аленький…

– Зачем?

– Мы же тут будем до утра торчать, а вдруг к нам на вечерний чай заявятся в гости аборигены? Судя по их пристрастию к оружию, они вряд ли станут уважать людей, у которых нет пулемета.

– На этот случай у нас имеется личное оружие. – Хорнунг похлопал себя по бедру, где у него висел дезинтегратор "Флаш-МХ".

– А-а… – махнул рукой напарник. – Пукалка. Дальность стрельбы 100 метров. А главное, шума от него не больше, чем от бутылки шампанского. Туземцы же, как известно из истории, больше всего боятся грохота…

– Вряд ли мы узнаем, чего боятся туземцы… и есть ли они вообще.

– Ну, хотя бы это ружьишко… для домашней коллекции. Имеем право как первооткрыватели. У меня появилось желание тоже заразиться каким-нибудь редкостным хобби.

– Эх, Гельмут, все-таки играет в тебе кровь твоих воинственных германских предков. Слава Богу, что тебе никогда не придется применять эту штуку в настоящем бою, как это делали наши славные пращуры, стреляя друг в друга. Ладно, вопрос об оружие пока оставим открытым. Вдруг действительно появятся хозяева. Им, скорее всего, не понравится, что мы берем без спроса чужое…

Хорнунг внезапно замолчал и настороженно прислушался. Зальц тихонько положил противотанковое ружье и тоже навострил уши. Откуда-то издалека доносился гул. Звук нарастал, становился мощнее, холодной змеей заползал в душу, вызывая неосознанную тревогу.

– Может, Фалд пробует двигатели? – не очень уверенно предположил Зальц.

– Непохоже… И потом, он только приступил к ремонту. Это что-то местное… К выходу, – приказал Хорнунг, – быстро!

Они выскочили из дота и остановились как вкопанные, пораженные увиденным. Вдали, на северо-западе, у самого горизонта, над ржавыми холмами в небе вилась длинная черная змейка. Приглядевшись, можно было увидеть еще одну ленточку, которая иногда сливалась с первой. Змейки неторопливо распухали, увеличивались в размерах, превращаясь в подобие тучи, которая постепенно стала распадаться на составные части в виде мелких точек.

Если бы не гул, явно исходивший от "тучи", ее можно было ошибочно принять за огромную стаю птиц. Некоторые точки уже превратились в крохотные крестики, медленно движущиеся на фоне желтого раскаляющегося неба. Хорнунг судорожно рванул из наружного кармана электронный бинокль, приставил к глазам. Сработала автоматическая наводка на резкость и увиденное ошеломило капитана.

Да, несомненно, это были летающие машины. Причем, самой древней, допотопной конструкции, из тех, что назывались аэропланами или самолетами. Судя по внешнему виду аппараты можно было идентифицировать с машинами земной авиатехники сороковых годов ХХ века. Именно о них еще недавно читал Хорнунг, но никак не предполагал встретить их действующие аналоги. Самолеты летели, выстроившись звеньями по пять машин в каждом. Счетчик сошел с ума, пытаясь подсчитать количество приближающихся объектов.

– По-моему, это туземцы, сэр, – нервно сказал Зальц, переходя на официальную субординацию.- Летят нас встречать. Правда, их делегация несколько многовата, но эти провинциалы так любопытны… – Он глядел в свой бинокль на приближающуюся железную армаду и говорил почему-то шепотом, словно опасался, что туземцы, которые находились в своих жутко гудящих машинах, могут его услышать. – Ну и колымаги… кажется, у них движителем служит воздушный винт. Анахронизм!

Зальц попытался усмехнуться, но смешок вышел жалким: уж больно зловещим был гул моторов у этих черных механических ястребов.

– Очень похожи на "мессершмитты", – сказал Хорнунг тоже приглушенным голосом. – Концы крыльев резко обрезаны, коробчатые воздухозаборники, по два под каждым крылом и наклонные стойки для поддержки хвостовых плоскостей – характерные их особенности.

– Что такое "мессершмитт"? – спросил штурман срывающимся от волнения голосом.

– Немецкий военный самолет времен второй мировой, полное название этого образца – "Мессершмитт – 109", принадлежал к классу легких истребителей, вооружение: пушка, пулемет, но мог нести по две двухсоткилограммовые бомбы…

– Неслабо, – стуча зубами, пролепетал Зальц. – Нам и одной хватит, чтобы в жмурики записаться.

– Одной вряд ли отделаемся, сзади летят машины другого типа, похожие на "Юнкерсы", "Ю – 87", а они – пикирующие бомбардировщики… Ох, чует мое сердце, не для объятий они летят.

Хозяева планеты неумолимо приближались, держа курс на позиции, занятые чужаками.

– Фалд! – крикнул капитан в микрофон мультивиза. – Байрон Фалд, срочно ответьте мне! Это я, Хорнунг… Вы слышите меня, Фалд?

– По-моему, он снял браслет, – вставил слово напарник.

– Чертов "поэт", я его пристрелю! – взвился Хорнунг. – Под суд отдам, мерзавца! Ну доберусь я до него…

– Остыньте, сэр, – примирительным тоном сказал Зальц. – Бог даст, может, и пронесет – не заметят нас. Туземцы, видать, еще не до конца истребили друг друга. По всему видать, у них тут война. Держу пари, что они идут на более важную цель, а вовсе не затем, чтобы прихлопнуть троих ни в чем не повинных космических дальнобойщиков. Если только их внимание не привлечет наш "Орел"…

Хорнунг, повернув голову, злобно смотрел в сторону корабля. До него была миля с небольшим, и он действительно находился на периферии возможной зоны поражения, при условии, что самолеты не изменят курс. "Если хорошенько припустить… – подумал он. – Нет, не пойдет, слишком открытая местность. Лучше не высовываться. Может и в правду отсидеться здесь. Пусть себе воюют, наше дело – стороннее…"

Рокочущий гул воздушной эскадры возрос уже до такой степени, что хотелось заткнуть уши. Наглухо. Но это мало бы помогло: низкий звук, частично переходящий в инфрадиапазон, воспринимался уже не только ушами, но и всем телом. Они стояли под маскировочной сетью, и можно было с уверенностью сказать, что с воздуха их не заметят. Однако инстинкт, доставшийся от животных предков, требовал немедленно забиться в норку, достаточно прочную, в такую, как, например, железобетонный дот. Разум же подсказывал, что укрепленные точки, как раз и могут являться объектами атаки, и потому держаться от них надо как можно дальше.

Мозг, раздираемый противоречивыми сигналами, оцепенел. Люди застыли на месте как буридановы ослы и, затаив дыхание, смотрели в небо, моля Создателя, отменить ничем не заслуженную кару.

Воздушная армада уже не ползла, а стремительно накатывалась ревущей железной волной. Огромные крестообразные тени пронеслись по земле, и первые звенья самолетов как вихри мелькнули над головами астронавтов, позволяя без всякой оптики разглядеть на своих крыльях и фюзеляжах устрашающие знаки и разухабистые символы: кресты, сдвоенные молнии и карточные масти.

И тут, ко всеобщей вакханалии чудовищного рева моторов и клокочущего воя воздуха, вспарываемого винтами и широким плоскостями проносящихся самолетов, добавился пронзительный свист. БОМБЫ! Случилось то, чего они больше всего боялись.

Хорнунг машинально взглянул на звездолет и увидел, как над ним раскрывается, играя всеми цветами радуги, силовой зонтик. ""Орел", может быть, и уцелеет, а вот уцелеем ли мы?!" – Эти мысли вспыхнули и погасли в голове капитана. Леденящий душу вой падающих бомб вытеснил из нее всякую способность о чем-либо думать, кроме как о том, что с высоты 500 метров свободно падающее тело достигает земли за 10 секунд. Хватит, чтобы лечь на дно траншеи и прочитать последнюю молитву. Но все пошло наперекосяк.

Как чертик на пружинках из траншеи выпрыгнул Зальц и, показывая чудеса ловкости в преодолении препятствий, что есть силы припустил по открытому полю. Теперь он имел вид перепуганного ребенка. А куда обычно бежит испуганное дитя? Конечно, домой. Вот и Зальц бежал в сторону корабля, где бы он почувствовал себя в безопасности.

Не отдавая отчета в своих действиях, Хорнунг бросился грудью на бруствер, отшвырнув бинокль, перевернулся через бок, вскочил на ноги и в три-четыре огромных прыжка догнал охваченного паникой штурмана и, обхватив его руками, упал вместе с ним на дно ближайшей воронки. И все это под свист, переходящий в хриплый вой, сверлящий затылок и рвущий барабанные перепонки.

И вот первые подарки туземцев легли на грунт. Земля качнулась и стала дыбом. Казалось, само небо раскололось от взрывов сотен бомб. Хорнунг и Зальц, оглохшие от грохота и рева, полузасыпанные землей, лежали на дне воронки в каком-то сумеречном состоянии сознания. Вся местность вокруг непрерывно вздрагивала, выбрасывая вверх чудовищные фонтаны грунта, пламени и несущего смерть металла. Тугие ударные волны сжатого воздуха вихрем проносились над их головами, обдавая жаром и вонью взрывчатки. Померкшее сознание людей потеряло способность к ориентации в пространстве и во времени. Казалось, что стороны света перетасовались, как карты в колоде, когда безумная планетка несколько раз словно бы крутнулась перпендикулярно своей оси. То же и со временем. Они не смогли бы сказать: продолжалась ли бомбежка пять минут или целую вечность.

3

Хорнунг очнулся от звенящей тишины. Перед глазами маячил наполовину засыпанный землей чей-то рубчатый каблук. По нему деловито полз красный жучок. Время от времени он поднимал жесткие надкрылки и распускал свои трепещущие на ветру слюдяные крылышки, словно пытаясь взлететь, но, очевидно, передумав, снова складывал их и продолжал ползти к своей только ему одному известной цели.

Местная "божья коровка", с вялой отрешенностью подумал Хорнунг. Ползет себе, как ни в чем не бывало. Словно и не ходила земля ходуном и не гуляла в округе грохочущая взбесившаяся смерть, вырвавшись на волю из тесных металлических контейнеров. Это просто чудо, что они остались в живых. Впрочем, почему же чудом? Вовсе не чудом, а благодаря старой доброй теории вероятности да еще вовремя прочитанной книге о Второй мировой войне, где между прочим сообщалось, что опытные солдаты во время бомбежки частенько использовали для укрытия старые воронки, потому что по своему и чужому горькому и счастливому опыту знали – бомбы дважды в одно место не падают. Эту, казалось бы, совершенно для него бесполезную информацию он мог попросту забыть, но она, к счастью, отложилась в каком-то дальнем уголке его сознания, чтобы в решающую секунду драгоценный опыт предков пришел на помощь. И этим опытом Хорнунг готов был поделиться с воинственными туземцами. И еще хотелось бы донести до их сознания одну простую истину – о бесполезности всяческих войн.

Хорнунг вспомнил детский стишок и мысленно продекламировал его:

Божья коровка

На небко лети,

В твоем доме пожар,

К своим детка спеши.

Жучок словно бы услышал его, вновь распустил свои крылья и, воспользовавшись очередным порывом ветра, наконец-то взлетел и быстро скрылся из вида.

И тут же несколько придушенно запел зуммер мультивиза. Это вывело Хорнунга из оцепенения и вернуло в реальность кошмара. Секунды две-три он искал свои руки. К своему удивлению, он нашел их на прежнем месте, стряхнул землю, протер прибор и нажал кнопку приема.

– Хэлло, капитан, вы живы? – физиономия Фалда была перепачкана машинным маслом, но выглядел он спокойным. Все-таки флегматичная нервная система имеет свои преимущества.

– Что с кораблем? – спросил Хорнунг ссохшимся голосом.

– Порядок! Не пострадал. Я в двигательном отсеке был, когда началась эта заварушка. Подумал было, что началось землетрясение, а потом выглянул… Чего это они? Как с цепи сорвались…

Хорнунг кашлянул, прочищая глотку и багровея от ярости, завернул длинное ругательство на каком-то варварском наречии, эмоциональная энергия которого была столь мощной, что создала помехи в связи. Экранчик подернулся рябью, вытесняя недоуменное лицо Фалда. Когда унылая физиономия механика вновь показалась на экране как в прицельной рамке, Хорнунг выпалил:

– Почему снял браслет?!

– Видите ли, шеф, он мне мешал работать. Мне же пришлось лезть в "магнитку", а там от него все равно никакого толка…

– Готовь корабль к старту, – сквозь зубы приказал капитан.

– На это уйдет не менее часа, – промычал Фалд. – Я разобрал камеру ускорителя и снял все крепления. При старте все развалится.

– Так закрепи все снова и побыстрей! – зло бросил Хорнунг и отключил связь.

Тем временем Зальц уже очнулся и сидел на дне воронки. Он мотал головой, стряхивая с волос комья и пыль сухой земли, но делал это как-то замедленно, словно пьяный – видно было, что он еще не совсем пришел в себя после бомбежки. Хорнунг присел на корточки возле своего штурмана, тихонько толкнул его в плечо и, отвинтив колпачок фляжки, сказал уже спокойным голосом:

– На-ка, хлебни немного коньяка, – и, усмехнувшись, добавил: – С боевым крещением тебя, как говаривали когда-то наши прадеды.

К чести капитана надо сказать, что характер его (довольно-таки вспыльчивый) обладал одним ценным качеством, как человека и как руководителя: какие бы громы и молнии не метал он в провинившегося, других, невиновных, это ни коем образом не задевало. Подчиненные Хорнунга не знали, что значит попасть начальнику под горячую руку. Впрочем, объяснения супермеха удовлетворили капитана, и тот был реабилитирован.

– Ну ты как, в порядке? – спросил он своего напарника. – Идти сможешь?

– Думаю, что смогу… Нога немного побаливает, но это пустяк – подвернул, когда падал. Минут пяток посидим, оклемаюсь, и пойдем.

– А куда это ты побежал?

– Да черт его знает… Потерял контроль над собой. Знаете ли, никогда раньше не попадал под бомбежку. Не успел еще привыкнуть.

– Я тоже с ней знаком был только теоретически, – сказал Хорнунг с улыбкой и хотел добавить, что эта теория и спасла их жизни, но промолчал, завинтил фляжку и прикрепил ее к поясу. Нагнувшись, взял штурмана за предплечье.

– Давай-ка я помогу тебе выбраться наверх, посидим на ветерке, а то здесь дышать нечем.

Серые от пыли они выкарабкались из воронки, нашли подходящий пригорок. Зальц сейчас же сел и принялся растирать лодыжку правой ноги. Хорнунг оглядывал округу. Воздух еще был мутноват, как после первого дня творения, с сильным запахом химической взрывчатки и пережженной земли. Взвешенная пыль, мельтеша, струилась по ветру, в том же направлении медленно плыли черные нити копоти. Кое-где свежие воронки дымились, но очагов огня нигде не наблюдалось, собственно потому, что гореть-то было нечему.

В общем, адский мрак постепенно рассеивался. Уже кое-где пробивались, похожие на театральные прожектора, желто-зеленые лучи светила, и яркие пятна, упавшие на землю, несколько оживили мрачный пейзаж. Да, несомненно, почва нуждалась в оживлении! Кратерообразных ям прибавилось в таком количестве, что вся местность еще более стала походить на лунный ландшафт. Последние остатки растительности были уничтожены. Теперь перед ними лежала голая каменистая пустыня, по которой нельзя было толком ни пройти, ни проехать.

Вновь послышался отдаленный гул – низкий, рокочущий. Прозвучал и пропал. У Хорнунга оборвалось сердце. Померещилось или?.. Нет, не померещилось. Зальц тоже насторожился. Мышцы его лица так напряглись, что кожа упруго натянулась, заметно дернулись уши и слегка отъехали назад волосы. Гул снова возобновился – то затухающий, то усиливающийся при напоре ветра. Звук – теперь в этом не было никакого сомнения – шел с той же стороны горизонта, откуда прилетели самолеты. Штурман проворно вскочил на ноги и, покосившись, замер в неудобной позе, щадя больную ступню.

– Опять авианалет?

– Не думаю, характер звука определенно другой.

Замечание капитана было верным. Самолеты тоже издавали низкий звук, заунывно-ровный, как бы на одной ноте. А этот походил на утробный рык тысяч хищных животных, колебался по высоте и тональности. И еще время от времени слышался какой-то лязг, явно механического происхождения. Так и стояли они в напряженной бездвижности, пока вдали, опять же с северо-западной стороны, за возвышенностью, не увидели маслянистые, сизовато-коричневые дымы, сносимые легким ветерком в сторону их корабля.

– Интересно, какой еще сюрприз они нам приготовили? – с нотками усталой обреченности сказал штурман и инстинктивно придвинулся к командиру. – Не иначе, как полевые кухни волокут для пикника. Беспокойные ребята, ей-богу!

– Сдается мне, что принимать нас решено по полной программе, – сказал Хорнунг, закуривая первую утреннюю сигарету.

– Никак не возьму в толк, что мы такого плохого им сделали? – не унимался Зальц. – Сели без разрешения? Так знали бы, кого запрашивать – запросили бы… Пошлину не заплатили? Так придите и скажите – культурно и вежливо. Мы рассмотрим. А то сразу бомбами по башке. Дикость какая-то. Варварство.

– Как самочувствие, штурман? – поинтересовался Хорнунг, делая быстрые нервные затяжки и выпуская дым через нос. – Боишься?

Зальц молча дернул плечом и слегка искривил полные губы. Потом вспомнил, что вопросы командира требуют обязательного ответа, отрапортовал скороговоркой бывшего югендскаута: – Готов к труду и обороне!

На вершине пологого холма, расположенного в трех милях от их позиции, появились и начали спускаться некие черные точки. Несомненно, какие-то машины. Это они натужно гудели и испускали дымы. Еще одна группа машин выехала в долину из-за подошвы возвышенности.

Зальц отыскал свой бинокль и, забыв про автоматику, принялся яростно крутить варньиры настройки вручную. Руки его заметно дрожали.

О майне мутер, роди меня обратно!.. – возгласил он дрогнувшим голосом, припав к окулярам. – Сэр, кажется, про этих чудовищ вы говорили недавно…

Хорнунг отобрал у него бинокль (свой он где-то потерял) и навел его на еще одну приближающуюся армаду, на этот раз сухопутную.

Каждая машина представляла собой бронированную коробку на гусеничном ходу, сверху располагалась небольшая обтекаемая башня с горизонтально торчащей из нее трубой. Труба, конечно же, – орудийный ствол. Очевидно, это был танк. По-варварски простая конструкция, но недвусмысленная по своему назначению. Машина была страшна не столько мощью своего вооружения, сколько психологическим воздействием на противника. Что-что, а воздействовать на нервы друг другу и наши предки умели отлично.

Хорнунгу показалось вдруг, что эти бронированные монстры прямиком сошли со страниц недавно прочитанной им книги. До чего же все-таки странны гримасы реальности, в которой мы живем.

Вскоре противника уже можно было разглядеть невооруженным взглядом. Впереди ползли, выбрасывая вверх сизые струи дыма, тяжелые угловатые машины, по своим конструктивным особенностям и внешнему виду напоминавшие немецкие танки из знаменитой серии "Тигр". За ними виднелись танки облегченного типа с узкими гусеницами. В раскаленном воздухе контуры бронированных чудовищ дрожали и расплывались, исчезали и вновь появлялись, как волшебная фата-моргана. "Господи, помилуй нас!" – беззвучно прошептал Хорнунг.

Вдруг головные машины остановились и замерли неровной, ломаной линией. Вслед за ними остановились и другие машины. Арьергард, вздымая к небу желтые клубы пыли и сизые выхлопы, мчался на полном ходу к поджидавшему его авангарду. Враг подтягивал слишком растянувшиеся силы, сжимая их в мощный бронированный кулак. Железный зверь готовился к прыжку.

– Послушай, Гельмут, сказал Хорнунг, – у тебя какого цвета нижнее белье?

– Да ладно вам… – обиделся штурман. – Вы меня совсем уж за труса держите. Не беспокойтесь, не обдристался – чистое у меня белье.

– Я тебя не спрашиваю, чистое белье у тебя или грязное, я спрашиваю: какого оно цвета! Отвечай быстро!

– Ну, белого и желтого цвета у меня белье! – заорал Зальц, краснея как девушка, и уточнил: – майка – желтая, кальсоны – белые.

– А у меня красное с черным, – сообщил Хорнунг, так что раздеваться придется тебе. Живо снимай кальсоны, а я поищу палку подлиннее и покрепче.

– Это еще зачем?.. – плаксивым голосом протянул напарник.

– Чтобы оттянуть тебя дрыном по заднице, идиот!

– Вы что, капитан, ополоумели?

– О, Господи! – вскричал Хорнунг, воздев очи горе. – Сдаваться будем, нужен белый флаг, ты понял! И не грубите командиру, юноша, а выполняйте приказ.

– А-а-а! – обрадовано вскричал штурман. – Слушаюсь, сэр! Истинно мудрое решение…

Хорнунг подбежал к одному из деревянных шестов, поддерживавших маскировочную сеть, расшатал и резким движением рук вырвал его из земли. Древко было готово, осталось дело за флагом. Тем временем Зальц уже скинул комбинезон и, не снимая ботинок, стягивал с себя короткие, чуть ниже колен, шелковые подштанники ослепительной немецкой белизны. Оставшись в одной майке, он, стеснительно косолапя, одной рукой оттянул передний край подола как можно ниже, а другой рукой бросил начальнику свой интимный предмет туалета.

Капитан с треском разорвал гладкую прохладную ткань в одно широкое полотнище, после чего привязал его за две штанины к древку. Получился отличный белый флаг, большинству разумным расам известный как символ нежелания проливать чью-либо кровь. Хорнунг снова вспрыгнул на бруствер, нашел подходящий бугорок с рыхлой землей, воткнул в него флагшток и для верности обложил нижний его конец камнями. Зальц уже опять надел комбинезон, и они уселись поблизости прямо на горячую землю и стали ждать парламентеров, чтобы заявить им о своей полной капитуляции. Белые подштанники гордо реяли на ветру, демонстрируя чуждой космической расе свое самое сокровенное.

Парламентеры, однако, не спешили. Из людей или им подобных вообще никого не было видно. Одни лишь танки сновали туда сюда, продолжая маневрировать, заканчивали боевое построение. Легкие танки все сгруппировались в центре, тяжелые прикрывали фланги и фронт. Излюбленная манера строя панцирных соединений вермахта, при начале атаки. Очевидно, они предполагали встретить серьезно сопротивление со стороны противника. Это было смехотворно, если под противником понимались два легко вооруженных и совершенно неопытных в боевом отношении человека. Впрочем, при желании, можно было вооружиться и кое-чем потяжелее, но вот самое желание у людей как раз и отсутствовало.

Сидя на открытом месте, на виду у неприятеля, астронавты, конечно, сильно рисковали. Людей так и подмывало вскочить и укрыться в траншее. Но чтобы продемонстрировать свое миролюбие, они должны были пойти на риск. Ровно в такой же степени, как маленькая собачка подставляет свое самое уязвимое место – шею – под страшные клыки огромного пса. Собачка как бы говорит: я лежу пред тобой беззащитная, можешь меня убить, если тебе совесть позволяет. Среди собак этот способ капитуляции безотказен. Среди людей, правда, он часто дает осечки. Человек давно доказал, что он гораздо хуже собаки. Однако ничего поделать с этим невозможно, приходится рисковать, уповая на гуманность неизвестных существ.

Наконец, со стороны неприятеля заметили их сигнал примирения. Это стало понятным, когда от стоящей на позиции армады отделились два легких танка и, взметая узкими гусеницами пыль, резво понеслись в направлении звездолетчиков. Когда бронированная парочка покрыла половину расстояния между двумя позициями, у Хорнунга и Зальца вновь проснулось острое желание укрыться в доте. Но капитан подавил в себе малодушие воображаемой железной рукой, и более того, встал во весь рост сам и заставил подняться товарища. Они вскинули руки вверх и стали махать ими, максимально демонстрируя свои миролюбивые намерения. Вдобавок они еще что-то там кричали насчет мира, дружбы и взаимопонимания между космическими расами.

Такой, прямо скажем, не боевой настрой предполагаемого противника явно озадачили воинственных туземцев. Их машины в нерешительности остановились, рыча моторами вхолостую.

– Переговоры будем вести дипломатично, то есть: культурно, вежливо, тактично, – бросил Хорнунг напарнику, от волнения заговорив в рифму.

Наконец туземцы приняли решение. Небольшая круглая, в виде усеченного конуса башня одного из танков дрогнула и стала поворачиваться. Одновременно зашевелился тонкий короткий ствол, место соединения пушки с башней было обрамлено в обтекаемую дульную маску. Казалось, бронированный монстр живой и водит своей короткой тупой башкой с рогом, принюхивается, выискивая добычу. Все это видел Хорнунг, припав к биноклю, сильно потея от напряжения.

Вдруг монстр дернулся всем телом назад и окутался белым дымом, не издав при этом ни звука. Наверное, целых две секунды снаряд летел в сторону цели и лишь тогда раздался звук выстрела – хлесткий, протяжный как удар гигантского бича. Через мгновение справа от людей, совсем близко, с грохотом взметнулась к небу земля вперемежку с бледным пламенем, словно некая птица смерти взмахнула огненно-черными своими крыльями. Воздушная волна от этих крыльев уже на излете смахнула с земли двух незадачливых дипломатов. Они и не заметили, как оказались в траншее двумя копошащимися земляными червями.

Первый выстрел был пристрелочным, второй снаряд накрыл цель точно в яблочко. Оказывается, стреляли по белому флагу, выставленному людьми. Третий выстрел окончательно подмел то место, где он стоял. Туземцы недвусмысленно показали, что капитуляции не принимают и пленных брать не собираются.

Хорнунг выплюнул изо рта землю вместе с замысловатым ругательством на уже знакомом Зальцу незнакомом наречии и хрипло заорал, переходя уже на понятный УНИФ:

– Расчет, слушай мою команду! В дот! К оружию! Бегом марш!

Они ворвались в бетонированное укрепление как угорелые, точно за ними гнались тысяча чертей и одна ведьма.

– Рядовой Зальц! Назначаешься вторым номером: будешь подавать мне бронебойные патроны! – приказал Хорнунг, хватая противотанковое ружье и устремляясь к бойницам.

– Слушаюсь, командир! – отчеканил новоиспеченный второй номер скоропалительно созданного боевого расчета.

Спотыкаясь о ящики с боевой амуницией, он сбивал с них крышки прикладом какой-то винтовки, даже не зная в точности, что надо искать.

– Ищи крупные патроны с вольфрамовыми наконечниками, – подсказал ему командир, так же неловко примеряясь к незнакомому оружию.

Откинув сошки, он выставил длинный ствол в узкое окно. Сошки сами нашли опору на земле, довольно близко находящуюся от нижнего обреза бойницы. Номер первый в волнении схватился правой рукой за холодный стальной рычаг взвода с шариком на конце и рванул на себя. Рычаг не сдвинулся с места. У номера первого мгновенно взмокли подмышки. "Осел!" – прошипел сквозь стиснутые зубы и, передвинув рычаг кверху, вновь дернул его к себе. Рычаг взвода как по маслу скользнул назад, открывая большое приемное гнездо, куда закладывается патрон.

– Патрон живо! – гаркнул бронебойщик, протянув руку с открытой ладонью к своему напарнику, а глазами высматривал в окне уже близко рычащие машины противника.

Танки осторожно подкрадывались к позиции людей (один чуть впереди и правее) и были уже метрах в двухстах. Задний танк, с низкой угловатой башней, асимметрично расположенной на кургузом корпусе, не имел пушки и был вооружен только пулеметами. Он вполне мог быть командирской машиной. И Хорнунг это взял на заметку. "Командирский" танк короткими очередями "прощупал" один подозрительный окопчик, в ту же сторону пальнула пушка первого танка. Затем головной танк вильнул влево, словно его притянуло магнитом, и покатил прямехонько на дот.

Рядовой Зальц, обливаясь потом, наконец-то припер нужные боеприпасы, грохнул их об пол, с натугой подвинул этот не большой, но очень тяжелый ящик к самым ногам своего командира. Торопливо зачерпнул в горсть крупные увесистые патроны, один сунул в требовательную руку бронебойщика, остальные ссыпал на полку, расположенную как раз под окном.

Хорнунг вложил в приемную камеру толстенький длинный патрон с черно-красной окантовкой (вероятно, бронебойно-зажигательный) и, закрыв затвор, дослал маленький снаряд в ствол. По-видимому, ружье было готово к выстрелу, в чем Хорнунг до конца не был уверен. Но он все же прильнул плечом к прикладу как можно плотнее, памятуя, что первобытные ружья имеют очень сильную отдачу, и, прищурившись, взглянул поверх длинного ствола, совмещая прицельную планку с мушкой.

Танк, поблескивая на солнце отполированными траками гусениц, резво приближался. Вдруг он ударил по тормозам, клюнул носом и остановился, покачиваясь на амортизаторах. Тонко запели сервомоторы привода поворотного механизма башни. Морда "зверя" повернулась и уставилась на человека черным глазом ствола. Человек, все еще не до конца верящий, что происходящее – не сон, а самая что ни на есть жуткая явь, ответил тем же движением ствола своего оружия: направил его в подбашенную коробку. Вертикально стоящий броневой лист был более уязвим, чем скошенные углы башни и прочие места танка, пока не доступные для поражения.

– Ну стреляйте же, ради Бога! – взвизгнул помощник, приседая на корточки и хватаясь руками за голову.

– Не имею права. Мы не должны поддаваться на провокации, – чувствуя свою ответственность, веско сказал Хорнунг, почти не разжимая зубов и с ненавистью глядя на пятнистый силуэт, контуры которого размывались и дрожали в восходящих потоках горячего воздуха. – Вот когда он выстрелит пер…

Танк выстрелил. Дот содрогнулся от удара снаряда, пришедшегося по касательной, и на головы людей посыпалась тонкая цементная пыль.

– Ну, зараза, ты сам напросился, – прохрипел Хорнунг, когда откатилась волна взрыва, и нажал на спусковой крючок.

"Ду-дут!" – выстрел сильно, до звона, ударил в уши. Приклад чувствительно толкнул в плечо стрелявшего из ружья. Эхо звука тотчас было задавлено низким сводом помещения. Хорнунг видел, как взметнулось облачко именно в том месте, куда он целился. По броне скользнула черная змейка трещины и по ней забегали голубовато-белые светлячки.

Танк яростно зарычал мотором и как бы отпрыгнул назад, разворачиваясь. Но замер. Откуда-то из-под днища волнами хлынул смолянисто-черный дым.

Второй танк, "командирский", развернув башню на 180 градусов и поливая наобум окрестности из обоих пулеметов, поспешно уносил гусеницы от греха подальше. Поднятая им желто-бурая пыль почти совсем скрыла его из вида.

– Беги, беги, – добродушно прорычал бронебойщик. – Не трону. И передай своим, что мы парни серьезные и в обиду себя не дадим.

Зальц подлетел к своему командиру на крыльях восхищения и, тычась грудью в его крепкое плечо, заорал:

– Капитан! Как вы здорово врезали этому гаду! По сопатке ему, по сопатке! – Он хлестко бил кулаком в свою ладонь, а из выпученных трагически-восторженных его глаз, как горох, катились крупные слезы, и он умолк, захлебнувшись в волнах и соплях патриотического экстаза.

4

Едва смолкли патетические вопли штурмана, как танки вновь пошли в атаку. Ликование защитников по поводу маленькой, но победы, сменилось ужасом. Впрочем, Хорнунг отнюдь не обольщался на этот счет. Как он и предполагал, противника не смутил один кем-то с перепугу подбитый танк, и он пойдет до конца. Настоящую массированную танковую атаку можно сдержать только очень большими силами и мощным вооружением. Во всяком случае, двум гражданским, не обученным военному искусству, вооруженным, чем бог послал (а Бог, как правило, посылает самый минимум), следующего боя не выдержать. Разве что случится чудо. Разверзнутся небеса, и космический рефери вмешается и отменит этот неравный поединок за явным преимуществом хозяев планеты. Хорнунг и его команда с радостью отдадут все лавровые венки победителям. Только бы их оставили в покое, разрешили бы починить корабль и улететь отсюда без человеческих потерь.

Вот о чем думал капитан под сложный аккомпанемент музыки войны. Гудели моторы, дрожала земля, звякали патроны, сложенные на полке. Зубы штурмана выбивали мелкую дробь. Хорнунг сжал челюсти до боли, чтобы ненароком не опозорить себя таким же непотребным для командира и мужчины звуком.

К доту подползали, маневрируя на местности, семь танков. Остальная армада почему-то медлила. Видимо, они все-таки еще не располагают данными о численности защитников и не хотят рисковать. А может, забавляются, сволочи. Или это их всегдашний тактический прием: входить в сражение постепенно, вести, так сказать, разведку боем; наращивать мощь удара раз за разом, пока силы неприятеля не иссякнут.

Боевые машины придерживались определенного порядка. В центре, построившись в виде усеченной пирамиды, катили четыре легких танка. Их не очень-то надежные фланги прикрывали по одному тяжелому броненосцу с мощной артиллерийской установкой. Фронт возглавлял еще один бронированный монстр, выкрашенный в черно-зеленые защитные цвета. Он шел, не прячась за рельеф местности, шел открыто, нагло, надеясь на свою несокрушимую броню. Он рычал мотором, как хозяин боевых полей, с полной уверенностью, что все живое и неживое будет уничтожено его мощной пушкой и попадет под его ужасные гусеницы.

Хорнунг взял с полки мини-снаряд и зарядил свое бронебойное ружье. Силой воли он подавил в себе чувство вялой безнадежности и вызвал освежающий прилив боевой злости. Враг дорого заплатит за свою победу. Номер первый поймал в прицел квадратную башню головного танка. Нет, подумал первый, его броню не пробить. И опустил длинный ствол ниже. Он целился в сверкающие сегменты гусениц, которые взметали сухую пыльную землю этой жалкой планетки.

Бум-бум! – громыхнуло вдали. Танки открыли огонь. Хорнунг торопливо выстрелил. Промах. Зато противник нанес серьезный удар. Бункер содрогнулся до основания от взрывов снарядов. Защитники едва не оглохли. Пыль застлала видимость. Пыль снаружи и внутри помещения, скрипела на зубах, разъедала глаза. Едва ветер снес в сторону серовато-желтую муть, Хорнунг вновь выстрелил в железного лидера. На этот раз боец дождался, когда танк остановился после того, как въехал на горку. Остановка была очень краткой, всего лишь на пару секунд. Но Хорнунгу хватило времени навести ствол в самое уязвимое звено боевой машины – место скрепления траков. Острое зрение капитана звездолета не подвело. Ду-дут! – толчок в плечо, бронированный плевок во врага. Есть! Металлическая змея рванулась кверху и безвольно опала, сложившись звеньями. Обнаженные катки, как культи инвалида, продемонстрировали свою беспомощность. Взметая пыль уцелевшей гусеницей, танк завертелся на месте, недовольно рыча мотором на предельных оборотах.

Остальные нападавшие танки открыли бешеный огонь по бункеру. Дот вздрагивал после каждого попадания, как больной в предсмертных судорогах. По стенам зазмеились трещины, посыпались отломившиеся куски бетона. Тяжелый танк с левого фланга переместился в центр, закрывая брешь в ударном бронированном кулаке, которым враг хотел измолотить стойких бойцов.

– Возьми пулемет и коробку с патронами к нему, и уносим отсюда ноги! – скомандовал помощнику Хорнунг, стараясь перекричать адский грохот боя.

– Куда!? – завопил Зальц, прижимая пулемет к груди, как мать прижимает любимого ребенка.

– Вон! Наружу! Патроны не забудь! – Хорнунг вытягивал из бойницы ружье и лихорадочно рассовывал бронебойные мини-снаряды по многочисленным карманам своего комбинезона.

Зальц искал и не мог найти ящика с патронами, потому что неотрывно глядел в смотровую щель. На них с большой скоростью наезжал легкий танк, вооруженный необычной пушкой – маленькой и с раструбом. Штурман нутром почувствовал, что сейчас случится нечто страшное. И сразу под руку ему попала плоская металлическая коробка с уложенной в ней лентой с патронами. Это было то, что нужно.

Они выскочили из умирающего дота, жалея его едва ли не как гостеприимного хозяина, давшего приют и защищавшего гостей до последней возможности. Капитан бежал впереди, согнувшись под тяжестью бронебойного ружья, которое он нес на плече. Зальц семенил следом, втянув голову в плечи так, чтобы она не маячила над бруствером. Приклад пулемета норовил попасть между ног, коробка с лентой била по колену. Штурман вынужденно бежал зигзагами, насколько позволяла ширина траншеи. На голове у него, надетая заблаговременно, прыгала и била по темечку стальная каска. Молодец парень. Действует по уставу, хотя никогда его не читал.

Капитан не потерял еще надежду как-нибудь ускользнуть от туземцев. Он надеялся, что траншея поможет выйти из зоны сражения. Ведь окопы тянутся в разные стороны на довольно значительное расстояние. Если придерживаться определенного направления, никуда не сворачивать, то наверняка скоро можно уйти достаточно далеко от места боя. Но, к сожалению, траншея, по которой они бежали, заворачивала только в сторону противника. Пришлось отказаться от этой идеи. Сближаться с противником по личной инициативе не входило в планы капитана Вёльда Хорнунга.

Заняв новую позицию, расчет увидел, как жестоко расправился враг с их временным убежищем. Танк с раструбом подкатил к раздолбленному снарядами доту и с расстояния двадцати метров выпустил тугую, закручивающуюся струю огня, метко угодив прямо в бойницу. Помещение захлебнулось пламенем, излишки которого вырвались из всех возможных щелей и пробоин. Потом повалил густой черный дым. Все что могло гореть там – загорелось. Горели деревянные ящики, может быть, даже горело железо. Потом рвануло так, что остатки дота влетели как стартующий корабль. Огнеметный танк, не успевший отойти на безопасное расстояние, был перевернут мощной ударной волной взрыва, и он сам запылал как свечка. Ошеломленные люди не видели гибели машины, уткнувшись лицами в землю на дне траншеи. Лишь когда грохочущая волна ушла к горизонту, они высунули из окопа испачканные носы. Лица их были так же черны, только зубы сверкали и вокруг глаз белели пятна – следы инстинктивного зажмуривания: негатив страха.

Два танка на левом фланге – ближайшие – заметили передислоцировавшегося противника и соответственно скорректировали свое наступление. Развернувшись, они понеслись на новые позиции людей. В ста метрах от траншеи, в которой обосновался расчет Хорнунга, параллельно тянулась точно такая же. Это вселяло надежду, что препятствие хотя бы на короткое время задержит машины. Эх, был бы ров поглубже, а главное, пошире…

Танки въехали на косогор, вершину которого оседлали наши стойкие бойцы. И действительно, прежде чем переехать траншею, грохочущие железяки сбросили скорость и стали маневрировать в поисках узкого места. Бдуф! Гельмут Зальц вздрогнул от выстрела своего капитана, давно ожидаемого выстрела и все же неожиданного. Задний танк остановился и медленно-медленно стал съезжать правой гусеницей в траншею, все сильнее накреняясь, потом задымил, словно невидимый экипаж зажег сигнальный огонь. Второй танк тоже шедший параллельно траншеи, развернулся, покачиваясь, перевалил препятствие. Грунт просел под его гусеницами, но бруствер выдержал нагрузку.

– Ну куда тебя черти несут? – прорычал Хорнунг, загоняя заряд в патронник и клацая затвором. – Дерьмо на колесиках. Я ж тебя продырявлю, как консервную банку…

Танк, это чудо допотопной техники, въезжал на высотку, вращая высокой круглой башней в поисках, куда бы пальнуть. Грохнул с протяжкой длинный ствол бронебойного ружья, взметнулась пыль вблизи дульного тормоза, словно бичом протянули бедную землю. Получив удар в лоб, танк прекратил атаку, попятился, стал съезжать с косогора все быстрей, пока не въехал задними концами гусениц в траншею. Корма танка осела, передние концы гусениц взметнулись, и танк встал "на попа". Ужасно непристойная поза для боевой машины. Хорнунг витиевато выругался и, не целясь, всадил еще один заряд в открывшееся днище. Внутри танка грохнуло, повалил дым – черный, жирный, – стелясь по земле. Хорнунг вдруг испытал острую жалость к беспомощной машине, как к живому существу, испытывающему боль. Танк предсмертно рычал, судорожно вращая гусеницами. Это было жалкое зрелище.

– Я одно не пойму, – выкрикнул Зальц, сдвигая тяжелую каску на затылок, – где у них экипажи? Почему они не покидают горящие машины?

Может быть, военный кодекс чести не позволяет, – ответил Хорнунг, устало откинувшись, с чувством хорошо проделанной работы. – А может, они автоматические… Хотя, судя по примитивной конструкции, вряд ли.

Зальц вытер со лба пот (размазал грязь по лицу), нахмурился, вглядываясь в сторону противника. Танки рычали в отдалении, самозабвенно утюжили траншеи в том месте, где стоял дот. Бессмысленная, тупая злоба руководила ими. Кому и зачем это нужно? Марсианин немецкого происхождения Гельмут Зальц понять этого не мог.

5

Супермеханик Байрон Фалд закрепил последний узел конвектора и вытер с лица трудовой пот. В "магнитке" была адская жара. До разгонной камеры четвертого блока он так и не добрался. Пришлось все сворачивать в быстром темпе. Приказ капитана – закон для подчиненного. Каким бы идиотским он не казался, его надо исполнять. Но в данном случае очевидно, что Хорнунг прав. Всему экипажу и кораблю грозит серьезная опасность. С туземцами надо держать ухо востро. Никогда не знаешь, что им придет в голову. То они лезут обниматься, то норовят отрезать тебе уши, снять скальп или вообще оторвать голову. Извечная проблема, неразгаданная тайна: "За что аборигены съели Кука? Молчит наука", так поется в старинной русской песне. А туземцы этой захолустной планетки имеют в своем боевом арсенале кое-что помощнее стрел и копий. Даже сюда, в тесное пространство двигательного отсека, отделенного от внешнего мира двумя слоями губчатого титанита плюс внешняя обшивка, глухо доносится канонада боя. Видать, нашим ребяткам туго приходится. Надо идти выручать парней. Да, влипли мы в историю. А все этот долдон Люпсик Блум, инспектор хренов, маленькая сволочь. Как все коротышки, страдает острым ущемлением самолюбия, выражающемся обычно в повышенном чувстве ответственности, как всегда понятом превратно. Если выцарапаемся отсюда, подкараулю его в баре да ка-а-а-к!.. врежу ему промеж его маленьких глазок все, что о нем думаю… Жаль, но мерзавец не посещает мужские заведения, лелеет свою язву.

Огорченный супермех вышел из отсека, привычно зацепив головой низкую притолоку люка. Понастроили курятников. После пассажирского лайнера, где он служил в свое время, построенном на верфях Земли, с присущей землянам размахом – просторными каютами и вспомогательными помещениями – теснота центаврианского сухогруза ощущалась весьма болезненно.

Если бы не болезнь жены – редкая форма аллергии на земную атмосферу – Байрон Фалд ни за что бы не уволился с земного космофлота и не переселился бы на Бету Центавра. Спору нет, там и атмосфера чище, экология сбалансирована, чудесный климат, но все какое-то чужое, выхолощенное, официальное. Одно слово – Столица. Одних инспекторов – как собак нерезаных, хоть отстреливай…

Фалд на минутку зашел в свою каюту на всякий случай попрощаться с женой и детьми. Они встретили его с застывшими улыбками на лицах, освещенными ласковыми лучами Беты. Супермех взял с полки обрамленную фотографию. И сейчас же голография ожила. "Привет! – сказала жена и помахала рукой. – Как служба?.." "Здравствуй, папочка!" – пискнула шестилетняя дочь Люси. "Салют, отец!" – пробасил двенадцатилетний сын Румб.

– Здравствуйте и прощайте, – сказал более чем обычно мрачный Фалд и вернул фотографию на место. Сегодня долгих разговоров не будет, хотя встроенный в рамку интеллектуальный чип позволял вести длинные, вполне осмысленные диалоги с изображенными.

Он поднялся в рубку, включил тестовые программы проверки двигательных систем, включил обзорные экраны. Слушая доклад программы, осмотрел местность. Бой продолжался. Фалд тормознул камеру внешнего обзора в самом батальном месте, приблизил изображение, включил фильтры, потому что ни черта не было видно из-за дыма пожарищ. Цвета стали неестественными, зато картина боя видна как на ладони. Там и сям, как мертвые жуки, в неестественных положениях застыли подбитые машины туземцев. Черные дымы тянули свои щупальца в низкое небо. Молодцы Хорнунг и Зальц! Чем это они их? Неужто бластерами? Да они просто герои! Только вот и аборигенам воинственного пыла не занимать. До двух десятков танков продолжают атаку. Следом за ними, под прикрытием бронированных корпусов машин бегут пешие воины в форме песочного цвета с черными полосами. Супермех повел камерой и поймал место, где засели капитан и штурман. Ребята держаться и даже раздобыли оружие! Хип-хоп ура! Но положение их критическое… Возможен захват корабля… Я, конечно, не самурай, как мой приятель Момото Катава, харакири себе делать не стану, но враг дорого заплатит, если сунется сюда…

– Ну вот, Гельмут, – сказал Хорнунг, вылавливая из кармана очередной патрон и загоняя его в казенник, – настал твой звездный час.

– Вы хотите сказать предсмертный? – вяло отозвался Зальц.

– Ты же хотел пострелять? Сейчас тебе такая возможность представится.

– Когда это было? И разве я мог представить, что все так обернется…

Лицо штурмана осунулось и казалось изможденным. Или это от грязи? В этой каске он похож на гитлеровского солдата, подумал капитан. На гитлеровского солдата, который перепуган до смерти и больше не хочет воевать.

– Но стрелять тебе все равно придется. На нас движутся пешеходные… то есть пешие войска. Вон они в камуфляже!

Бегут, подумал Хорнунг, глядя на поджарые, гибкие фигурки в полосатых комбинезонах. Хищно пригнувшись, хитрыми зигзагами они бежали между танками. Какая нужда гонит их на верную смерть? Быть может, жажда приключений? Интересно, что чувствуют люди, надев такую форму? Небось, считают себя героями. Лихими парнями. Барсами пустыни, тиграми боевых полей или еще как-нибудь… Идиоты!

– Номер второй! Слушай мою команду! Отсекай пехоту!

– Как отсекать?! – заволновался номер второй.

– Огнем!

– Стрелять что ли?! Я не могу! Я не хочу!.. Ведь придется убивать…

– Ну тогда убьют нас.

Птью! Птьюх! – птичкой пропели пули, выпущенные из оружия пехотинцев. Еще три пули зарылись в бруствер, подняв фонтанчики пыли. Хорнунг съехал в траншею, придерживая рукой приклад ружья. Стрелять становилось все трудней, а танки надвигались. Один уже полз в двухстах метрах. Баздахнула его пушка, просвистел снаряд и разорвался где-то сзади, но очень близко. Земля комками и пылью посыпалась в траншею.

– А-а-а! – в голос заплакал штурман, поднял пулемет и бросил его на бруствер.

Лента уже была заправлена. Коробка объемистая, надолго хватит. Может быть, еще и останется. После смерти стрелка. Зальц передернул затвор, щека коснулась теплого металла, пахнущего смазкой. Скоро он станет горячим от огня. От огня, который пустит кровь тем, бегущим полосатикам. Да, подумал Зальц, это не люди, это полосатики, мерзкие ублюдки!

Ду-ду-ду-дут! – пристрелочная очередь. Порция свинца улетела в бегущего врага, потом пулемет загрохотал почти без перерыва, утробно, мощно: Ду-ду-ду-ду-ду…. Отдача слилась в сплошные удары в плечо, сотрясая тело Гельмута Зальца, словно кто-то тряс его, пытаясь разбудить от страшного сна, вытащить из этого кошмара. Но дурной сон продолжался. И был весьма реален.

Хорнунг поднялся в рост, припал к прицелу, выстрелил. Консервная банка, снабженная гусеницами, остановилась, повернула морду в сторону. Дымит, подлая! Еще одним врагом меньше!.. Но силы слишком неравны. Два тяжелых танка давят вспученную землю железными когтями гусениц совсем рядом и ничем их не остановить. Две бронебойные пули, выпущенные из ружья бронебойщика, не причинили им никакого вреда. И пехота наседает, но Зальц еще держится, хотя каску уже потерял, и вся правая щека залита кровью.

– Гельмут! Ты ранен? – кричит капитан, оставил бесполезное ружье, кинулся к штурману.

– Не смертельно! – отзывается напарник.

Он крепко прикипел к пулемету. Лента с отстрелянными гильзами деловито выползает из казенника с другой стороны, как телеграфная лента с рапортом о количестве убитых и раненых врагов.

Навалилось что-то огромное, тяжелое, дышащее смрадом. Белый свет погас, посыпалась земля. Хорнунг упал на дно траншеи. Носком сапога поддел ноги стоявшего Зальца, и тот тоже свалился рядом вместе с пулеметом. Пронесло! В траншею свалилась бронебойное ружье, искореженное до неузнаваемости. И тут же вторая махина накрыла их. Прогрохотали гусеницы совсем близко от головы капитана. Хруст бревен осевшей траншеи, как хруст костей. И снова свет!

– Зальц!

– Здесь я!

– Они хотят раздавить нас как тараканов!

Хорнунг выхватил бластер, автоматически ставя его на полную мощность. Выстрелил в разворачивающуюся корму танка. Импульс ослепил глаза, точно вспышка магния. Хорнунг запоздало зажмурился, пригнул голову. Наверху рвануло, наверное, взорвался боезапас. Выглянул. Сквозь черно-зеленую муть видно: танк без башни лежит вверх гусеницами, горит яростным пламенем. Второй танк, видя участь первого, не решился на повторную атаку, широким полукругом объезжал их, на дистанцию прицельного выстрела.

Зальц снова был за пулеметом, придавил пехоту к земле и не дает подняться. Пока держимся, держимся, подумал Хорнунг, но скоро оборона наша падет. Теперь это совершенно ясно. Восемь тяжелых танков на двух безоружных человека – это перебор. Нам пока везет только везеньем новичка. Но недолгая эта фортуна.

И случилось чудо, которого так ждал Хорнунг. Молния Юпитера ударила в тыл наступающей танковой колонне, и содрогнулась земля, и раздался оглушающий взрыв. Еще одна молния ослепила глаза. И опять точное попадание. В центр, в самое скопище рычащих машин. Огонь, грохот, летят по воздуху разорванные части бронированных монстров.

Не сразу капитан догадался, что бьют с корабля. В бой вступил супермех Байрон Фалд. Переведя на ручное управление, он открыв огонь из корабельной противометеоритной пушки. Еще один импульс высокотемпературной плазмы поразил врага. Огненный шар вспучился над полем. Брызги расплавленного металла взметнулись во все стороны, железные потроха, объятые пламенем, нехотя падают на землю. Все горит. Все что может и не может, но горит. И это было страшно.

Капитан и штурман припали к земле, во все глаза смотрели, как бьют врага, еще недавно бывшего таким наглым, а теперь улепетывающим на предельной скорости. Пехота тоже дала деру. Зальц с удовольствием отбросил, ставший ненужным пулемет.

– Ай-яй-яй! – покачал головой Хорнунг, – как же это я про нашу пушечку забыл? Молодец Фалд! Спасибо, выручил.

– Да… весьма кстати… – улыбнулся Зальц, и лицо его вновь стало круглым, – мы уж не чаяли выбраться отсюда живыми.

– Как твоя рана?

– Пустяк, только кожу содрало.

– Тогда поковыляли домой. Пулемет можешь взять с собой, заслужил. Кровью.

– Спасибо, кеп, мне теперь он и даром не нужен. Смотреть на него не могу.

6

Когда они, усталые до полусмерти, дотащились до корабля, Фалд уже поджидал их. Он стоял, опершись плечом о посадочную опору. Спокойный, как всегда.

– Страна приветствует своих героев! – сказал он, подняв руку на манер древних римлян.

Супермех заботливо усадил раненого штурмана на ступеньку трапа и принялся оказывать первую (она же и последняя) медицинскую помощь. Рана и впрямь оказалась пустяковой, но мудрый Фалд щедрой рукой намотал на голову раненому три фута бинта. Повязка выглядела солидно, что должно было импонировать молодому мужчине, воину, побывавшему в сражении.

– Поразительно, как вы легко отделались, – все удивлялся супермех.

– Я бы так не сказал, – устало ответил Хорнунг, закуривая вторую, дневную, сигарету. – В физическом плане, возможно… а в моральном… Еще неизвестно, как это аукнется на психике…

Капитан, конечно же, имел в виду психику самого молодого члена экипажа. Но Зальц был снова весел и здоров. Захлебываясь словами, он рассказывал Фалду о деталях сражения. Хорнунг слушал вполуха, курил и думал, что, наверное, придется писать рапорт о случившемся…

– Добрый день, джентльмены! – сказал кто-то скрипучим тенором на УНИФе.

Зальц поперхнулся на полуслове, все повернулись на голос. К ним подходил человек, старикашка, маленького расточка, худой до невозможности, но с виду довольно бойкий. На голове у него красовалась форменная фуражка с высокой тульей и с блестящей кокардой. На крупном его носу с трудом были нацеплены старинные очки типа пенсне с тонированными стеклами. За темной дымкой стекол прятались маленькие хитрые глазки. Летняя полотняная тройка, в которую был одет визитер, болталась на нем, как на вешалке. Простецкий гражданский костюм являл собой разительный контраст с солидной фуражкой. Старикашка остановился на почтительном расстоянии и слегка поклонился. Видно было, что дистанция для общения, выбранная визитером, объяснялась не боязнью незваных гостей, каковыми являлись члены экипажа "Орла", а психологической установкой, характерной для сельского жителя, привыкшего к просторам.

Хорнунг и его люди ответили на приветствие вялыми голосами, без энтузиазма, предчувствуя очередной подвох.

– Разрешите представиться, – скрипнул голоском старичок и шаркнул ножкой, – меня зовут Мерий Вайтхайснахер. Я местный смотритель здешнего полигона. Живу неподалеку, у Кислотного ручья.

– Очень рады, – совсем не радостно ответствовал капитан, назвал себя и представил своих спутников.

Зальц встал, оскалился приветливой волчьей улыбкой. Фалд вырвал из многострадальной бакенбарды клок волос, даже не поморщившись. Хорнунг покрутил головой, выглядывая, на чем прибыл тип с Кислотного ручья, и увидел неподалеку потрепанный красный флаер. Как он приземлился, что никто его не заметил?..

– Кажется, я во время, а то, думал опоздаю… – сказал старичок и полез в отвислый карман своего мятого пиджака, достал бумажку. – Кому вручить счет? Полагаю, вам как старшему по званию.

Старичок протянул бумажку Хорнунгу, тот принял ее, как принимают гранату с выдернутой чекой.

– Осторожно, не помните, официальный документ, – предупредил визитер. – Как будите платить? Наличными или чеками?

– Что вы сказали?.. – притворяясь глухим, спросил Хорнунг, одновременно пытаясь разобрать корявый подчерк на бумажке. – Уважаемый… Мерин Вайт… хай… нахер… простите, не запомнил…

– Это неважно, – добродушно согласился старичок, не велика персона, зовите просто: господин старший смотритель, или совсем просто – старикашка Мерий. Надзираю за полигоном. Я тут и уборщик, и кассир, и этот, как его… склероз… В общем, работы много, а я один. Но не жалуюсь. Компания не обижает, платит кое-какие деньжата и то хорошо. Я ведь на пенсии… хи-хи-хи… А ежели клиент попадется щедрый и побалует старика чаевыми… то лучшего и желать не надо… хи-хи-хи…

Старикашка Мерий был явно склонен к долгому разговору, как все одинокие пенсионеры, но экипаж "Орла" свободным временем не располагал. Хорнунг, раздражаясь, недоуменно разглядывал цифры и огромное количество нулей, следовавшими за ними в графе "ИТОГО".

– Это что, счет или астрономическое расстояние от вашей гостеприимной планеты до цивилизованного мира? – саркастически сказал капитан, оставив попытки вникнуть в несуразную арифметику. – И вообще… за что, собственно, платить?

– Как за что, залетные вы мои… За баталию, естественно, – оскорбился старичок такой непонятливости и стал разгибать крючковатые, обезображенные артритом пальцы: – Авианалет заказывали? Заказывали… Танковую атаку заказывали? Заказывали… Опять же пехоту потревожили… У меня тут все записано, – он указал на бумажку в руке Хорнунга и, видя, что клиент попался канительный, добавил угрожающем тоном: – Платить будите или?..

– Подождите, отец, – примирительно начал Хорнунг, подходя к старикашке, тот отдалился ровно на такое же расстояние, сохраняя выбранную дистанцию. – Закружили вы мне голову, ничего не пойму. Объясните толком. Мы ведь не местные. Может, нарушили какие-то ваши законы – писаные и неписаные… Готовы выслушать ваши претензии… господин старший смотритель.

– Претензия одна, – погасив запал, откликнулся старичок, – по танкам стрелять из корабельных орудий вроде как не положено… не по правилам это…

– А самолетами и танками кромсать двух человек, это как, по правилам?! – вклинился Зальц, краснея щеками и шеей.

– За это администрация полигона ответственности не несет, – отчеканил служитель. – Вы сами должны соображать, что заказываете, не маленькие. А пожелания клиента – для нас закон. Со своей стороны мы свои обязательства перед клиентами выдержали. Риск, которому вы подвергались, был минимальным. Но, согласитесь, весьма ощутимым, не так ли? Клянусь своей мамашей, умершей в сумасшедшем доме, кое-кто из вас в штанишки наклал… Видел, видел, как переодевались… хи-хи-хи…

Штурман то краснел, то белел, сжимая и разжимая кулаки.

Старичок покосился на Зальца, опять залился ехидным смехом, от которого закашлялся, от которого пукнул.

– Прошу прощения, – сказал смотритель, – старость – не радость… Так на чем мы остановились? Ага! Гоните деньги, залетные вы мои!

– Айн момент, – стараясь быть вежливым, сказал Зальц, гордо держа забинтованную голову. – Выслушайте нас, разлюбезный Мерий. Тут произошла явная ошибка. Никакой баталии мы не заказывали, и вообще, на этот ваш полигон, как вы его называете, мы забрели совершенно случайно…

– Говорил я тебе, не трогай пульт, – скривив рот в сторону штурмана, тихо сказал Хорнунг.

– Случайно или неслучайно, я не знаю, – загундосил старикашка, – это оправдание для мой козы. Это она случайно забредает в огород, но вы-то взрослые люди, не козы… или там козлы… Диспетчерская получила заказ, заказ выполнен, гоните деньги, не то я вам не позавидую!..

– Ах, ты мерзкий старпер! – взорвался наконец штурман, – угрожать вздумал! Да я сейчас твое пенсне знаешь куда тебе надену?..

– Тихо, тихо, успокойся, – примирительно сказал Фалд, пытаясь отодвинуть грузную фигуру штурмана, но не преуспел в этом, Зальц напирал. И тогда свое крепкое плечо выставил капитан, перекрыв дорогу.

– А чего он… насмехается, угрожает, обзывает… – жаловался штурман, теснимый своими товарищами, и выкрикнул на излете злости: – А за козла ответишь! Тоже мне, смотритель с Кислого ручья…

Хорнунг велел команде подняться на борт, а сам еще остался, чтобы уладить недоразумение.

– Так, так, так, – скрипуче проворковал смотритель.

Он достал из жилетного кармана до безобразия грязный носовой платок, но зато украшенный витиеватым вензелем, снял официальную фуражку и протер ее с внутренней стороны и снова напялил на голову, спрятал платок и, смешно выпятив несуществующий живот, продолжил:

– С вами все ясно, джентльмены… Хотя, сказать честно, какие вы джентльмены?.. Вот у нас есть клиенты! Новые фриканцы. Прилетят, повоюют от души, за все сполна заплатят да еще сверху положат… мне от щедрот… Вот это я понимаю – джентльмены! А вы… ну-кась гляну еще раз, – смотритель достал копию счета, снял пенсне, уткнулся в документ и стал зачитывать его на манер официанта, – сбито самолетов: два; танков легких: 15 единиц; тяжелых: 9 штук…

– Погодите, откуда такие цифры? – запротестовал Хорнунг, – все это вранье, липа. 24 танка! Два самолета! Самолеты-то вы нам зачем вешаете? Мы их не трогали, это они нас…

– Самолеты разбились во время атаки. Все это входит в счет потерь, оплачиваемых за счет клиента. Опять же, одной пехоты накосили видимо-невидимо… а пехота у нас хотя и набрана из всякого деклассированного отребья, но влетает в копеечку. Нынче не те времена. Задарма никто голову под пули подставлять не желает. Каждому солдату вынь да положи жалование двести дуклей новыми, а ежели на старые деньги перевести…

Капитан поморщился и, не прощаясь, стал подниматься по трапу.

– Значит, решительно отказываетесь платить? – упав на перила трапа, фальцетом выкрикнул смотритель.

– Да, – твердым, как сталь, голосом отчеканил капитан Хорнунг, – и передайте вашей администрации, что если нас не оставят в покое, мы подадим иск в Звездный Арбитраж за несанкционированное нападение на граждан Федерации. И тогда уж МЫ вам не позавидуем… вот так. А сейчас, попрошу очистить площадку, мы взлетаем через две минуты.

– Счастливого полета, – подозрительно вежливым голосочком ответил старичок, повернулся и засеменил к своему флаеру.

Команда "Орла" поднялась на борт, задраила люки и стала готовиться к взлету.

Выйдя на орбиту, они сразу увидели приближающийся корабль. Судя по очертаниям и надстройкам, это был военный крейсер. И преогромный.

– Ох, чует мое сердце, по наши души он летит, – мрачно произнес Фалд. – Орудий у него, как у ежа иголок. А у нас гипер-движок не пашет.

– Да, на планетарных от него не уйдешь… – согласился Зальц. – Проклятый старикашка, настучал все-таки.

– Не надо было ему грубить, – укоризненно сказал супермех. – Ну и рейсик нам выпал. Подзаработали деньжат, называется… Я, между прочим, предупреждал: опасно соваться за пределы Федеральных колоний. Независимые миры, закон джунглей!

– Спокойно, парни, делаем вид, что ничего не случилось, – угомонил команду капитан и запел старинную песню космических дальнобойщиков:

Ты лети, моя ракета,

Путь-дорога далека-а-а!..

Дальше шли неприличные строчки, петь которые можно было только крепко поддав, потому более чем трезвому капитану пришлось перейти со слов к свисту. Но бравый свист быстро увял, когда на пульте загорелся сигнал всеволновой связи. Одновременно на крейсере подали световые сигналы о принуждении к стыковке. Хорнунг щелкнул клавишей приемника и в рубке раздался грубый командный голос:

"Внимание, на сухогрузе! Заглушить реактор и лечь в дрейф! В противном случае – открываем огонь на уничтожение!"

Говорили на УНИФе с жестким акцентом, характерным для жителей шестого сектора Независимых колоний. Императивный характер фраз не оставлял никакого выбора, оставалось только подчиниться, о чем и сообщил Хорнунг на крейсер.

Часть вторая

ТЮРЯГА

1

Герметическая дверь шлюзовой камеры с шипением раскрылась, расколовшись на две части. Они ввалились неудержимой лавиной. Солдаты были одеты в легкие боевые доспехи. Стальные шлемы закрывали их головы полностью, включая и лицо. Оптические приборы типа "стрекоза" и "сова" позволяли солдату видеть окружающую обстановку в дневное и ночное время в диапазоне 360 градусов. В руках солдат угрожающе поблескивали хромированными частями автоматические ружья комбинированного огня, стреляющие как дезинтегрирующими импульсами, так и обычными пулями. Четко, организованно солдаты занимали позиции по мере продвижения группы захвата. Головная же часть отряда неудержимо двигалась к центральному отсеку, где в напряженных позах нервного ожидания застыли члены экипажа "Орла".

Первым в рубку вошел командир отряда. За ним вскочили солдаты, рассыпались цепью, заняли позиции возле стен, взяв оружие на изготовку. Командир был одет в легкую военную форму почему-то с одним погоном. Голову украшала пилотка с замысловатой кокардой. Строгий голубовато-зеленый мундир ладно обтягивал молодую стройную фигуру. Офицерские сапоги с зеркальными голенищами победоносно сверкали. Серебряные аксельбанты дополняли и украшали форму, соревнуясь в блеске с какой-то медалью. Судя по виду, медалька – не боевая, а юбилейная. Но, несомненно, она являлась предметом особой гордости для ее владельца. Молодой красивый военный знал, что он молод и красив и чрезвычайно был горд собой и своим положением в обществе.

– Кто здесь за старшего? – чистым, хорошо поставленным командным голосом, с усердно-правильным произношением УНИФа, спросил лощеный вояка, держа голову прямо и ни на кого конкретно не глядя.

От него исходил тонкий аромат духов, к которому примешивался едва уловимый, но агрессивный запах креозота. Вошедший командир держал в руках генеральский стек, явно не по чину им присвоенный. Он нервно гнул его, пробуя на прочность. В рубке повисла взрывчатая тишина. Казалось, еще секунда промедления с ответом вызовет у командира отряда припадок ярости, роковой срыв, за которым последует садистское избиение вопрошаемых. Фалд рванул бакенбарду. Хорнунг вышел вперед, держа фигуру и руки как штангист перед решающим рывком.

– Капитан Вёльд Элзор Хорнунг, с Беты Центавра, к вашим услугам, – отчеканил он. – С кем имею честь?

Лощеный отвернулся от Хорнунга и посмотрел на своего помощника, застывшего в двух метрах позади, человека в униформе без погон, но с многочисленными нашивками на рукавах.

– Капрал, что здесь делают федералы? – спросил гордец.

– Не могу знать, ваше благородие! – На очень скверном УНИФе рявкнул капрал, щелкнув каблуками.

Гордец отвернулся от своего человека, уставился на Хорнунга гипнотическим взглядом. Он глубоко верил, что взгляд его приводит людей в трепет. Женщины трепетно влюбляются. Мужчины трепещут от страха.

– Вы имеете честь разговаривать с гвардии унтер-офицером Военно-Космических Сил Великой Фрикании – Квантером, Гаэтано Каземишем… младшим!..

Это было сказано с твердой уверенностью, что оглашенное имя будет воспринято всеми и каждым с благоговением и даже страхом.

– Мне ваше имя ни о чем не говорит, – пренебрежительно дернул плечом капитан "Орла".

У Квантера Гаэтано (и как бишь его там еще) задрожала щека и нехорошая улыбка змейкой искривила рот.

– Если вам, невежам, доведется, упаси господь, когда-нибудь встретиться с моим дядюшкой – Гаэтано Каземишем Базьяром, блиц-полковником, кавалером ордена Железного меча, вы тогда почувствуете на собственной шкуре, с кем разговариваете!

Произнеся эту странную тираду, лощеный откинул голову до предела. Будучи чуть ниже ростом Хорнунга, он однако умудрялся смотреть на собеседника как на пигмея. Гонору в нем – на двух маршалов хватит, подумал капитан "Орла", что же будет, когда он станет старшим офицером? Не иначе как потребует триумфального шествия по столице. Наверняка, сам по себе, без своего известного дядюшки, он ничего не стоил бы. Однопогоный недоносок, недоофицер. Позер и скотина. С такими надо быть крайне осторожным.

– Документы на корабль и накладные на груз! – протянул руку Гаэтано Каземиш-младший.

Хорнунг отдал заранее приготовленную папку. Унтер рассеянно пролистнул документы, выполненные на Универсальном языке Федерации.

– Каков характер груза? – спросил он.

– Там написано, – сказал Хорнунг. – Сырье для корпорации "Стар парфюм индастри", в контейнерах, общий вес… Да там все написано вполне ясно…

– Прошу не учить меня, – вскинул голову гордец. – Контрабанда?

– Почему контрабанда? Официальное соглашение о поставках… Китобойные суда на Кларенсиде имеют лицензию Лиги Миров на промышленную добычу китообразных.

– У себя всех китов побили, теперь за наших принялись? – Унтер-офицер напустил на лицо строгость.

– Кларенсида – независимый мир. Какое отношение имеет к нему Фрикания? – Хорнунг был образцом выдержки, но балансировал на грани.

– Вы, федералы, слишком наглые. Особенно центавриане. Но имейте в виду, военно-космический флот Великой Фрикании способен укоротить вам руки.

– Это официальная точка зрения вашего правительства и командования? – поинтересовался Хорнунг.

Недоофицер смутился, поняв, что превысил полномочия.

– Нет, конечно… Это моя личная точка зрения как патриота, – выкрутился гордец. – И точно так же думают лучшие сыны нашей нации. Нельзя заткнуть рот народу, вы согласны?

– Всему должно быть место и время, – сурово заявил капитан Хорнунг. – Но я готов забыть сказанное вами, если услышу вразумительное объяснение: на каком основании нас задержали?

– Тесновато тут у вас, – сказал унтер, несомненно, лучший сын своей нации, обводя взглядом небольшое помещение рубки, под завязку набитую навигационной и прочей аппаратурой.

– Да уж не круизный лайнер, – открыл рот Фалд.

– Летали на круизном? – Квантер вцепился в него взглядом.

– Приходилось.

Гордец присел на край пульта.

– Ну что ж, я могу вам устроить круиз за казенный счет, – покачивая ногой, сказал он. – Вы не просто задержаны, вы арестованы.

– По какому праву?! – выкрикнул Зальц.

Хорнунг резко выбросил руку в сторону штурмана, бессловесно приказывая тому закрыть рот. Зальц увял и сел в свой уголок штурмана-связиста. Фалд полностью покончил с многострадальной бакенбардой и принялся за другую, что говорило о крайней степени напряжения.

– Ваши люди не дисциплинированы, капитан, – с брезгливым выражением на лице сказал гордец и капризно надул свои полные губы.

– Нам простительно, мы не вояки, – парировал Хорнунг и пошел в наступление:

– Послушайте, господин унтер-офицер, – с наслаждением произнес он низкое звание гордеца, ставя его на место, – хватит тянуть кота за хвост. Я требую предъявить официальные обвинения!

– Ха! Они, видите ли, требуют!.. Здесь вам не федеральные земли. Здесь требуем мы! Или у вас имеется дипломатическая либо политическая неприкосновенность?

Упивается властью, сволочь, подумал Хорнунг, исподлобья глядя на недоофицера.

– Наши личные права защищены законами Лиги Миров, – заявил федеральный капитан.

Унтер-офицер захлопнул папку с документами, бросил ее на пульт.

– Права личности, – язвительно произнес он, – не дают индульгенции на совершение преступлений. Федеральное крючкотворство здесь не работает. Вы находитесь на орбите планеты Ларна Веккера, являющейся собственностью нашего почетного гражданина, в зоне юрисдикции Великой Фрикании. И будете отвечать за свои преступления по законам нашей Державы. Ясно?

– Вполне. Обвинения! – потребовал Хорнунг.

– О, это сколько угодно… – великофриканец поднялся с пульта и опять стал гнуть свой, не почину присвоенный стек. – Вы арестованы за отказ оплатить предоставленные вам услуги и возместить нанесенный ущерб в связи с нарушениями правил игры; за грубое обращение с работником администрации полигона…

– За вдыхание воздуха планеты почетного гражданина Веккера, – подсказал Фалд запнувшемуся Гаэтано Каземишу-младшему.

Хорнунг укоризненно глянул на супермеха. Фриканец хмыкнул, хищно улыбнулся, показав мелкие острые зубы, и продолжил со злорадным энтузиазмом:

– …за оказание сопротивления при аресте…

– Не было никакого сопротивления, – ответил Хорнунг, – иначе бы вы сюда не вошли.

Унтер-офицер крутнулся на своих балетных сапогах.

– Капрал, арестованные оказывали сопротивление?

– Так точно, ваше благородие! – щелкнул зубами и каблуками помощник. – Нам даже пришлось применить оружие.

Капрал, преданно глядя на своего начальника, махнул рукой солдату. Солдат сделал шаг вперед, повел стволом, выпуская очередь по пультам. Оружие загрохотало, осколки разбитых приборов брызнули во все стороны. Фалд и Зальц бросились на пол. Хорнунг стоял в центре рубки, словно статуя командора.

– Ай-яй-яй, – покачал головой унтер-офицер. – Нехорошо. Капрал! Поднимите тех трусов и наденьте на них кандалы. А этому… – он указал стеком на Хорнунга, – наручники. Как-никак командир. Нужно уважать начальство.

– Слушаюсь! – отчеканил капрал и бросился выполнять приказание. Солдаты активно помогали прикладами и пинками. Но Хорнунга ударить они не посмели, помня об уважении к начальству, пусть даже чужому. Попробовали бы они ударить без соответствующего распоряжения вышестоящего. Имели бы бледный вид и направление в штраф-роту.

– Увести! – приказал лощеный гордец, и ударил стеком по своему зеркальному голенищу.

2

Их препроводили на крейсер. Интерьер военного судна был ужасен. Серость, голый металл, выкрашенный грубыми красками в скучные тона. Заклепки, заклепки. Огромные, грубые. Они что, сварки не знают? Но потом Хорнунг понял: в этом и заключался дизайнерский изыск. Ну что ж, о вкусах не спорят, их навязывают. Впрочем, может, так естественней, этак по-простому, по-солдафонски, чем, скажем, упадническая роскошь землян или центаврийский эргономический шик. Эклектическое нагромождение роскоши или кастрировано-прилизанный дизайн, тоже не лучший вкус.

Хорнунг, придерживавшийся взглядов классического ретро, затосковал по дому, по своему кабинету, обшитому панелями из настоящего бука. Он мысленно спустился вниз по старой дубовой лестнице, вошел в кухню. Там Марта с детьми что-то стряпали. Он понял: они готовят торт к его возвращению. Они увидели его, кинулись на шею. Все разом. Чуть не повалили на пол, потому что парни уже так выросли. С каждым его возвращением из рейса они становятся выше на несколько дюймов. Растут как молодой бамбук!

Нет, хватит. Он оборвал привычные фантазии. Какие дети?! Нет у него детей. И с этим надо смириться. Неловко действуя скованными руками, Хорнунг рукавом комбинезона протер повлажневшие глаза. Слишком рано он стал тосковать по дому. Ведь, собственно, еще ничего страшного не случилось. Ну арестовали… Выкрутимся.

Их долго вели тесными, трубообразными коридорами, от уровня к уровню становившимся все более сумрачными. Кругом солдаты, одни солдаты. Обгоняют, бегут навстречу, деловито, как муравьи. Опять лестница. Ведь наверняка есть лифт. Гулкие лестницы, голый металл, кеолопластика здесь не признают. Военщина, казенное бездушие. Снова Хорнунг понимает, что ведут арестованных длинными коридорами преднамеренно. Это дорога, ведущая в ад. И она должна запомниться узнику.

Наконец, их запихнули в тесную камеру с глухими металлическими стенами. Только потолок был высок, слишком высок (шалишь, брат, у нас не повесишься). Оттуда светили лампы – слепящие софиты, нагревавшие воздух до + 35 С. Об этом свидетельствовал маленький термометр, вделанный в одну из стен. Этот прибор был единственным украшением камеры. Интересно, зачем его здесь повесили? Хорнунгу показалось, что сделали это из садистских побуждений. Арестант – а это, несомненно, арестантская камера, – мучимый жарой, может утешать себя тем, что температура вовсе не такая уж высокая, градусов 28-30. Своеобразная психологическая защита. Но градусник безжалостно показывает: нет, парень, сейчас 35 градусов жары, а потом будет еще больше, ведь человек выделяет тепло. Вот так. Никаких иллюзий.

Запястья Хорнунга стиснули браслеты легких наручников. У его спутников руки и ноги были скованы гротескными кандалами – железные обручи с тяжелыми длинными цепями, унижающими человеческое достоинство.

– Кажется, мы влипли в историю, как пчелки в мед, – сказал Фалд, гремя цепями, усаживаясь прямо на пол; сидения, а тем более кушетки в камере не были предусмотрены. – А ведь я предупреждал…

О чем предупреждал супермех, никто не помнит. Он всегда о чем-нибудь предупреждает. Причем, суть предупреждения обычно выясняется уже после того, как что-нибудь случится, когда изменить уже ничего нельзя.

– Ничего, Бог даст, выкрутимся, – успокоил команду капитан.

Фалд, сомнительно хмыкнув, хотел было проверить, на месте ли его последняя бакенбарда, но мешали кандалы. Зальц подавленно молчал; его круглая, как луна, физиономия светилась отраженным светом софитов, лоснилась от пота. Хорнунг вымученно улыбнулся, похлопал по плечу штурмана. Подбодрил.

Между тем время ползло, как улитка по стеклу аквариума, – медленно, монотонно. Тишина угнетала. Теснота давила на психику. Они помогли друг другу раздеться, расстелили на полу комбинезоны и улеглись, изнывая от жары. Зальц сразу уснул, как солдат, вернувшийся с поста, вверивший свою судьбу начальству. Он привык подчиняться, командовать не любил. Командовать – большая ответственность, душевная забота, непрестанная работа ума. Это утомляет. Создает экзистенциальный дискомфорт. С психологической точки зрения в нем господствовал комплекс "сына". Хорнунг, напротив, был наделен комплексом "отца" и прекрасно справлялся с тем, на что притязал.

Бессознательно ощущая крепкое плечо капитана-"отца", Зальц чувствовал свою защищенность, надеясь, и не без основания, что Хорнунг что-нибудь придумает, что-то крепкое, как его мускулы; неопровержимое, как его доводы; светлое, как искусственные солнца. Они ярко светили, но не жгли. И все же было жарко. Лето. Долгое марсианское лето. Альва лежала рядом на спине, без купальника. Острые грудки, смуглые от загара, как и все ее тело, дерзко смотрели в небо розовыми сосочками. Он почувствовал нарастающее возбуждение, то постыдно-гадкое, которое преследовало его особенно сильно в этот год. В этот год его стали интересовать девочки, точнее, одна девочка, а именно – Альва. Как-то незаметно, на смену абстрактным мечтаниям об абстрактных существах женского пола, чувства его сосредоточились на одном объекте. Он понял, что жить без нее не может. Возможно, это и есть любовь, о существовании которой так много говорят взрослые. Он поднял руку, пальцы его зависли в нескольких дюймах от вожделенно бутона.

– Убери руку, Гельмут, – ленивым голосом произнесла Альва, – а то получишь затрещину.

– Как ты видишь? – удивился он. – У тебя же глаза закрыты…

– Женщине не обязательно видеть, она чувствует.

– А ты разве женщина? В прошлом году тебе еще не было четырнадцати, а в этом году до Дня Совершеннолетия еще две недели. Или ты нарушила традиции?.. То-то Фриц ходил, облизывался, довольный как мартовский кот, хвастался…

– Фриц – трепло, не верь ему, – сказала Альва, искоса глянула на него; фиолетовое небо отразилось в ее голубых глазах, окрасив их в глубокий синий цвет.

– А если Первого мая я тебя позову, ты пойдешь со мной? – сказал он и почувствовал, что ему не хватает воздуха.

Он сел, поискал камешек в песке, кинул его в Канал. Камешек бултыхнулся, пропал, круги разбежались по медленно текущей воде. Он ждал ответа, с бьющимся сердцем глядел на настоящее Солнце – маленький желтый кружок, смотреть на который было совершенно безопасно. Не дождавшись ответа, он обернулся к ней. Первое, что бросилось в глаза – ее бедра. Боже! какие у нее бедра! Они слепили глаза, но он не отвернулся. Она лежала перед ним нагая, с выгоревшими на искусственных солнцах льняными волосами, такая близкая, доступная. Розовые губы разошлись в улыбке, блеснули жемчужные зубы – влажные, белые, с едва заметной голубизной, вероятно, прохладные… Сейчас она ответит, сейчас решится его судьба. Судя по доброжелательной улыбке, ответ должен быть положительным. О! Если б это было так, он избежит позора отвергнутого, насмешек парней. В день совершеннолетия он станет мужчиной!

– Можно я тебя поцелую? – стесняясь, спросил он.

Альва рассыпалась звонким смехом.

– За тобой не угонишься, – сказала она, отсмеявшись. – То тебе то надо, то это…

Это потому, подумал он, что все навалилось разом: экзамены, Первое мая, не простое, обычное для него, – его Первое мая! А тут еще родители решили переехать…

– Знаешь… – сказал он вслух, – а мы, наверное, осенью уедем с Марса. Насовсем.

– Куда? – спросила она и приподнялась на локте. (Значит, он ей не безразличен!)

– В Столицу, – ответил он.

– В Новый Берлин, что ли? На Большой Сырт?

– Не-а… Дальше, в столицу Федерации, на Бету Центавра.

– Счастливец.

– Да ну, нужна-то она мне сто лет. Просто отца переводят в руководство Корпорации.

– А здесь кем он работал?

– Гросляйтером лаборатории шахтного оборудования. А будет одним из директоров.

– У! ты совсем загордишься, знать нас не захочешь.

– Стоит тебе только пожелать, мы будем видеться каждый день по Спейс Сети. А когда мне исполнится 18 лет… Я могу… забрать тебя на Бету.

– Это что, предложение о помолвке? Ха-ха-ха! За тобой точно не угонишься… Смешной ты.

Боже, да она же меня вообще за пацана держит! Она меня даже не стесняется! Разве бы при настоящем мужчине посмела бы она лежать голой!? Даже хуже, чем за пацана… Я для нее подруга!! Дурачок, распустил сопли… Он чуть не заплакал от обиды.

– Да, я смешной! Я толст, я неуклюж…

– Да ладно тебе… – она положила руку на его плечо, и сердце его забилось, как пойманный воробушек.

– А Фриц не смешной? – сказал он, наполняясь злостью, как губка напитывается водой. – Конопатый пижон. Конечно, Фрицу восемнадцать. Фриц спортсмен. Мастер по фриболу… и красавец писаный-обписанный…

– Не говори мне о нем! – разозлилась Альва. – Видеть его не желаю!

Альва перевернулась и легла на живот. Зальц вдруг понял, что именно Фрица Альва и желает видеть больше всех на свете.

Он швырнул в Канал самый большой камень, какой только смог поднять, не вставая с места. Холодная вода окатила его волосы и лицо.

– Эй, нельзя ли по осторожней! – сказала Альва голосом Фалда.

Зальц хотел бросить еще один камень, но вместо камня поднял чью-то голову. Изо рта головы высыпался песок. Штурман быстро закопал чудовищную улику и обернулся к Альве, не видела ли она? Но вместо Альвы увидел зеркальные голенища унтер-офицера и волосатые его ноги, торчащие из сапог. Он был без мундира. Возвышался, заслоняя одно из солнц, нервно ударяя стеком по голой ляжке.

– Я выполнял приказ, – заплакал Зальц. – Я всего лишь выполнял приказ!

– Встать! – выкрикнул недоофицер и толкнул подошвой своего сапога в грудь Зальца.

– Вставай, Гельмут, хватит валяться, – раздался голос Хорнунга. – Кажется, прибыли…

3

Зальц очнулся от толчка. Открыл глаза, залитые то ли потом, то ли обильными слезами. Над ним стоял солдат, целясь многоствольным своим оружием прямо в лицо. Пот проник под веки, ожег глаза, фигура расплылась, софиты сияли, как лампы над операционным столом. Зальцу показалось, что его сейчас начнут резать. Без наркоза. Он застонал и уткнулся носом в пол, только бы не видеть света ламп.

– Встать! – крикнул солдат и ткнул носком ботинка под ребра. – Поднимайся ты, штатское дерьмо! Надевай свои подштанники!

– Как они умудрились раздеться? – удивленно спросил другой солдат.

Арестованные помогли друг другу одеться. Прикладывали одну половинку комбинезона к груди, другую – к спине. Липучие швы сами затягивались: от шеи – по руке, подмышками, по бокам, далее – по бедрам и ногам.

– У них и одежда-то расстегивается не как у всех людей, – сказал второй солдат.

– Федералы, – с ленивой злостью ответил первый солдат. – Хитрожопые сволочи…

Сколько в них злости, подумал Хорнунг, когда их опять куда-то вели гудящими коридорами. Злости и национальной ненависти. Идеологическая накачка? Безусловно. Но не только. В них клокочет еще и ненависть классовая, как сказали бы в древности. Они ненавидят нас, как все бедные ненавидят богатых, добившихся больших успехов. Но кто же вам мешает стать богатыми? Работайте, и у вас все будет. Конечно, если ты ленив, не желаешь думать своей головой, если веришь всему, что говорит начальство; если позволяешь жадным чиновникам обворовывать казну, а оставшееся – тратить на вооружение, то стоит ли удивляться, что ты и твой народ бедны. Как это говорится… бедность – не порок? Порок, и еще какой.

– Не пойму, почему у меня лицо мокрое? – сказал Зальц, припадая на больную ногу и неуклюже семеня, стараясь приноровиться к широким шагам Хорнунга.

– Перед тем как вывести оттуда, нам дали попить, а твою порцию воды вылили тебе в лицо, – ответил Хорнунг, чуть замедляя шаг, и сейчас же под лопатку уперся твердый ствол оружия конвоира.

– Не замедлять шаг! – приказал солдат, идущий сзади.

– Проспал ты свою порцию воды, парень, – сказал Фалд, словно привидение гремя цепями и стараясь не наступить на волокущиеся по полу стальные звенья.

Зальц обиженно поджал губы. На ходу подобрал звенья цепи, сложил их в большой тяжелый комок и понес его на вытянутых руках, как большую кучу дерьма. Фалд последовал его примеру, и движение их ускорилось, и они, догнав капитана, перестали получать тычки в спину.

– А все-таки ты молодец, умеешь расслабляться, – похвалил штурмана супермех, – а я вот ни секунды не сомкнул глаз. Чего хоть снилось-то?

– Далекое сопливое детство, – огрызнулся штурман.

– Ох, не к добру это… – поник головой Фалд. – Говорят, перед смертью…

Хорнунг громко, и чуть фальшивя, засвистел марш космических энтузиастов-дальнобойщиков.

– Закрыть пасти! – приказали сзади, не зло, а так, для проформы; но все замолчали, именно этого капитан и добивался. Пессимистические разговоры экипажа его не устраивали.

Их ввели в узкий шлюз, по-видимому, вспомогательный. Не может главная шлюзовая камера военного корабля иметь такие мизерные габариты. Раздалось громкое шипение, из стены вырвалась тугая струя сжатого воздуха. Зальц импульсивно отскочил, прижался плечом к капитану. Солдаты, стоявшие сзади, глухо хохотнули под своими шлемами. Стальная дверь за спиной захлопнулась. Загудел аэрозольный дезинфектор, подняв молочный вихрь в камере. Они стояли, закрыв глаза, пока теплый вонючий смерч не перестал трепать их одежду и волосы. Открылась одна, вторая дверь, шипя как змеи. Они вошли в тамбур, освещенный мягким фиолетовым светом. Где-то под ногами загремел выдвигаемый трап. И вот откатилась в сторону стальная плита наружной обшивки.

Первое, что бросилось в глаза – черный провал неба и горящие яркие звезды. На сей раз отшатнулся Хорнунг, увлекая назад свою команду. Ему показалось, что их хотят выбросить в открытый космос. Солдаты проворно отскочили в углы, клацнули затворами и закричали на них. А нервишки у конвоиров тоже ни к черту, подумал флегматичный Фалд. Только он один не поддался панической вспышке недоверия, возникшей между арестованными и конвоирами. Такие инциденты часто кончаются весьма плачевно для обеих сторон.

Хорнунг понял, что ошибся. Раздосадованный, излишне поспешно стал спускаться по трапу, который сразу задрожал и начал раскачиваться, когда вся процессия – арестованные и конвой – взошли на него.

– Еще один такой фортель выкинешь, – дохнув через дырочки респиратора мятной табачной жвачкой, прохрипел в ухо Хорнунгу зловещий голос конвоира, – и получишь пулю в затылок. Уяснил?

– О'кей, – кивнул капитан "Орла".

– Ты это свое проклятое окейство брось! – огрызнулся тот же злобный голос, по-видимому, первого солдата. – Здесь положено отвечать "Так точно!"… А мне ты должен отвечать: "Так точно, господин старшина конвоя!" Уяснил?

– Уяснил, – равнодушно ответил Хорнунг.

– Повтори.

– Перетопчешься, – ответ был совсем уж равнодушным.

– Что?! – сзади без нужды клацнули затвором, потому что оружие и так стояло на боевом взводе. Просто солдат, не смея ударить арестованного, решил его пугнуть. Хорнунг только усмехнулся.

– Да оставь ты его, Ксан, – добродушно сказал второй солдат и добавил совсем не добродушно: – В тюрьме его перевоспитают.

Это прозвучало зловеще и многообещающе. У Хорнунга сжалось сердце, и он, чтобы не думать о плохом, стал глядеть по сторонам, пока еще было время. Справа, на горизонте горело, светилось, переливаясь разноцветными искрами, море огней. По-видимому, город. Слева и чуть сзади слышались свистки, раздавались команды, доносился печатный шаг марширующих солдат. Там сияли прожектора, расчерчивая прямыми голубоватыми лучами ночное небо. Так и есть. Там находился главный шлюз корабля. Главные ворота для команды крейсера. Только они – соколы-орлы, надежда и опора Великой Фрикании – достойны пользоваться парадным входом. А разные подонки, типа федералов и прочей шушеры, должны выходить через аварийный люк.

Они спустились на голый сацбетон – шершавый, потрескавшийся. Там и сям виднелись пыльные метелки травы. Захолустье, бедность, подумал Хорнунг, вспоминая блестящее покрытие из циклерита, обычно используемое для облицовки взлетных площадок на Генриетте и других планетах Беты Центавра. Теплый ночной воздух казался холодным, приятно остужал тело, разгоряченное в железной клетушке крейсера. Подкатил автофургон с горящими фарами, такой же черный, как здешняя ночь. Арестованных запихнули в крытый кузов и закрыли дверь снаружи, когда туда же поместились сопровождающие – корабельная охрана из четырех солдат. Ни окон, ни решеток. Под потолком, который позволял людям только сидеть, горела тусклая лампочка под мутным плафоном. По бортам на железных кронштейнах проложены были длинные скамьи из дерева, отполированного до блеска многочисленными задницами неведомых предшественников. Они расселись на лавки: арестованные на одну сторону, охрана – на другую.

Хорнунг огляделся, посмотрел на злого солдата, подмигнул ему.

– Не подмигивай, окосеешь, – сказал тот, насупившись.

– Где ваше начальство с крейсера? – спросил Хорнунг.

– Зачем тебе? – процедил сквозь зубы злой солдат, откинул забрало и сплюнул зеленую табачную слюну себе под ноги.

– Мы не взяли личных вещей…

– Перетопчетесь, – усмехнулся солдат, передразнивая Хорнунга.

– Преступникам не положено иметь личных вещей, – подсказал второй солдат и загадочно добавил: – В тюрьме получите все необходимое…

– Только суд может определить, кто преступник, а кто нет, – ответил Хорнунг. – Так что, порошу обращаться с нами в соответствии с Конвенцией о Правах Личности. Как задержанные, мы имеем право на один звонок по Спейс-Сети.

– Сначала объясните, будьте так любезны, что это такое – Спейс-Сеть? – усмехнулся добряк.

– Галактическая компьютерная связь, – ответил капитан "Орла". – Странно, что, имея космический флот, вы не знаете таких элементарных вещей.

– Может вам еще лимонаду подать? – спросил добряк, и они с напарником дружно захохотали. Отсмеявшись, добряк добавил:

– Если бы не требования Устава Звездной службы, мы бы и "федик" – поганый ваш язык – не хотели бы знать.

Хорнунг понял, что добряк вовсе не добр. Такая же сволочь, как и первый солдат, только более сдержанный, но от этого не менее опасный. Третий и четвертый конвоиры сидели неподвижно, точно роботы, не участвуя в разговоре и не проявляя никаких эмоций. Возможно, они и впрямь роботы, хотя вряд ли. Не тот индекс цивилизованности у этой планеты, чтобы иметь неотличимых от людей роботов. Скорее всего, это солдаты первогодки, которым, судя по местным нравам, не дозволяется рта открыть без команды старшего солдата. По местным меркам, они еще не вполне были людьми – просто заготовки. С такой заготовки будут снимать кровавую стружку до тех пор, пока не получится из нее настоящий солдат, стойкий защитник Родины – Великой Фрикании. Если, конечно, заготовка не сломается во время обработки. В этом случае заготовку закопают в землю без траурного марша и ружейного салюта, как распоследнее штатское дерьмо.

Машину трясло и подбрасывало на ухабах, что свидетельствовало о плохих дорогах. Если держать спину прямо, то запросто можно было разбить голову о потолок кузова. Хорошо солдатам – они в касках. Фалд сидел на скамейке, чуть наклонясь, держа руки на коленях и крепко сжимал в кулаках звенья цепи. Чем-то он походил на библейского Самсона, прикидывающего, как с помощью цепей обрушить крышу храма на головы врагов. Но храма не было. Была жалкая деревянная конура, обитая железом и поставленная на колеса, громыхающая на колдобинах.

Машина остановилась, пофыркивая мотором. Мотор работал на старинном топливе – производное от переработки нефти. Хорошо хоть не паровая тяга, а то бы до утра не добрались до места. Хлопнула дверца кабины, раздались придушенные голоса. Вероятно, водитель предъявлял документы охране тюрьмы. Если, конечно, их привезли в тюрьму. Что-то монотонно загудело и раздался скрип и скрежет железа. Везде у них железо! Очевидно, открываются ворота. Машина тронулась и, после двух-трех резких поворотов, остановилась. Мотор заглох, словно остановилось больное сердце загнанного животного, заставив содрогнуться весь остов машины в предсмертной судороге, и все замерло.

Открылась дверь конуры на колесах. Яркий свет фонарей ворвался внутрь и заплясал на лицах сидящих на лавках.

– Выключи, гроб твоей матери, фонарь! – заслоняясь рукой, гаркнул на местном языке господин старший конвойный солдат, бывший в машине.

– Которые тут арестанты? Выходи! – сказали с улицы, направив свет фонарей в небо так, что стали видны их лица. Обычные лица людей. Людей, одетых в коричневую форму.

Захваченная команда "Орла", не понимая ни слова, тем не менее отлично все поняла, выгрузилась из машины, разгибая затекшие спины. Под ногами зашуршала крупная щебенка (шалишь, парень, у нас нигде бесшумно не пройдешь). Фонари качались на ветру. Высоченный каменный забор заслонял горизонт. Колючая проволока. Вышки. На вышках – солдаты. Прожектора ярко освещают унылый двор, где не на чем остановиться глазу. Отдаленный лай и вой собак угнетали душу. Так и есть – тюрьма!

– Стоять смирно! – взяли инициативу в свои руки и глотки местная охрана.

Арестованных проверили на предмет наличия незаконных вещей личного пользования. Не найдя ничего в карманах и за пазухой, а так же в ботинках, задержанным знаками и бесцеремонными жестами велели обуться, построиться друг за другом и приказали следовать за ведущим конвоиром. Сзади присоединилась остальная охрана. Их ввели в каменное здание, примитивно выкрашенное снаружи мелом. Посты, решетки, звяканье ключей, охрана с оружием. Старший конвоир с крейсера предъявлял постовым документы на арестованных. Документы с пристрастием проверялись, и процессия двигалась дальше, до следующего поста. Наконец, они попали в огромное помещение. Потолок терялся где-то в слепящей вышине. После недолгой бюрократической волокиты арестованных сдали тюремному конвою, экипированному в основном дубинками. Только у нового старшего конвоира было личное оружие, висевшее у него на поясе в застегнутой кожаной коробке. Терпеливо стояли. Тюремщики получали какие-то инструкции по телефону – старинному аппарату связи без возможности видеть собеседника. Время от времени старший тюремный охранник отвечал в загнутую кренделем трубку на своем варварском наречии. Из этих ответов Хорнунг уловил только два знакомых, часто повторяемых слова – это староамерикано-английское "фак" и общеславянское "мать". Наконец все выяснилось. Оказалось, что ждали переводчика, знавшего общефедеральный язык, которым не владела местная охрана.

Переводчик прибежал (именно так!), запыхавшись. Это был маленький плешивый человечек, интеллигентного вида, в очках, с жалким, мокрым от пота пучком волос, едва прикрывавших большую плешь. Он глянул умными глазами на арестованных, поздоровался кивком головы и присоединился к скованной цепями группе, став как бы еще одним заключенным. Хорнунг впервые увидел умный взгляд за все время общения с великофриканцами и ощутил странное чувство, что теперь их не трое, а четверо. Потому что человечек явно давал понять своим поведением, что к охране тюрьмы не имеет никакого отношения. Он с удовольствиям бы пожал руку каждому из членов задержанного экипажа, но постеснялся или побоялся солдат с черными погонами Внутренних Войск.

Потом их завели в какую-то служебную комнату, оказавшуюся кабинетом врача. Здесь их наконец-то расковали и подвергли медосмотру – примитивному и довольно унизительному. Врач через переводчика задавал разные дурацкие вопросы, типа: не склонен ли кто-либо из них к гомосексуализму в его активной форме? Про пассивную не спросил, потому что уже проверил. Или давно ли им делали прививки от черной оспы? Узнав, что члены экипажа "Орла" вообще не слыхали о такой болезни, врач впал в кратковременную задумчивость. Потом чиркнул что-то на бумажке, и отослал бравых ребят к медсестре. Миловидная куколка (потому что члены экипажа уже два месяца не видели женщины) с асимметричным лицом сделала им инъекцию какого-то лекарства. Инъектор, как ни странно, был безигловой, современный. Где они его достали? Переводчику тоже вкатили дозу, за компанию, прежде чем он успел сказать, что он, собственно, свободный гражданин Великой Фрикании, правда, к несчастью, является штатской сволочью, но не всем же быть героями, надо кому-то и науками заниматься; он, к примеру, филолог, живет неподалеку…

Потом их сфотографировали, в фак… то есть фас и в профиль. У фотографа плохо стоял на штативе его громоздкий аппарат, и он все время ругался. Затем у задержанных сняли отпечатки пальцев. "Откатали пальчики", по местному выражению. Филологу сказали, чтобы не путался под ногами, а то и его пальчики откатают. В другой комнате их заставили расписаться во многих разных бумажках. Хорнунг хотел было отказаться; не зная местной письменности, он не мог прочесть, что подписывает. Но филолог перевел ему содержание бумажек. Они оказались безобидными, что-то типа: обязуюсь не заниматься среди тюремного контингента пропагандой центаврианского образа жизни и тому подобная чушь, – но без них, без бумажек, новоприбывшие не получили бы ни еды, ни одежды, ни постельных принадлежностей.

Потом их повели на верхние этажи, заставив самих тащить тяжелые вонючие матрасы. Туда же были закручены серые, кое-как латаные простыни, вонявшие хлоркой. Опять гулкие железные лестницы, решетки, как в обезьяннике, и запах здесь стоял, как в обезьяннике. Они шли вдоль ряда одинаковых дверей, обитых крашенным в коричневый цвет железом. Здесь практиковалось содержание в камерах закрытого типа. Это означало, что заключенным доверяли самим наводить порядок и поддерживать дисциплину в камерах.

– Стоять! Мордой к стенке! – через переводчика приказал им старший тюремный конвоир, уже третий по счету от момента задержания.

Они остановились возле одной из дверей. Пока коридорный надзиратель, громыхая ключами, открывал дверь камеры, Хорнунг разглядывал маячившую перед глазами стенку – грязную, корявую, цвета упившегося кровью клопа, вонявшую раздавленными клопами. Все тот же нудный коричневый цвет. Цвет тюрьмы.

– Ты! С одной бакенбардой, заходи! – скомандовал старший конвоир.

Фалд, выслушав переводчика, недоуменно повел головой, глядя на товарищей, на охрану. Отделился от стены и вошел в полуотворенную дверь камеры. Дверь захлопнули, закрыли. Скомандовали:

– Остальные, шагом – марш!

Зальц двинулся вдоль стены. Хорнунг остановился посреди коридора в угрожающей позе, бросив на пол матрас.

– Штурман! Ко мне! – приказал капитан.

Зальц подошел и стал рядом.

– Садимся, – распорядился Хорнунг.

Капитан и штурман уселись на каменный пол.

– Встать!!! – заорали на них. – Встать, мерзавцы, иначе будем стрелять!

Старший конвоир стал расстегивать кобуру, висевшую у него на брюхе. Их намерения были понятны и без перевода.

– Стреляйте, – спокойно сказал Хорнунг и опустил голову, подставляя темечко под пулю. Зальц клацал зубами, но молчал, делая все, как делает капитан, его начальник. Филолог сел на корточки у стены, прикрыв лысину руками, будто ожидая, что сейчас рухнет потолок.

– В чем дело? – сказал кто-то спокойным голосом; переводчик, несмотря на очевидный страх, продолжал работу, сидя на карачках.

Конвой напряженно вытянулся, щелкнул каблуками. Хорнунг поднял голову и увидел подошедшего человека в форме с нашивками, очевидно, начальник. Самой заметной частью лица у офицера были его усы – огромные, пышные в середине и с заостренными концами, пружинно торчащими строго параллельно земле. Офицер держал руки за спиной, и оттого сухощавая его фигура казалась излишне прямой и высокой. Он говорил тихим голосом, но каждое слово его было отчетливо слышно. А то, что не было понято, объяснял переводчик, шепча Хорнунгу на ухо.

– Отказываются подчиняться! – доложил старший конвоир, застегивая пустую кобуру, которую он, оказывается, носил для пущей важности. Значит, внутри тюрьмы носить оружие охране запрещалось.

– В чем причина отказа? – произнес офицер, не вынимая руки из-за спины, в том же спокойном тоне и равнодушно глядя на Хорнунга, безошибочно определив в нем ответственного человека.

– Мы протестуем, – сказал Хорнунг, потому что нас разъединяют. В разные камеры не пойдем, хоть расстреляйте!

– Понятно, – сказал офицер, выслушав перевод, и, обернувшись к старшему конвойному, спросил: – Кто распорядился разъединять арестованных? Порядка не знаете? Запрещается помещать в общие камеры, прибывших из-за Железного Занавеса. За самоуправство ответите.

– Так точно! – козырнул старший конвойный, не изменившись в лице ни на йоту.

Офицер повернулся и, ухмыляясь в усы, удалился. Хорнунг встал, помог подняться штурману, у которого от нервного перенапряжения вновь разболелась вывихнутая нога. "Порядка не знаете?", – повторил про себя капитан. Как же! Что-что, а порядок здесь соблюдается четко. Без разрешения начальства никто пукнуть не посмеет. А что б проделать такое, в чем сейчас обвинили охрану, и в голову никому не придет. Он же это все и придумал, мысленно сказал себе Хорнунг, имея в виду удаляющегося офицера. Не зря же усач красноречиво поглядел на переводчика, когда тот, видя местную склоку, замолчал. Тем самым давал понять филологу: работай, голубчик работай. Значит, хотел, чтобы все знали, какой он законник. Хилая задумка, господин Тараканиус. Тест на подчинение. Пощупали нас, на сколько мы прогибаемся…

Охранники вывели Фалда из камеры, держа под руки. Вид у супермеха был ошеломленный. Открытым ртом он ловил воздух, словно надышался угарного газа. Слезы текли по щекам, оставляя светлые полосы на грязном лице.

– Что ты видел? – спросил Хорнунг, когда их повели дальше по коридору.

– Ужас! – тихо прошептал супермех. – Я видел ад.

Их провели на самый верх тюрьмы. Они прошли через висячий мостик на другую сторону внутреннего помещения. Сигануть вниз нельзя, видны были стальные сетки, горизонтально натянутые примерно через каждые два этажа. Ну вот, кажется, их камера. Поставили всех к стенке. Отперли дверь.

– Заходи по одному!

Средневековые казематы, подумал Хорнунг, переступая порог вслед за товарищами. Дверь за ним с грохотом затворилась, оборвав последнее "прощайте" переводчика.

4

Они оглядели камеру, готовые ко всему, даже к битве не на жизнь, а насмерть. Но в помещении, размерами 18х4х6 метров, никого не было. Шесть метров – это высота потолка. Опять их бросили в колодец, на этот раз каменный. Здесь предстояло им провести время до суда. Оставалось надеяться, что это время окажется гораздо короче, чем ожидание Судного дня Господа.

Под высоким потолком трепыхался искусственный дневной свет, льющийся из двух длинных стеклянных трубок. Одна трубка светила ровно, другая мигала с хаотичными интервалами. Окна не было. Впрочем, нет, оно, оказывается, все-таки было, но по неопытности новички приняли его за вентиляционную решетку – так оно располагалось высоко, под самым потолком и было забрано решеткой, а за решеткой имелись жалюзи с намертво приваренными ресничками в полдюйма толщиной; а за жалюзями, кажется, находилось еще что-то типа короба, полностью закрывающего обзор. А вот вентиляционные отверстия как раз отсутствовали. Поэтому в камере стоял спертый грязными стенами тяжелый воздух, дышать которым было так же отвратительно, как и смотреть на это мерзкое помещение.

С обеих сторон камеры тянулись двухъярусные лежанки, вернее, их железные скелеты. С одной стороны спальный ряд был короче, и на том месте стоял или стояло, словом, возвышалось нечто омерзительно-безобразное: цементный пьедестал с псевдоотпечатками безразмерных ступней, указующими, куда надо ставить ноги, во время отправления естественных потребностей. Туда, в мерзкую грязную дыру, все время с шумом лилась вода, которая подавала по толстой вспотевшей трубе, ощетинившейся струпьями древних красочных слоев. Эта чудовищная клоака была отгорожена занавеской – замызганным куском полиэтиленовой пленки.

– Что это?! – с ужасом спросил Зальц.

– Если не ошибаюсь, ватерклозет, – ответил Хорнунг.

– О Господи! Великая Фрикания! – простонал Фалд. – В космос летают, а порядочного сортира сделать не могут.

– Да, – покачал головой капитан, – такие парадоксы очень характерны для всех великих фриканий.

В тесном пространстве между нарами еще находился стол на Х-образных ножках и с узкими лавками по обе стороны. В общем, передвигаться по камере можно было разве что боком, подобно крабу. Все здесь до последней мелочи было рассчитано на унижение человеческого достоинства. Если вообще на этой планете слыхивали, что такое человеческое достоинство.

Лежанки пустовали. Только на одной, нижней, под "окном", виднелся матрас, заваленный кучей разноцветного тряпья. Хорнунг бросил свой матрас на соседнюю лежанку. Металлические крючки и кольца, заменяющие пружины, жалобно звякнули. Куча тряпья тут же вспучилась и распалась на составные части. На пол спрыгнул человек, заросший черной бородой. Глаза, глубоко ввалившиеся во впадины желтого черепа, безумно сверкнули белками.

– Тьфу, черт! Напугал… – сказал капитан, меняя оборонительную позу на вольную, но цепко следя за обитателем камеры.

На голове человека была надета теплая и огромная, как блин, бескозырка-семиклинка. Бородач носил спортивный костюм попугайской расцветки. На ногах у него были надеты черные тапочки из блестящей черной лакированной кожи, натуральной и очень дорогой.

– О Аллах! – да живет Он вечно! – наконец-то ты услышал мольбы недостойного и послал ему настоящих людей! – вскричал обитатель камеры. – Откуда вы?! Вы из-за Занавеса?

Человек говорил на УНИФе – Универсальном языке Федерации, но с сильным акцентом, характерным для жителей ряда планет Серебряного Полумесяца. Бородач схватил Хорнунга за грудки, истово потряс.

– Чиво маличишь, а, дарагой?

– Успокойтесь, любезный, – сказал Хорнунг, пытаясь высвободиться, – мы действительно граждане Федерации.

Бородач издал еще один радостный вопль и произвел ряд действий, смутивших команду "Орла". Фалда он потрепал за бакенбарду и крепко расцеловал Зальца. Позже, когда укладывались спать на жестких лежанках, супермех тихо сказал капитану: "Никто нас не встречал с такой искренней радостью, даже самые близкие люди, как встретил нас этот человек".

Но это было потом, когда они освоились и познакомились поближе с обитателем камеры, как выяснилось, томившегося здесь уже полтора месяца в ожидании своего судного дня. А пока бородач чего-то требовал от новичков, просил, умолял. Он восклицал: "Земля! мне она нужна! Где она?!"

– Зачем вам земля, – удивленно поинтересовался Фалд.

– Мне она необходима до зарезу! – воскликнул бородач и наискось провел волосатым кулаком по животу, словно вспарывал его невидимым кинжалом. – О бедный Гулям, он погряз в грехах!.. Земля нужна для правильной молитвы…

– Кто такой Гулям? – спросил Хорнунг. – Или это какой-то мусульманский праздник?

– Гулям перед вами, собственной персоной! – ударил себя в грудь странный обитатель камеры. – Гулям аль Бабак Муртан-захаде, вольный торговец из славного города Мадас, что на планете Аль Гассида.

Зальц посоветовал обратиться к администрации тюрьмы, может быть, они дадут горсточку земли, если уж она так необходима заключенному для молитвы. Вряд ли это запрещено законом. Права верующих должны соблюдаться.

Хорнунг покачал головой. Он всяких повидал сектантов, религиозных фанатиков, но с таким чудаком встретился впервые.

– Да нет же! – чуть не заплакал бородач. – Не нужна Гуляму грязь этой планеты шакалов. Гуляму нужна планета Земля, мать-прородительница рода человеческого! Там находится древнейший святой город Мекка!

И бородач поведал свою грустную историю. Понимаете, говорил Гулям аль Бабак Муртан-захаде, мусульманин молится в сторону Мекки. Ни на Восток, ни на Север, Запад или Юг. А только в сторону Святого города, где бы правоверный мусульманин ни находился. Таковы строгие требования Корана. Находясь на своей родной планете Аль Гассида из пояса Серебряного Полумесяца (как правильно угадал Хорнунг), Гулям аль Бабак, ваш преданный друг, всегда точно знал положение Солнечной системы на небе. Знал, в какую сторону бить поклоны и посылать хвалы Аллаху, да живет Он вечно. Правоверному, в старые времена жившему на Земле, не в пример было легче ориентироваться. Достаточно было иметь компас. Теперь же многим миллиардам правоверным, живущим на других планетах Галактики, приходится учитывать третью координату. И то это сказано для упрощения ситуации. На самом деле нужны точные космические карты, где среди россыпи звезд, указано точное местоположение системы Солнца. Но и этого мало. Приходится еще учитывать суточное вращение планеты, на которой проживает правоверный. А когда, допустим, летишь на космическом лайнере, к тому же совершающем маневры, ситуация для верующего усугубляется еще больше. Малограмотный человек от этих постоянных вычислений часто сходил с ума. Но вот наконец умные головы сконструировали специальный карманный прибор для мусульман. Компьютерный чип устройства вычислял координаты и голографическое изображение стрелы с эмблемой на острие Святой Мечети указывало исключительно правильное направление на Землю, где бы ни находился в это время правоверный обладатель чудо-машинки. Таким образом, намаз стал совершаться по всем правилам Корана. И количество греха во Вселенной значительно убавилось.

Но эти подлые шакалы конфисковали при обыске у бедного Гуляма его личный Указатель на Мекку. И в течение двух месяцев бедный Гулям совершал намаз наугад. Это привело его нервную систему в полное расстройство. Его стала одолевать чесотка. Все тело покрылось красными пятнами. Пятнами греха, как уверял Гулям. И вот он, погрязший в грехах бедный торговец, нижайше просит драгоценных граждан Федерации, если они только знают – а они должны знать, потому что у Гуляма глаз наметан, он сразу признал в новичках космических дальнобойщиков, – указать, в какой стороне находится Земля. Как бывалые космические волки, вы ориентируетесь в космосе, как в собственном кармане, вы должны знать, в какой стороне находится родина предков, добавил правоверный, стараясь глядеть на всех одновременно.

– Укажите Гуляму, ради Аллаха, да живет Он вечно, направление на Мекку!

– Ну, штурман, это по твоей части, – сказал Хорнунг, – пошевели извилинами, помоги человеку.

Зальц хотел было ответить, что такие сложнейшие вычисления без бортового компьютера он произвести не может, не зная точных галактических координат Великой Фрикании; но, увидев, с какой мольбой смотрит на него почитатель Аллаха (да живет Он вечно), как в глазах его, почитателя, дрожат слезы надежды, – почувствовал сердобольное щекотание в носу и решил: во что бы то ни стало помочь человеку.

Штурман закрыл глаза и напряг мозги так, что заныл затылок. Сосредоточившись, представил в уме трехмерную карту этого звездного сектора Галактики. К счастью, он запомнил координаты планеты Ларна Веккера, когда вычислял трассу полета для "Орла". Но этих данных было явно недостаточно. От Веккера их увезли черт знает куда. Нет. Эта задачка под силу разве что экстрасенсу… Была надежда, что увезли их недалеко…

– Скажите, – запросил Зальц у бородача дополнительные сведения, – Великая Фрикания находится в одной системе с планетой Ларна Веккера?

С минуту бородач тупо разглядывал маленький носик штурмана, потом ответил, вскинув руки с растопыренными волосатыми пальцами:

– Йёх! Спроси что-нибудь полегче, душа лубэзный. Спроси Гуляма, почем желтый меринг в базарный день, и Гулям тебе ответит с точностью до одной сотой дукля.[1]

– Но вы же свободный торговец, – удивился штурман, – летаете в космос…

– Зачем Гуляму летать самому! Гуляму все привезут. Гулям только продает. Каждый делает свое дело. Слушай: ты летаешь, я торгует, правильно, нет, а? Ты все знаешь про звезды, Гулям знает торговлю, вместе мы полезны друг другу, правильно, да?

Штурман кивал головой в полном согласии, а сам думал. Эх, если бы компьютер или хотя бы обычный мультивиз, в памяти которого Зальц держал краткий астрономический справочник для штурманов. (Мультивизы у них отобрали, как отобрали прибор у Гуляма.) Или на худой конец – телескоп и возможность провести наблюдения, тогда можно было постараться определить координаты этой планеты по одиннадцати известным пульсарам – этим природным маякам космоса.

– Ну, хотя бы, какого цвета здешнее солнце, вы можете сказать?

– Почему не могу? Какого еще цвета может быть солнце у этих шакалов, конечно, голубое.

Зальц вспомнил, что рядом с желто-зеленым солнцем планеты Веккера была целая россыпь молодых голубых солнц. На какое из них отвезли команду "Орла", определить невозможно.

Штурмана остро кольнуло чувство полного своего ничтожества. Его мучения не были бы так сильны, если б он имел дело с человеком, мало-мальски разбирающимся в астрономии. Такой человек понял бы – задание в данном случае невыполнимо. Но этот торговец хорошо разбирается лишь в апельсинах или что он там продает, а в астрономии он профан. И как всякий профан, будет ругательски ругать специалиста, не справившегося, по его, профана, мнению, с легкой задачкой. Даже распоследний халдейский астроном понял бы затруднения штурмана. Но с профаном разговаривать – дело безнадежное. Профана не интересует теоретическая подоплека, ему важен результат, желательно в твердой валюте. Лишенный тщеславия штурман, в ином случае плюнул бы на все. Но в данном случае на карту поставлена профессиональная гордость и престиж граждан Федерации, которые ни при каких обстоятельствах не должны быть подорваны. У нас торговые связи со всей Галактикой, сказал себе штурман, и нам вовсе не безразлично, что о нас подумают и как будут относиться к нам жители Неприсоединившихся и Пограничных Миров. Они, крепкие первопроходцы, без страха, но с упреком, не прощают чужих слабостей.

– Мне хотя бы маркер или то, что его может заменить… – неуверенно произнес Зальц, борясь с тошнотой; тошно ему было от вранья.

– Сейчас, дарагой! – обрадовано воскликнул бородач.

Он кинулся к своим нарам и через мгновение, движением фокусника, извлек оттуда палочку мела, дюйма три длиной.

Штурман нехотя взял мелок, мягкая восковая оболочка неприятно скользила в пальцах. Подойдя к стене, где было окно, Зальц присел на корточки, примерился и от угла до угла прочертил восходящую линию, более-менее прямую. На противоположной стене, там, где была дверь, линия, по мнению штурмана, должна проходить на высоте четырех метров.

– Если бы кто-нибудь меня подсадил… – нехотя сказал штурман.

– Зачем тебе самому лезть, – откликнулся бородач, – Гулям все сделает, только покажи, где провести линию?

Небольшого роста, легкий в весе Гулям больше подходил в качестве верхолаза, нежели грузный Зальц. Фалда уговорили быть первой ступенью. Гулям взобрался на плечи супермеха, держа наготове мел, ждал команды специалиста, которому всецело доверял.

– Чуть пониже, – сказал специалист, для пущей важности прищурив один глаз. – Теперь нормально.

Фалд тяжело зашагал вдоль стены. Гулям, прижав мел к стене, не отрывал руку. За ним тянулась волнистая, в такт шагам супермеха, меловая линия.

Теперь концы обеих линий нужно было соединить, чтобы получился квадрат. Фалд пошел вдоль стены, приседая все больше и больше, пока не упал, споткнувшись. Гулям, как кошка, спрыгнул с его плеч и мягко приземлился на обе ноги, обутые в черные тапочки. То же было проделано с другой стороны.

– Этот четырехугольник, – сказал Зальц голосом лектора планетария, показывая на меловые линии, – есть проекция орбиты Солнечной системы на стены тюремной камеры. Естественно, что не Солнечная система вращается вокруг Великой Фрикании… Видимость орбиты создает суточное вращение планеты. Теперь мне надо знать, сколько часов составляют местные сутки?

– 26 часов 30 минут! – ответил Гулям, прыгая на месте от нетерпения.

– Если бы у нас были часы… – безнадежным голосом произнес Зальц.

Гулям метнулся к своей лежанке, но остановился, ударив кулаком по железной стойке нар. Оказалось, что и часы тоже у него отобрали при задержании.

– Шакалы! У-у, шакалы! – оскалив зубы, сверкая глазами, рычал Гулям аль Бабак; очевидно, в его устах это было самым страшным ругательством.

– Ладно, пока обойдемся без часов, – опустив голову, пробормотал Зальц и спросил, когда окно начинает освещаться солнцем, если оно вообще освещается. Гулям ответил, что когда приносят то, что тюремщики называют обедом, первый луч солнца проникает в короб. Обед здесь бывает в два часа ровно. Штурман отметил на линии точку и написал мелом – "2часа".

Опять же с помощью Гуляма и Фалда весь периметр был поделен на 26 частей – положение Солнечной системы, а стало быть и Земли, на каждый час.

"Боже, что я делаю! – чуть не плача, думал штурман. – Если Гулям узнает, что я его дурачу, он меня зарежет. И правильно сделает. Надо было сразу отказаться".

Наконец, титаническая работа была завершена. У Фалда дрожали колени от такой гимнастики, а лошадиное его лицо приобрело еще большую лошадность.

– Когда мы будем знать точное время, – сказал Зальц, – мы легко можем определять, в каком из двадцати шести секторов находится Земля. Угол её восхождения и синусоиду движения относительно плоскости эклиптики…

– В шесть часов заговорит ра-радио! – сказал Гулям, икая от радости и запел на древний ориентальный манер: В шесть часо-о-о-ов! В шесть ча-а-а-со-ов!

Хорнунг, прищурив глаз, приподнял уголок рта. Рулады Гуляма не ласкали слух. Казалось, что некоему коту прищемили в дверях хвост.

– Хорошо бы сейчас поесть, – сказал Фалд, щелкая по-волчьи лошадиными зубами.

Команда "Орла" только сейчас почувствовала зверский голод. С самого утра у них во рту не было хлебной крошки. Капитан вспомнил, что он так и не съел свой завтрак, только выпил стакан апельсинового сока. А ребята и того не глотнули. Так закрутились события.

– К ужину вы опоздали, – сказал Гулям. – Теперь надо ждать утра. Но если вам дороги ваши желудки, Гулям не советует есть тюремную пищу. Отравитесь. Здешние повара – такие шакалы! Гулям заррррэзал бы их, честное слово торговца!

– А что ж мы будем есть? – упавшим от голода голосом, спросил Зальц, большой лакомка.

– С голоду не помрете, это обещает вам Гулям из Мадаса. Он в незаплаченном долгу перед вами. Все, что его, теперь ваше. Питаться вместе будем, – сказал бородач, иногда допуская ошибки в произношении.

Он подбежал к стенному шкафу, выгреб оттуда жестяные банки консервов, вывалил все на стол.

– Вот, тут мясо, а это компот из персислив и виги. Как раз по банке на рыло.

Зальц провел трясущейся рукой по лицу, проверяя, похоже ли оно на рыло, и чуть не укусил себя за палец от голода. Он схватил банку и стал вертеть ее, ища способ открыть. Гулям показал, как это делается: отогнул и дернул за кольцо. Консервы стали само-разогреваться и само-открываться, источая божественный аромат, от которого текли слюнки и сводило скулы. Вдобавок к этому пиршеству запаха в центр натюрморта "Ужин в тюрьме" Гулям выставил вазочку из дерева (другие материалы запрещены) и насыпал туда из большого бумажного кулька черно-коричневых вязко лоснящихся фиников. Еще была зелень. Гулям вспрыснул ее чистой водой из пластиковой бутылки, и зелень ожила, засверкала прохладными росинками.

Увидев воду, Хорнунг посмотрел на свои руки и ужаснулся. На лица друзей лишний раз смотреть было не обязательно, особенно на физиономию штурмана, перепачканную землей, пропитанную пороховой копотью, гарью. За время заключения на корабле все это потекло, как плохой грим у артиста, игравшего роль в абсурдистской пьесе.

– Всем мыться! – приказал капитан.

Команда разделась до трусов и, помогая друг другу, вымылась под краном. Вода была теплой и ржавой. Но удовольствие от купания значительно превышало отвращение к грязной воде. К тому же щедрый торговец выделил им кусок душистого мыла. Заливая пол камеры, они фыркали, как жеребцы на реке.

Вытершись дырявыми полотенцами, они сели за стол.

– Угощайтесь, драгоценные, чем Аллах послал, – пригласил к пиршеству гостеприимный хозяин камеры, разламывая на части большую лепешку. – Завтра Агана должна еще принести передачку. Тогда гульнем! Йех! Когда выпутаемся отсюда, Гулям примет вас у себя дома, такой достархан накроет! Пальчики скушаете! Вы пробовали когда-нибудь мабур-хабур, запеченный на хамже? Нет? А Забу-кебаб с домашней лапшой? А газированный мед с мандарой? Нет? А лепешки ладу-мукхар? Моя четвертая жена, Лавара, печет их на антигравитационной сковороде, объедение!

Тарелок не было, ели прямо из банок. Ложек тоже не было, вместо них были палочки из дерева. Команда "Орла", любившая китайскую кухню, умела с ними обращаться.

– Нам крайне неудобно, что мы вас объедаем, – сказал капитан, выплевывая в кулак косточку от кисло-сладкой виги.

– Для меня большая честь принять таких людей, – вскинув руки, сказал Гулям. – Кушай, дарагой, не взглядывая ни на что. Агана еще принесет, сколько надо. Это моя временная жена в здешнем городе, – пояснил торговец и поведал историю своего ареста.

Гуляма аль Бабака и т.д. задержали на центральном городском рынке. Формально – за антисанитарные условия рабочих мест его многочисленных продавцов и оказание сопротивления властям. А на самом деле, одному проверяющему чиновнику показалась малой ежемесячная взятка. Цены растут, сумма взятки остается прежней, чиновник желал бы откорректировать ее в сторону увеличения. Гулям уперся. Гулям и так выплачивает слишком много разным шакалам. За визу плати. Налоги плати, аренду плати, грузчикам плати, продавцам плати… Электрику дай, пожарнику дай… Местному авторитету отстегни. Неместному тоже иногда надо кинуть мал-мал, чтоб не поджег… Таможенному инспектору на лапу дай, торговому инспектору дай, санитарному инспектору дай… Себе в убыток торгую, честное слово!

– Ох, как я вас понимаю, – сказал Фалд, выцарапывая палочками из банки ароматные мясные волокна. – Инспектора – это такие сво…

– Нам тоже пришили сопротивление, – перебил Хорнунг товарища. – Очевидно, здесь это стандартное обвинение.

– Шакалы! – вскричал свое любимое ругательство хозяин камеры. – Слава Аллаху, что Гулям здесь чужеземец. А то бы они его совсем сожрали, как своих торговцев. Не понимают выгоды! Гулям кормит их население, сами они ни на что не способны, кроме как пить настойку из мухоморов. Ведь с голоду подохнут, от "атавиминоза" распухнут, если Гулям уйдет с рынка!

Поев, они от души поблагодарили хозяина за великолепный достархан,[2] постелили матрасы и простыни и легли спать. Гулям прочитал намаз наугад и тоже лег, ругая шакалов.

– А что здесь свет никогда не выключается? – спросил Зальц.

– Не положено, – проворчал Гулям сонным голосом и указал пальцем на волчок в двери. – Попка должен видеть, не творим ли мы что запрещенное…

Хорнунг отвернулся к стене, но коснувшись носом пахнущей хлоркой наволочки, лег на спину, положив согнутую в локте руку на глаза. Подумал, что он в первый раз в жизни лег, не почистив зубы. Надо было хотя бы прополоскать рот. Но вода в кране такая желтая и вонючая, что об этом не может быть и речи. Хорнунг несколько раз провел языком по зубам, с наружной и с внутренней стороны, надеясь, что слюна смоет вредный налет.

Расслабившись, он стал погружаться в дремоту, как в болото. Убрал руку с глаз и по привычке просунул ее под голову. Под веками затрепетал свет от ламп, как мотылек, бьющийся в оконное стекло. Хорнунг достал из кармана комбинезона, лежащего на лавке, носовой платок, сложил его вчетверо и прикрыл им глаза. Наступила благодатная темнота.

Часть третья

КАТОРГА

1

– Подъем, джентльмены, подъе-е-ем! Вставай, падаль, хватит дрыхнуть! Побудка касается всех! Поторапливайтесь, лодыри, поторапливайтесь: ваш ждет утренняя баланда и любимая работа, ха-ха-ха!.. Здесь вам не курорт, а каторга! Эй! федеральная шваль, особое распоряжение нужно?

– Заткни пасть, – вяло окрэгзнулся капитан Хорнунг, сползая с лежанки.

– А вот это видел?! – прохрипел погоняла и потряс плетью-восьмихвосткой, металлические шарики на концах которой с треском щекотали друг друга электрическими разрядами.

Хорнунг смотрел на охранника, изредка помигивая нижними веками. Внешне он казался спокойным, но погоняла уже успел убедиться, что стоит за этим нордическим хладнокровием – всесокрушающая ярость. Недаром Хорнунга в первый же день пребывания в лагере прозвали берсёрком.

– Ты мне плетью перед лицом не махай. Я тебе не животное. Я человек!

– Забудь об этом. Для тебя же лучше. – менее агрессивно ответил охранник Парпар. – На ближайшие пять лет ты – крэг.

Поддержать своего капитана подползли Фалд и Зальц. Обеспокоенный надсмотрщик попятился, выпрыгнул из окружения и дал стрекача в своих антигравитационных сапогах. В дверях тормознул, оглянувшись, насколько позволял механоскелет, зло бросил опасной троице:

– Вот подам на вас рапорт за то, что создали группу, живо расформируют по лагерям.

– Давай, дядя, отчаливай, – хищно щелкая клювом, прокрэгал Зальц.

Немногословный Фалд промолчал. Его больше занимало другое: он тщетно пытался нащупать на своем новом лице любимые бакенбарды. Но его неуклюжая, похожая на ласту, лапа лишь царапала когтями по морде, покрытой костяными бляшками.

По прибытии на планету Крэгар тюремного челнока и распределения осужденных по зонам экипаж "Орла" старался держаться вместе, и пока им это удавалась. Надолго ли, кто знает? Главное, не встревать в разборки между каторжниками, не спорить с "паком" – старостой барака, не возражать "шишкарю" – бригадиру отряда, не ругаться с охраной, не совершать ничего противоправного. Но, Боже мой! Как трудно иногда сдержаться, когда всякий, кто мало-мальски силен, пытается унизить твое человеческое достоинство. Но если даже ты сумеешь укротить свои чувства, уклониться от конфликтов, никакой гарантии нет, что твой внутренний крэг не выкинет какую-нибудь штуку, пока ты спишь. Ведь никогда не знаешь, что у него на уме. А расхлебывать то дерьмо, которое он заварит, придется тебе.

Они вышли на развод под низкое небо Крэгара, вечно затянутое тяжелыми тучами. Как всегда моросил теплый дождик. На плацу уже строились. Черепахообразные тела крэгов влажно отблескивали черным лаком. На верхнем панцире ярко светились номера, нанесенные желтой люминесцентной краской, отлично видимые с воздуха, а так же из космоса и даже в полной темноте. Наша троица заняла обычные свои места в строю. Прозвучала команда: "Отряд! Ровняйсь! Смирно!" Шишкарь зачитал разнарядку на работы. Ничего нового Хорнунг, Зальц и Фалд для себя не услышали, как всегда, им надлежало спуститься в забой, штрек номер пять, долбить и выгребать породу – радиоактивную руду. Что и делали они уже целых три месяца!

Господи, если к этому сроку прибавить два месяца следственного изолятора да столько же рейсовых, то выходит, что дома они не были уже семь месяцев! С другой стороны, это совсем не много, если учесть, что срок заключения им определен в 25 лет.

Примитивная, опускаемая на истертых тросах четырехярусная клеть, поскрипывала. Двенадцать крэгов находились в ней – как раз вся смена штрека N 5. Однажды такая вот клеть рухнула вниз, на глубину 980 метров: лопнули тросы. При здешней высокой гравитации механизмы часто выходят из строя. Клетка разлетелась вдребезги, а панцири крэгов уцелели. Впрочем, о внутренних органах шахтеров то же самое сказать было нельзя. Погибла вся смена.

Наконец они достигли нужной отметки и вошли в ствол шахты. В тесном тоннеле они поползи друг за другом к месту работ. Освещения в шахте не было никакого. Да оно и не нужно. Крэги отлично видят в темноте, поскольку обычно ведут ночной образ жизни. В этом были свои плюсы и свои минусы. Когда, допустим Хорнунг, вкалывал в дневную смену, его внутренний крэг отдыхал и не мешал ему. Ночью же наоборот, Хорнунг тревожно засыпал, а пробудившийся реципиент начинал донимать его разговорами или пытался выйти погулять, размяться, найти друга или с кем-нибудь подраться. Лагерные часовые, разумеется, входили в положение крэгов, позволяли им кое-что делать, но чаще, разозлясь тупостью аборигена, гнали его обратно в барак, подхлестывая электрошокером. В это время Хорнунг просыпался от боли, когда его внутренний крэг, довольно-таки беспокойный, получал нагоняй.

Хорнунг уткнулся мордой в породу и стал долбить ее мощным острым клювом. Удары такого клюва мало чем уступали удару отбойного молотка. Так что этих шипящих и грохочущих механизмов здесь не применяли. Для этого существует крэг. Отколовшуюся руду он отгребал передними ластолапами. По сути, то же самое делает и свободный крэг, когда роет себе нору или ищет пропитание – например червя фракуса, обитающего в местных гранитах.

Тут, пожалуй, уместны некоторые пояснения.

Для добычи урановой руды использовались тела местных обитателей, которые были прекрасно приспособлены к большим перегрузкам и смертельной для других существ, в том числе и человека, радиации. Официально считалось, что аборигены – их называли крэгами – не обладали разумом. Поэтому их эксплуатация, довольно безжалостная, не подпадала под действие международного закона о запрещении института рабства. Нельзя же запретить крестьянину или торговцу использовать в своих целях лошадь, вола, верблюда или осла. Даже слонов заставляют работать, потому что они животные. Крэг считался животным. Правда, некоторые международные наблюдатели Звездной Федерации сомневались в этом. Но доказать обратное наверняка они пока что не сумели. Слишком уж тупы оказались крэги на поверку. Тупы, упрямы и феноменально ленивы. Вследствие всего этого, использовать их в работах путем дрессировки не представлялось возможным. Тогда-то и был придуман способ заставить их работать – путем подавления их воли волей переселенного чужого сознания.

– Улавливаете мысль? – задал вопрос местный философ из зэков Нупер Флар своим новым корешам.

Они обедали, сидя в укромном уголке штрека, надежно укрепленного стальной балкой.

– Понятно… – глубокомысленно прокрэгал Фалд, безуспешно пытаясь ухватить себя когтями за несуществующую бакенбарду. – Матрица моей личности накладывается на личность избранного объекта – и…

– Ни черта вы не поняли! – обозлился философ. – Вы безнадежно испорчены материализмом. Даже те из вас, кто верит в Бога, – материалисты до мозга костей. А уж о технократах и так называемых интеллектуалах и говорить не приходится. Для них, для вас то есть, сознание, личность – это порция информации. Вы воображаете, что достаточно скопировать эту информацию, и вы получите копию личности, ничем не отличающуюся от оригинала. В своей тупости вы доходите до того, что допускаете мысль, будто теперь и оригинал уже не нужен. Его можно даже уничтожить. Были такие идиотские проекты транспортных коммуникаций, где предусматривалась возможность перемещения не самого физического тела, а его копии. Будто это одно и то же. Бред! Даже если вдруг здесь возникнет мой близнец, который будет полностью идентичен мне, все равно это буду не я, а другой. Потому что за всей вашей материалистической абракадаброй вы забыли о главном. О душе. Человек – это не порция информации. Никакая порция информации, сколь угодно необъятного размера, не обладает САМОСОЗНАНИЕМ. Сознание можно начисто лишить памяти, то есть той самой вашей идиотской информации, но оно все равно будет осознавать себя и воспринимать мир и может все начать с чистого листа, потому что личность, в общем-то, преходяща. Порция информации так и останется мертвой бабиной пленки, кассетой, дискетой, матрицей, назовите чем угодно. Все это будет мертвая материя. Только душа обладает сознанием, самоощущением, она страдает и радуется, она мыслит, душа, а не порция информации. Ясно?! Если вы перенесете в чужое сознание свою личность только в виде порции информации, воображая, что перенесли суть себя, то чужая личность эту привнесенную информацию так же усвоит, как прочитанную книгу или просмотренный фильм, и сделает ее частью своей памяти. Вот и все последствия такого переноса. Так что, если вы желаете провести операцию по обмену разумов, перемещать придется ДУШУ, а не какую-то там матрицу. Ясно?!

– Более или менее, Учитель, – отозвался Зальц, стараясь подавить отвращение перед тем, как положить в клюв припасенного червя.

– Тогда слушайте дальше, – прокрэгал гуру.

Дальше наши герои узнали следующее.

Приговариваемые к каторжным работам оказывались в "рабочем теле" путем переселения душ. Теоретически процедура очень проста. С помощью прибора – "транспсихатора" – душа вынималась из тела и переносилась в другое. Такой перенос назывался "трасфикацией". Для простой трансфикации нужна пара: "драйвер" -› "реципиент". Более сложные варианты мы рассматривать не будем, чтобы не запутаться.

Обездушенное тело "драйвера" помещается в криогенную камеру хранения на весь срок каторжных работ. Это делается главным образом для того, чтобы исключить побег из чужого тела. Замороженный – почти что мертвый, а в мертвое тело душа не возвращается.

По истечении срока заключения, душу "драйвера" возвращают в его первоначальное тело, которое благодаря глубокой заморозке практически не состарилось и находится в том же состоянии, что и до приговора. По мнению многих, это вполне гуманно. Таким образом, страдает только душа. Формально соблюдено право тела на неприкосновенность. Характерный штрих: тело заключенного, находящееся в криокамере, связано с перемещенной душой серебряной нитью жизни. Пока нить не порвана, возврат возможен. Если нить порвется, наступит физическая смерть тела. Этот факт, между прочим, дает возможность администрации каторги эффективно влиять на заключенных. Если душа драйвера каким-то невероятным способом совершит побег из "рабочего тела", то достаточно оборвать серебряную нить и душа уже не сможет вернуться в свое исконное тело. Фактически констатируется смерть заключенного. Нить оборвать легко, достаточно нанести телу непоправимый ущерб. Например, сжечь его.

– Скажите, Учитель, – обратился Зальц, проглотив, наконец, шевелящегося червя, – каким образом две души могут поместиться в одном теле?

Нупер Флар, как хамелеон, повернул один глаз в сторону любопытного федерала, шумно выдохнул воздух. Зальц испугался, что гуру опять начнет кидаться камнями, и пояснил:

– Я в том смысле, что крэги, как выяснилось, – весьма разумные существа. И потому имеют собственную душу.

Бывший штурман опасался напрасно: философ сегодня был в благодушном настроении. Он доел последнего фракуса, сдобренного личинками вака, довольно открэгнул, и, вытирая морду лапой, ответил:

– Душу имеет всякая тварь Божья – разумные и неразумные. Да, крэги наделены разумом, но ужасно ленивы. Собственно, временное проживание "квартиранта" – чужой души – стало возможным, благодаря именно этому незавидному качеству души крега. Крэг славится своим долготерпением. Позволяет ездить на себе и внутри себя всем, кому не лень. А самим им лень. Лень двигаться, лень шевелить членами, и уж само собой – лень работать.

Нупер Флар зевнул во всю пасть, подложил под голову камень подходящей формы и закрыл глаза. Хорнунг поспешил спросить:

– Уважаемый, разве мы не будем сегодня заниматься медитацией?

– Занимайтесь, занимайтесь, – прокрэгал философ, устраиваясь поудобнее, – повторяйте последнее упражнение. Завтра я вам покажу новое, а сейчас я хотел бы немного вздремнуть. Когда возобновите работу, старайтесь долбить потише…

Философ захрапел. Многие завидовали его умению мгновенно погружаться в сон-транс. Весьма полезное качество для заключенного.

Нупер Флар был урожденным великофриканцем, доктором всяческих наук и экстроординарным профессором. К каторжным работам его приговорили за какое-то крамольное учение. Ища ответы на жизненно важные вопросы, Хорнунг обратил внимание на чудаковатого каторжника, всегда державшегося в сторонке. Нупер был умен и уже этим ставил себя в оппозицию всем прочим, не блещущим умом зэкам. Но даже диковатые философы иногда нуждаются в собеседнике. Ведь они так любят поучать. Хорнунг был уверен, что любое существо, даже если оно крэг, можно приручить, подобрав ключик к его душе.

И вот вскоре стараниями Вёльда Хорнунга трое федералов и этот диссидент скорешились, вернее скентовались. То есть стали "кентами", иначе говоря, создали свою "семью". На зоне все кентуются. Потому что одиночки обычно не выживают. Капитан "Орла" и сам не знал еще точно, для чего ему нужна дружба с изгоем. Но интуиция подсказывала, что осведомленность гуру во многих областях знаний позволит им найти способ побега. Надежда была призрачной, но она, как известно, умирает последней. Зэк верит в чудеса. Поневоле поверишь в нечто запредельное, когда весь реальный мир ополчается против тебя.

Вёльд Хорнунг не ошибся. Нупер оказался сведущ не только в философии, но и в астрономии. Штурман "Орла" Зальц вытянул из него сведения, необходимые для пространственной ориентации. Выяснилось, что находятся они в системе Гентора. (Ну это Зальц знал с самого начала, но вдаваться в детали поленился)

Звезда Гентор – тройная. Главный компонент – Гентор А – действительно был голубым, как и рассказывал Гулям аль Бабак Муртан-захаде, вольный торговец. Великая Фрикания вращалась вокруг этого солнца и считалась главной планетой в данной системе.

Другой компонент – звезда Гентор С – это красный карлик. Он так же имел одну планету, но очень большую, планету-гигант Крэгар, в мрачных глубинах которой и велась с помощью безответных крэгов добыча радиоактивной руды жителями метрополии – великофриканцами.

Третьим, отдаленным, компонентом этой системы был желтый карлик Гентор В, имевший опять же один спутник – планету землеподобного типа. Планета называлась Тарта, или Полигон. Как уже было сказано, Тарта была приватизирована одним предприимчивым дельцом, являющимся почетным гражданином Великой Фрикании.

Кроме всех названных небесных тел в системе Гентор, вращающейся вокруг общего центра масс, имелись еще несколько малых и больших планет – так называемых блуждающих. Они выписывали восьмерки вокруг трех звезд, попеременно обращаясь то вокруг одной, то вокруг другой и третьей. Вследствие нестабильных орбит они считались непригодными к заселению. Слишком резко менялись там климатические условия.

Таким образом, картина прояснилась. Экипаж "Орла" был арестован и перевезен с планетной системы Гентора В в планетную систему Гентора С. Невелико расстояние, всего несколько десятков астрономических единиц. Компактность системы Гентор давала возможность Великой Фрикании легко контролировать свою маленькую империю с помощью небольшого флота.

Вёльд Хорнунг расслабился, вытянув натруженные конечности. Ввиду особой тяжести работ в забое, после обеда полагался кратковременный отдых. Сейчас бы самое время вздремнуть. Находясь среди своих, можно было не беспокоиться за свою честь. Но именно это время и место наши герои интенсивно использовали для упражнений. В штреке никто не мешал: ни докучливые катаржники, ни внутренние крэги.

Помня наставления гуру, Вёльд стал читать про себя вступительную мантру и одновременно представлять себя в виде светящегося шара, который заключен в некую костную оболочку. И нужно этому шару прожечь преграду. Весь успех заключался в том, чтобы ярко все это вообразить. Нупер Флар дал им несколько практических уроков тренинга, с помощью которого душа способна покинуть тело без всякой аппаратуры. Это большое искусство. Путем длительных медитаций вы приводите сознание в такое состояние, что ваша душа пробивает черепную коробку, через темечко вырывается на свободу. Дополнительная трудность, однако, здесь заключена в том, что черепные кости крэга слишком толсты и пронзить их мыслью будет сложнее, чем если бы вы пытались выйти из человеческого тела. Но как гласит мудрое изречение из философского трактата самого гуру: "Терпеливому уму нет преград".

– Если не сможете пробиться сквозь черепушку, попытайтесь сделать это через мягкие ткани горла, – советовал гуру. – Именно этими путями древние йоги, жившие на матере-прородительнице Земле, могли покидать собственное тело и путешествовать по космосу без всяких ракет.

К тому же, наставлял гуру, в этом деле на заключительном этапе у вас может появиться помощник – ущемленная вами душа крэга. Крэг принципиально упрям во многом. Но тут крэг станет вашим союзником. Он поспособствует выпихнуть вашу душу вон, за пределы своего тела, душу, которая заездила его в доску.

Вёльд Хорнунг вдруг понял, что вовсе не медитирует, а усиленно мечтает об устрицах в белом вине. Желание немедленно отведать хотя бы малую толику этого деликатеса было столь велико, что капитан даже удивился. Устрицы! Отворим пошире раковину, выдавим на розовое тело моллюска немного лимонного сока…

Хорнунг напрягся и начал упражнение сначала. Пока он закипал мыслью в тесной черепушке своего крэга, время для отдыха истекло. Следовало приниматься за работу. Нужно было выполнять норму выработки за себя и за того парня, то есть философа. Такова плата за его уроки.

Вёльд поднялся. Толкнул своих ребят, и они направились к месту работы. Могучие мышцы лап позволяли им относительно легко нести тяжелые панцири, в которые заключены были тела крэгов. Мощная гравитация планеты непомерна была только для антропоморфных охранников. Великофриканцы – одна из звездных ветвей гуманоидного вида Хомо сапиенса – довольно паршиво себя чувствовали на Крэгаре. Без антигравитационных сапог и специального внешнего механоскелета они бы и шагу здесь не смогли ступить. Ползали бы на четвереньках. Потому что при вертикальном положении очень даже запросто можно сломать себе позвоночник.

Сначала шахтеры старались не шуметь, чтобы не разбудить философа, но потом, привыкшие добросовестно выполнять обязанности, заработали в полную силу. Кроме того, каждый каторжанин знал: нет нормы выработки – нет утренней и вечерней баланды. Пища эта, конечно, мерзкая, но все лучше, чем фрокусы, которых ты сам, по ходу дела, должен добыть на обед. А будешь продолжать упрямиться – посадят в карцер и даже червей не дадут.

2

Вечером, во время ужина, Хорнунг вдруг почувствовал себя скверно: кружилась голова, тошнило. В принципе, симптомы привычные, свидетельствующие о легком сотрясении мозга. 12 часов клювом долбить породу – дело нешуточное. Даже самые твердоклювые и тупоголовые почувствуют утомление. Конечно, у крэгов была природная защита от сотрясений мозга – между мозговым веществом и черепной коробкой имелась основательная гидравлическая прослойка, мозговая жидкость. Но и защитный механизм имеет предел, превышать который опасно. Вот почему в среде даже вольных крэгов наблюдаются частые буйные помешательства. В этом случае крэг терял трудоспособность. Заключенного переселяли в другое тело крэга, а пришедшего в негодность – "списывали". То есть попросту уничтожали как взбесившееся животное.

Хорнунг отодвинул чашку с баландой и прикрыл глаза в надежде, что все пройдет. Голова гудела, как колокол. И вдруг его вырвало прямо в проход, под ноги проползавшему мимо шишкарю. Поначалу шишкарь сильно рассвирепел и мощной своей ласто-лапой влепил федеральному капитану затрещину, от которой тот даже перевернулся на спину: поза весьма унизительная для крэга. Все вскочили с мест. Назревала большая драка. Вскоре, однако, выяснилось, что бедняга серьезно болен. По всей видимости, отравился недоброкачественной пищей. Зэки, проявляя солидарность, устроили бунт. Выплеснули недоеденную баланду и принялись грохотать клювами по пустым тарелкам.

Примчалась охрана. Завывая сервомоторами механоскелетов, щелкая электробичами, навели порядок. Хорнунга отвезли в лазарет. По дороге он потерял сознание.

Врач осмотрел больного и сказал:

– Поздравляю, вы беременны.

– Как это?! – удивился Хорнунг. – Вы шутите?

– Отнюдь, – ответил док, подкручивая усы. Даже такое привычное движение человеку приходилось делать с помощью механоскелета. – Внутри вас вызревает яйцо.

– Какое яйцо?

– Яйцо крэга.

– Вы хотите сказать, что…

– Да, вы – самка.

Капитан "Орла" вновь потерял сознание.

На следующий день, выписывая Хорнунга из лазарета, врач объяснил ему ситуацию более подробно.

Как-то само собой считалось, что все находящиеся в лагере крэги, относятся к мужскому полу. Но это было не так. Дело в том, что половая система крэга довольно сложна. Кто самка, а кто самец на глаз определить невозможно. Это выясняется только при анатомическом вскрытии тела крэга. Поэтому для работ ловили всех, кто попадется. Истина выяснялась позже.

Для Вёльда Хорнунга начались дни позора. Его перевели на легкие работы как мамочку, готовящуюся произвести на свет дитя. Впрочем, дитя появляется не сразу. Это довольно длительный процесс. Сначала нужно снести яйцо, потом закопать его в песок. Лунка должна быть вырыта на определенном удалении от уреза моря – недалеко, но и не близко. Когда все будет сделано, яйцо следует охранять по меньшей мере две недели. Хищников, бродящих по пляжу и лакомившихся яйцами крэгов, было предостаточно – как сухопутных, так и летающих. Все эти тонкости объяснил ошеломленному Хорнунгу его внутренний крэг.

– Что же ты раньше не сказала, что ты женщина? – ворчал федеральный капитан.

– Ты не спрашивал, – ответил внутренний крэг. – И не называй меня этим дурацким словом. Я не женщина, я – самка. Усекаешь?

Встретив Зальца и Фалда, Хорнунг устроил им допрос.

– Сознавайтесь, кто из вас отец? Вы всегда были рядом!

– Капитан, как вы могли такое подумать о своих кентах!?! – крэгнули они разом.

У Зальца на глазах даже слезы навернулись.

– Вы мне как отец родной! – клялся он.

– А вас я всегда уважал как чуткого руководителя… – оправдывался бывший супермеханик.

– Уважал? Теперь, значит, не уважаете?

– Помилуйте, кеп! Наше к вам отношение не изменилось ни на йоту.

– Боже, я был… была невинной свеженькой маргариткой, и посмотрите, что со мной сделали… Где этот гад, посягнувший на мою честь!? Кто посмел сотворить со мной такое?!..

– Надо бы спросить об этом вашего внутреннего крэга, – посоветовал благоразумный Фалд. – Он, то есть она… наверняка знает…

Самка крэга по имени Кё, с которой Хорнунг делил тело, ответила откровенно, без этих женских штучек. Успокоила капитана, что ребеночка она нагуляла еще будучи свободной, примерно за месяц до того, как ее отловили. Отца зовут Тап, ему удалось избежать пленения. Именно к нему, Тапу, Кё иногда пыталась убежать из лагеря, пока Хорнунг спал. И каждый раз стражники загоняли ее обратно в барак. Теперь Вёльд знает историю ее ночных похождений, сказала Кё.

Вёльд Хорнунг немного пришел в себя от шока. Он уже больше не ужасался и даже поймал себя на том, что с теплым чувством думает о совместном с Кё будущем ребенке. К детям Хорнунг относился особенно трепетно, по известным уже причинам.

Вёльд чутко прислушивался, как где-то в подбрюшной полости идет таинственный процесс вызревания яйца.

Однажды ночью Кё, с которой они жили душа в душу, разбудила Хорнунга.

– Пришло время кладки яйца, – объявила Кё.

– Уже начались схватки?! – Хорнунг засуетился. – Почему я ничего не чувствую?

– У нас не бывает схваток. Просто пришла пора. Ты должен расслабиться и передать мне управление телом, – говорила Кё своему сожителю. – Я самка и знаю, что делать. Не первый раз.

– Тогда зачем ты меня подняла ни свет ни заря? Сделала бы свое дело тишком…

– Я подумала, что тебе это будет интересно… Мы все-таки не чужие.

– На что ты намекаешь?

– Ах! вы, самцы, все одинаковы…

– Ну, ладно, не дуйся. А то еще родишь прежде времени. Ну, поехали?..

Хорнунг передал управление телом Кё и стал лишь сторонним наблюдателем. На выходе из лагеря они предъявили дежурному пропуск, подписанный врачом. Хорнунг подумал, что, если эта сонная обезьяна заартачится, он пришибет его клювом. Часовой, однако, не стал возражать, пропустил беременного Хорнунга по его женским делам.

Их общее тело выползло на пустынный пляж. Море было темным, почти черным, и небо, беззвездное, безысходное, сливалось с ним на горизонте.

Время от времени на лагерных вышках вспыхивали прожектора. Указующий перст голубовато-белого света упирался в брюхатые тучи, затем опускался на землю, бежал по пляжу и, не найдя для себя ничего интересного, поворачивал в сторону лагеря. На пляже вновь наступала темень первозданная, еще более темная, чем до появления света.

Хорнунг видел и чувствовал, как тяжко ползти беременной Кё. Лапы увязали в песке, за телом тянулся длинный след. Ветер усилился. Стал накрапывать дождь, постепенно усиливаясь. Дождь барабанил по панцирю, стекал ручьями по клюву. Отфыркиваясь, она ползла к известной ей цели.

– Разреши, я тебе помогу идти, – галантно предложил федеральный капитан.

– Не надо, я сама, – упрямо ответила Кё.

Они общались посредством мыслей, а не звуковых колебаний. Но это не значило, что они априори должны были понимать друг друга, как почему-то многие полагают. Эту нелепость выдумали фантасты прошлого. Разумеется, телепатический контакт облегчает понимание, когда используется видеоряд, мысль-картинка, но мы ведь мыслим не только картинками, но и словами. Особенно верно это, когда мы что-то хотим сказать другому. Таким образом, немец мыслит по-немецки, японец – по-японски, а крэг – по-крэговски.

У крэгов в ходу был язык "базаар". Он использовался для повседневного общения внутри клана и при контакте с чужаками. Наряду с общим языком существовали так называемые подъязыки: женский и мужской жаргоны. Мужской язык – это язык воина, непонятный для непосвященных – детей и женщин. И соответственно, женский язык был непонятен мужчине-крэгу. Впрочем, мужчина-крэг вовсе и не желал его знать. Это было ниже его достоинства и считалось "западло".

Каторжнику, переселенному в тело крэга, волей неволей приходилось овладевать базааром, если он хотел добиться взаимопонимания со своим внутренним крэгом. В противном случае это приводит к ненужным осложнениям и прочим конфликтам. Крэг может вас не понять, обидеться, что вы не выказываете ему должного уважения, и заблокировать ходовую часть. Так что вы с места не сдвинетесь.

Умный крэг, если бы пожелал, мог выучить язык "драйвера". Но умных крэгов пока не встречалось. Кё была исключением. Она делала успехи в изучении УНИФа, но при общении Кё и Хорнунг пользовались своеобразным "линго", жаргонной смесью из имеющихся в их распоряжении языков. Это было демократично и практично. Поэтому они отлично понимали друг друга. В смысле лингвистическом, разумеется. Насколько мужчина может понять женщину, гуманоид – негуманоида, насколько один мир может понять другой мир.

Кё наконец нашла подходящее место, достаточно укромное, по ее мнению, и стала выкапывать ямку. Влажный песок далеко отлетал от ее задних лап. "Ты поспи пока, – советовала Кё, опуская дрожащий яйцеклад на дно приготовленной лунки, – это дело долгое". Хорнунг, конечно, не уснул, но впал в некое тревожное оцепенение. Вдруг из дремоты его вывела резкая боль где-то в брюшной полости. Казалось, будто некто, сидящий внутри Хорнунга, решил выйти погулять, причем выбрал для этой цели не самый широкий проход. И вот он отчаянно ломится наружу. С раскрытым зонтиком.

Кё тужилась и плакала от боли. Из глаз ее катились крупные слезы, смешиваясь с влагой небес. Хорнунг, как мог, помогал ей. "Теперь-то я доподлинно знаю, – думал он, корчась от боли, – что такое родовые муки". И не только яйцо распирало его, но и гордость.

Наконец яйцо вышло из яйцеклада и упало в лунку. Оно было размером с небольшую дыню. Хорнунг попытался обтереть крапчатую скорлупу от крови, но Кё не позволила ему даже прикоснуться к яйцу. Самка крэга стала вдруг ревнивой и агрессивной. Хорнунг отступил и удалился как бы в другую комнату их совместного пространства.

Очнулся он утром, когда уже совсем рассвело. Дождь почти прекратился. Молочный туман, перенасыщенный влагой, как одеялом, укутал дремлющее море. Хорнунг поднялся и пополз к лагерю. Он не стал будить измучившуюся за ночь Кё и расспрашивать о яйце. Надо полагать, самка запомнила место кладки. В этом ей поможет инстинкт матери.

3

Администрация лагеря не возражала против того, чтобы Хорнунг пожил какое-то время вне зоны, охраняя свое яйцо. Начальство понимало: прирученный раб лучше дикого. Вылупившийся из яйца детеныш крэга быстро подрастет и вольется в ряды рабочих. С малолетства воспитанный в лагере, не зная, что такое свобода, он не станет бунтовать и мечтать о побеге. Более того, ничего роднее лагеря для него не будет.

Разрешившийся от бремени крэг был предоставлен самому себе. К нему не приставили погонялу, зная привязанность этих огромных черепах к своему потомству. Проживая на пляже, Хорнунг перешел на морскую диету. Он нырял в море и там выискивал себе пропитание, собирал на дне моллюски – одно из лакомств крэга. Далеко не заплывал, время от времени выныривал и поглядывал на берег. Теперь он точно знал место, где было закопано яйцо. И, если к запретному месту слишком близко подбирался хищник, выскакивал на берег, отгонял врага. Иногда это были клакерсы, род местных чаек, иногда – горбоносые ящерицы, но чаще донимали крабы-пираты. За ними нужен был глаз да глаз.

Для крэга вода такая же родная стихия, как и суша. Ибо детство крэга проходит в море. Там он растет, нагуливает вес. Крэг никуда не уплывает, считает место своего появления на свет родным. Став относительно взрослым, крэг выползает на берег, где вылупился из яйца. Тут-то его и отлавливают крэгеры – охотники на крэгов – и отправляют в лагерь.

Раньше крэги селились на открытых пространствах. Теперь большинство укрывается в пещерах и гротах, в которые можно попасть только из-под воды. Но и в пещерах никто себя не чувствует в безопасности. Крэгов выкуривают из укрытий с помощью газа. Отлавливают их также и в море с помощью сетей и тралов.

Чем дольше Хорнунг существовал под одним панцирем с Кё, тем большим чувством привязанности он к ней проникался. Вероятно, это и есть любовь. Но разве может человек полюбить черепаху?! Хорнунг постиг простую истину, что если хочешь понять другое существо надо побыть в его шкуре. Он же, волею случая, находится в ее шкуре буквально. Став не-человеком, он продолжал мыслить как человек, но чувства его изменились, недоступное ранее стало доступным. Хорнунг понял: все мы Божьи твари, все равны пред Ним, в каком бы мы обличье не выступали в жизни.

Его задушевные беседы с Кё становились все продолжительнее. Раньше Хорнунг даже не интересовался, кто живет рядом с ним так близко, как это только возможно представить. Он был занят собой, своими проблемами. Он полагал, что его несчастья самые несчастные в мире. А оказалось, что другие существа испытывают куда более жестокие страдания. Хорнунг – заключенный, пусть он несправедливо осужден, но ему предъявлены хоть какие-то обвинения. Кё – рабыня. Ее осудили на рабство просто по той причине, что она крэг, живое орудие. А она мыслит, чувствует, страдает.

Порой ее суждения были парадоксальными, но не более странными, чем суждения земной женщины. Она была по-своему умна, знала много старинных историй из жизни Древних крэгов. И неудивительно. Известно, что у примитивных народов именно женщины чаще всего были основными "носительницами" – то есть хранительницами – фольклора. Мужчине необходимо было хорошо разбираться в реальной жизни, какими бы суевериями он ни страдал; а женщине нужно было хорошо знать внутренний мир во всех смыслах этого слова: мир, порожденный воображением, мир сказочно-мифологических образов, а не примеры конкретных людей, почерпнутые из реальной действительности и непосредственно ей знакомые.

Это тем боле верно для крэгов, у которых не было письменной культуры. Волей-неволей всю культуру – традиции, фольклор и прочее им приходилось держать в голове, в своей памяти, и передавать эти знания последующим поколениям частично в устной форме, частично телепатически, но основные знания передавались через гены. "Генограмма" – весьма надежный способ передачи культурной эстафеты.

Хорнунг просил свою подругу по каторге рассказать что-нибудь из культурного наследия крэгов.

– Чем больше я узнаю о вашей культуре, тем больше фактов я могу представить в Звездной Палате по делам туземных цивилизаций. Это поможет вас вызволить из рабства.

Кё попыталась было излагать основы философии крэгов, но постичь эту мудрость капитану грузового судна оказалось не под силу. Сразу, как только Кё начала подробное рассмотрение ведущих категорий философии разумных черепах – "отсутствия" и "наличия", мозг Хорнунга заклинило, особенно при описании "отсутствия" как онтологически первичной сущности в качестве принципа и смысла.

– Лучше расскажи что-нибудь полегче, – взмолился Хорнунг. – Например, о социальной структуре вашего общества, что представляло бы интерес для этнографов.

– Главную роль в цивилизации крэгов занимают женские особи, то есть самки, – объясняла Кё. – Они – носители культуры и традиций народа. Их объемная память вмещает в себя сказки, легенды, обряды, их значение и смысл, все то, что составляет духовный потенциал народа. Самка – личность духовная.

Мужская особь, то есть самец, напротив, просто тупая скотина. Это из-за них нас считают животными. Им, крэгам-мужчинам, недоступен свободный полет мысли, им чуждо творческое вдохновение, не доступны высокие понятия красоты, они просто не понимают, что это такое – красота. Их потребности сведены к минимуму, по сути, преобладает одна потребность – нажраться до отвала личинок вака и впасть в транс.

– В каком смысле?

– Личинки вака обладают наркотическими свойствами.

– У нас это называется "ловить кайф", – сказал Хорнунг.

– Меткое выражение. Ваше слово "кайф" созвучно нашему "ка-увф", что означает живой мертвец. Потому что "ка" – это "жизнь", "увф" – её противоположность. Это диалектическая пара. Благодарю, Вёльд, за новые понятия. Будет, что сообщить подругам.

– Подругам? Как вы это сделаете?

– Проще простого. С помощью телепатической связи. Расстояние не имеет значение.

Кё тут же телепатически связалась с подругой и болтала с ней на женском языке примерно с полчаса. Язык, на котором велась беседа, разумеется, был непонятен капитану, но иногда словесная информация сопровождалась видеорядом. Часть образов Хорнунг легко мог идентифицировать с чем-то знакомым. Но подчас картинки были абсолютно чужды глазу человека или чересчур, как обухом по голове, откровенны, натуралистичны до отвращения. Хорнунг застеснялся, постарался отвлечься на время, покуда дамы делились новостями.

– Так на чем мы остановились? – как ни в чем не бывало, сказала Кё, "бросив трубку".

– На личинках и живых мертвецах.

– Да, так вот… ваки – это чисто мужская еда. Ради этих многажды проклятых личинок, они готовы свернуть горы. Буквально. Этим и пользуются человеки…

– Люди, – подсказал Хорнунг.

– Ну да, люди… Они заставляют крэга трудиться для Компании. Нищие духом, убогие личности, крэги-самцы не могут сопротивляться. Наркотическая зависимость передается и "драйверу", "наезднику", или, как вас называют крэги, "захребетнику". Это приводит к тому, что каторжник-крэг становится добровольным рабом Компании. Его практически не надо охранять. Он не сбежит.

Кё от возмущения шлепнула передней ласто-лапой по песку, оставляя длинный след когтей. Дав разрядку гневу, она продолжила:

– Женскую особь, вследствие ее культурного богатства и эрудиции, не заставишь вкалывать на Хозяина. Для этого они слишком умны. Поскольку че… люди не разбираются в наших половых различиях, то в ряды трудяг попадают и женщины. Но по нулевым результатам труда проходит их отбраковка. Тебя распознали не сразу, уж больно ты… ответственный, обязательный. Я не вмешивалась, мне было любопытно за тобой наблюдать…

– Ну а чем же тогда питаются женщины, при отсутствии моллюсков? – Поинтересовался ответственный капитан Хорнунг.

– На суше самки не долбят породу в поисках личинок вака. Они едят червей фракус, если их угостят самцы. Это одна из общих пищ… пищев… (как правильно?) крэгов. Но в основном потребляют летающих чуков. Это очень женская еда. Чуков ловят с помощью длинного языка…

– Как хамелеоны. Понятно.

– Мужские особи, впрочем, тоже могут потреблять чуков, но предпочитают ваков. Свой узкий, змееподобный язык они запускают в длинные и тесные ходы, прорытые личинками в гранитах, и достают оттуда прилипшие к кончику языка лакомство. Вообще-то говоря, чуки – это летающее продолжение ваков. Из личинки вылупляется летающая особь. Но она уже наркотическими свойствами не обладает. Просто хорошая калорийная пища.

Помолчав немного, Кё сказала, что в принципе, женщину тоже можно заставить съесть несколько штук личинок. Но на них такая пища действует очень сильно, вызывая весьма неадекватную реакцию.

Если крэги-самцы под кайфом просто блаженствуют, то женскую особь тянет на немотивированные поступки, причем, никогда не знаешь заранее, как отреагирует самка. Одни закатывают истерику или впадают в меланхолию и беспрестанно плачут, другие становятся совершенно невменяемыми – бесятся, крушат все, что попадается на пути. Третьи воют от беспричинного страха. Четвертые заходятся в пароксизме смеха. Этим последним особенно опасно употреблять личинки. "Смехачи" быстро привыкают, становятся вакозависимыми, торчками почище мужиков. Большинство же женщин просто рвет со страшной силой.

– Помнишь, как тебя полоскало?

– Да уж… – Хорнунг содрогнулся панцирем.

Этот рефлекс отвращения, пояснила Кё, спасает народ от деградации. Удерживает самок от вакарабства. Таким образом, сохраняется культура крэгов.

4

В конце смены крэги обычно бывают в дупель пьяные. Это была им своеобразная награда за тяжкий труд. Фалд и Зальц вскоре стали отпетыми торчками. Трезвый, холодный разум сохранял лишь Хорнунг. Но поначалу он не понимал, какой опасности подвергаются его друзья. До философских и прочих бесед с Кё, он не знал, отчего его с души воротит от личинок. Удивлялся, что хорошего находят зэки в этой гадости?

Позже просвещенный Хорнунг запретил своим людям поедать личинки. Заставлял ловить чуков. Друзья смущались, потупив глаза, отвечали в том смысле, что не мужское это занятие. Западло мужику ловить чуков. Высказывали опасения, что над ними будут смеяться, если они снизойдут до женской пищи.

– Как вам не совестно, – отчитывал свою команду капитан. – Вы же люди. У человека нет разделения пищи по половому признаку.

– Так-то оно так, – отвечала команда. – Но мы ведь одновременно и крэги. И потом, даже у людей такие разделения все-таки есть. ВИна, например, подразделяются на легкие и крепкие, соответственно, – на мужские и женские… Опять же закуска бывает разная…

– И потом, шкипер, – прокрэгал хитрый Фалд, – если мы не будем употреблять ваков, то не сможем давать норму-выработки. Голова развалится. А наркотик дает обезболивание. Вы-то сами на одном самолюбии держались.

Черт с вами, досадливо думал Хорнунг, жрите вы этих ваков. В конце концов наркотизируется только тело, душа-то поди не испоганится. Или все-таки для души это не проходит бесследно? Кто подскажет ответ? Нупер Флар утверждал, что даже временное воплощение души в новое тело порождает новую личность. Парни правы, они теперь не только люди, но и крэги. И есть реальная опасность, что со временем "драйвер" забудет свою прежнюю личность, полностью идентифицирует себя с крэгом и, таким образом, станет вечным рабом Компании. Наркотик способствует быстрому забыванию.

Надо побыстрей осваивать технику естественной трансмиграции. Но Хорнунг все меньше верил в наставления отпетого кайфиста Нупера, все больше сомневался в их эффективности. Не шарлатанство ли эти его упражнения, основанные якобы на древнейшей йогической науке? А что если Флар просто морочит голову и без того оглушенную непосильным трудом? Чтобы отлынивать от работы. Ребята за него вкалывают, а он гад… трутень философствующий…

Хорнунг посвятил Кё в планы побега. Рассказал о системе естественной трансмиграции Нупера Флара. Кё ужаснулась.

– Этот нарк просто идиот. Что выдумал! Выходить через темя или через горло! Как он не понимает, что это очень опасно для моего здоровья. У меня запросто может произойти кровоизлияние в мозг или образоваться рак горла. Ты этого придурка старого не слушай. Я тебя научу безопасному способу выхода из тела. Тебе нужно было сразу все мне рассказать.

– Я ж не знал… – оправдывался Хорнунг.

– Ты бы уже мог быть на свободе вместе с яйцом, которое я отложила. Теперь естественную трансмиграцию провести будет значительно сложнее.

– А в чем суть твоей техники?

– Просто ты должен был вообразить себя яйцом крэга, и я бы тебя снесла. Вот и все.

– Не знаю… – протянул Хорнунг, – смогу ли я вообразить себя яйцом?

– Не просто яйцом, а яйцом крэга, это большая разница.

– Тем более, – огорчился федеральный капитан.

– Ничего, справишься. Ты ведь видел яйцо? Каких оно было размеров, какая у него была мягкая кожица, с крапинками… Для наглядности я буду тебе транслировать картинку, вроде учебного пособия. Глядя на нее, ты легко вообразишь себя яйцом, внутри которого начинает завязываться жизнь. Я сама почувствую, когда ты будешь готов, и выпущу тебя через яйцеклад.

– Тебе будет больно?

– Вряд ли… Ведь я снесу воображаемое яйцо…

Хорнунг рассмеялся. Кё спросила, что она такого смешного сказала?

– Мне предстоит ни много ни мало зачать самого себя! – воскликнул капитан. – Нелегкая задача. Под силу разве что кому-нибудь первобогу, герою космогонических мифов.

– Хочешь, я расскажу об одном таком герое.

– Расскажи. Хороший космогонический миф, еще одно свидетельство вашей цивилизованности.

Хорошо, сказала Кё и поведала о драконе Гру, который сотворил мир. Жил был дракон Гру. Один раз ему стало скучно, и он решил полетать. Но не было пространства и воздуха. Гру создал пространство и воздух и полетел. Наконец он устал летать и решил отдохнуть. Но негде было присесть. Тогда Гру сотворил Большую Черепаху. Гру уселся на ее широкий круглый панцирь и стал отдыхать. От нечего делать заговорил с Черепахой, мол, как ей живется? Черепаха ответила, что живет она сносно, только скучно одной. Не желает ли дракон Гру стать её мужем? Гру согласился. Гру полюбил Черепаху, обнимал её крепко, охватив кольцами своего могучего тела. Эта была великая любовь. Вскоре Черепаха снесла Яйцо…

– Ну и что дальше? – подтолкнул капитан, казалось, задремавшую Кё.

– В общем, из яйца родился наш мир… – неохотно продолжила самка крэга, – а дракон Гру полетел дальше… Больше они не встречались.

– Грустная история, – сказал Хорнунг. – И, главное, очень жизненная. Покрутил любовь и смылся. А ей все расхлебывать…

Кё задумчиво спросила:

– Скажи, человек Хорнунг, что ты станешь делать, когда… покинешь меня?

– Хо! – вскричал капитан, – Дай только выйти, а там уж…

– Самое трудное – это не выход из тела.

– А что? Вход?

– Нет, войти еще легче, мало того, твое тело само втянет душу, едва ты приблизишься к нему, как магнит притягивает железку.

– Так в чем дело?

– Трудность в том, чтобы ЗАХОТЕТЬ вернуться в свое тело.

– Как это я не захочу, когда я желаю этого больше всего на свете: вернуть себе человеческий облик и убраться отсюда к чертовой бабушке со сверхсветовой скоростью!

– Это трудно объяснить. Освободившейся из тела душе угрожают многие опасности и соблазны.

– Откуда тебе известно об этом? Разве ты покидала когда-нибудь тело? Ведь это равносильно смерти…

– Ты забываешь, что я – из посвященных. Самка крэга одновременно находится в мирах сакральном и профанном. Я последовательница учения Крэгойяра "О небесной чистоте". Целью его последователей было обретение бессмертия и вознесение на небеса. Основополагающими моментами теории являются гимнастические упражнения, медитационные позы, распевание религиозных гимнов, сексуальная практика… В общем, целый комплекс.

Ке объяснила, что бессмертный, обретший мир "небесной чистоты", пребывает в лишенном какой-либо оформленной телесности и пространственных характеристик всепроникающем "теле закона". А закон этот может направить душу на свершение совсем иных дел, чем она предполагала сначала. Даже если душа сохранит свободу воли, неизвестно, какими интересами, чувствами, мыслями она будет обуреваема.

Хорнунг мысленно почесал затылок.

– Тебе не кажется, – сказала Кё, – что мы похожи на ту космогоническую парочку? Дракон – олицетворение космических сил, повелевающий стихиями, соединяющий землю и небо. Ты дракон, я – черепаха… Судьба нас свела, и мы должны быть ей благодарны. Мы стали единым целым, получился этакий психический андроген, гармоничное сочетание, поразительное единство – цельность мужского и женского, "кинь" и "дань"… Это термины нашего Основного Учения, – пояснила Кё.

– Я понял, – ответил капитан, чувствуя некоторое смятение чувств. – Но ведь наша э-э-э… дружба не может быть продолжительной… По независящим от нас причинам…

5

Хорнунг был прав. Душу его могли в любой момент изъять из тела Кё и пересадить в тело другого "реципиента". В какого-нибудь тупоголового крэга-самца, обдолбанного ваками до маразма. И тогда прощай свобода, возможно, навсегда.

Причина, по которой это сразу не было сделано, объяснялась тем, что администрация не была в точности уверена, сколько яиц собирается отложить самка Кё. Обычно крэги-самки несут одно яйцо, реже два, совсем редко – три. Руководству не хотелось, однако, упускать возможность заполучить хотя бы еще одного раба. А если трансфикацию проводить во время критического периода, самка может получить психическую травму, что отразится на потомстве. Будущий раб окажется нетрудоспособным.

Хорнунг отдавал себе отчет, что надо спешить, не то будет поздно. Но прежний его волевой, деятельный характер как-то неуловимо изменился. Ему казалось, он погружается в какое-то вязкое болото. Он чувствовал, что его отношения с Кё все усложняются. (Кто лучше женщин это умеет делать!) Он ужаснулся: не становится ли он все больше и больше крэгом?

Но оставшееся человеческое в нем задавало отрезвляющие вопросы: к кому он, собственно, испытывает… э-э чувства? Его очаровал голос Кё, внутренний, разумеется (внешняя речь крэга – это весьма неприятное шипение и пощелкивание клювом), её ум, эрудиция, отзывчивость, наконец… Умение понимать. Но внешность Кё представлялась ему чем-то зыбким, туманным, расплывчатым. Человек же любит по большей части внешнее. Ну не представлять же её в виде черепахи. Вообще, способен ли разум испытывать любовь к другому разуму без оглядки на внешность?

Если вы, допустим, полюбите Бога, а он окажется не похожим на человека, разве вы проникнитесь к нему отвращением? Если "да", то не потому ли изображение Бога антропоморфно? Насколько все-таки в нас сильна подсознательная ксенофобия.

Полюбил Бог черепаху, а черепаха у него и спрашивает: За что же ты меня, Господи, так искурочил? А Бог отвечал: Я буду тебя любить духовной любовью.

Хорнунг по-прежнему был освобожден от работ. Во время отлива, когда прибрежным обитателям было чем поживиться и без того, чтобы посягать на яйца крэга, капитан приходил на зону. Общался с товарищами, узнавал, как дела с медитативной практикой, подбадривал их. Однако сам уже видел, что связь с командой рвется как прогнившая материя. Но человек чести и долга, каким был Хорнунг, не бросает друзей. Даже в безнадежной ситуации стоит до конца. Ибо он человек. Человек! человек! человек! Сто раз на дню повтори это себе. Это слово тоже надо включить в медитативную формулу. Иначе превратишься в крэга.

Сегодня он поджидал их, стоя возле своего барака.

После смены они обычно принимали теплый душ. Водная смесь с реагентами дезактивации смывала излишнюю радиацию. Эта меры предосторожности была в большей степени нужна администрации каторги и ее работникам, которые находились в контакте с заключенными. Крэгам же радиация практически не приносила вреда. Как известно, черепахообразные весьма нечувствительны к радиоактивному излучению. Они спокойно выдерживают чудовищные дозы от 5000 до 25 000 рентген в час.

Когда все выходили из общих душевых, Зальц первый заметил Хорнунга и, не поздоровавшись, прошипел, прощелкал ему в слуховые щели сообщение:

– Кеп, я тут сейчас подслушал один базар между мужиками. Они собираются вас, пардон, опустить.

Капитан и штурман бесцельно поползли по территории зоны.

– Куда опустить? – безразлично, думая о своем, отозвался Хорнунг.

– В данном случае уместен вопрос – как?

– Ну и как же они собираются меня "опустить"?

– Сначала сделают темную… – прокрэгал присоединившийся к товарищам Фалд.

– Вряд ли разумно делать темную существу, которое видит в темноте, – усмехнулся капитан.

– Это серьезно, шеф, – Фалд попытался на ходу найти свою бакенбарду. – Здесь живут по строгим обычаям, которые называются "понятия". Если вы по понятиям женщина, то с вами поступят соответственно.

– Мы, конечно, за вас, кеп, – заверил Зальц, – мы, ведь кенты, но…

Хорнунг остановился и посмотрел в глаза своим друзьям. В глазах их не отражалось более ничего человеческого. Это были настоящие крэги.

– Но их слишком много, – закончил Фалд фразу Зальца. – И нам предстоит нелегкий выбор… Тех, кто выступит против понятий, ждет аналогичная участь.

– Нас тоже опустят, – испуганно прошипел бывший штурман.

– Опускание – самый позорный обряд в крытке и на зоне, – щелканул бывший супермеханик.

– Разрешаю вам не вмешиваться, – сказал капитан Хорнунг. – Я смогу постоять за себя.

– Вам лучше находиться вне зоны, – посоветовал крэг Фалд. – И уж тем более не следует заходить в барак.

– Давайте, сэр, мы вас проводим.

– Спасибо, не надо. Сам дойду. Вы сейчас куда? Домой?

– Да, отдохнем малость, пока хавку не принесут. Потом пойдем киношку зырить.

– А я, пожалуй, в шахматишки сыграю со своим внутренним крэгом, – сказал Фалд. – А ваша-то как?

– Хорошо живем, дружно, – ответил Хорнунг.

– Ну, тогда мы почапаем? – крэгнул Зальц. – До встречи, кеп!

– До завтра, – кивнул капитан.

Он стоял и смотрел вслед удаляющимся друзьям-крэгам. Один крэг что-то говорил другому. А тот отвечал первому, пытаясь жестикулировать. Хорнунг даже на время их перепутал. И только по номерам на спинах восстановил – кто есть кто. Это номера ХА-364087 он спас от бомб на поле боя.

Хорнунг решил было идти на берег, но между бараками его остановили. Их было трое. Шишкарь и два самых близких его шныренка.

– Здорово, федерал, – крэгнул старший. – Базар до тебя имеем.

– По какому поводу?

– Претензии у нас к тебе. Членские взносы у тебя не уплачены.

Шнырята заржали, загремев панцирями.

– Как же он их уплатит? У него ведь нет члена, – отозвались сзади.

Хорнунг повернулся корпусом – еще одна группа крэгов.

Заржали все.

– Но у нас-то они есть, – щелкнул клювом шишкарь.

– Мы даже можем ему одолжить, – предложили с тыла.

Опять общий "шевелёж".

Учащенный пульс разбудил Кё. "В чем дело? – спросила она, но быстро все поняла. "Отдай меня им, не то они нас убьют, а сам отойди куда-нибудь вглубь… Я сама…" – "Нет, – сказал Хорнунг безапелляционно. – Разборка – дело мужское, предоставь это мне".

Крэги что-то крэгали, подбадривая друг друга.

– Может, закроем коробочки да займемся делом? – предложил Хорнунг.

– Вот это базар не мужа, но бабы, – одобрил шишкарь. – крэгята, держите её за ласты, а то она психованная, еще ненароком по броне дюзнуть может. А я чичас покажу ей свой шестивинтовой…

Крэги, веселясь, придвинулись.

Хорнунг ударил правой задней в голову, стоявшего в тылу, и следом сделал пальцовку расслабившемуся шишкарю. Острые длинные когти с чмоканьем вошли в глазницы и пронзили мозг. Вот это темная так темная. Темней не бывает. Потом бросок влево – и мощный клюв Хорнунга перекусил толстую артерию на шее третьего врага. Черная кровь хлынула на каменную дорожку.

Крэги резво задвигались. Хорнунг втянул голову в панцирь. Когда к отверстию приблизилась чья-то агрессивная морда, капитан резко выбросил голову вперед. Он слышал, как хрустнули шейные позвонки у нападавшего крэга. Еще один удар задней…

Тут Хорнунг понял, что ему помогают. Откуда-то взялись Фалд и Зальц и что есть силы молотят оставшихся крэгов. Втроем они быстро управились. Но уйти с места побоища не успели.

Их задержали. Прискакали на своих прыгунках погонялы, отхлестали электроплеткой, скрутили, спеленали. Отправили троицу в карцер.

Часть четвертая

ПОБЕГ

1

Его затянуло в какой-то туннель, освещенный тусклым красным светом, похожим на аварийное освещение. Потом стало ясно, что это внешний свет пробивается через полупрозрачные стенки, сплошь покрытые громадной кровеносной системой. Его сжало со всех сторон, он почувствовал боль и радостное освобождение. Получилось! Его родили!

Мир ослепил его. Он был слеп, как все новорожденные. Только чувствовал, что куда-то летит. Словно ветер подхватил невесомый воздушный шарик и понес за облака. Потом он потерял сознание.

Сначала ничего не было.

Вдруг пришло осознание себя как отдельного и вместе с тем как частицу ЦЕЛОГО. Мир открывался постепенно, словно не хотел сразу оглушить сознание красками и звуками. Первыми появились именно звуки. Открывшийся духовный слух уловил нарастающую мелодию. Она была прекрасной, поистине божественной эта симфония Сфер. Самое лучшее и величественное произведение Бетховена было по сравнению с ней просто вульгарным собачим вальсом. Сознание упивалось небесной музыкой, полностью отдалось под её власть. Вновь возникло чувство движения. Оно ускорялось. Блаженство охватило душу. Хотелось вечно плыть под эту музыку, не задавая вопросов: куда, зачем и почему. Это был непрерывный космический оргазм. И все-таки присущее душе любопытство заставило её открыть духовное зрение. Душа увидела, что находится в каком-то безбрежном потоке. Космический Гольфстрим бурлил, кипел цветом, переливался бесчисленными оттенками. Феерия цвета и музыки неслась в даль, и там, на горизонте событий, закручивалась спиралью, низвергалась в гигантскую воронку, изнутри которой бил ярчайший свет, словно в некоем котле, кипели миллиарды и миллиарды тонн чистого золота.

Если скользнуть взглядом по течению и тем самым как бы на мгновение остановить его, можно было увидеть, из чего состоит поток. Из мириад линий разной длины. Одни линии были прямыми, другие слегка согнутые, третьи болезненно закручены. И так в бесконечном многообразии. От одного конца линий к другому прокатывались волны спектрально чистого цвета. Тогда стало понятно, что тот, кто это видит, тоже является одной из линий. И движется вместе со всеми согласно Всеобщему Закону, который зрительно воспринимался как серебряные струны, пронизывающие Вселенную. Линии в своем движении задевали струны и возникал чудесный звук. Звуки складывались в аккорд, аккорды сплетались в мелодию, и звучала, звучала божественная музыка.

"Бессмертный, обретший мир "небесной чистоты", пребывает в лишенном какой-либо оформленной телесности и пространственных характеристик всепроникающем "теле закона". Это последний плод единения с Путь-Дорогой. Покидание суетного мира…"

Эти слова первыми ожили в проснувшейся памяти. Кто их сказал? Это сказала женщина-черепаха.

– Но я не собираюсь покидать, как ты выражаешься, "суетный мир". Это был ответ. Чей ответ? Мой, подумала душа. Я была им. Хорнунгом. А Хорнунг был в черепахе. Черепаха была крэгом. Боже, как все это сложно и совершенно мне не нужно. Моя цель влиться в Единое и там раствориться в блаженном неведении. Там решены все проблемы и даны ответы на все вопросы. Там нет ничего тяжкого, обременительного: ни времени, ни пространства, ни боли, ни забот – ничего, кроме вечного блаженства, невообразимого счастья.

Едва он вспомнил земную жизнь, чувство блаженства стало гаснуть, а потом и вовсе пришла боль. Его движение в потоке замедлилось. Духовный слух осквернили дисгармоничные аккорды, точно крики ослов, забредших в симфонический оркестр. Это была еще малая плата за проявленную свободу воли. Обгоняя, мимо проносились чужие линии жизни, спешили забыться в Безответственности. Но он не мог себе позволить отдаться потоку. Какое-то чувство останавливало его. Да, это чувство называется Долгом. И оно было слишком болезненным. Болело в области груди. Хорнунг приложил ладонь к груди и услышал, как бьется сердце. Оно и болело. И тогда удивился своему внешнему виду. Только что он не имел формы, но едва земная мысль проснулась в его памяти, как тотчас оформилась. Он осмотрел себя в зеркале души и остался доволен своим красивым молодым еще телом. А потом вспомнил, что был когда-то не только капитаном "Орла", но и викингом по имени Тод Вёльси, который жил в пятом веке от рождества Христова и скончался от ран в битве при Хёльне. А еще раньше был римлянином, Титом Марципаном, отступником, членом подземной церкви почитателей Распятого. Последнее, что помнил Тит Марципан, был длинный узкий коридор, под ногами песок пополам с опилками. Из полумрака дальнего конца коридора мягкими прыжками приближался гривастый лев, гоня перед собой волну звериного зловония и ужаса. Человек отпрянул, бросился бежать назад, выскочил в какое-то круглое помещение, обрамленное решетками…

Дальше вспоминать не хотелось, было страшно и больно. Да и расплатился он уже за те жизни. И ничего не хотелось в них исправлять. Они, эти жизни, походили на сыгранные роли в памяти какого-нибудь актера. Хорошо ли, дурно ли сыграны роли, но возврата к ним не будет. Все, что он от них приобрел – малая толика духовного опыта. И это хорошо.

Он остановился перед Вратами Вечности.

Позади остался Дремучий лес, по которому он прошел, сражаясь с дикими зверями, которые были овеществленными формами его страха. Но отнюдь от этого не менее опасными. Первым его начал преследовать громадный лев. От него можно было спастись, только забравшись на дерево. От Серых Волков он отбивался дубиной и горящими палками. Как он добыл огонь? Очень просто. Хорнунг быстро обнаружил, что здесь, в большей степени субъективном мире, чем объективном, овеществляются все мысли и сбываются желания. Ну, или почти все, или почти сбываются. В общем, тут нужно сноровка, как и в любом деле.

Стены Валгаллы – высокие и совершенно неприступные – были сложены из могучих камней, седых от безвременья. А Врата были сколочены из целых стволов тысячелетних дубов. Огромный черный пес с тремя головами – бультерьера, лабрадора (центровой) и ротвейлера – ленивой трусцой приблизился к Хорнунгу. Из глаз пса сыпались искры, поджигая сухую траву, росшую у подножия цитадели. Головы, толкая друг дружку в нетерпении, обнюхали запыленную обувь явившегося. При все своем чудовищном облике Цербер вел себя почти как обычная собака. Но рычал он грозно, так, что сердце сжималось от страха. Впрочем, это мог быть и не Цербер, но разве в имени дело?

– Кто таков? – спросил Стражник прибывшего, цыкнув на пса.

– Вёльд Элзор Хорнунг, с Бетты Центавра, – по военному кратко отрапортовал капитан "Орла".

– Чего надо?

Хорнунг понял, что говорят на древне-норманском диалекте и ни сколько не удивился, что все понимает и даже может отвечать на том же наречии:

– Отдохнуть с Дороги, переночевать, а там видно будет…

Капитану показалось, что Стражник колебался, принимая решение, и в такт этим колебанием менялся его облик. То он был закован в блестящие стальные латы, то тусклые кольца кольчуги облегали его стан. И шлем на голове играл формами – то обрастал острым гребнем, то оперялся пышным плюмажем. И мужественное лицо было текучим, как пески пустыни под ветром. Только копье в его руке оставалось неизменным. Наконец Стражник на что-то решился:

– Ну, заходи, – сказал он и открыл калитку, ранее неприметную.

Пригнув голову, Хорнунг шагнул через обшарпанный порог, вошел во Двор.

– А что ворота?.. – начал, но не закончил мысль явившийся.

Но Стражник и так понял вопрос.

– Не велика птица, чтобы пред тобой Ворота открывать. И вообще, открываем мы их только, когда принимаем отряд или полк, а то и целыми армиями иногда прибывают. Вот это мы называем Пополнением… Проходи. Оружие есть?

– Нет, – разведя руки и улыбаясь, ответил прибывший.

– Непорядок. Без оружия сюда вход воспрещен. Гражданских не пущаем. Осади назад.

Стражник пихнул пришедшего в грудь, опустил на лицо забрало, чтобы не стыдно было хамить, и вообще давая понять, что разговор окончен.

Хорнунг вспыхнул гневом. Он чувствовал себя воином. Руки вспомнили тяжесть оружия в битве с танками. И тотчас вслед за мыслью на плечо обрушилась противотанковая бандура. Хорнунг присел, морщась от удара, перехватил оружие.

– Чего это у тебя? – спросил Стражник, поднимая забрало.

– Бронебойное ружье, – отклоняясь назад, чтобы пушку легче было держать, ответил федеральный капитан.

– Ничего себе хреновина, – подкручивая усы, сказал Страж. – А все ж меч надежнее…

Отставив в сторону копье, он со скрипом вытащил из ножен свой длинный, двуручный и, должно быть, очень тяжелый меч. Настолько тяжелый, что на конце ножен имелось специальное колесико, которое, когда стражник идет, катится по земле. Иначе воин превратился бы в пахаря.

Страж с надсадой взмахнул мечом и обрушил клинок на гостя. Хорнунг, однако, успел отскочить. И совершенно автоматически ткнул концом ружья, квадратным набалдашником, в генитальную область противостоящего воина. Тот, нецензурно гремя сталью доспехов, злобно шурша кольчугой, присел на корточки. Цербер, почуяв неладное, с лаем стал бросаться на Врата, пытаясь проникнуть во Двор. Калитка содрогалась от мощных ударов извне. Хорнунг зарядил бронебойный патрон и направил дуло оружия на калитку.

И вовремя. Калитка не выдержала натиска, с треском распахнулась. Всеми головами разом Пес сунулся в узкий для него проход и застрял. Обдирая кожу, все-таки протиснулся. И тут Хорнунг выстрелил прямо от пояса, целясь в широкую грудь чудовища. Мини-снаряд точнехонько попал между грудными мышцами, и Пес взорвался, точно лопнул резиновый баллон, надутый сверх меры. Кровавые ошметки загадили весь Двор.

Между тем Страж пришел в себя, больше не корчился и не приплясывал.

– Силен ты, однако, – сказал он с уважением и, оказывая знаки почтения, проводил гостя в Замок, стоявший на зеленом холме.

Хорнунг поднялся по стертым гранитным ступеням на второй этаж. Со стороны одного из мрачных залов доносился шум веселья, выкрики и резкие звуки варварской музыки. Хорнунг приблизился, ступил на порог бездверного проема. В нос шибанул крепкая смесь запахов.

Огромную залу, уводящую взгляд в бесконечность, освещали дымящие факела, укрепленные на каменных стенах. А те стены были украшены боевыми стягами и увешаны победными трофеями. Тут были отрубленные головы великанов и карликов, дисов и других сверхъестественных существ, а, кроме того, – головы львов, кабанов, оленей и прочего зверья. Вдоль залы, по центру тянулся громадный стол, сколоченный из неокрашенных дубовых досок. За столом сидели люди, видно, что воины. Во всяком случае, рожи все были самые зверские, испещренные ужасными шрамами. До театральности, нарочито жуткими.

Пир шел горой. Воины пили мед-брагу, красное вино и желтое пиво, ели жареное мясо, хватая его прямо руками, иногда помогая себе кинжалами. Это было чисто мужское застолье – с пьянством, обжорством, с грубой бранью, сальными анекдотами и опасными шутками.

Едва пирующие узрели незваного гостя, шум веселья стих, только оркестр каких-то скоморохов продолжал угнетать слух громом барабанов, визгом дудок, воем волынок, звоном прочих шумовых инструментов.

Сидящий во главе стола поднял руку, и оркестр смолк. Взгляд царственного мужа был суров, тяжел, пронзителен и вместе с тем – знакомый. У Хорнунга мороз прошел по коже: он вспомнил, что однажды уже стоял вот так пред этим грозным мужем. Это несомненно был скандинавский бог Один, золотой крылатый шлем венчал его голову. Одежды на нем были царские, по-варварски пышные: много меха, золотых цепей, не ограненных драгоценных камней и прочей мишуры по большей части милитаристского характера. А за спиной Хозяина на коврах и просто на голых стенах висели, ослепительно сияя, боевые доспехи и холодное оружие всех видов.

– Приветствую героя, – сказал Один, обращаясь к пришельцу. – Рад видеть тебя в своих чертогах.

– Здравия желаю Хозяину и вам, славные воины, – ответил Хорнунг и поклонился честному собранию.

Все заржали здоровым смехом. Чего-чего, а здоровья у каждого было с избытком. Хотя все они были покойники. Читавший древние саги Хорнунг имел кое-какие представления об эйнхериях – павших в бою героях, пирующих вместе с Одиным в Вальхалле,[3] и о хьяднингах, которых валькирии возрождают для новых битв.

Один от Первых Дней собирает воинство, во главе которого сразится с чудовищами в Грядущей Роковой Битве.

– Ружьишко оставь у стены и присаживайся за дубок, – любезно сказал хозяин Вальхаллы.

Пока Хорнунг разоружался, к нему подбежал кособоким скоком карлик, по виду то ли шут, то ли просто слуга, схватил за руку прибывшего и потащил к застолью. Миновав огромный камин, в котором пылали целые стволы деревьев, Хорнунг подсел к "дубку". Ближайшие соседи стали наливать прибывшему штрафные чаши вина. Вернее, это они пили из чаш и кубков, а гостю поднесли выложенный золотом рог. Капитан сразу понял, в чем тут хитрость. Наполненный рог невозможно отставить, не выпив вина.

Малопьющий Хорнунг хотел было отказаться от второго рога, Один нахмурил брови, так, что факела притухли и затрепетали. Пришлось подчиниться тиранической воле Хозяина. Под дружеские выкрики капитан выпил подряд три рога красного, как кровь, вина. На вкус оно было божественно и действие имело соответствующее. В жилах забурлила, пульсируя, кровь, словно ее циркуляция ускорилась по меньшей мере раз в пять. Чувствовался прилив неимоверной силы. Хотелось сокрушить какую-нибудь преграду, желательно выстроенную из камня или сразиться с целым войском! И еще Хорнунг ощутил неистовый голод. Без разрешения он схватил с серебряного блюда ближайший кус жареного мяса и с рычание вонзил в него зубы. О, какое блаженство! Это вам не червей жрать.

Сидевшие рядом герои, одобрительно хлопали его по плечам и спине. Удары были хоть и дружественными, но чувствительными. Хорнунг чуть не поперхнулся, однако выдержал.

Он съел, наверное, полбыка, целого кабана, семь лососей, не говоря о лакомствах, и выпил три бочки меду, когда почувствовал некоторую сытость. Червячка по крайней мере он заморил. Можно будет дождаться настоящего обеда.

Теперь он заслужил право пить из кубка, который можно в любую минуту отставить. Новичок не спеша потягивал сладкое пиво, слушал музыку Вагнера, интимно льющуюся из старенького приемника, кажется, лампового, стоявшего на камине, разглядывал шумную компанию, а компания разглядывала его. Впрочем, ненавязчиво. Спокойное созерцание открыло на лицах застольщиков не только очевидные шрамы, но и приметы менее заметные. Многие лица были обезображены еще и ожогами, поскольку кончили земную жизнь на костре, либо в пожарище. А еще у многих на шеях имелись следы от веревок. Это был знак повешенных. Даже у самого Одина имелся подобный след. Ибо известно: чтобы постичь знания магических рун, Один пронзил себя копьем и повесился на Мировом древе.

Только Хорнунг подумал о предводителе асов, как Один обратил на него свой тяжкий взор.

– Ну, витязь, расскажи, что нового в Срединной усадьбе?

Увидав непонимание, уточнил: что нового в мире людей?

Хорнунг попытался встать, ноги, однако, отказывались подчиняться. Приосанившись, витязь ответил:

– В мире ничего не изменилось, могучий князь. По-прежнему в нем царит беззаконие, процветает рабство и льется кровь.

Бог остался доволен новостями. Сосед, что сидел справа, похвалил федерального капитана:

– Хорошо сказал. Кратко и сдержано. Как в сагах.

В ответ капитан спросил: "Кто тот человек, сидящий рядом с Одиным, одетый в лохмотья, точно бродяга, между ног держащий подобие молота?"

Любезный сосед ответил, что это бог грома Тор, главный защитник богов-асов. А хреновина, зажатая между ног – это действительно молот по имени Мьёлльнир, которым Тор сокрушил великанов и которого боится даже зловредный Локи.

– Понятно, – ответил Хорнунг. – Он у вас маршал с полномочиями министра обороны.

– Точно подмечено, – согласился сосед. – А мое имя не хочешь ли узнать?

Новичок спохватился, принялся извиняться.

– Пустое. И все ж представлюсь: бог Фрейр, обеспечиваю материальное благополучие. Говоря по-вашему, – Зам Главного по АХЧ: административно-хозяйственной части. Завхоз, короче.

– Как у вас, однако, запросто: боги и люди за одним столом…

– Да, у нас без чинов… Отведай-ка вот этого блюда.

– А что это… у-у, вкусно!

– Это крокозябл.

– Кроко… кто?

– Крокодил фаршированный зябликами.

Вдруг кто-то запел песню. Захмелевшие воины восторженно подхватили:

Мы стойко бились, –

на трупах врагов,

мы – как орлы

на сучьях древесных.

Со славой умрем

сегодня иль завтра –

никто не избегнет

норн приговора!

Отведавший крокозябла Хорнунг почувствовал позыв к единению с героями и сквозь слезы умиленья тоже подхватил угасающую мрачную песнь: "Никто не избе-е-егнет норн приговора-а-а!"

– А что такое "норн"? – спросил Хорнунг Фрейра в промежутке между куплетами.

– Норны – это богини судьбы, как начертят, что отмерят, так тому и быть. Даже мы, боги, до ужаса их боимся.

После хорового пения распалившимся героям захотелось послушать пение сольное. Они стали просить своего товарища исполнить для них номер. "Гуннар спой нам!" – просили все. Гуннар покочевряжился для виду и согласился. Он сел на отдельный табурет, скинул "башмаки Хель", загробную обувь, и размотал портянки. Тут же к нему подскочили товарищи, заломили ему руки за спину, крепко связали их веревками. Под ноги бросили арфу. Гуннар прошелся пальцами ног по струнам, пробуя, хорошо ли настроен инструмент. И вдруг взял сложнейший аккорд, еще и еще один, и песня полилась.

Гуннар пел "Песню об Атли", в которой говорилось о том, как гуннский правитель Атли позвал в гости братьев Гьюкунгов, дабы коварством отобрать у них сокровища Нифлунгов. Гуннар и Хёгни после краткой битвы были схвачены. Гуннара бросили со связанными руками в ров, наполненный змеями. Гуннар играл на арфе и не сдавался врагам. Сомневаясь в стойкости младшего брата, Гуннар потребовал у палачей:

Пусть сердце Хёгни

в руке моей будет,

сердце кровавое

сына конунга,

острым ножом

из груди исторгнуто.

Когда желание его было исполнено, когда получил он на блюде бестрепетное сердце брата, Гуннар выкрикнул коварному хозяину:

Атли, ты радости

так не увидишь,

как не увидишь

ты наших сокровищ!

Я лишь один,

если Хёгни убит,

знаю, где скрыто

сокровище Нифлунгов!

Так погиб король Гуннар и его брат. В конце драмы Гудрун, сестра братьев Гьюкунгов, будучи женой коварного Атли, убивает общих от Атли детей, готовит из них жаркое и на пиру подносит ужасное блюдо мужу. Потом, в постели, убивает захмелевшего злодея и поджигает дворец. Все сгорает в пламени. Конец.

Прослушав эту чудовищную песню, содержание которой достойно пера Шекспира, Хорнунг впал в черную меланхолию. Вспомнились жена и оставленные члены команды, все равно как собственные дети.

Довольные песней герои, шумно хвалили исполнителя. Гуннар поклонился и вернулся за стол. Руки ему опять развязали, арфу унесли. Герой-певец выпил вина, чтобы увлажнить пересохшее горло, и наклонился над закуской. И, подскочив, закричал. Пред ним на блюде лежало сердце – кровавое, ритмически сокращавшееся, видно, только что его вырезали из чьей-то груди.

Застолье расхохоталось. Грубая шутка, в духе Валгаллы, удалась.

Гуннар ругался: "Опять! Ну сколь можно?.. Меня не обманешь. Вижу, это сердце не моего брата, а какого-то труса. Поглядите, как оно трепещет? Хёгни, брат! покажи, на месте ли твое сердце?"

Хёгни, сидящий в другой компании, обратился к брату, молча разъял грудь свою, вынул оттуда сердце. Лежащее на ладони сердце герое было бестрепетно, мертво.

– Ну, что, убедились? – сказал Гуннар. – Право же, друзья, мне шутка ваша надоела.

2

Слуги принесли фарфоровые тазики с ароматной розовой водой. Все вымыли руки и бородатые хари, вытерлись вышитыми салфетками. Другие слуги тем временем убрали блюда, вымыли порядком освиняченный стол. Затем были принесены карты, кости, а также шахматы и шашки. Герои стали пересаживаться для разных игр. К Хорнунгу подсел здоровенный детина с косматой бородой и обязательными шрамами на лице.

– Партийку сыграем? – прорычал он, грохнув шахматной доской о стол. – Меня зовут Хельги.

– С удовольствием, – ответил капитан "Орла". – На что будем играть: на интерес или просто так?

– Даже мальчишки играют на щелбаны. Воин играет на золото или ставит на кон свою жизнь. Что выбираешь?

– Деньги.

– Гут, – сказал бородач и бросил перед партнером кожаный мешочек, набитый звонкой монетой. Это были кельтские золотые гривны.

Хорнунг сосредоточился, полез в карман и выгреб оттуда горсть только что мысленно сотворенных, золотистых на вид, на самом деле вовсе не драгоценных, монет, каждая стоимостью в один федик. Противник взял одну монету Федерального Звездного Банка, попробовал ее на зуб, откусил, пожевал. Удовлетворенно тряхнул головой:

– Гут. Сойдет для моей коллекции.

Они расставили фигуры, и сражение началось. Противник, игравший белыми, для отвода глаз стал готовить примитивный детский мат, намереваясь ударить по-серьезному, когда придет время. Хорнунг усмехнулся и выстроил сицилианскую защиту по всем правилам. Бородач бросил заниматься глупостями, ударил пехотой в центре и атаковал конницей на правом фланге, имея целью окружить и взять в плен Черного Короля. Король устроил военный совет с Хорнунгом, на котором решено было провести рокировку в длинную сторону. После ответного хода противника, капитан выдвинул тяжелые фигуры и атаковал Белую Королеву. Её Королевское Величество принесла в жертву ладью. Хорнунг протаранил ладью и пустил ее на дно со всем скарбом. После чего вывел на боевые позиции свой флот.

Противник надолго задумался. Было видно, что дела его обстоят неважно. Хорнунг уже научился читать мысли противника по мимике лица. Если бородач вытягивал губы трубочкой, то это означало, что он в затруднительном положении. Когда же он брал верх, глаза его искрились неудержимой радостью. После еще одного хода черных, бородач не только вытянул губы трубочкой, но и стал сквозь нее дуть едва слышимую мелодию. Это был уж вовсе дурной знак. Хорнунг понял, что противник проглотил наживку, и нанес последний решающий удар. Белый Король пошатнулся и упал. Мат!

Хельги долго и тупо смотрел на доску, потом аккуратно сложил фигуры в коробку, закрыл её, и со всего маху грохнул шахматной доской по голове Хорнунга. Хрясь!!! Коробка разлетелась в щепы. Федеральный капитан упал, ударившись еще вдобавок спиной о тяжелый табурет, который оставил Гуннар. В руках у Хельги сверкнул меч. Хорнунг, не вставая, ударил противника углом табурета прямо под коленную чашечку. Хельги зашипел, как тысячи змей, но устоял. Правда, ему пришлось подогнуть одну ногу, как аисту. Впрочем, это была одна из боевых поз нордических народов.

Воспользовавшись малой подвижностью врага, Хорнунг вскочил, сорвал с ближайшей стены меч, который как позже выяснилось, принадлежал самому Одину. Меч оказался невероятно тяжелым и был даже не двуручным, а трех- и, при необходимости, четырехручным. Бог мог себе позволить в случае прямой и явной угрозы пустить в ход неограниченное число верхних конечностей, как, впрочем, и нижних. Эта его ипостась звалась богом Шивой.

Хорнунг собрал все силы (если бы не съеденный кабан, ничего бы не получилось) – и ударил. Хельги парировал удар, но меч бога прошел сквозь выставленный клинок, как если б тот был сделан из пластилина. Перерубленный пополам Хельги рухнул на пол. Хорнунг сгоряча еще разок махнул чудесным оружием – его инерция была слишком велика – и перерубил одну из колонн в зале. Чертоги богов содрогнулись. Посыпались камни с потолка, придавили карлика. Бедняга не успел даже пошутить над собственной неуклюжестью, как был расплющен в лепешку.

– Довольно, – громовым голосом сказал Один и от волнения даже привстал со своего резного изукрашенного драгоценностями кресла. – Повеселились и хватит.

Однако вопреки приказу царя богов к Хорнунгу приблизился еще один воин с обнаженным мечом в руке. Он был похож на только что поверженного героя, но выглядел гораздо моложе. Хорнунг понял, что это младший брат Хельги. Юный герой впал в такое волнение, что лицо его делалось, то красным, как кровь, то бледным, как трава, то синим, как смерть.

– Сядь на место, Грим! – загрохотал под сводами зала голос Одина, грозного князя. – Только раб мстит сразу.

– А трус – никогда! – выкрикнул Грим, взмахнув мечом. – Я не трус. Я отомщу!..

Бог повел бровью. Противоборствующие мечи выскользнули из рук Хорнунга и Грима, серебряными молниями пролетели по залу и впрыгнули в ножны, висевшие на стене.

Когда Один остановил распрю, Грим так расстроился, что весь побагровел и у него из ушей хлынула струями кровь, так что её было не унять. Он лишился чувств, и лишь тогда кровь остановилась.

Один хлопнул в ладони. Сейчас же появились четыре валькирии, одетые санитарками. Только на чепчиках вместо красного креста было изображение Копья Одина. Валькирии быстро и умело оказали первую, она же и последняя, медицинскую помощь пострадавшим. Куски Хельги, разрубленные в поединке, состыковали. Девы поливали раны живой водой, черпая ее ковшиками из бочки, стоявшей в углу. Тело героя задымилось и срослось. Только розовые полоски шрамов указывали на недавнее расчленение. Хорнунг понял, что рубцы не исчезнут. Напротив, они огрубеют, тем самым еще больше украсят воина и устрашат потенциального врага.

К удачливому новичку с поздравлениями подходили остальные герои, дружески хлопали по плечам. Хорнунг понял, что прошел первое испытание. Среди поздравлявших был один герой с очень знакомым лицом, которое портили дурацкие пышные усы. Хорнунг вгляделся. Герой оскалился в улыбке.

– Ну что, узнал? – спросил он.

– Не может быть, – прошептал федеральный капитан.

– Может, – подтвердил усач. – Это тело когда-то принадлежало твоей душе. Я – Тод Вёльси. Твое предпоследнее воплощение. Привет, братан!

– Здравствуй.

– Здесь не говорят "здравствуй", надо говорить "Привет".

– Привет.

– Молодец. Только мой тебе совет на грядущее. Будь осторожен. Здесь все кровники. У всех братья и не по одному. Если не хочешь быть битым – ищи побратима. Хочешь, будем корешами-побратимами?

Хорнунгу пока что не хотелось ни с кем брататься, тем более со своим старым воплощением. И он нашел отговорку:

– Видишь ли, у меня уже есть побратимы и без их одобрения я не могу вступать в новый союз. Таковы условия нашего договора. Нарушить клятву я не могу, сам понимаешь – кодекс чести.

– О чем разговор, конечно!..

– Мы ведь пока можем дружить и без клятв, верно?

– Выпьем за это. Эй! дайте нам вина!

Прибежал вездесущий карлик с кувшином вина. Хорнунг не удивился его воскрешению. Валькирии его тоже откачали, надо полагать, при помощи все той же живой водицы.

Выпили на брудершафт.

– Слушай, объясни, – сказал Хорнунг. – Я что-то не пойму. Ты утверждаешь, будто являешься прошлым моим воплощением, но ведь тело смертно, бессмертна лишь душа, а она одна. Как же нас может быть двое?

– Тело наше не простое, как китайские куколки, вставленные друг в друга: ментальное, астральное… еще хрен знает какое… В этом я не слишком разбираюсь. Давай лучше выпьем еще.

Выпили снова на брудершафт.

– Будем держаться вместе, – говорил Тод. – Здесь вообще-то жить можно. Вино, жратва, доспехи и оружие – все даром, от бога. А какие тут бабы! В Срединой усадьбе ты таких отродясь не встречал. Настоящие боевые подруги. Одно слово – валькирии! Я тут шашни закрутил с одной, Брунхильд её имя. Правда у нее ухажер имеется. Не простой, весьма знатный. Сигурд, слыхал небось?

– Вроде знакомое имя.

– Ну еще бы!.. Короче, если он со своими корешами-гьюкингами заикнется на меня, ты, надеюсь, поддержишь брата?

Хорнунг сделал вид, что горячо поддерживает лестное предложение. А про себя подумал: "Черт побери! Неужели я был вот этой образиной? Какой же он глупый и противный… На кой ляд мне ваши дрязги. У меня дел по горло".

Тут он опять вспомнил о настоящих своих друзьях – о Гельмуте Зальце и Байроне Фалде, замурованных в телах крэгах, почти пропащих. Вот кого надо выручать!

Меж тем вечер продолжался. Игры были в разгаре. Из уст героев все чаще вылетали слова самые нецеремонные. Атмосфера накалялась, и было ясно, что вскоре непременно начнется еще одна потасовка. Хорнунг силился придумать причину, чтобы удалиться из пиршественного зала. Не то чтобы он опасался побоища, просто действительно ему требовался отдых, кроме того, необходимо обмозговать план спасения товарищей.

Дальше цели – освободиться из тела крэга – Хорнунг как-то даже не заглядывал. Это казалось главным, а там будем ориентироваться по обстоятельствам. Но вот настал момент, когда стоит продумать следующий ход. Кё здорово напугала Хорнунга, сказав, что освободившейся из тела душе угрожают многие опасности и соблазны. Она права. Были и остались опасности и соблазны. Кто знает, куда его еще занесет.

– Слушай Тод, – сказал Хорнунг, – где бы здесь прилечь отдохнуть?

– Да вон ложись на лавку!

– Нет, мне бы отдельную палату. Шумно здесь очень. Не уснуть.

– Какой еще сон? Сейчас бабы придут… Ох, хитрюга! Поди, валькирию какую приглядел, а?

– Нет. Просто я в пьяном виде нехорош. Безумие на меня накатывает.

– Подумаешь, безумие! Мы все тут берсёрки.

– Прошу как брата, уважь. Покажи дорогу в казарму.

– Ладно, пошли.

Они выходили из залы, когда кто-то крикнул, распаляясь:

– Как ходишь, как ходишь?! Ты, касть поганая! На одну ногу стану, за другую дерну, пополам разорву!

– "Ложе коня" подойдет? – спросил Тод, приведя Хорнунга в какое-то темное помещение.

– Мне не стойло нужно, а койка.

– А я что тебе предлагаю? – Тод высек кресалом искру, зажег масляную лампу. В палате стояла кровать – широкое роскошное ложе, по углам которого были расставлены деревянные столбы с резными изображениями морд коней. Отсюда, по-видимому, и название – ложе коня.

– Спасибо, – сказал Хорнунг, рухнув на мягкую перину.

– Благодари Одина, это его ложе.

Хорнунг вскочил, будто обнаружил на одеяле змею.

– Как посмею я, простой смертный, лечь на постель бога!?

– Таков закон гостеприимства. Гостю – все лучшее. Если сомневаешься в моих словах, прочти катехизис Одина.

Тод указал на тумбочку, где сверху лежала книга, как у доброго христианина лежит Библия. Книга называлась "Речи Высокого". Как уяснил себе капитан, листая страницы, испещренные непонятными рунами, Высокий – литературный псевдоним Одина. А книга – что-то вроде "Майн кампф" Гитлера. Впрочем, Хорнунг ошибался, это был сборник житейских афоризмов.

Видя, что гость все никак не решится возлечь на царское ложе. Тод успокоил:

– Да ты не волнуйся. Таких кроватей у Высокого не сосчитать. И дважды на одной койке он никогда не спит. Боится, что коварный Локи внезапно нападет на него.

– Кто такой Локи?

– Бог огня, он не Ас и не Ван, а тролль его знает кто. Иные говорит, что он сын великана, а некоторые, из шибко ученых, полагают, что Локи – отделившаяся злая ипостась Одина. Якшается с гномами и великанами, дружит с чудовищами. Вообще мерзкая личность, говорить даже о нем не хочется.

– Понятно,- сказал мало что понявший капитан "Орла" и почувствовал, как переполненные вином баки требуют срочного отлива. – Где у вас здесь гальюн? Ну, этот… туалет.

– Что такое "туалет"?

– По малой нужде мне надо, понял?

– А-а, ты имеешь в виду нужник, отхожее место, пошли во двор, провожу.

– Спасибо, я сам как-нибудь…

– Не советую туда ходить одному вечером. Там нечисто.

– Да уж представляю…

– Нет, совсем не потому. Попадешь в лапы троллю или дису. Ты слыхал об исландце Торстейне Мороз-по-коже? Нет? Пошли, по дороге расскажу.

Они вышли на задний двор, где свободно разгуливали домашние животные и птицы – куры, гуси, индюки и павлины. Странно, но по случаю темного вечера светила огромная Луна. Хорнунг не стал выяснять, откуда здесь спутник Земли, потому что пришлось бы выяснять, где вообще находится сама Валгалла? – пошел за Тодом в дальний угол усадьбы.

Отхожее место было такое большое, что одиннадцать героев могли в нем сидеть с каждой стороны. В сидениях были вырезаны отверстия, закрывающееся круглыми деревянными крышками. Повидавший тюремные нужники Хорнунг уже не был шокирован суровой простотой интерьера, не удивляли и надписи на дощатых стенах. Рунические знаки были, конечно, непонятны, зато рисунки вполне узнаваемы. Они всегда были исполнены как бы в одном стиле, словно одной рукой. Неким бессмертным, сексуально озабоченным субъектом.

Под мерное журчание Тод рассказывал:

"Однажды во время разъезда по Норвегии конунг Олав Трюггвасон остановился со своими людьми на одном хуторе. Олав запрещает дружинникам выходить в одиночку в отхожее место. И все же исландец Торстейн идет туда ночью один, не желая беспокоить соседа. Ну и, конечно, встречает там тролля. Торстейн, однако, не растерялся и сообразил, как разбудить конунга и дружину, не роняя при этом своего достоинства. Воин не зовет на помощь, как женщина. Торстейн просит тролля показать, как кричат его жертвы, когда их живьем варят в котле. Тролль начинает вопить что есть силы, пересаживаясь с одного очка на другое, все ближе подбираясь к исландцу. Разумеется, крик услышали, ударили в колокол, и Тролль проваливается под пол.

В ответ на вопрос конунга, не испугался ли Торстейн воплей тролля, хитрый исландец отвечал: "Я не знаю, государь, что такое испуг, хотя, признаться, от последнего вопля у меня по коже пробежал мороз".

За это Олав прозвал хитрого исландца – Торстейн Мороз-по-коже.

По окончании истории, Тод расхохотался так, что Хорнунга обдал мороз по коже.

Став на два десятка литров легче, капитан, нервно зевая, покинул с Тодом опасное место.

На обратном пути услышали, чей-то скулеж. Хорнунг сначала подумал, что звуки издает Тод, довольный облегчением. Но Тод ушел уже далеко вперед, и новичок был один в этом конце двора. Вскоре выяснилось, что скулит некое существо, посаженное на цепь. Это была не собака, а волк. И преогромный. Но плакал он так жалобно, точно щенок. И как же ему было не скулить, коли поперек открытой его пасти торчал острый меч. Зловредный клинок не позволял животному закрыть пасть. Кто подвергает бедную животину такой садистской пытке? Хорнунг протянул было руку, чтобы вытащить меч (и волк уже ластился, предчувствуя избавление от боли), как за спиной раздался спокойный голос: "На вашем месте, я бы не стал этого делать".

Хорнунг обернулся. За спиной стоял вездесущий карлик. Приглядевшись, капитан понял, что это какой-то другой карл. Возраст маленького народа трудно определим. Но седая борода говорила о старости, а высокий лоб о мудрости. Волк страшно зарычал, Хорнунг отдернул руку. Зверь бросился вперед. Капитан упал, откатился, как можно дальше. Зверь натянул цепь, она гудела от напряжения. Видно было как путы глубоко врезались в кожу животного, причиняя ему, наверное, неимоверную боль. Из пасти полилась кровь пополам со слюной. Видимо, волк прикусил клинок во время атаки.

– Вы сейчас чуть было не приблизили Конец Света и Гибель Богов, – огорошил карл Хорнунга.

– Что вы сказали?

Карл указал на бесившегося зверя:

– Это Мировой Волк Фенрир. По просьбе Одина гномы сплели путы, которые невозможно разорвать. Боги связали Волка путами, чтобы он не вырвался. При этом Тюр, бог войны, поплатился: Фенрир отгрыз ему правую руку.

– А что, этот Волк и вправду так опасен?

– В "Прорицаниях Вёльвы" сказано, что когда он перегрызет путы, коими связан, и вырвется на волю, а это произойдет рано или поздно, то боги вступят с ним в Последнюю Битву. Для Одина она будет Роковой, как, впрочем, и для всего мира.

– Откуда же взялся этот зверь?

– Один привел его как-то из леса Мюрквид, когда там охотился. Фенрир еще был тогда ласковым щенком. Но сколько волка не корми…

– А нельзя ли его прикончить сейчас, пока он в вашей власти?

– Волк – это воплощенное мировое зло. А зло бессмертно. Понимаете ли, зло невозможно оторвать от добра. Они составляют диалектическую пару, как "инь" и "янь" у китайцев. И потом, от судьбы не уйдешь. Даже боги подвластны судьбе, – ответил мудрый карл. – Пойдемте отсюда, не будем его распалять.

Они подходили к крыльцу, где стоял Тод, когда карл спохватился:

– Приношу свои извинения, я не представился. Меня зовут Альвис.

– Привет, Альвис! – сказал Тод. – Познакомься, Хорнунг, это Альвис. Что означает "всезнающий".

Капитан назвал свое имя, и Альвис знающе кивнул. Потом отозвал Хорнунга в сторонку и протянул какой-то предмет. Это оказалось серебряное кольцо старинной, очень тонкой работы с прозрачным, как слеза, камнем величиной с горошину, судя по игре света – настоящим бриллиантом. Примерно два карата определил Хорнунг. Впрочем, он не был специалистом, но, видно было, что кольцо чрезвычайно дорогое. Настоящее королевское украшение. Ни один конунг не отказался бы такое носить.

– Передаю тебе подарок от Одина. Это одно из колец Улля, древнейшего скандинавского бога. В незапамятные времена кольца выковали искусные мастера подземного мира. Гномы наделили их разными свойствами из своего арсенала военной магии. Надень это кольцо, в трудную минуту можешь рассчитывать на его помощь. Надо только на два оборота повернуть камень на кольце в ту или другую сторону. Слева направо повернешь – силу великана обретешь. Справа на лево повернешь – бессмертие обретешь. Только мой тебе совет: НИКОГДА НЕ ДЕЛАЙ ВТОРОЕ!

– Почему?

– Потому что, бессмертны только боги. И кто желает обрести бессмертие, тот посягает на их прерогативу. А боги ревнивы. Так что будь осторожен. Достаточно тебе будет и силы великана.

– Чем я обязан вниманием со стороны могучего князя?

– Закону гостеприимства.

Хорнунг поблагодарил и примерил кольцо. Оно было большим и подошло только на указательный палец правой руки. Бриллиант уколол глаз радужным лучом.

– К сожалению, я вынужден вас покинуть, – сказал недолгий гость. – В мире людей у меня много дел. В беде мои товарищи…

– Я знаю, – сказал Альвис, хитро прищуриваясь и гладя бороду.

– Однако мне совестно. Неловко уходить, не попрощавшись с гостеприимным хозяином.

– Так подойди и сделай это, – громыхнул над двором грозный глас.

Все обернулись – на крыльце стоял отец богов Один. По ступеням сошел он, опираясь на посох. Сам приблизился, и все разглядели, что не посох был в руках у него, а бронебойное ружьё Хорнунга.

– Уходишь? – формально спросил Хозяин, чтобы соблюсти церемонию. Левый глаз у бога немного косил.

– С вашего разрешения…

– Разрешаю. Прощай, – глухим голосом сказал Один, еще больше кося глазом.

И тут Хорнунг вдруг догадался, что глаз у бога вовсе не косит, он был живой и проворно бегал по сторонам, а вот другой, который капитан вначале принял за нормальный, смотрящий прямо, неподвижный, мертвый, оказывается, был стеклянным.

Один медленно стал протягивать руку.

"Не подавай руки", – прошелестел голос Альвиса в голове капитана.

Хорнунг, как в случае с Волком, отдернул руку, но сделал это максимально тактично и приложился к виску, отдавая честь, и для убедительности щелкнул каблуками.

Один тоже очень умело изменил ход своей руки и положил ладонь на плечо капитана. Тяжкой была его десница. Хорнунг закачался, словно дерево под ураганным напором ветра. Незаметно для бога он два раза повернул камень на кольце Улля слева направо. И стал вдруг могуч и крепок, как дуб. И уже не шатался, как пьяный, из стороны в сторону, а стоял прямо. И рука бога уже не тяготила, только какие-то синие сполохи плыли перед глазами.

– Ну, как помрешь, приходи,- сказал Один, сверкая живым глазом из под косматой брови. – Ты хороший воин. С радостью приму тебя в Вальхалле.

– Благодарю за доверие.

– Дарю тебе скакуна из своей конюшни. Альвис, покажи ему коня.

Альвис повел Хорнунга в конюшню. В стойлах хрустели зерном блестящие кони. Гном вывел во двор одного длинногривого красавца. Конь буланой масти с длиной лебединой шеей от возбуждения рыл копытом землю, перебирал тонкими ногами, фыркал, раздувая ноздри.

– Его зовут Брудаз, – сказал Один, подходя и гладя морду коня и шелковистую его гриву. – Он пронесет тебя через лес Мюрквид и широкое поле Гнитахейд без тех опасных приключений, которые ты испытал, сюда добираясь. В конце пути тебе придется с ним расстаться, потому что он принадлежит только этому миру.

– Благодарю за щедрые дары, только мне отдаривать нечем.

– Как это нечем? Мне вот приглянулось твое ружьишко, – сказал Один, осматривая бронебойное ружье.

– О, пожалуйста!

– Ну и славно. Оно пригодится мне в Последней Битве. Мне донесли, как ты разделался со сторожевым псом. Я от души посмеялся.

– Пес, надеюсь, жив-здоров?

– Разумеется…

– Если желаешь, я провожу тебя, – предложил Хорнунгу Тод, путавшийся все время под ногами.

– Не надо. Я сам доеду, – ответил Хорнунг, запрыгивая на коня. Скакун тотчас успокоился, как бы признавая власть наездника. А звездный капитан сразу чудесным образом уяснил, как надо управлять. Может, память Тода помогла ему в этом. Хоть какая-то польза от него.

– Могу исполнить какую угодно твою просьбу, – вдруг расщедрился бог, любивший, чтобы последнее слово было за ним, – но только ОДНУ, поэтому смотри, не ошибись.

Хорнунг, не думая, ответил:

– Нельзя ли сделать так, чтобы Гуннару больше никогда не подавали сердца?..

– А кто тебе Гуннар? – нахмурился бог.

– Он мой любимый герой саг, – ответил капитан. – Жалко смотреть, как мучается этот бедняга. По-моему, он уже раскаялся в своем поступке.

Один был явно зол, но ничего поделать не мог. Дал слово – держи.

– Будь по-твоему. Все. Пошел! – хлопнул ладонью по блестящему крупу коня.

– До встречи! – крикнул Хорнунг, поднимаясь на стременах и делая пробный круг по двору. – Надеюсь, не скорой…

Альвис сунул в рот свой крошечный пальчик и залихватски свистнул. В ответ Брудаз мелодично заржал и одним скоком перелетел высокий забор усадьбы.

3

К утру быстроногий конь домчал его до границы Асгарда, страны богов. Отсюда, с высоты, срединный мир виден был, каким он обычно предстает с борта самолета. Внизу неспешно плыли облака, а под ними раскинулись поля, разделенные на квадратики возделанной земли, словно доска некой игры, игры под названием жизнь.

Мир богов и мир людей соединял радужный мост, но по нему ни один смертный пройти не сможет. Всадник, охранявший мост, остановил Хорнунга и потребовал пропуск. Не то чтобы начальство боялось дезертирства. Еще не было случая, чтобы кто-то сбегал насовсем из Валгаллы. Но случаи самоволки бывали.

Капитан показал кольцо, подаренное Одиным. Страж удовлетворенно кивнул головой.

– Поезжай. Только по красной полосе не скачи – сгоришь. На синей полосе утонешь. Езжай по зеленой полосе. Доступно объясняю?

– Вполне, – ответил Хорнунг и ринулся вниз по мосту, скача по зеленой полосе радуги. – Прощай!

Как птица пронесся Брудас между водой и огнем. Искры и облачка дыма вылетали из-под копыт, когда скакун опасно близко оказывался от роковой черты. Хорнунг сидел в седле, сжавшись в комок. Жар опалял щеку, и ресницы обгорели со стороны небесного огня.

И вот он уже в Срединном мире. Мире людей – Мидгарде. Но все-таки это был еще метафизический мир.

Хорнунг мчался на быстром Брудазе через мрачный лес. Мюрквид грозно шумел кронами черных елей. Иногда в беззвездном темном небе пересекали яркую луну какие-то крылатые тени. Сначала всадник подумал, что это летучие мыши. Но одна такая "мышка" пролетела довольно низко, и тогда стало видно, что это валькирия. Воинственная дева, патрулировавшая небо над пограничным лесом, спикировала, сделала круг, осматривая всадника, и на бреющем полете понеслась дальше. Хорнунг помахал ей рукой.

Он мчался, не разбирая дороги, надеясь, что конь вывезет куда надо. Лесные тропинки веером разлетались в разные стороны, но Брудаз упорно выбирал только ту, которая никуда не сворачивала.

Когда всадник едва не свалился с коня, два раза заснув на ходу, им решено было остановиться. День кончился, наступила ночь. "Видно, придется мне спать на голой земле, раз я отказался от перины Одина", – подумал Хорнунг. Он спешился и, взяв коня под уздцы, пошел в сторону полянки с мягкой, как шелк, травой. Яркая луна хорошо освещала все вокруг. И тишина стояла оглушительная. Поэтому Хорнунг сразу услышал, едва выйдя на поляну, что кто-то зовет на помощь. Приблизившись на звук, капитан увидел срубленное дерево, а под ним – лежащего человека. Огромный ствол придавил беднягу так, что ему самому выбраться было не под силу.

Хорнунг в привычную сторону повернул камень на своем чудесном кольце и как перышко отбросил тяжеленное дерево. Человек облегченно вздохнул и поднялся с земли.

– Благодарю тебя, незнакомец. Ты спас мне жизнь. Еще немного и пришли бы дикие звери, разорвали б меня. Скажи, как твое славное имя, чтобы я мог воздать хвалу. Не из асов ли будешь? Что это за сияние такое?..

Хорнунг поспешил "выключить" кольцо, повернув в обратную сторону камень, горевший синим сапфирным светом.

– Хвалу воздают богам. Я же всего лишь простой смертный. Вёльд Хорнунг меня зовут.

– А я Олав Дровосек. Неудачно подрубил дерево, оно возьми и придави меня…

Олав Дровосек отыскал свой топор и, узнав, что его спасителю негде переночевать, пригласил к себе.

– Хоромы, конечно, у меня не столь велики и роскошны, как у Одина, но еда и теплое местечко для путника всегда найдутся.

Вскоре они подошли к одинокому хутору. В небольшом домике в окнах теплился оранжевый свет, там не спали, ожидая возвращения главы семьи. Олав Дровосек отвел коня Хорнунга в конюшню и дал ему овса. Гость был приглашен в дом и радушно принят хозяйкой. Её звали Глукарда. И была у них еще дочь на выданье, лет 15-ти, рыжеволосая, с синими глазами красавица.

Вот уселись на лавки вокруг семейного стола, стали есть и пить. Дочь, которую звали Вервой, подавала блюда. За скромным ужином Глукарда поведала, что живут они неплохо. Только нет сыновей в доме. Одного загрыз медведь, другой подался в матросы. Но главной заботой матери и, разумеется, отца, была их дочь. Не за кого девке замуж выйти. Кругом на сто верст ни одного человека нет, не за сохатого или косолапого же ей идти. Вот так и живем, сказала Глукарда, а сама приглядывается к гостю, и было видно, что старуха примеряет его на роль жениха для своей дочки. Верва на капитана смотрела только боковым зрением, которое у человека более развито, особенно у молодых девушек на выданье.

Вот поели хозяева и гость, легли спать. Хорнунгу постелили на широкой лавке у окна. Он лежал, таращился во тьму и думал, что хорошо бы здесь обосноваться. Взять в жены красавицу Верву… Рыжеволосые они, говорят, страстные любовницы… Жениться, стало быть, завести детей, может, здесь к этому никаких препятствий нет… Ну и вот… рубить лес с Олавом, ходить на охоту, в общем, жить тихой, спокойной жизнью…

Нет, сказал себе капитан, это и есть СОБЛАЗН. Я не должен ему поддаваться. Я уже семейный человек, пусть невелика у меня семейка, но все же… Жена меня ждет, в конце концов. И еще меня ждут товарищи. Я не могу их бросить в беде.

Засыпая, он слышал, как шепчутся хозяин с хозяйкой, лежа в своей нише возле печки. "Ты видел у него кольцо на пальце? – спрашивала мужа Глукарда. – Это же кольцо Улля!" – "Если бы у меня было такое кольцо, – ответил Олав, – со мной никогда бы не случилось того, что случилось сегодня". – "А если бы я имела это кольцо…"

Хорнунг уснул.

По утру, за завтраком, хозяйка подала на стол какой-то темный напиток, по цвету напоминающий кофе и на вкус тоже горький, но все же не кофе. Однако бодрящие свойства напиток имел отменные. Пах он лесом, грибным томящим запахом, белая пенка плавала по верху. Гость подул на горячий отвар, вытянув губы трубочкой, осторожно отхлебнул. С каждым глотком раскрывались все новые и новые вкусовые оттенки напитка. Олав тоже пил отвар с удовольствием, видно было, что среди местных жителей этот напиток имел большую популярность.

Наблюдать за хозяином, как он ест и пьет, было весьма любопытно. Он гукал, присёрбывал, после каждого глотка довольно крякал. И нос его, большой мясистый нос становился все более сизым. Это было так смешно, так смешно, ох, ха-ха-ха… Хорнунг не мог уж более сдерживаться и стал хохотать так, что пробрала ик'ота. Теперь уж смеялись над гостем, после каждого его ика, и веселье это было искренним и совсем не обидным.

После завтрака, отсмеявшись, Хорнунг с Олавом отправились в лес. Дровосеку нужно было выполнить заказ: нарубить дров для одной деревни. Прибегнув к помощи кольца, капитан принялся за работу с удесятеренной силой. Только щепки летели, когда он рубил вековые стволы. А Олав сидел на пенечке да похваливал богатыря. Временами Олавов становилось больше чем один: двое, трое, а то и все пятеро. Потом Хорнунг обернулся черным вороном и от души полетал над лесом, радостно оглашая округу гортанным – кар-кар-кар-р-ром.

Так прошло много дней. Никогда Хорнунг не был так счастлив. Вскоре было объявлено о свадьбе его с Вервой. В назначенный день пришли званые и незваные гости со всех окрестных деревень. Оказалось, не так уж они и далеко располагались от хутора Олава Дровосека.

Вот явились молодые после венчального обряда, и все сели за длинный стол, накрытый во дворе. Ели, пили, веселились. Плясали до утра. Хорнунг сидел задумчивый, как бы пытаясь что-то вспомнить, но ничто на ум не шло. С каждым ковшом браги мысли жениха становились все абстрактнее. А когда он с молодой женой остался наедине в отдельном домике, то и вовсе…

На утро Олава Дровосека нашли мертвым. Его окоченевший труп вынесли во двор. Кое-как убрали покойника по обряду. Олав был холодный и весь какой-то несгибаемый, точно статуя. Статуя самому себе. Пригляделись люди, и впрямь Олав превратился в истукана. Он точно был отлит из металла. Сказать точнее – из бронзы. И бронза та звенела, если ударяли по ней ножом или концом копья. На пальце покойного Хорнунг увидел свое кольцо. Капитан и не заметил, когда потерял его. И почему оно оказалось у тестя? Неужели?..

Хорнунг тайком снял с руки усопшего кольцо Улля. Камень светился зловещим рубиновым светом. Вёльд вернул его в "нейтральное" положение, и камень вновь стал чистым бриллиантом. Глукарда протестовала, шипела, как змея, грозилась позвать людей. Но Хорнунг объяснил женщине, что ей же самой невыгодно позорить собственного зятя. Тогда, дескать, ему придется уйти и бросить Верву.

Тут Хорнунгу в голову пришла нелепейшая мысль, что ему и в самом деле надо это сделать, но для чего НАДО, он так и не уразумел. Глукарда отступила, чувствуя за собой вину. В конце концов, решила алчная женщина, кольцо останется в семье… Но кто бы мог подумать, что с Олавом могло случиться такое несчастье! За что боги покарали доброго семьянина, хорошего работника и просто честного человека!?! Так плакала Глукарда.

А Хорнунг подумал: "Вот, стало быть, что бывает, если камень на кольце повернуть справа налево. Вот, значит, какое оно – бессмертие. Когда человек превращается в памятник. Ай-да боги! Умно. И назидательно".

4

Статую Олава водрузили на площади одного городка, жители которого выиграли конкурс на право иметь у себя этот памятник. Олав Дровосек стоял на высоком пьедестале, с топором в руке, и все поклонялись ему. Завели даже обычай: молодожены из-под венца сразу направлялись "к Олаву", чтобы возложить цветы к подножью памятника и как бы получить от этого кумира благословление. Иначе, говорили, счастья не будет.

Однажды Верва, с горящими, как маков цвет, щеками, призналась мужу, что крепко пред ним виновата. Хорнунг огорчился, заподозрив измену. Но все оказалось много хуже.

"Моя мать регулярно тебя опаивала настоем из мухоморов, чтобы ты лишился памяти, – сказала Верва. – Я люблю тебя, но жить обманом не хочу… Что скажешь, Вёльд?"

Хорнунг ничего не сказал, сильно задумался.

Утром теща как всегда подала мухоморный настой. Хорнунг для отвода глаз хлебнул, не глотая, а когда Глукарда отвернулась, выплюнул под стол. Остальной напиток незаметно вылил в горшок с цветком. Капитан не то чтобы боялся Глукарды, но, зная её коварный характер, опасался, что она может выдумать и сотворить в отношении зятя еще большую пакость.

Через несколько дней воздержания от напитка, всегдашний хмельной туман рассеялся. Улетучилось и приподнятое настроение, закончились ежевечерние полеты над лесом и, что самое неприятное, ночные подвиги в постели с женой. Ведь не включать же кольцо ради этого дела. Совестно как-то. Хотя, если так будет продолжаться…

Жертвы, прямо скажем, великие принес Хорнунг ради… А вот ради чего, он еще не выяснил. Верва ходила как в воду опущенная. И Глукарда стала подозревать, что зятек что-то затевает.

Наконец, когда душа Вёльда полностью очистилась от наркотического яда, к нему вернулась память. Как солнца лучи прорываются из-за тесных туч, которые вдруг поредели, так и лучи его памяти вырвались на свободу. Тотчас он пошел в конюшню, вывел отяжелевшего от безделья коня и позвал Верву, чтобы проститься.

– Не моя вина в том, что мы расстаемся, – сказал Хорнунг. – Невозможно идти прямо, все время сворачивая в сторону. Всю жизнь под кайфом не проживешь.

– Я виновата, – ответила Верва, бледнея так, что со щек пропали её всегдашние солнечные пятнышки. – С самого начала знала, что счастье будет недолгим. Ведь ты не принадлежишь этому миру.

– Откуда ты это знаешь?

– Но ведь это же видно… Ты ни с кем не дерешься, никого не убиваешь. Ты не рыгаешь за столом, не портишь воздух в комнате, не ревнуешь меня, не бьешь…

– Но ведь это хорошо. Или я не прав?

– Это хорошо, но уж больно странно. Так поступают люди не от мира сего. Наконец, вот еще это…

Верва приласкала мужа, погладила его по голове и что-то хрупкое ему протянула. Это был серебристый волосок, крепившийся к темени Хорнунга, другим концом уходя в бесконечность. Когда Верва касалась рукой серебристого волоска, у капитана возникало ощущение, что трогают его оголенные нервы.

– Что это? – удивленно спросил капитан, весь содрогаясь.

– Твоя Нить Жизни. Если её порвать, ты навсегда останешься здесь…

Хорнунг испугался: мало ли что обиженной жене придет в голову… Но Верва и не думала совершать злодейство. Она раскрыла ладонь и дунула на нее, серебристая нить взлетела, воспарила в небеса, сверкая как воздушная паутинка во дни бабьего лета.

Капитан вздохнул с облегчением, а Верва рассмеялась сквозь слезы:

– Не бойся. Не так-то её легко порвать. Лишь тот это сможет сделать, кто исполняет волю судьбы. Нам же судьба велит расстаться. Прощай, любимый. Иногда я буду приходить к тебе во сне… если только позовешь…

– А как же наш возможный ребенок?

– Этот мир устроен иначе. Здесь не рожают детей, как это происходит у вас… Здесь рожают идею ребенка. Если хочешь, можешь его посмотреть.

Верва потянула Хорнунга в огород и позвала кого-то, сидевшего на грядках с капустой. Отряхивая руки от земляной работы, к ним подошел мальчик. На вид ему было лет шестнадцать. Хорнунг сразу увидел свою схожесть с юношей. Но и от Вервы он унаследовал весьма приметные знаки – летнюю синеву глаз, огненно-рыжие волосы и веселую россыпь веснушек.

– У него есть имя? – спросил обалдевший капитан.

– А как ты хочешь его назвать?

– По имени моего отца. Элзором.

– Пусть будет так. Мы назовем его Элзором Олавом. Элзор, подойди к отцу и попрощайся.

– Мама, я хотел бы проводить отца.

– Хорошо. Возьми из конюшни нашу лошадь и поезжай. Но только до Побережья.

– Спасибо, мамочка! – Элзор, подпрыгивая, убежал в конюшню.

– Вёльд, ты дальше Берега его с собой не бери. А то потеряешь сына.

– Верва, погоди… Я в смятении… Я не могу бросить вас!.. Но и друзей я тоже не могу бросить… И прежнюю жену… Что же мне делать? Я словно запутался в паутине…

– Поступай, как велит долг. Обо мне не беспокойся. Мне будет достаточно, если ты иногда будешь меня вспоминать. А Элзор… Элзор воплотится в твоем будущем ребенке, который родится у тебя… Твоя жена… та, которая тебя ждет, она забеременеет Элзором…

– Ты имеешь в виду мою Марту?! Ох, прости… Но видишь ли дело в чем: она не может забеременеть. Ну в общем, это долго объяснять. Да я и не специалист по женским болезням… Но доктора сказали…

– Она родит, – твердо произнесла Верва.

– Боже! Я ничего не понимаю!

– Потом все поймешь. Только мальчика, который у вас родится, назови Элзором.

5

Лес кончился, и перед глазами конных путников разостлалась ровная, как стол, степь.

– Это поля Гнитахейд, – сказал Элзор, глядя вдаль из-под приставленной козырьком ладони, – а за ними начинается Великий Океан. Нам предстоит долгий путь. Не остановиться ли нам здесь на отдых?

– Хорошо, – ответил Хорнунг, слезая с коня и вынимая ногу из стремя. – Разведем костер…

– А я пока поохочусь. Ты разрешишь, отец?

– Да-да. Только смотри, чтобы лошадь твоя не оступилась в нору суслика, ногу сломает.

– Я буду осторожен! – Элзор ускакал.

Капитан наломал сухого валежника, развел жаркий огонь и стал дожидаться сына. Дожидаючись, думал, как это странно, что сюда, в этот мир идей, он попал практически мгновенно, а выбраться назад, в физический мир, оказалось неимоверно трудно и долго.

И еще он тепло подумал о сыне. Это странное, мистическое чувство – быть отцом кого-то!..

Вдруг ветер донес откуда-то странные звуки. Словно металл бьется о металл. Звонко бьется, отчаянно. Хорнунг вскочил, догадавшись, что дело неладное. Поймал за узду Брудаза, запрыгнул в седло, ноги в стремя – и поскакал на звук сраженья. Уже сомнений не было, сын бился с напавшими на него врагами. Хорнунг на скаку протянул руку к поясу и не удивился, когда ладонь накрыла и сжала ручку меча. Он материализовался тотчас же, едва в нем возникла острая нужда. "Дзынь!" – пропел меч, выскальзывая из ножен. Хорнунг так его и прозвал мысленно. Дзынь был тяжелым, обоюдоострым, длинным, постепенно зауживаясь к концу. Настоящее оружие героев.

– Держись, Элзор, я уже на подходе! – крикнул отец, подбадривая не столько сына, сколько себя самого, поскольку видел уже, как юноша отбивается на вертящейся лошади сразу от трех всадников.

– Трое на одного… подлецы! – заорал капитан с ходу въезжая в гущу сражения. Грудью Брудаза он протаранил с тыла одного из всадников. Тот, неловко разворачиваясь, завалился на бок, конь врага упал, храпя, подняв ноги, придавил всадника. Другой успел отразить яростный удар Дзыня. Вот теперь по-джентльменски! Один против одного. Элзор, привстав на стременах, обеими руками взявшись за свой меч – длинный узкий клинок – наносил удары врагу. Мужик в кольчуге, в шлеме с опущенным намордником, закрывался небольшим щитом и в свою очередь отвечал, хрипло выдыхая воздух из легких. "Ха!" – удар, "ха!" – опять удар.

Противник Хорнунга тоже был со щитом, яростно грыз его верхний угол, выплевывая щепки. "Берсёрка из себя корчишь?!" – прорычал капитан и врезал ему концом меча по кумполу. Шлем слетел с головы врага, и Вёльд узнал в нем Грима, младшего брата Хельги. Обуреваемый жаждой мести, он все-таки настиг Хорнунгов. А где же сам Хельги? и кто третий?

Это вскоре прояснилось. Хельги вылез из под лошади, сильно хромая отошел в сторонку. А неизвестный бился с Элзором. Наверное, это был побратим бессовестных братьев. Хорнунгам повезло, побратимов могло быть до десятка.

Между тем Грим наседал. Его удары становились все более опасными. Он и в самом деле себя раззадорил. Глаза налились кровью, на губах вскипела пена ярости. К тому же Грим – прирожденный воин, то есть с мечом родился и умер с мечом. А Хорнунг если когда-то и фехтовал, то в подростковом возрасте и почти все приемы позабыл.

Враг торжествовал. Хельги вновь залез на лошадь и поспешил на помощь брату. Плечо к плечу, бок о бок, стремя в стремя они бились против Хорнунга. Элзор отбивался от их побратима. Однако мальчик, каким бы он ни был ловким, долго продержаться против мужчины не сможет. Капитан подумал: существует ли здесь ОКОНЧАТЕЛЬНАЯ смерть? Насколько она опасна для Элзора и для него самого? Те ли это люди, которым судьбой позволено разрубить его жизни Нить? Ведь тело Хорнунга находится в безопасном месте. Возможно ли так ранить душу, чтобы…

Он не успел додумать, потому что сильно ранили Элзора. Мальчик едва удержался в седле. Хорнунга охватило бешенство, он еще раз опрокинул наземь одного из врагов и, воспользовавшись замешательством в их рядах, вскинул руку и крикнул:

– Стойте! Слушайте меня, бешеные псы войны. Я говорю вам: ХВАТИТ! ДОВОЛЬНО!

Все воззрились на него, опуская мечи и переводя дыхание.

– Если у вас есть языки, если вы не животные, а люди, так объясните, что вам от нас надо?!

– Месть!!! – хрипел Грим, исходя желтой пеной.

– Месть!! – орал Хельги, наезжая на противника.

– Честь! – подпевал их побратим.

– За что же мне мстить? За то, что я у тебя выиграл в шахматы, а, Хельги?

– Честь! – выл Грим.

– Месть, – подвывал побратим.

– Ладно, – махнул рукой Хельги, – чего уж там… Честно тебе скажу: отдай нам кольцо Улля, и мы оставим вас в покое.

– Ты – пришлый чужак, – кипятился побратим, – Все равно уйдешь в свой мир, а нам здесь жить. С этим кольцом мы сами станем богами!

– Это подарок Одина.

– Один опрометчиво расщедрился, теперь жалеет… Почем тебе знать, чужеземец, может, Он сам нас и послал?..

Всадники стали окружать Хорнунга.

– Стая грязных ублюдков, – рассудительно сказал капитан "Орла". – Довожу до вашего сведения: Если вы не остановитесь, я сотворю с вами ужасно непристойную вещь… Вам известна сила кольца Улля. Я применю её, если вы не образумитесь! Клянусь, я отрублю вам головы и пришью их к вашим задницам!!! Вас, конечно, оживят, но не одна валькирия уж более не взглянет в вашу сторону. Вас не пригласят к застолью Одина, а если и позовут, то в качестве шутов, и если посадят, то за отдельным, крошечным столиком, в самом дальнем, позорном углу для чудовищ.

Хорнунг перевел дыхание и закончил:

– Итак, я спрашиваю: удовлетворена ли ваша честь?

– Он блефует!.. – прохрипел Грим. – У него и иголки-то даже нет.

Хорнунг полез в карман, достал кривую костяную иглу, с длинной, пропитанной тюленьим жиром, суровой ниткой, продетой в ушко. Такую иглу капитан видел в музее Исландской культуры. Страстное желание овеществило давнишний образ.

– А-а-а! – Грим пал с лошади и стал биться в злобном припадке, похожем на эпилептический. Сильная, врожденная жажда мести боролась в нем с не менее сильным чувством – страхом быть изгоем.

– Ладно, – сказали более благоразумные побратимы, – мы больше не в претензии к вам. Раз такое дело… Вставай, Грим.

Но Грим не слушал их, царапал землю ногтями, скрежетал зубами, бился головой о камни. Побратимы скрутили его, связали, бросили поперек седла и уехали в Валгаллу.

Кода Хорнунги вернулись к бивуаку, их ждал сюрприз. Возле костра сидел какой-то старец и жарил на вертеле огромного вепря. Старик был в синем потертом плаще и широкополой шляпе, поля которой пытались прикрыть отсутствие одного глаза. Кривой старик приветствовал героев, пригласил к застолью.

– Я воспользовался вашим огнем, – сказал он, – за это вы можете разделить со мной скромный ужин.

– Благодарю тебя, неизвестный странник, – отвечал Хорнунг-старший, – но прежде надо перевязать раны моему сыну.

Капитан усадил на землю Элзора, истекавшего кровью. Юноша был бледен, но не стонал, молча сносил боль. Хорнунг-страший разорвал рубаху сына, обнажил его торс. С правой стороны меж ребер виднелась ужасная кровавая рана.

– Пустяки, бывает хуже, – сказал старик. – Потерпи, малый, сейчас прилетят девы, перевязочку сделают. Они всегда прилетают, едва смолкнет шум битвы.

И взаправду, на поляну спланировали две валькирии. Из принесенной с собой походной фляжки окропили рану Элзора живой водой, туго перевязали ему грудь снежно-белыми бинтами.

– Пусть поспит, – посоветовал старик, когда санитарки улетели. – К утру будет как огурус… А с тобой, Вёльд, мы выпьем и немного поедим. Вепрь, наверное, уже поспел…

Один (а это, конечно же, был Он) концом своего копья попробовал, размякло ли мясо, и, видя, что оно готово, стал ножом срезать сочные куски и раскладывать их на широких листьях лопуха. Мясо сочилось жиром, курилось ароматным паром. У Хорнунга потекли слюнки. Первый кусок он съел вместе с лопухом. Затем, стукнувшись рогами, путники выпили отменного вина.

Утром старика и след простыл. Хорнунг схватил себя за палец, кольцо было на месте. Капитан устыдился, что худое подумал про бога. Все-таки, как бы там ни было, слово "честь" в этом мире было не пустым звуком.

Элзор поднялся с подстилки бодрым и здоровым. Повязка уже была не нужна. Когда её сняли, на месте раны виднелся лишь шрам – зарубцевавшаяся розовая полоска.

Они позавтракали остатками вепря, и все благодаря тому, что вчерашний одноглазый путник слишком мало ел, можно сказать почти не ел или создавал видимость. И этим себя выдал. Хорнунг знал, что отец богов Один никогда не ест, только пьет (верный признак алкоголизма.

И вот уж они ехали лошадиным шагом по цветущей степи. От медового запаха кружилась голова. Прозрачным голубым воздухом сладко дышалось. А в ослепительном зените заливались жаворонки.

– Отец, расскажи мне про свой мир, – обратился Элзор к Вёльду. – Какой он?

Хорнунг-старший подумал и ответил:

– Он огромен и прекрасен…

– Как эта степь? Мне больше нравится лес.

– Он многообразно прекрасен. Конечно, у нас много проблем, но именно потому так интересно жить.

– А что значит – "жить"?

– Жить – значит быть актуальным.

– А я актуальный?

– Это зависит от твоего взгляда на жизнь. Видишь ли, Элзор, это слишком философский вопрос, боюсь, что я не очень-то сильный теоретик. Я, сынок, практик. Работаю, люблю жену… Хм… Ну… вот тебя люблю… и больше мне, по сути, ничего не надо.

– А как же мама…

– Вот это и есть те проблемы, ради разрешения которых мы и живем. Обещаю тебе, что через год ты станешь более чем актуальным и мы будем жить все вместе и никогда не расстанемся.

– И мама?

– Конечно.

Окрыленный перспективами Элзор запел какую-то варварскую песню. Пребывая в отличном настроении, они ехали через широкие, словно море, поля Гнитахейд. Незаметно пропали цветы. Высокие зеленые и желтые травы присели на корточки, а потом и вовсе поползли по-пластунски сначала изумрудными, потом серебристыми мхами. Воздух заметно охладел. Чувствовалось приближение чего-то исполинского. И это открылось.

6

Путники вышли к берегу Великого Океана. Седые валы бесконечной чредой катились от туманного горизонта и разбивались о грудь ледяных скал, теснившихся по урезу воды. Безбрежный простор завораживал, пробуждал смелые мысли о дальних странствиях. Но студеный ветер, бивший в грудь, трепавший волосы, несколько охлаждал дерзкий пыл. Завернутые в плащи Вёльд и Элзор стояли среди сверкающих торосов, вытирали соленые брызги с лиц и думали, что же делать дальше. Интуиция подсказывала капитану, что нужно пересечь этот океан, но как? и на чем?

Берег был суров, неприветлив, даже костра развести было не из чего.

Посиневшие губы Элзора, беззвучно просили поторопиться, иначе двумя ледышками будет больше на этом неприветливом берегу.

Наблюдая одинокий полет чайки, Вёльду Хорнунгу пришла в голову мысль – перелететь Великий Океан по воздуху. Странно, что он раньше до этого не додумался. Конечно, что может быть проще, как использовать здешние физико-магические свойства материи.

Капитан легко представил стандартный четырехместный спасательный джет: овальное как у бабочки тело из парасплемента, широкие граненые крылья с обратным изгибом, на концах которых находились шестигранные вертикальные стабилизаторы, они же боковые шасси.

– Ух, ты! – выдохнул Элзор, увидев на смерзшемся песке пляжа невиданный аппарат. – Это что, волшебная птица?

– В какой-то мере, да, – рассеянно ответил Вёльд, инспекторским взглядом осматривая аппарат, пробуя на прочность крылья, фонарь кокпита и другие выступающие части. Потом они уселись в мягкие кресла, и Хорнунг-старший, благословясь, стал включать тумблеры бортовой энергосистемы, систем пилотирования, навигации, двигателей. Включал сериями и одиночные, внизу на пульте и вверху на потолке кокпита, но приборы были мертвы: ни одна стрелка ни качнулась, ни один индикатор не отреагировал. Торопясь, капитан включил аварийную цепь, шкалы приборов осветились, зашелестел кондиционер, вдувая в кабину теплое блаженство.

– Ну вот, ну вот… – радостно бормотал капитан и, задержав дыхание, нажал клавишу стартера. Двигатели не включились. Оставалась надежда, что барахлит прерыватель триггерных цепей. Это наиболее капризная часть двигательной системы, ахиллесова пята джетов такого класса. Хорнунг сосредоточился и проделал вся операцию запуска снова – аккуратно, не торопясь. Движки даже не чихнули. "И биться сердце перестало!" – в сердцах произнес Вёльд, используя ругательство одного знакомого русского пилота. Но даже всесильный русский мат не помог.

Капитан вылез на крыло, открыл капот и осмотрел асимметричные блоки. По внешнему виду ничего нельзя было сказать, но когда он вскрыл крышки накопителей, то все стало ясно. Триггерные цепи были прочные, звонкие, обросшие микроэлектроникой, как якорная цепь водного корабля ракушками. Короче, это был бред свободных ассоциаций, а сам джет не более чем муляж. Как декорацию к фильму его можно было использовать, но летать на нем было нельзя. Хорнунг пнул ногой чертову железяку.

– Может быть, ты употребляешь не то заклинание? – сделал предположение Элзор. Он страстно хотел помочь отцу, но не знал, как.

– Боюсь, заклинания здесь не помогут, – ответил Хорнунг-старший. Перед сыном было очень стыдно. Хотел показать могущество XXYI века, да облажался. Потому что могущество это базируется на комплексном знании миллионов индивидов. А когда человек один, он по сути так же беспомощен, как и первобытный дикарь. Дикарь-то, пожалуй, более приспособлен к первобытной жизни. Знания образованного одиночки не полны, не точны, однобоки, поверхностны, а если где-то и глубоки, то в крайне узком диапазоне. После универсального XVIII столетия и еще охватного умом XIX, Сайрусов Смитов становилось с каждым веком все меньше и меньше. А может быть, их вообще никогда не было? Многие ли из нас могут похвастаться, что досконально знают ТЕХНОЛОГИЮ изготовления привычных вещей, которыми они пользуются каждый день? А ведь достаточно малейшего отклонения от технологии, – и ничего работать не будет.

А сколько надо затратить времени, чтобы овеществить каждую детальку? Даже чтобы прочесть роман, надо его прежде написать. Надо придумать фабулу, построить и прожить сюжет, выстрадать каждую строчку, каждое слово, напечатать каждую буковку, каждый знак. А это значит проделать миллион операций интеллектуальных и физических.

Хорнунг уже сомневался, удастся ли ему сотворить простую весельную шлюпку. О более комфортабельном судне и речи не шло.

– Кажется, кто-то сюда идет, – сказал чуткий Элзор.

Хорнунг вскинулся, повел головой и вскоре действительно услышал приближающиеся шаги. Скрипела галька под чьими-то тяжелыми ступнями. А вскоре и земля стала вздрагивать от этой поступи. Создавалось впечатление, что идет великан или какой-нибудь древний ящер.

И он вышел из-за торосов, которые были ему по пояс, в одежде, сшитой из шкур примерно сотни белых медведей. На широких его плечах умещались аж три головы. Бицепсы, трицепсы и прочие "…цепсы" огромными валунами ходили под смуглой кожей, продубленной морозами. Ноги его были подобны мощным колоннам. Даже, когда великан просто переминался на них, соображая, что ему делать с жалкими карликами, происходило небольшое землетрясение от двух до трех баллов (по шкале Рихтера). Великан, когда думал, то ковырял пальцем в носу центральной головы. Выглядело это так, как если бы обломок телеграфного столба пытался пролезть через слуховое окно на крыше многоэтажного дома.

– Отец, сдается мне, мы попали в страну великанов – Гримтурсенов, жестоких и коварных, – сказал Элзор, – от матери я кое-что слышал об этой студеной стране. Ёе жители не всегда соблюдают законы гостеприимства.

Между тем великан, задумчиво ковырявший в носу, вытащил из ноздри парочку коз, пустил их гулять по пляжу. Стряхнув слизь, рогатые побежали разыскивать корм, не удовлетворились скудным ягелем, побежали в глубь степи за сочной травой.

– Не нравятся мне надавыши, – произнесла наконец средняя голова на языке великанов. От звука этого голоса ближайший айсберг треснул, от него откололся изрядный кусок и обрушился в воду. Левая голова перевела фразу на людской язык:

– Центровой говорит, что вы ему не нравитесь.

– Передай центровому, что мы сейчас отчалим, – сказал Хорнунг, надрывая глотку, чтобы перекричать шум ветра, – только лодку построим и уплывем…

– Да чего с ними разговаривать, – прогромыхнула правая голова, особенно злобного вида, – замочить их, и вся недолга. Правая рука приподняла дубину – хорошо обработанный ствол дуба (дубина должна быть из дуба).

– Правый говорит, что с вами пора кончать, – добросовестно перевел Левый.

– А где наши лошади? – спросил Вёльд Элзора.

– Я не заметил, когда они убежали.

– Надо было мне тебя вернуть еще на подходе к Берегу, – запоздало раскаялся Хорнунг-старший.

– Я буду биться рядом с тобой, – воинственно воскликнул Элзор.

– Нет, уж ты, пожалуйста, отойди подальше, я разберусь с ним один на один.

Хорнунг повернул камень на кольце в правую сторону. И сразу крепок стал, как стальной столб. На сей раз Вёльд внимательно пронаблюдал весь процесс. Прозрачный камень стал вдруг сапфиром. От него побежали нежнейшие волны интерференции голубых и синих оттенков спектра. Волны текли, искрясь, омывая тело мягкой, упругой, непробиваемой текучей броней.

Чудесная аура противника ничуть не смутила великана, привыкшего к красочной игре света северного сияния. Голиаф широко шагнул, наступил на муляж джета, со скрежетом смял, сплющил его, точно человек, наступивший на пустую банку из-под пива. Поддал другой ногой покореженную железку. Затем поднял дубину и обрушил её на голову капитана "Орла". Взметнулся фонтан огненно-синих искр. Хорнунг по пояс ушел в крупнозернистый, пополам с галькой, песок. В голове загудел соборный колокол. "Ха!" – выдохнул великан, вновь обрушивая с высоты свое оружие на голову стойкого капитана. Хорнунг вошел в грунт по грудь. Соборный колокол бил набат. Защитная аура немного потемнела, но вновь стала разгораться, набирая первоначальную яркость.

– Эй, ты, трехголовый дуболом! – крикнул Элзор, заходя в тыл великану, чтобы отвлечь его. – Здесь еще один воин!

Когда исполин грузно развернулся, вспахивая берег своими босыми, чудовищно безобразными ступнями, как танк гусеницами, Элзор уже был готов. Он раскрутил над головой поясной ремень и пустил гальку величиной с человеческий кулак. Снаряд попал прямо в глаз центровому. Великан взвыл от боли, как иерихонская труба, схватился за пораженное место и пал на колено, слепо шаря огромной шестипалой ладонью по мерзлым камням. Чуть не схватил смельчака, но тот ловко увернулся. Еще один камень был заряжен в пращу. Со свистом мальчик крутил её вокруг головы, ожидая удобного случая. Великаньи головы попросили там-аут и открыли военный совет. Левый говорил, что продолжать войну на два фронта – это безумие. Правый призывал к битве до победного конца. Центровой осторожно трогал опухший глаз, из которого текли слезы пополам с кровью.

Хорнунг, воспользовавшись перемирием, откопал себя, выбрался на поверхность. Нужно было срочно убираться отсюда. Вёльд припомнил, как в детстве занимался судомоделизмом, собственноручно изготовил уменьшенные копии греческой триеры, драккара викингов и "Санта Марии" Колумба. Две модельки до сих пор сохранились, стоят на книжных полках его домашнего кабинета, а третью модель, когда он вынес её на улицу и пустил в луже плавать, подвергли бомбардировке камнями соседские мальчишки. То-то реву было.

Нет, все-таки напрасно он на себя наговаривал: что-что, а водное судно он сможет сотворить. До сих пор его руки помнят на ощупь каждую балочку, каждый шпангоут корпуса, каждый рангоут парусной оснастки модели. Это ничего, что детали подчас были микроскопическими, соблюдая масштаб, их можно пропорционально увеличить.

Он решил построить простейшее судно – ладью викингов. Не очень большую, метров 10 – 12, чтобы легче ей управлять в одиночку. Чертеж ладьи он помнил досконально. Начал Вёльд, разумеется, с киля – главной части набора судна. Киль – это мощная продольная балка прямоугольного сечения, расположенная в нижней части корпуса, идущая вдоль него от носа до кормы.

Далее в передней части киля устанавливается форштевень с небольшим наклоном от вертикали. Это будущий нос корабля. В точности такое же сооружение (потому что мы сооружаем ладью, у которой нос и корма идентичны), называемое, однако, ахтерштевнем.

Затем, имея киль как становой хребет, по бокам от него отросли ребра – шпангоуты, придавшие судну U-образную форму. Укрепляют ребра бимсами – продольными балками, прочными, но гибкими. Теперь – обшивка внакрой. С внутренней стороны судна на киль крепился дополнительный короткий брус – степс, в середине которого находилось четырехугольное отверстие для шпора мачты. Наконец, дело венчало сама мачта с простейшим прямым парусом.

Для постройки ладьи Хорнунг использовал такие виды древесины: дуб для киля, бук для шпангоутов, клен для обшивки, белую сосну для мачты.

Вскоре ладья была готова и даже просмолена. При помощи великана, с которым они подружились, Хорнунг спихнул ладью в воду. Чтобы утихомирить прибой на время отчаливания, пришлось вылить в воду десять бочек тюленьего жира, которым пожертвовал трехголовый хозяин этих мест. Вязкий жир подавил волны, и отплытие прошло без происшествий.

Ветер наполнил парус. Натянув как следует шкот, капитан укрепил его конец за утку, сел к рулевому веслу. Прощальный взгляд на берег, где среди айсбергов и торосов стояли, маша руками, два жителя Срединного мира. Чтобы Элзору далеко было видно, великан посадил его к себе на плечо. Хорнунг помахал в ответ, вытер глаза, из которых ветер вышибал слезу.

Ветер пел попутную песню, скрипела оснастка, волны разбивались о скулы ладьи. Хорнунг все дальше и дальше уходил на своем хлипком суденышке в безбрежные просторы Великого океана. Солнце, цветом похожее на медную сковороду, в этих широтах вставало неохотно, поднималось невысоко и торопилось на боковую. Холод все сильней донимал одинокого мореплавателя. Обледенели оснастка и борта судна, рулевое весло примерзало и плохо слушалось, приходилось время от времени сколачивать лед, чтобы рулю дать свободный ход.

Проплывая мимо одинокого острова, Хорнунг заметил, что его ладья несется с очень большой скоростью. Подобное открытие удивило капитана, потому что, глядя на воду, этого сказать было нельзя. Относительно воды ладья шла довольно медленно. Но глядя на остров, скорость казалась увеличивалась многократно. Отсюда следовал только одни вывод: ладья попала в сильное течение. Очевидно, это течение было очень широко и неслось к горизонту, подернутому плотной дымкой. И не узнать, что скрывается за тем занавесом.

Остров скрылся за кормой, но вскоре впереди появились еще два островка, вернее, просто скалы, похожие на огромные зубы гигантского животного. Они промелькнули с еще большей поспешностью. Вокруг них мощно бурлила вода. Значит, скорость течения еще больше возросла. Хорнунг забеспокоился. И не напрасно. От четвертого острова-рифа он увернулся просто чудом. И это был последний сознательный маневр, вскоре ладья перестала слушаться руля. Шла боком, задом, передом, полностью покорная стихии течения. Когда прямо по курсу появилась целая гряда рифов, капитан понял, что катастрофы не избежать.

Он облачил себя в спасательный жилет, наскоро сотворенный, и приготовился к сокрушительному удару. Ладья налетела на риф правой скулой и с треском раскололась, как грецкий орех, сжатый щипцами. Хорнунг вылетел за борт, с головой погрузился в ледяную воду. Вынырнул, выплевывая соленую воду и хрипло дыша, понесся среди обломков судна в туманную неизвестность.

Вскоре все звуки подавил чудовищный грохот. Так может шуметь только водопад. Господь Всемогущий, что это был за водопад! Несколько тягучих мгновений Хорнунгу было отведено, чтобы он увидел и ужаснулся, как широкая вода, от левой стороны горизонта до его правой стороны бесконечности, бурля, клокоча, низвергалась в пропасть, равной которой не видел человеческий глаз. Такой пропастью могла быть лишь одна черная бездна Гиннунгагап. Туман парил над падающей водой. Хорнунга последний раз подбросило, крутануло и – он полетел вниз в грохочущей массе, быстро разлетающейся в водную пыль, в облака тумана. Сердце, натягивая все жилы, подскочило к горлу и там застряло, мешая дышать. Вскоре все накрыла тьма, в подоле которой горела россыпь далеких алмазных огней. Почти захлебнувшийся и задохнувшийся Вёльд Хорнунг понял, что это были звезды.

7

С замиранием сердца, он уразумел, что находится в обычном физическом пространстве, что бездна Гиннунгагап каким-то непонятным образом соединяет трансфизический мир с обычным Эйнштейновым. И сразу стало ясно, что если бы он тогда, будучи "линией", не воспротивился общему движению, то космическое течение затянуло бы его сюда вместе со всеми прочими, и ему бы не пришлось странствовать в потустороннем мире так долго, может быть, непростительно долго.

В первые мгновенья он обрадовался, что вырвался, наконец, в привычную, предсказуемую среду, в мир живой, актуальный. Но потом его охватил ледяной ужас чудовищной агорафобии. Куда ни глянь – БЕЗДНА! БЕЗ ДНА! Что может быть страшнее? Как опытный астронавт, Хорнунг, конечно, повидал просторы спейса. Но одно дело смотреть в черную пропасть из иллюминатора, сидя в удобном кресле корабля, и совсем другое дело – выйти из корабля наружу, в космос. Но третьей степенью ужаса человек охвачен, когда в близи нет даже ракеты – этого подобия тверди, нет и спасительного фала, даже скафандра нет, дающего хоть какую-то иллюзию замкнутого пространства.

Бесконечная вокруг пустота вызывала ощущение ледяной глыбы в животе. И разум в спокойствии удержать было так же трудно, как взбесившуюся лошадь. И опять та же мучительная неопределимость: парите ли вы неподвижно или несетесь с бешеной скоростью? Без привычных ориентиров ответить на этот вопрос никак нельзя.

Чтобы побороть страх пустоты, он пытался опереться взглядом на звезды. И вот что странно, он видел звезды не как условную и плоскую проекцию на сферу, а воспринимал их объемным зрением. Стереоэффект был настолько сильным, словно параллакс его зрения составлял многие тысячи километров.

Наконец он обуздал смятение чувств. Успокоил себя тем, что душа его бессмертна и неуязвима даже для вакуума, а потому случиться с ним ничего не может против его воли. Вообще воля, как вскоре понял Хорнунг, это мотор души. Мотор в буквальном смысле.

Когда он перестал паниковать, то почти тотчас же узрел спасительную Ариаднову нить. Это была его Серебряная Нить Жизни. Как он мог забыть о ней! Она вела к тесной звездной тройке, несомненно, в систему Гентор, туда, где находилось его тело. Осторожными пальцами, затаив дыхание, он поймал её, невесомую серебристую паутинку, и, ощущая невероятную щекотку в области темени (щекотку души!), слегка потянул на себя. Или это душа потянулась к телу. Как бы там ни было, но он буквально в считанные мгновения оказался в системе Гентор.

Голубой гигант Гентор А, вокруг которого вращалась Великая Фрикания, господствовал в этом тройственном союзе. Красный карлик – звезда Гентор С – покорно следовал в его царственном фарватере, волоча за собой на цепях гравитации планету-гигант Крэгар. Там, на ужасной каторге, прозябали друзья капитана Вёльда Хорнунга – штурман и второй пилот Гельмут Зальц и бортинженер Байрон Фалд. Все вместе они составляли экипаж сухогруза "Орел", в качестве служащих "Спейс транспорт корпорейш".

Отдаленный компонент системы, желтый карлик Гентор В, с её планетой Полигон, с которой все и началось, виднелся как мелкая, потерянная кем-то монета.

Пропуская меж пальцев Серебряную нить, как нить Ариадны, Хорнунг погрузился в плотные слои атмосферы Крэгара. Пройдя через вечный грозовой фронт: зарницы молний, канонада грома, косые ливни, – страждущая душа узрела ограду зоны, лагерные постройки: бараки, хозблок, корпус администрации, увенчанный куполом, и, похожее на старинную крепость, криогенное хранилище тел. Именно туда и тянулась путеводная нить.

Стояла дождливая и, должно быть, холодная ночь. Впрочем, бесплотный призрак Вёльда Хорнунга об этом мог только догадываться. Физические препоны этого мира на него не действовали, его структура была тоньше окружающей грубой вещественности. Это было его преимуществом, но одновременно и недостатком. Он мог войти в хранилище прямо через гранитные стены, но что делать дальше спасатель не имел ни малейшего представления.

И вот предстала перед ним вся крепость с черными изломами теней, которые сползали по скалистым скатам и бесшумно рушились во рву. Неясный свет из зарешеченных окон разбавлял потемки, делясь на клетки, ложился маслянистыми пятнами на тесаные камни, которыми был вымощен двор. Вытянув невидимую миру руку, капитан шагнул сквозь мокрую, шершавую на вид стену.

Начальник охраны, худой жилистый мужчина с рыжими усиками, с падающей прядью волос на выпуклый, вечно сальный лоб отечески пожурил контролера-охранника:

– Почему тараканов развели на посту?

– Дык…

– Что "дык"? Бздык. Есть надо аккуратно, крошек не оставлять. Чтобы им, значит, питания никакого не было.

– Дык, оне гумагу жрут. Журнал вон весь сбоку изгрызли, прям не знаем что делать…

– Думать надо соответствующей головкой. Отраву поставьте.

– Дык, мы травили их уж травили… Ничё их не берет. Живучие оне, нашинские, великофриканские, и здеся еще толще стали и так же прытки, ни кака гравинтация им не помеха….

– Это точно. Им легче, у них шесть ног, а у нас только две… Эх!

Начальник охраны, скрипя никелированным механоскелетом, несколько боком присел к задрипанному столу пульта и записал в журнал регистрации: "Окромя претензий к тараканам, других замечаний нет. Начохр – герент Блотер Квоп".

Дежурный по сектору "дельта", пост N3, Феран Зыбник набрался смелости и сказал:

– Господин начохр?

– Да-а-а?.. – протянул Блотер Квоп, заканчивая последнюю закорючку подписи.

– Я вот хотел насчет отгулов с вами поговорить. У меня, значит, их три штуки накопилось…

– Откуда отгулы?

– Я за Апрона Зупеля отработал три смены.

– Почему без моего разрешения? Ведь знаете, что это не положено.

– Не хотелось товарища подводить. Но он, кажись, по-хорошему не понимает, надо с ним что-то делать. Как не придешь на смену, Апрон опять в Зупель пьяный. Мне уж надоело его подменять. Он и другим должен смены.

– Ладно, я с этим Зупелем разберусь.

– Так как же с отгулами?

– Вот придет из отпуска Манмулер, тогда и пущу.

– Так, может, мне заодно уж и в отпуск сходить?

– Какой отпуск? Ты у нас без года неделю работаешь…

– Дык это я на этом посту недавно, а на других-то уж полгодика оттрубил. А по санитарным нормам в аккурат и выходит… Вот я подумал совместить, значится, отгулы с отпуском… чтобы дома побыть подольше. Крышу мамане починить. Маманя вот пишет – дескать, у ей совсем крыша покосилась и поехала…

– Хитрей жопы Манмулера хочешь быть? Знаешь ведь, что отпуск не должен превышать 30 суток. Отгуляешь, а насчет отпуска там посмотрим… Вообще сейчас об этом лучше не говорить… Ты же знаешь, какая нонче обстановка? Все учреждение на ушах стоит. Сбежал опасный преступник Вёльд Хорнунг. Пока его не поймаем, ни о каких отгулах и речи быть не может.

– Дык уж неделя прошла, ан не поймали. Да и как душу-то поймашь, она фьють – и улетела.

– Эх, ты, сельский житель, ты хоть на этом посту недавно, а знать должон, что для этого, то есть для поимки сбежавшей души, имеется специальный прибор. А ну покажи его.

– Кого?

– Кого-кого, деда моего. Прибор, говорю, покажи.

– Вы имеете в виду "душеловку"?

Да, по-вашему, по-простому – "душеловка", или "душеглот", а по-научному – психоцап.

Контролер-охранник третьего разряда Феран Зыбник полез в шкафчик и с заметным напрягом вытащил оттуда психоцап "рц-12", то есть ранцевого типа. Сбоку у прибора имелся гофрированный шланг из металлизированной резины с куаровым наконечником и кнопкой включения.

– Тяжеленный, зараза, – сказал Зыбник, с бряканьем кладя психоцап на стол. Выкрашенный в оливковый цвет, с широкими заплечными лямками, "рц-12" походил на акваланг и пылесос одновременно.

– Рабочую поверхность не загромождай, – сказал Блотер Квоп, – а цепляй прибор куда положено – за спину. И до конца смены чтоб не снимал… Морду-то не криви, а исполняй приказ. Не то запишу в журнал замечание – и не видать тебе отгулов, как своих ушей. Ладно, давай служи. Завтра истекает контрольный срок. Тело преступника сожгут и объявят отбой Тревожной Ситуации Первой степени.

Феран Зыбник, согнутый под тяжестью прибора, постарался вытянуться по стойке смирно и гаркнул:

– Служу Великой Фрикании!

– Ори потише, – ответил начохр, – не то разбудишь мерзляков.

И, видя, как перепугался охранник, смилостивился: – Шучу… Но о бдительности не забывай. Они, как правило, возвращаются. Я имею в виду беглые души. Тогда действуй по Инструкции. Инструкцию по сектору "дельта" выучил?

– Так точно!

– У меня все. Поутрянке опять проверю.

8

Контролер-охранник третьего разряда Феран Зыбник был, что называется, красавец-мужчина: высокий, круглолицый, с бледно-голубыми глазами навыкате; форма сидела на нем ладно, как на манекене.

Он собирался отработать на Крэгаре пять сезонов. Здесь хорошо платили: высокая зарплата плюс премиальные раз в квартал, плюс радиационная и гравитационная вредность, плюс удаленные да еще кормовые… Сколько это уже набегает? После окончания контракта Феран получит кругленькую сумму, на которую может позволить себе купить маленькую ферму в Тожур-Нахесе и жениться наконец на Венаре. Или на Бенде. Или на… Ладно, там посмотрим. У какой приданое будет больше… Надо все взвесить, женитьба дело ответственное, думал Феран Зыбник, вспоминая золотое время, проведенное в отечестве за вкусной жратвой и бутылкой "Медальона" в арквильских тавернах в мае месяце, в обществе местных прелестниц…

В 0.3 часа охранник Феран Зыбник сделал очередной обход. Обходы вверенного для охраны помещения надлежало совершать каждый час за время суточного, 26-часового, дежурства, но фактически инструкция не выполнялась. Хорошо если контролер-охранник за смену совершит три или даже два обхода. Хотя на посту имелась система мониторного наблюдения, ответственный Зыбник делал десять и более рейдов за смену. Начальство ценило его рвение, хорошо к нему относилось. Коллеги говорили, что Зыбник далеко пойдет. И потому Феран несколько свысока смотрел на ленивых коллег и разговаривал с ними через губу. Вообще, если быть честным, Феран презирал своих товарищей, того же Зупеля. Презирал за отсутствие у них цели в жизни, за идейную расхлябанность, алкоголизм и мистицизм.

Сектор "Дельта", или криогенное хранилище тел, или, как его по-простому называли, "морозилка", был не самым любимым объектом охраны у контролеров. Сюда особо никто не рвался, потому дежурили здесь по большей части новички – салаги-первогодки – да штрафники. Посты в морозилке имели дурную славу. Ходили легенды о неприкаянных душах, которые потеряли свои тела. Суеверным шепотом рассказывали, что в самый глухой час, когда охранник, не сумев побороть дремоту, засыпает, сидя на стуле, к нему неслышно под-кра-ды-вае-тся призрак и… как гаркнет в ухо: "ОТДАЙ МОЕ ТЕЛО!" – и начнет душить человека, пока тот не испустит дух. А призрак похищает его тело. Примерно таким был постовой фольклор. Во многом глупый, конечно, почти детский, но доля истины в этих сказках имела место.

И потому всю эту чертову тревожную неделю Феран с большей охотой общался с коллегами по сектору. Очень уж его страшила встреча с блуждающей душой федерального капитана. Говорят, он очень свиреп и безжалостен. Как он этому пахану из своего барака пальцовку сделал… Ж-ж=жуть!

В секторе "Дельта" постов было пять – по числу подземных залов, где размещались морозильные камеры. Ниже располагался еще один этаж, с числом залов поменьше. Еще ниже, совсем зарываясь в землю, находился третий этаж, где были установлены… Впрочем, сектор "Дельта" – объект особой секретности и болтать о нем лишнее запрещено.

При обходе, на стыке одного зала с другим, можно было перекинуться парой слов с коллегой. И на душе как-то легче становилось. Словно глотнул свежего воздуха. Хорошее настроение возвращалось. После чего снова на целый час можно было погружаться, как под воду, в гнетущую атмосферу нервного ожидания.

– Раньше-то легче было, – сказал коллега Козой Маканор, давая Ферану прикурить.

Козой держал свою модную зажигалку нарочно низко, так, что Ферану, тянувшемуся сигареткой к огоньку, пришлось согнуться в три погибели. Была у Козоя такая мерзкая привычка: любил он унижать людей. Особенно новичков.

– Раньше-то, – сказал коллега Козой, пряча модную зажигалку в карман, – на постах по два человека дежурили. Но скоро эту лавочку прикрыли. Потому что надежность охраняемых объектов не только не возросла, но, наоборот, упала. Были случаи хищения тел. Как говорит начохр – принц… прицинденты.

– Это почему же? – поинтересовался Феран, разглядывая свою сигарету (сигарета прикурилась неудачно – с одной стороны, потому что Козой, сволочь такая, слишком поспешно погасил огонь, и второй раз просить у него бесполезно, он скажет, ехидно усмехаясь, мол, великофриканец – растянешь).

– Потому, салага, что постовые резались в карты, а за мониторами следить забывали. Не говоря уже об обходах. А когда ты один сидишь среди этих металлических шкафов, с ледяными ящиками, тут уж волей-неволей проявишь бздительность, задница-то у тебя от страха – жим-жим, тогда хош-не хош побежишь в обход. Ха-га-га-га-га! Дай взаймы до получки без отдачи.

– Как это?

– Сколько хлеба не жуй, а пить все ровно хочется.

– Не понимаю.

– Рожденный раком не станет рыбой. Ну, давай, до встречи!.. Делу время, потехе – деньги.

– Идиот,- тихо сказал Феран, когда мощная фигура Козоя, с гоготом и прочими звуками, скрылась из виду.

Хорнунг просмотрел номера ячеек, Это были не те ящики. Уяснив систему нумерации, он спустился на этаж ниже. Наконец пошли близкие номера серии ХА. 364022, 364023…

ХА-364087 – номер Зальца. ХА-364088 – номер Фалда, Ха-364089 – номер Хорнунга. Теперь, чтобы не поднимать шума, нужно было отключить сигнализацию. Но капитан не был докой по этой части. Придется действовать в открытую, другого случая уже не представится. Завтра может быть поздно.

Вельд по привычке хотел взяться за рычаг (как стоп-кран в поезде), чтобы сжатым воздухом выдвинуть ящик со своим замороженным телом и начать его разморозку, но рука прошла сквозь металл, как через пустое место. Этого следовало ожидать! Хорнунг, в теперешнем состоянии, и мир, его окружающий, суть разные субстанции, непересекающиеся миры. Чтобы эти миры как-то взаимодействовали, нужен мостик переходный. А не будет ли таким мостиком кольцо Улля? – подумал призрак федерального капитана и проделал известную манипуляцию с кольцом на пальце. Сапфирное сияние вновь окружило тонкое тело, укрепило его, придало актуальность. Капитан Вёльд Хорнунг недоверчиво взялся за рычаг экстренной разморозки, ощутил его долгожданную твердость, и…

С каким-то возрастающим торжеством пробили далекие часы. Перестали. Пять раз. Пять утра. Самое тяжкое для охранника время. Не-пе-ре-но-си-мое… Феран Забник через зыбкую дремоту видел, как ряды шкафов предательски искривились, задрожали, стали таять в воздухе, как дым, как мираж…

Хорнунг сделал необычайное усилие и дернул рычаг на себя. Раздалось шипение, дверцы ячейки распахнулись, осветилась индивидуальная панель, датчики ожили, разморозка тела началась. Но одновременно включилась тревожная сигнализация. Ви-ви-ви-ви!.. – заливался звуковой сигнал, сопровождаемый нервными вспышками индикаторной лампочки. Эти же сигналы дублировались на пульте дежурного по залу.

Феран Зыбник вынырнул из крепкого, но очень краткого сна. Обливаясь холодным потом, с ватными ногами и бесчувственными пальцами, рванул из кобуры револьвер и чуть не уронил его на пол, так он показался тяжел…

Хорнунг активировал ячейки с телами Фалда и Зальца, а затем, поддавшись какому-то анархическому порыву, начал активировать все ячейки подряд. Надо посеять панику, решил капитан, надо разнести к чертовой матери весь этот гадюшник! Освободить всех! С бесчеловечной эксплуатацией крэгов пора покончить!..

– НЕ ДВИГАТЬСЯ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ!! – прокричал команду Феран Зыбник.

Он стоял в проходе между секциями в танцующем полуприсяде, вытянув до предела руки, в которых был зажат табельный револьвер "Кассель" 45-го калибра, и кричал истерическим голосом:

– ЛИЦОМ К СТЕНЕ! СТРЕЛЯЮ НА ПОРАЖЕНИЕ!!. ЛЕЧЬ НА ПОЛ!!! КОМУ СКАЗАНО!!!

Светящаяся призрачная фигура бесстрашно шагнула к обезумевшему от страха Ферану Зыбнику. И тогда контролер-охранник, действуя согласно инструкции, выстрелил. Грохот "Касселя" был ужасен. В зале с высоким потолком и одновременно тесными проходами между секциями акустика выкидывает непредсказуемые штуки. Феран оглох на левое ухо, но продолжал палить в призрака. Пули с визгом отскакивали от него, точно от железной колонны, не причиняя не малейшего вреда. Это было страшно. Это было о-о-очень страшно! "Что ж я делаю! – мысленно возопил охранник, – зачем применяю табельное оружие, когда надо задействовать психоцап!" Когда одна из пуль рикошетом зацепила бедро самому же стрелку (Боже, в меня попали!), он бросил под ноги бесполезный револьвер и трясущейся рукой попытался нашарить конец шланга "душеглота". Но прибора за спиной не было! Он же сам его, дурак, снял, умаявшись таскать всю смену. Вот теперь получай за разгильдяйство…

Хромая (Боже, у меня течет кровь, я теряю кровь!), контролер Зыбник побежал к пульту, где лежал психоцап, лихорадочно стал надевать его. Руки, ставшие крюками, не хотели пролазить в лямки. (Боже, у меня холодеют члены!)

Хорнунг поднял по пути револьвер и как раз успел вовремя. Ударом кулака в челюсть (так, что на щеке парня на всю жизнь останется оттиск кольца Улля) уложил противника отдыхать.

Теперь нужно было поспешать к друзьям. Они вот-вот должны были оттаять. Или уже оттаяли, и, наверное, им будет нужна помощь.

Хорнунг бросился обратно и столкнулся в проходе с человеком. Как слепец, тот шарил руками по стенкам ячеек. Человек от толчка завалился на бок и расплакался, точно малое дитя. Хорнунг перепрыгнул через него и побежал дальше. Странных людей попадалось все больше. Они двигались, как сомнамбулы, выставив руки перед собой. Продвигаться приходилось с опаской. Сомнамбулы норовили ухватиться за все, что случайно попадалось им под руки. С трудом отцепившись от одного такого типа, капитан наконец увидел своих людей: супермеха Фалда и штурмана Зальца. Они вели себя как новорожденные, только что на ногах держались, да и то неуверенно. Изъяснялись они нечленораздельно, что-то гукали, пуская слюнявые пузыри.

Вдруг сумасшедшая звуковая какофония, метавшаяся по залу, дополнилась топотом ног бегущих людей. Это на помощь Ферану примчались охранники из других помещений. Прямо на Хорнунга вылетел Козой Маканор со шлангом психоцапа наперевес.

Сияющая фигура неизвестного божества двигалась на Козоя. В руке у фигуры был револьвер. Божество с револьвером – вовсе не божество, а преступник, – быстро сообразил охранник. Хорнунг направил на него револьвер, принадлежащий Ферану. Козой Маканор включил психоцап. Из оголовка шланга вырвался заряд ионизированной психоплазмы. Если бы Хорнунг был обычным призраком, психоплазма оглушила бы его, сковала по рукам и ногам, всосала в себя и вернулась бы с пленником обратно в аппарат. Психоцап работал по принципу связывания.

Но спасло кольцо Улля. Его магическое поле сделало психоплазму не опаснее утреннего тумана. Козой Маканор, этот известный шутник, перепугался до чертиков. Он поднял руки и сдался страшному призраку. Хорнунг обезоружил его, забрав пояс с пистолетом.

– Дай мне его пушку, – сказал один из сомнамбул, незаметно подошедший к Хорнунгу. – Я вижу, тебе, приятель, это ни к чему, тебя и так пуля не берет.

Сомнамбула взял ремень из рук Хорнунга, и Вёльд увидел, что это был Зальц. Штурман нацепил ремень себе на пояс, достал из кобуры пистолет.

Сомнамбула говорил и действовал вполне разумно, и капитан понял, что перед ним уже не бездушное, а вполне одушевленное тело. Оглядевшись окрест, Хорнунг теперь заметил, что зал полон мечущихся душ, как пещера с летучими мышами. Души возвращались из плена! Они находили свои тела и вселялись в них, в свои родные, уже теплые тела. И люди, ползавшие по углам как зомби, обретали сознание. Это была победа! Или почти победа. Отсюда надо еще выбраться.

– На колени, собака! – скомандовал бывший заключенный Зальц. Штурман хотел выстрелить в голову трясущегося от страха Козоя, но Хорнунг ударил под руку. Грохнул выстрел, пуля ушла в потолок, разбилась лампа, осыпав пол осколками.

– Отставить! – командным голосом гаркнул командир "Орла". – Пленных расстреливать запрещаю!

– Он не пленный! – заорал Зальц не своим голосом. – Это сука-вертухай, дай я замочу его, падлу!

– Опомнись, штурман! Ты что, ополоумел! Кем бы он ни был, нельзя убивать человека, как собаку!.. и собаку нельзя убивать, как человека… Я удивлен. Ты же был человек воспитанный, и вдруг такие эксцессы…

– Каторга ломает человека, капитан, – сказал подошедший Байрон Фалд. Он тоже обрел сознание и теперь, дорвавшись, с наслаждением тягал себя за обе бакенбарды. – Тем более она ломает молодых…

Хорнунг отечески потрепал парня за шею и спросил:

– Гельмут, ты усвоил, что я сказал?

– Так точно, босс, – ответил бывший зек, а ныне рядовой восставший Зальц.

К ним подходили, гомоня и толкаясь, другие зека.

– И вы все слушайте! – огласил приказ Хорнунг. – Охранников, добровольно сложивших оружие, не трогать. Кто ослушается – оторву голову!!!

Все согласно закивали, они знали, что этот лихой федерал, которого пуля не берет, слов на ветер не бросает. Даже бугры, паханы и прочие авторитеты, успевшие оттаять и обрасти сознание, предпочли промолчать и подчиняться (до лучших времен) новоявленному боссу. Сейчас не в масть разводить гнилой базар. И это подтвердил главвор зоны Идол Карлок.

– Верно, – сказал он. – Нам нужны живые заложники, а не дохлые вертухаи…

Хорнунг подумал, что, к сожалению, этот подонок, Идол Карлок, со своим прагматичным гуманизмом более прав, более актуален, нежели он, Хорнунг, с гуманизмом абстрактным.

Тучный главвор чем-то был похож на Джона Сильвера, может быть, своей рассудительностью, способностью к компромиссам, но одновременно – хитростью, коварством и жестокостью.

– …Если мы хотим улететь отсюда, – продолжал Идол, – нам нужен живой щит. А также опытный капитан, умеющий водить звездный корабль…

– И штурман, способный проложить курс этому кораблю, – поддакнул Зальц.

– И супермеханик, – добавил Фалд, – чтобы запустить двигатели этого корабля и поддерживать их в рабочем состоянии.

– И кок, – усмехнулся Хорнунг, – чтобы накормить эти ходячие желудки.

– Верно, хе-хе-хе, – согласился Идол Карлок и сложил коротенькие толстые пальцы в увесистый кулак. – Я мастер готовить отбивные с кровью… Ведите нас, капитан!

Сиятельный босс, обличенный народным доверием, направил сияющие стопы свои прямиком в оружейную комнату. Нужно было вооружить каторжников, иначе их тут всех перебьют. Он никому не велел себя сопровождать. Он шел один, божественным огнем объятый, и пули отскакивали от него. Даже отпетые каторжники, не верящие ни в бога, ни в черта, крестились, на него глядя. То же самое делали и охранники. В конце концов они побросали оружие и разбежались. Арсенал был открыт и оружие роздано бунтовщикам.

Набранный темп восстания терять было нельзя. Следовало и дальше действовать решительно и, главное, быстро. Пока враг не опомнился. Пока не вызвали помощь. Пока не высадились армейские карательные силы Великой Фрикании.

Но, во-первых, восставших сковывали, и весьма существенно, мощные силы гравитации, царившие на Крэгаре. Без механоскелетов люди не могли подолгу находится в вертикальном положении. Приходилось вставать на четвереньки, дабы не повредить позвоночник. Эта планета просто создана была для унижения человека.

А во-вторых, двигавшийся впереди всех Хорнунг, единственный, кто шел не сгибаясь, – вдруг остановился. Он неожиданно вспомнил: а где его тело? Он был так захвачен событиями, что забыл про собственное тело. Невероятно!

– Фалд, ты не видел моего тела?

– Не беспокойтесь, капитан, вы уже давно в нем, в теле, – успокоил своего начальника подползший супермех.

– Вот как! А я и не заметил.

Хорнунг оглядел себя: действительно, на нем, как и на всех прочих заключенных, было надето исподнее из тонкой акриновой ткани, оранжево-желтой, вместо рыцарского костюма, в котором он явился сюда. Он быстро попробовал и понял, что уже не может по мысленному приказу менять костюм, овеществлять мыслеобразы. А это значит, он окончательно вернулся из тонкого мира в свой родной мир, грубый, вещественный и стал его частью.

Единственное, что осталось у него от запредельного мира – это кольцо, подаренное Одиным.

– А вы проверьте, чтоб окончательно убедиться, – сказал Фалд.

– Как проверить?

– Я замечаю, у вас колечко появилось. Кажется, нечто из арсенала военной магии. Никогда не доводилось видеть столь компактный и мощный прибор индивидуальной защиты, – больше с профессиональным интересом чем с завистью сказал супермеханик. – Отключите его, а мы поглядим: если мы вас не увидим, то…

Хорнунг осторожно повернул камень кольца в обратную сторону, поставил "на нейтралку". Сияние угасло, но тело оставалось видимым.

9

Весь двор освещался прожекторами. Ртутно-белый свет слепил глаза. Восставшие во главе с несгибаемым Хорнунгом на карачках пробирались вдоль штабелей из деревянных ящиков, прикрытых насквозь промокшим брезентом. В самых неожиданных местах была протянута колючая проволока под током высокого напряжения, так что приходилось проявлять максимум осторожности.

Где-то вдали, невидимая за пеленой дождя, но хорошо определяемая по голосам, металась охрана зоны. Кто-то, вероятно дежурный заместитель коменданта лагеря, пытался остановить беспорядочное бегство своих людей, организовать их – и… Очевидно, ничего из этого не получалось. Нет, кажется, с восточной стороны периметра, со стороны обогатительного цеха, раздались выстрелы. На ближайшей наблюдательной вышке тоже враг обнаружил свою готовность ступить в бой. Там вспыхнула рубиновая звездочка и протянулась темно-красная спица – луч лазерного прицела, хорошо видимый в косых струях дождя. Через пару секунд с вышки ударил пулемет. Бунтовщики укрылись за штабелем. Тяжелые реактивные пули в клочья рвали брезент, в щепу разносили пустые деревянные ящики. Уже кого-то ранили или, может быть, даже убили. Зеки отстреливались – неумело, зачастую без пользы.

Нужно было срочно спасать положение. Из книжного опыта Хорнунг знал, что блицкриг эффективен, покуда противник не пришел в себя. В противном случае, война принимает затяжной характер и победит тот, у кого более мощные резервы.

Хорнунг поймал себя на том, что на этой теме он явно зациклился. А все потому, что надеется, до последнего надеется решить проблему гуманными средствами, малой кровью, а то и вовсе бескровно. Но бывают проблемы, которые малой кровью не решаются. Вот в чем ужас человеческого бытия. Отчаяние сковало волю капитана "Орла". И тогда происходит закономерное. Если вы не владеете ситуацией, ситуация владеет вами.

Хорнунга грубо потеснили, и вперед выполз Идол Карлок. Именно такие люди выходят на первый план во время кризиса. Идолы Карлоки. Они ясно видят цель, часто загораживаемую какими-то идиотами, которых надо убрать с дороги быстро и без всякого сожаления. Если кто-то и должен существовать, кроме Идола Карлока, то только в виде шестерок.

Его шею пригибало к земле, висящее на ремне оружие. Довольно тяжелое, судя по тенгерам накачки – импульсник. Главвор взгромоздил бандуру на деревянный ящик, поставил рамку прицела, навел оружие на вышку и нажал спуск.

Магниевая вспышка осветила двор и плац. 10 тысяч градусов Цельсия – это чертовски жарко. Там сгорел даже пепел. Ручное импульсное оружие посылает пакеты энергии сверхвысокой напряженности на расстояние до километра. Самое мощное оружие такого типа может взорвать астероид. Что было и сделано 26-го лурия 79 года Кота. Астероид Гуссс был распылен на подлете к планете Санна, системы Альфа Водолея.

А еще когда-то была Большая Герда, сумасшедшего диктатора Дека Шпюргеслерфака, сделавшая один единственный выстрел. И планета Трумма, системы Алклодия, перестала существовать.

Они прорвались за пределы лагеря и стали грузиться в автобусы. Это были тяжелые машины, как и все здесь, на этой проклятой планете. Изнутри автобусы были обрешечены. К счастью, они не охранялись, и за них не надо было драться. При погрузке Хорнунг насчитал 15 заложников и 96 заключенных вместе с собой, Фалдом и Зальцем. (Он освободил лишь один зал хранилища тел, а на этаже было пять таких залов.) Зеки в изнеможении падали на сидения, стонали от болей, вызванных чрезмерной перегрузкой, некоторые даже плакали.

– Ну как вы? – спросил Хорнунг свою команду.

– Ничего, терпимо, – отозвался Фалд, откидываясь в кресле. Зальц молча сопел, и пружины кресла стонали под ним. Ему, грузному, было тяжелее, но командир был уверен, что его ребята выдержат лишние g, потому что все астронавты специально тренированы на воздействие повышенной гравитации. Труднее всего было, конечно, рядовым зекам. Но и они держались. Все-таки поразительно, как быстро городской изнеженный человек с рыхлым телом превращается в жесткий (но подвижный, что очень важно) металлический стержень, способный выдержать чудовищные моральные и физические перегрузки. При этом не заболеть. И лишь потом, много лет спустя, когда он вновь изнежится на домашних перинах, хватит его кондрашка от какого-нибудь вульгарного сквознячка.

Идол Карлок прорычал команду, и автобус тронулся, за ним потянулся второй и третий. Дизели ревели, через высокую трубу выбрасывая сизо-черные выхлопные газы, чудовищные машины ползли через ущелье медленно, как громадные бронированные черепахи. Наконец колонна перевалила через низкую каменистую гряду, и по хорошей бетонке покатила под горку. Машины развили скорость аж 45 км/час. Быстро светало, и уже через грязные, зарешеченные окна стали видны серебристые ангары космодрома, взлетно-посадочные полосы и остроугольный горбатый силуэт челнока. Возможно, челноков было больше, но им и одного хватит, лишь бы он был заправлен и снаряжен, как следует. По инструкции (уж Хорнунг-то об этом знал) один корабль всегда должен дежурить на полосе, полностью готовый к вылету. На всякий, экстренный, случай.

Хорнунг подумал об особенностях старта. На таких планетах вертикально не взлетишь, все горючее сожжешь, а толку чуть. Поэтому приходится старым дедовским способом долго разгоняться, полого взлетать, долго набирать высоту и лишь потом врубать маршевый гипер. Хорнунг был подготовлен к такому способу взлета и посадки и был уверен, что легко справится с управлением челнока. Лишь бы его захватить.

Протаранив заграждения, на удивление легкие, автобусы выехали на взлетную полосу. Шоферюги у Идола были опытными налетчиками, профессионалы. Они поставили автобусы поперек полосы, расположив длинные машины ступенями. Теперь челноку не взлететь, дорожка была перекрыта полностью. Летающая машина с мощными треугольными крыльями, с острым, опущенным книзу клювом, походила на громадную сказочную птицу Гаруду из индийской мифологии. Шесть пар колес поддерживали на весу её тяжелое тело, выкованное из керамотитана. Четыре боковых пары колес были крупными, носовые и на корме – помельче. Между боковыми парами колес виднелись лесенки, ведущие в салон. Судя по всему, по ним и придется залазить в челнок. Искать и подгонять трапы не было времени.

Команда челнока, видимо, была на местах, потому что спящая птица вдруг проснулась, вспыхнули глаза-прожекторы, осветив полосу и тащившихся по ней бунтовщиков. Страшным, леденящим душу голосом вскричала Гаруда и обдала холодный ночной воздух горячим выхлопом из кормовых дюз. Сирена отзвучала, а двигатели завыли с еще большей силой.

Хорнунг с обмирание сердца увидел, как клацнули автоматические тормозные колодки, освобождая колеса. Челнок дернулся. Видать команда сильно запаниковала, что снялась с тормозов прежде, чем движки набрали нужную тягу.

– Куда ты, голуба, собралась?.. – прохрипел Идол Карлок, остановившийся рядом с Хорнунгом. Идол тяжело дышал, еле стоял на ногах, но был полон решимости. Глаза его горели огнем ненависти, не меньшим накалом, чем фары летательного аппарата. Главвор поднял своё страшное оружие, повел толстым стволом, прицеливаясь в один из автобусов. Хорнунг видел, что командир зеков поставил дезинтегратор на малую мощность. Фах! – выдохнула ручная пушка, и автобус подбросило, и под брюхом у него рвануло. Машину охватило пламя. Взорвался бак с соляркой.

– Ну давай, взлетай! Крикнул Идол невидимому пилоту челнока. – Если не боишься поджарить свои яйца!

"Дурак! – сказал про себя Хорнунг. – Сначала стреляет, потом думает. Нам же этот костер и придется разгребать".

Действительно, для космического аппарата, способного выдержать звездные температуры, огонь, подожженный Идолом, все равно, что уголек для сковородки. Хотя… Хорнунг сразу понял, что не учел один момент. Челнок не только космический корабль, он еще и до не которой степени самолет. Висящие под крыльями стартовые ускорители не имели высокотемпературной защиты. Они отбрасываются при взлете. Так что, если корпуса разгонных ракет подержать над огнем минуты две три…

Аргумент главвора возымел действие. Вой прогреваемых двигателей умерился и, наконец, вовсе затих.

– То-то же, – сказал Идол и направился к лесенкам. Подойдя к штангам шасси, он загромыхал прикладом по металлу. – Открывай, мамаша, двери!

Струи сжатого воздуха с шипением ударили в бетон, створки люков отварились, сначала по левому борту, потом – по правому. Зеки, толкаясь, полезли в салон. Никто никому не помогал. Стиснув зубы, надрывая жилы, каторжники взбирались по узким металлическим ступеням только с помощью своих рук и ног. Взаимовыручка у зеков не в чести. Только на грабежи они сбиваются в стаи. В прочие моменты жизни – каждый за себя. Волки!

Хорнунг помог своим подняться в салон.

– Я сам!.. – хрипел Зальц со вздувшимися жилами на лбу.

Попадая в салон, люди облегченно вздыхали, тело охватывала непривычная легкость, словно слетали с ног тяжелые кандалы. Это потому что работали гравитационные компенсаторы, поддерживающие внутри челнока нормальную силу тяжести. Отдышавшись, люди вскакивали неприлично высоко и, подпрыгивая как на пружинах, бежали занимать места.

– Где экипаж челнока? – спросил главвор своих подручных.

– Куда-то спрятались, падлы, – ответили подручные.

– Найти и привести сюда! – приказал Идол.

Главвор исподлобья глянул на Хорнунга и его команду. Этот взгляд ничего хорошего не сулил, во всяком случае, капитану "Орла". Если у Карлока будет команда челнока, то лишний капитан на борту ему без надобности. Да и за униженного бугра хотелось бы рассчитаться. Надо все-таки понимать, кому делаешь пальцовку, шваль федеральная. Бандитский закон требует, чтобы каждый платил по счетам. Иначе это будет не закон, а беспредел. А законные воры больше всего боятся беспредела. Не за себя, конечно, боятся, а за свою власть. Беспредел – это анархия, это крах воровского мира.

– Идол! – доложили прибывшие урки. – Одного словили. В сортире прятался, гад.

– А где остальные? – Вопрос главвора был задан преимущественно испуганному человеку, одетому в желто-черный комбинезон члена экипажа.

Человек молчал. Идол щелкнул переключателем – из-под ствола его оружия выдвинулась небольшого диаметра фреза, предназначенная для разрезания колючей проволоки и прочих препятствий. Стальной диск звонко зазвенел, раскручиваясь. Невидимые уже зубья вспарывали воздух в дюйме от горла молчуна, и это расстояние неумолимо сокращалось. Человек разлепил губы:

– Они покинули борт через аварийный люк…

– А ты чего не побежал с ними? – усмехнулся Идол Карлок, убирая фрезу.

– У меня разладился механоскелет, чинить не было времени… А прыгать с трехметровой высоты без механоскелета… Сами знаете, это самоубийство…

– А ты, стало быть, жить хочешь?

Человек замкнулся.

– Садись за руль.

Человек набычился.

– Я не пилот. Я бортинженер…

Хорнунг знал, что парень врет. Все члены экипажа проходят курс пилотирования. Но главвор мог этого и не знать.

Идол Карлок приуныл. Ему-таки придется кланяться федералу. Этому странному человеку, обладавшему какой-то таинственной защитой, который, по сути, имеет в своих руках неограниченное могущество, но по странной прихоти даже не помышляет применить эту силу для своих целей, для своего удовольствия. Вот чего не мог понять главвор.

Капитан Вёльд Хорнунг без лишних слов занял место первого пилота. Гельмут Зальц сел по правую руку от него, сбоку примостились Байрон Фалд и человек из команды челнока, которого звали Меркуш. Каждый доложил о своей готовности.

Хорнунг оглянулся на стоявшего в проеме двери Идола Карлока.

– Распорядитесь очистить полосу.

– Кровь бросилась в лицо Идолу, он попятился, направил гневный взгляд в хвостовые отсеки и гаркнул:

– Почему воронкИ еще на поле?! Быстро их растащить, мать вашу!

Капитан оглядел панель управления. Все, в общем-то, знакомо, приборы стандартные. Компоновка непривычная, но эта беда небольшая. Важно запомнить места расположения приборов, нужных при взлете. Зальц тоже уже освоился и деловито щелкал тумблерами на потолочной панели и приборной доске. Кабина ожила, расцвела огнями. Ожили экраны компьютеров, запускались программы тестирования систем корабля. Прозвучали первые отчеты: система такая-то к старту готова.

– Двигатели на прогрев, – прозвучала команда командира для механика.

– Есть двигатели на прогрев, – откликнулся Фалд.

Завыли насосы и турбины, грохнуло зажигание, полыхнуло пламя из дюз, из красного делаясь голубым.

Это Хорнунг слегка повернул регулятор сектора газа. Глянул в лобовое окно. Люди Идола, надрываясь от перегрузок, ползали вокруг горящего автобуса, сбивали пламя струями из огнетушителей. Потом они крепили тросы, и тянули обгоревшую, искореженную груду металла двумя работоспособными машинами.

Бортинженер Меркуш, который прослушивал эфир, радостно сияя и крича во всю глотку, доложил, что к Крэгару на всех парах мчится имперский крейсер "Бесподобный", с карательным отрядом на борту, во главе с Гаэтано Каземишем Базьяром, прозванным полковником Смерть.

Услышав, это имя испугался даже главвор. А тут еще, как назло, лопнул один из тросов, которым тащили покореженный автобус, или как зеки его называют, воронок. И ведь его, этот чертов воронок, уже почти убрали с дороги, оставалось протянуть каких-нибудь два метра – и на тебе!

Впрочем, если медленно проехать мимо, то, возможно, колеса не зацепят препятствия. Но зато длина разгона сократиться на десять метров. При затяжном взлете эти десять метров могут сыграть роковую роль. Не хватит полосы. И тогда – катастрофа!

Но Идол Карлок уже решился.

– Гони! – приказал он капитану Хорнунгу и для вящей убедительности опять запустил веселую фрезу. Сверкающий вихрь убийственного металла, как нимб, замерцал над головой Фалда. Волосы у Байрона встали дыбом.

– На полосе ваши люди, – невозмутимо ответил Хорнунг. – Позвольте им подняться на борт.

– Гони, я сказал!!!

Поющий смертельный диск опустился и подстриг супермеха под ёжик. Тот втянул голову в плечи так, что хрустнули шейные позвонки.

Хорнунг убрал тормозные колодки и немного отжал от себя рычаг тяги. Двигатели взревели, челнок дрогнул и медленно покатил по дорожке. Люди Карлока на карачках убегали в стороны, что-то кричали, беззвучно разевая перекошенные ужасом рты. Махали руками.

Один отчаявшийся зек, лежа на бетонной полосе, поднял винтовку и несколько раз выстрелил в надвигающееся на него брюхо шаттла. Сидящие в челноке услышали слабые щелчки по корпусу – "Бац! Бемс!" Для корабля эти пули отчаяния были не более чем комариные укусы для слона. Потом шаттл слегка вздрогнул, словно наехал колесами на небольшую кочку, на мягкую такую кочку. Хруста косточек и крика боли никто не услышал. Да и был ли крик?

Едва скрылся позади разбитый воронок, Хорнунг поставил аппарат на тормоза. Стоявший в проходе Идол Карлок, едва не упал вперед.

– Ты что, гад делаешь!?! – заорал главвор, с трудом восстанавливая равновесие. – Чего встал?! Гони дальше!

– Пожалуйста, пройдите в салон, сядьте и пристегнитесь к креслу. Иначе вы серьезно пострадаете… – спокойно сказал Хорнунг, но не выдержал, сорвался: – Командуйте своими головорезами! А в кокпите начальник – я!

– Угрожаешь, федерал?

– Да пошел ты!.. в салон… Фалд, даю стартовую тягу!

Капитан медленно отжал ручку от себя. Двигатели завыли, загрохотали, шаттл затрясся, стоя на месте.

– Второй пилот готов?

– Готов!

– Включай обратный отсчет!

Второй пилот щелкнул тумблером. Скрипучий механический голос раздался из-под панели, говоривший на великофриканском диалекте: "До старта – десять секунд. Девять… восемь…

Зальц повторял отсчет, параллельно работая с приборами:

– …семь… шесть… пять!..

Идол бросился в салон к креслу.

– …четыре… три… два…

Двигатели ревели, шаттл трясся как в лихорадке, его уже юзом волокло по бетону, несмотря на заклиненные тормозами колеса.

– …один… ноль. Старт!

Металлическая птица рванулась вперед, когда державшие её оковы разжались. Бетонная полоса стремительно уносилась под крылья. Каждому казалось, будто некая мощная рука схватила тебя и понесла так, что обмерло сердце. Хорнунг смотрел на счетчики скорости и пройденного метража. Дорожка стремительно сокращалась. Пройдено 500 метров, скорость – 260. Пройдено 800, 1200… До конца полосы осталось 3800… Шкала прибора расплывалась перед глазами из-за сильной вибрации. Пройдено 2500 метров – половина! Скорость 500! Перегрузки нарастали. Хорнунг слегка потянул штурвал на себя.

– Гравитационная подвеска!

– Есть подвеска! – отозвался Зальц.

– Убрать шасси!

– Убираю!

Шаттл чуть просел, но тут же восстановил высоту – три метра над полосой. Пройдено 4000 метров. Скорость отрыва от полосы – 650. На спидометре – 600. Ангары, стоявшие в километре от конца полосы, стремительно приближались. Дополнительные тысячу метров совсем не лишними будут, если… Но об этом даже думать нельзя. Хорнунг взглянул на серьезные лица своих ребят, потянулся к своему спасительному кольцу и выключил его. Зальц этот поступок оценил. Он крепко вцепился в штурвал, готовый по команде принять управление на себя. Фалд вырвал клочок бакенбарда, даже не ойкнув.

– К форсажу товсь! – прорычал супермех.

– Готов! – отозвался командир шаттла.

– Форсаж!!!

За иллюминаторами полыхнуло, челнок сделал спасительный рывок, Хорнунг плавно притянул к себе штурвал. Дорожка кончилась. Под брюхом мелькнули ангары.

Шаттл взлетел.

10

Блиц-полковник Военно-Космических Сил Директории Гаэтано Каземиш Базьяр, полноправный великофриканец славяно-португало-испанского происхождения, потомок европейских беженцев времен Третьего Великого переселения народов, был человеком невысоким, приземистым, плотного телосложения, серебристые от седины волосы подстрижены под армейский ёжик. Характерными чертами его лица были громадные густые брови над желтыми, как у кошки, пронизывающими глазами и узкий, медно загорелый лоб с белыми полосками шрамов, последствия трепанации черепа.

Кстати о глазах. Если верно утверждение Плутарха, что взгляд человека открывает его характер, то вечно прищуренные глаза блиц-полковника создавали впечатления, будто старый вояка со всех сторон окружен предателями, изменниками и прочими врагами государства, и он, старый вояка, единственно преданный Директории, их высматривает. И когда высмотрит, врагам не поздоровится.

Амбиции человека невысокого роста в сочетании с португальским недоверием к людям, славянским пренебрежением к законам и потомственным испанским гонором, создали такую взрывоопасную концентрации энергии в этом человеке, что пред ним одна за другой падали вражеские крепости, ранее неприступные. Впрочем, это было давно, двенадцать лет назад, когда Гаэтано Каземиш Базьяр подавлял восстание "зеленых платков" – черногорских партизан, пытавшихся расколоть Великую Фриканию, то есть отколоться от великой империи и создать свое ма-а-а-ленькое государство. Но поскольку все маленькое беременно большими потрясениями, Базьяр получил приказ кабинета директоров – мятеж безжалостно подавить в зародыше. Именно Базьяра и послали за его напористость и бескомпромиссность. Именно тогда за операцию "Аборт", которая оказалась неожиданно тяжелой и кровавой, он и получил звание блиц-полковника и эту ужасное прозвище – Смерть.

Потом был Гжач-озерный. На месте которого позже построили часовню – Гжач-на-крови. Построили чудом уцелевшие местные жители числом шесть душ. Шесть из шестисот проживавших.

Были компании по усмирению крестьян ряда графств. Это называлось "съездить на прополку". Бронепоезд Базьяра огнем своих орудий сравнивал с землей мятежные деревни и села. Иногда приходилось быть жестоким. Например, расстреливали каждого десятого жителя. Это называлось "редкая прополка". Иногда редкой прополки было недостаточно, приходилось выпалывать гуще: расстреливать каждого пятого или даже каждого третьего.

Как истинного военного, тосковавшего по великим битвам прошлого, блиц-полковника не радовали карательные экспедиции. Но что же поделаешь, если Великофрикания как унитарное всепланетное государство давно уже ни с кем не вело войн. Если не считать мелких сепаратистов, настоящих врагов у Великой Фрикании не было. Для сверхгосударства это было очень плохо. Внутренние язвы могли сгубить его как неизлечимая болезнь. По Директории даже ходил афоризм: "Что может быть лучше хорошего друга? Только хороший враг". Афоризм принадлежал блиц-полковнику Гаэтано Каземишу-старшему. Да, Гаэтано Каземиш-старший считал: панацея от всех бед – сильный внешний враг. В таком духе он воспитал своего племянника, Гаэтано Каземиша-младшего, сына своей вдовствующей сестры. Каземиш-старший держал Каземиша-младшего в черном теле, хотя и любил по-своему, по-базьярски. Казалось бы, при таком влиятельном дядюшке племянничек мог бы иметь в армии более достойный чин. Но у блиц-полковника было свое мнение по этому вопросу. Весьма суровое. Старшее офицерское звание надо заслужить. Потом и кровью. Если не своей, то хотя бы чужой. Все великие полководцы, мой мальчик, говорил Гаэтано Каземиш-старший, вышли из унтер-офицерских чинов. Наполеон в начале карьеры был капралом. Гитлер – ефрейтором. Саргон – младшим фельдгугером. Даже древнеперсидский царь Дарий был вначале простым гонцом. Не говоря уже о великом Чингиз-хане, который молодость провел в рабстве. Погоди, придет и твое время. Скоро, очень скоро интересы Великой фрикании и Федерации столкнуться, как два быка сталкиваются рогами. Будет славное поле для битвы! И славное поле для роста: в чинах, наградах… и так далее.

Но особенно невыносимой жизнь стала для блиц-полковника, когда прекратились даже крестьянские мятежи. Характер Базьяра портился. Многие директора мечтали избавиться от старого коршуна, от его милитаристского клекота, от обвинений в трусости перед Федерацией, от сетований, что Большое Собрание погрязло в политической педерастии, причем в самой ее отвратительной, пассивной форме. Когда Базьяр вызвал на дуэль главного политтехнолога, терпение Генерального директора лопнуло. Он приказал директору департамента обороны отправить бузотера с глаз долой, в глухую провинцию, в подкладку пространства его! В Дальний дозор!

Оперативное совещание проходило в кают-компании крейсера "Бесподобный", несущегося в космосе на всей плазме, чтобы догнать и схватить подлых беглецов. О них-то, о подлых беглецах, и шла речь на совещании. Ведущий Гаэтано Каземиш Базьяр вновь почувствовал восторг жизни. Наконец-то, наконец-то в сумерках пограничного дрейфа появился хоть какой-то просвет и рекапитулярный смысл. Присутствие на борту угнанного челнока троих федералов, несомненно агентов давнишнего врага, придавала перехвату статус войсковой операции.

Стоя подле громадного стола, Ведущий склонился над широким полотнищем звездной карты. Блиц-полковник имел слабость к бумажным картам, на которых он собственноручно рисовал стрелки, когда планировал военную операцию. Подчиненные знали об этой причуде и относились к ней с пониманием и где-то даже с благоговением. Все великие люди имели причуды и комплексы. Почему же героический Базьяр должен быть исключением.

Совещание открыл факел-майор Воблер, имеющий на крейсере должность воспитателя-пропагандиста идей Директории вообще и Генерального директора в частности.

Пока Воблер, прижав к груди руки в перчатках, сотрясал воздух пустыми словесами, Базьяр самозабвенно рисовал на карте какие-то значки, чертил пунктирные и сплошные линии цветными карандашами, которые он держал в зажатом кулаке, выдергивая их по мере надобности.

Потом стали выступать по делу. Первым докладывал бледнолицый с висячими, заплетенными в косички усами, капитан-инженер Бугрим Лаперуз:

– Исходя из топливного ресурса челнока, угнанного заключенными…

Рука Ведущего, рисовавшая на карте какой-то значок, вдруг замерла, полковник Смерть окаменел, насторожился, будто зверь, учуявший добычу. Докладчик запнулся, повисла мертвая тишина. Облившись холодным потом, Лаперуз подавил панику в себе и продолжил:

– Топливный ресурс челночного корабля, захваченного противником…

Гаэтано Каземиш Базьяр продолжил рисование. Капитан-инженера бросило в жар, и он облегченно вздохнул:

– Стало быть, ресурс этот весьма ограничен. Специально рассчитан только на маршрут Великая Фрикания – Крэгар и ни на лиг больше. Отсюда следует, что противник далеко уйти не сможет. Всплыв с изнанки пространства наружу, они вынуждены будут болтаться в сфере, радиусом 95 хушах. Значит, даже ближайшие звездные системы, не говоря уже о дальних, для них не доступны. Однако даже в столь малом объеме пространства засечь корабль с выключенном двигателем будет весьма проблематично. Я полагаю…

– Благодарим вас, капитан, – сказал Ведущий, отрываясь от карты и разгибая спину. – Теперь мы хотели бы послушать планетолога. Прошу вас, экспресс-майор.

Лобастое лицо экспресс-майора было многосмысленно и непредвиденно.

– Господин Ведущий, противник может предпринять попытку высадиться в необитаемой зоне. Речь идет о планете Фелогосии, которая описывает 8-образныю траекторию вокруг солнц нашей системы. Экстремальные климатические условия, царящие на Фелогосии, вследствие неравномерного обогрева, исключают не только нормальную жизнь, но и жизнь вообще. Испепеляющая жара в период, когда планета огибает Гентор А по близкой орбите, и морозы, доходящие до -150 градусов в период, когда Фелогосия огибают красный карлик. Как раз сейчас Фелогосия переживает зимний период и находится недалеко от Крэгара. Противник может клюнуть на эту приманку и попадет в ловушку. Атмосфера этой планеты ядовита… Так что шансов для выживания – никаких.

– Капитан-инженер, какие там условия для посадки челнока?

– Условия минимальны, господин Ведущий, – ответил Бугрим Лаперуз, вытирая лицо платком. – В принципе они могут сесть на заснеженное поле… Если найдут площадку достаточной длины… Кислорода им хватит на неделю, если будут экономно дышать…

Блиц-полковник Базьяр потихоньку сатанел. Лицо его наливалось кровью, словно его перевернули вверх ногами или на корабле наступила невесомость. Это был плохой знак. Это был очень плохой знак. Базьяр был в ярости от того, что у противника не было шансов не только победить, но даже элементарно выжить до начала сражения.

И в этот момент в кают-компанию без стука вошел адъютант Ведущего. Он, как ласточка на бреющем полете, скользнул к своему шефу и что-то прошептал в его волосатое ухо. С блиц-полковником произошли чудесные изменения. Кровь отхлынула в какие-то неведомые запасники, волевые морщины обозначились на прежнем месте и затвердели. Гаэтано Каземиш Базьяр рывком одернул китель, но с голосом уже справился, объявил:

– Радары засекли крупный движущийся объект. Идентификация сигнала показала, что это пассажирский лайнер, принадлежащий Федерации. Отсюда я делаю вывод, что побег федералов не был случайностью. Это была хорошо продуманная шпионская операция. Круизный лайнер – это замечательное прикрытие, чтобы без хлопот забрать на борт федеральную агентуру после выполнения задания.

Все присутствующие всполошились.

– Господа офицеры! – произнес Ведущий твердым как сталь голосом. – Слушайте мой приказ: Лайнер задержать и подвергнуть досмотру.

Среди офицеров начался переполох:

– Как задержать!?

– Как! Задержать?

– Как задержать-то?

– Руками! – гаркнул Базьяр. – Если по-другому не получится…

– Послушайте, блиц-полковник, Гаэтано, – мягко, как больному, сказал факел-майор Воблер, заместитель командующего по воспитательно-пропагандистской работе, – арест круизного лайнера, принадлежащего Федерации, может привести к международному скандалу. Это будет иметь тяжкие последствия для Директории…

– Разве я сказал "арест"?! – Гаэтано Базьяр аж подпрыгнул. – Я сказал "досмотр". Разве мы не имеем права проверить подозрительное судно, идущее через наше космическое пространство?

– Лайнер находится в нейтральном пространстве, – упрямился Воблер, – Я считаю, что подобные действия – досмотр судна в нейтральном пространстве – вредны делу Директории и потому я, как политофицер, поставлю вопрос о неправомерности приказа…

– Поставь, поставь, – осклабился блиц-полковник. – Если он у тебя встанет. Политические импотенты…

Воблер покраснел и так разволновался, что усы его топорщились, как у разъяренного кота. Ему до того хотелось кусаться, что он стал зубами стягивать перчатки, что ни когда не делал при людях, поскольку руки его были обожжены.

– Ну, швыряй свою перчатку, – ледяным тоном произнес полковник Смерть. – Я с удовольствием приму вызов. Будем драться в глухом тамбуре хоть на кортиках. Но только после операции… А теперь по местам!!!

И блиц-полковник лично врубил авральный ревун.

11

"13-го януария сего года круизный лайнер "Впечатление", следующий по маршруту Генриетта – Форган-2 – Альдебаран-6 – Феникс – Новая Голландия – Генриетта, всплыл из гиперпространства для запланированной подзарядки батарей в районе звездной системы Гентор. В 16 часов по корабельному времени нами был пойман сигнал "SOS". Запеленговав источник сигнала, мы выслали спасательные шлюпки, одна из которых обнаружила терпящий бедствие челночный корабль, порт приписки – планета Великофрикания. Мы приняли на борт 106 человек потерпевших. Позже выяснилось, что из этих 106 спасенных 16 человек заложники: 15 охранников лагеря и один член экипажа челночного корабля. Остальные – заключенные спецкаторжного лагеря, расположенного на планете Крэгар, входящую в сферу юрисдикции Великофрикании. Среди заключенных этого лагеря оказались трое граждан Федерации: капитан грузового корабля "Орел" Вёльд Хорнунг, штурман и второй пилот Гельмут Зальц и супермеханик Байрон Фалд…"

Старшая стюардесса Наташа Кольен зашла в каюту командира, неся поднос с дымящимися чашками кофе. Командир лайнера первый капитан Макс Верховен отодвинул электронный бортжурнал, который заполнял, взял одну из тонкостенных чашечек. Наташа улыбнулась Верховену лучшей своей улыбкой. Тот ответил тем же. Но не всегда Макс показывал свою слабость, чаще он был нарочито холоден к её флирту, как кофейная чашка из небьющегося и не нагреваемого фарфора в его руке. Он сделал маленький глоток, но ему показалась, что в пищевод попала изрядная порция расплавленного свинца.

– Прекрасный кофе, – севшим голосом сказал Верховен, краснея как рак. – Благодарю, девочка.

– Хотите, я вам подую? – простодушно предложила Наташа.

– Это уж лишнее, – выставив широкую ладонь знаком "стоп", ответил Макс. – Для охлаждения существует вентилятор.

Среди бездны приборов он отыскал и включил маленькие лопасти и поднес к ним чашку с кофе.

– Вы слишком много времени проводите среди бездушных механизмов, – сказала стюардесса Наташа. – А человеку нужно иногда хоть немного человеческой же теплоты…

– Наташа, как ты можешь такое говорить? Кому-кому, а уж тебе-то известно, сколько членов экипажа в моем подчинении, сколько обслуживающего персонала – все эти горничные, половые и прочая, прочая… И главное, я несу ответственность за 2000 пассажиров, которые находятся на борту. И после этого ты обвиняешь меня чуть ли не в механофилии…

– А теперь еще и эти беженцы, жертвы режима, – живо посочувствовала девушка.

– Да, кстати, как они там устроились? Нужна ли медицинская помощь?

– Кое-кому была нужна, а так все в порядке. Мы их хорошо устроили: граждан федерации поместили в свободные каюты бизнес-класса, а остальных разместили в третьем классе. Нареканий со стороны легитимных пассажиров не поступало.

– Ну и славно, – сказал капитан Верховен. – Однако бдительности терять не будем. Вы там при случае за ними приглядывайте, особенно за этим, как его?..

– Идол Карлок?

– Да-да, точно. Весьма неуравновешенный человек.

– Мерзкий тип! – содрогнулась стюардесса.

– Он что, приставал к тебе? – грозно спросил Верховен.

От рыцарского внимания со стороны своего кумира в груди Наташи потеплело, и вопреки законам конвекции это тепло опустилось куда-то вниз, вниз… Был великий соблазн сказать: "Да, этот негодяй домогался меня", но пришлось все-таки сказать правду.

– Нет, – ответила Наташа, опустив длинные ресницы так, что тени легли на розовые щеки. – Он только назвал меня "цыпочкой", а я не знаю, оскорбление это или комплемент?

"Хм, цыпочка, – подумал Верховен. – А она действительно походит на цыпочку, когда порхает по салону на пуантах…"

– Ничего, Наташа, потерпите немного. В ближайшем порту мы их всех высадим, кроме троих наших. Они полетят с нами прямо до Генриетты. Кстати, как тебе понравился капитан Хорнунг?

– Весьма достойный, мужественный человек, – радостно ответила девушка. – Мне такие очень нравятся.

Верховен нахмурился. Печальная тучка накрыла тенью синие озерца его глаз.

Наташа поняла свою промашку, быстро поправилась:

– Потому что он на вас очень походит. Так же благороден, силен, красив…

Верховен расцвел.

– Хорошо, – сказал он, вновь берясь за электронный бортовой журнал, – при случае, скажите ему, что я вечером его навещу.

– А я думала, что вечером вы… ты… навестишь меня… На ужин я хотела приготовить твой любимый ларгет с ореховым соусом.

– Натали, дружок, ты ведь знаешь, как я занят… Ну ладно, обещаю, едва выпадет свободная минута… Не грусти, цы… цыпленочек…

– Мама называла меня Коко.

– А меня в детстве прабабушка звала Медвежонок Гризли, – неожиданно для самого себя разоткровенничался Верховен.

Видя, что суровый командир немного оттаял, Наташа поспешила закрепить успех.

– Можно, я посижу у тебя минут пять? – робко спросила она.

– Конечно, присаживайся.

– Наташа села на мягкий диван, помассировала себе икры.

– Ой, мои ноженьки, мои ноженьки, как они устали, бегаючи по кораблю…

Макс Верховен украдкой бросил стыдливый взгляд на дивные ноги бортпримадонны.

– Кстати, Макси, профсоюз стюардесс собирается объявить забастовку, если компания не перезаключит с нами контракты. Мы добиваемся, чтобы в новом договоре убрали пункт, обязывающий бортпроводниц ходить на пуантах. В конце концов, мы не балерины. Вот, кажется, убила бы того негодяя, кто придумал это. Я уже смотреть не могу на эти свои тупорылые пуанты. Остроносенькие туфельки хочу! Макси, ты подпишешь нашу петицию? Нужно, чтобы и другие работники компании нас поддержали.

– Подпишу, конечно, нет проблем. Я и не знал, что это вас так волнует.

– Вот если бы все офицеры побегали целый день на носочках, тогда взвыли бы. Особенно, когда несешь поднос, того и гляди грохнешься.

– Хорошо, хорошо… хотя… это так красиво…

– Вот вы все такие, мужчины!

Верховен так устыдился упрека в мужском шовинизме, что не знал, куда себя деть. Спасли его неотложные дела.

Затренькал сигнал прямой экстренной связи с центральным постом. Верховен поспешно снял со стены трубку.

– Слушаю.

– Сэр! Докладывает второй капитан Эдгар Кобзец. Вахтенный из рубки доложил, что с левого борта к нам приближается палубный истребитель. Судя по бортовым знакам, принадлежащий ВКС Великофрикании.

– Объявите в служебных помещениях желтую тревогу.

– Есть, сэр! В служебных помещениях желтая тревога!

Первый капитан Верховен выскочил из своей каюты, на ходу застегивая китель. В длинном коридоре уже тревожно вспыхивали проблесковые желтые маячки и зудели короткими трелями зуммеры. Макс Верховен прыгнул в скоростной лифт, напрочь забыв Наташу и связанные с нею проблемы.

– Командир на мостике! – объявил один из офицеров, первым увидевший Верховена.

– Сидите, господа, – сказал командир, вставая на свое место. Взявшись на всякий случай за никелированную вертикальную штангу, Верховен бросил быстрые взгляды на обзорные экраны. На левом экране виднелся шедший параллельным курсом истребитель, ртутным блеском сверкавший в лучах прожекторов. Он казался игрушечным, не страшным, но вдруг как-то резко боком приблизился чуть ли не в плотную к лайнеру и предстал во всей своей грозной красе. Что-что, а смертоносные машины великофриканцы делать могли. В национальной принадлежности истребителя не было сомнений – на хвостовом оперении и крыльях виднелись крылатые быки на фоне двуколора.

К Верховену подошел второй капитан Эдгар Кобзец.

– Я вас предупреждал, сэр, что с этими беженцами у нас будут проблемы, вот, пожалуйста.

– Не мог же я взять трех наших граждан, а остальных выбросить за борт, – ответил Верховен.

– Справа по борту другой истребитель, – доложил первый пилот, – еще один заходит снизу.

– Сверху наседает четвертый! – доложил второй пилот.

– Еще два заходят с кормы: на пять и семь часов, – доложил третий пилот.

– Захват по всем правилам, – пробасил со своего места боцман.

Верховен подумал, что если бы не боязнь размазать по стенке какого-нибудь пассажира во время маневра, то можно было бы сейчас дать тормозной импульс на 0,2 секунды и, когда истребители неожиданно для себя окажутся далеко впереди на дистанции верного поражения, дать залп из плазменных пушек. Конечно, круизный лайнер не военный крейсер, но кое-какая защита от пиратов на борту имелась. Однако следующая четверка нанесет лайнеру серьезные повреждения. А когда подойдет крейсер их пославший, шансов выжить не будет совсем. А 2000 пассажиров – это… ДВЕ ТЫСЯЧИ ПАССАЖИРОВ!

Верховен подтянул к себе, висевший на витом шнуре микрофон экстренного оповещения.

– Внимание! Всем, кто находится на борту лайнера "Впечатление"! Говорит его командир, первый капитан Макс Верховен. Господа, прошу занять свои места и пристегнуть ремни безопасности, на корабле объявляется маневренная ситуация, возможны неожиданные крены и резкие толчки. Во избежание травм и увечий, настоятельно требую пристегнуться…

Мысленным взором Верховен "видел", как в ресторанах и барах лайнера приостановили обслуживание клиентов, в танцзалах и дискотеках музыканты нестройно прекращают играть, лишь басовый трубач и тарелочник еще продолжают свою партию, ничего не слыша из-за собственного воя и грохота, но и они начинают постепенно понимать, в чем дело, когда гаснут огни веселья и вспыхивают сигналы маневренной ситуации. Пока паники нет, люди полагают, что ситуация вполне штатная, пока штатная…

Командир корабля переключил тумблер и сделал еще одно объявление:

– Сервисному персоналу быть готовым к оказанию экстренной помощи пассажирам!

Верховен выключил громкую связь и объявил на мостике: – Приготовиться к погружению в гиперпространство!

Командир, однако, знал, что при столь тесном сближении с врагом гиперполе лайнера прихват с собой все истребители. Они потому и держатся так близко. Это понимали все и прежде всего – орудийные расчеты. Врага надобно пугнуть.

– Цели захвачены, ждем приказа на активизацию орудий! – доложили бортстрелки.

Верховен: – Активизировать орудия! Открыть амбразуры!

Вражеские аппараты прыснули в разные стороны.

Верховен: – Погружение! Глубина 200 мегаметров!

Боцман: – Есть! Глубина 200! Погружение! Минутная готовность!

Бортстрелки: – Истребители делают маневр на боевой заход!

Боцман: – Готовность 45 секунд!

Бортстрелки: – Еще четыре истребителя идут на сближение! Нас атакуют!!!

Все смотрели на Верховена. Он пристегнулся к штанге и продолжал стоять. Молча.

Четыре удара потрясли лайнер.

– Докладывают посты связи! Антенны дальней связи разбиты! Все три!

– Докладывает машинное отделение! Цепной генератор гиперполя поврежден!

Боцман: – Погружение невозможно!

– Приехали, – сказал второй капитан Эдгар Кобзец. – Надо было сразу шарахнуть по истребителям и нырять в гипер.

Верховен посмотрел на Кобзеца, глубоко вздохнул, досчитал про себя до пяти, выдохнул. Кобзец сконфуженно отвернулся. Но весь вид его говорил, что он остается при своем мнении, и, возможно, напишет рапОрт "О не полном служебном соответствии первого капитана Макса Верховена…"

Ох, уж это классическое противостояние второго капитана с первым! Века проходят, а страсти все те же.

12

Вахтенные стояли у трапа. Через широко распахнутые двери тамбура виднелась часть коридора, стены которого были отделаны дорогими породами темного дерева. На низком потолке горели роскошные хрустальные светильники. Потом пошли помещения – большие и малые залы, полы устилали мягкие дорожки, стены были увешаны гобеленами и картинами в золоченых рамах. Кругом стояли какие-то вазы, рояли, арфы и совершенно непонятные безделушки. Упадническая роскошь угнетающе действовала на его психику воина, привыкшего к спартанской обстановке крейсера: серые стальные стены, единственным украшением которых были декоративные заклепки.

Превозмогая психологическую тошноту, он шел важно, выпятив грудь, как голубь выпячивает свой зоб, поглядывал холодным, вопрошающим взглядом на людей в штатском. Обилие штатских было неприятно и казалось оскорбительным. Его сплин только увеличился при виде всей этой толпы иностранцев, которые говорили на непонятном языке, излишне громко и толкались как на рынке. "Ну и публика", – думал он.

Особенно раздражила его одна девочка. Со сдавленным вскриком "Ой, мамочка!", она бросилась из-под ног Базьяра в объятия какой-то женщины, может быть, матери, может быть, тетки. Женщина схватила девочку, обняла, спрятала за спину. Другие женщины – старые и молодые – все в роскошных нарядах, так же испуганно жались по стенкам, дико выпучив глаза, смотрели на него.

Кавалер ордена Железного меча, блиц-полковник, Гаэтано Каземиш Базьяр злился и недоумевал: "Что же это такое! Неужели я такой страшный? Может, я не брит?" Он провел ладонью по щекам и подбородку, ожидая ощутить колючую щетину, но нет, кожа была гладко выбрита и благоухала офицерским одеколоном, он это чувствовал свом носом – прямым, благородным, базьяровским носом, не каким-нибудь перебитым или кривым. "Так какого черта они шарахаются от меня, точно от прокаженного?!"

Единственное, что радовало глаз в этой удушающей обстановке, это его солдаты, бежавшие впереди, шпалерой выстраивающиеся вдоль пути следования своего великого полководца.

В самом большом помещении Базьяр остановился. Это был какой-то танцевальный зал, судя по тому, что была эстрада, на которой сиротливо валялись брошенные музыкальные инструменты.

Здесь они встретились: Ведущий крейсера "Бесподобный" – блиц-полковник Гаэтано Каземиш Базьяр и первый капитан космического круизного лайнера "Впечатление" – Максимилиан Верховен. Оба – в окружении своей свиты, подобающей их рангу. На взгляд Базьяра, офицерский состав лайнера не особенно блистал военной выправкой, но выглядели они все же лучше штатских увальней.

Первые лица представились друг другу.

– Чем обязан шумному визиту на суверенную территорию Федерации? – спросил Верховен.

Базьяр осклабился:

– Ваша так называемая территория, пролетая вблизи наших границ, предоставила убежище нашим государственным преступникам.

– Федерация и Директория не имеет договора о выдачи перебежчиков, кем бы они ни были.

– Хорошо, – согласился Базьяр, – это вопрос сложный и мы его пока оставим. Меня вообще-то мало волнуют эти скоты, но они захватили заложников. Требую вернуть лояльных граждан Великофрикании.

– Не возражаю, – ответил Верховен и дал распоряжение своим людям: – Приведите сюда всех, кто желает вернуться на родину.

Вскоре явились лояльные граждане Великофрикании. Их было шестнадцать человек. Пятнадцать охранников лагеря и один космолетчик – штурман захваченного челнока. Базьяр посмотрел на них холодным, брезгливым взглядом, потом кивнул одному из своих младших офицеров, чтобы он и несколько человек охраны проводил граждан на выход.

В числе освобожденных заложников был контролер-охранник Феран Зыбник, на чьем посту случилось чрезвычайное происшествие. И уж конечно ему, Ферану Зыбнику, по прибытии на место службы, придется строго, очень строго отвечать за "преступную халатность", "за ротозейство", "разгильдяйство". В общем, формулировки найдутся. Век премиальных не видать. А может, и под трибунал отдадут.

Быстро прикинув все "за" и "против", Феран Зыбник решил остаться. Легко раненый в бедро во время бунта, он хромал и, пользуясь этим, слегка отстал от коллег. И когда проходил мимо Верховена, упал перед ним на колени, моля предоставить политическое убежище. Первый капитан смутился и стал увещевать ничтожного человека.

– Встаньте, пожалуйста. Человек не должен ползать на четвереньках, подобно зверю… Никто вас не выдаст, если вы не желаете возвращаться.

Базьяр нахмурился.

– Кто таков? – спросил он.

– Разрешите доложить!? – подобострастно сказал один из охранников.

Базьяр кивнул, и охранник, несмотря на изрядную комплекцию, довольно резво подбежал.

– Докладывает Козой Маканор, старший контролер-охранник. Извольте видеть, ваше превосходительство, господин блиц-полковник, во всем виноват младший контролер Феран Зыбник, вот этот перебежчик. Это на его посту случилось ЧП. Проявил беспечность во время усиленной вахты, ваше превосходительство. Я его предупреждал…

– Ну-ка поди сюда, – скомандовал униженному Зыбнику блиц-полковник.

Тот поднялся с колен. Красивый статный мужчина. Он был бледен. Челюсть его мелко дрожала от страха. На щеке была ссадина в виде цветка – след от кольца Улля, когда Хорнунг ударил его. Заикаясь, Феран Зыбник доложил о себе.

Базьяр позавидовал его молодости, но отвращение побороть не смог. Не любил трусов.

– Кто тебя заклеймил?

– Не-не понимаю, о чем вы…

– У тебя клеймо раба на морде.

Феран Зыбник заплакал от непонимания и страха.

– Подбери сопли! – приказал Базьяр. – Виноват? Отвечай!

– Так точно, виноват. Но я сражался. Меня ранили…

– Молодец. Хвалю. Где старший?

Базьяр пощелкал пальцами и пред ним вновь предстал Козой Маканор.

– Так ты, стало быть, старший?

– Так точно, ваше превосходительство!

– И не ранен?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Оружие-то добровольно сдал?

– Да, но…

– Старший отвечает за все, – сказал полковник Смерть. Достал пистолет и в упор выстрелил в мощную фигуру Козоя. Тот рухнул, аж пол содрогнулся.

– Ты нужен дома, сынок, – вновь к Ферану обратился Базьяр, пряча дымящееся оружие в кобуру. – Ты обещал матери крышу починить. Возвращайся.

– Как… вы… узнали? – Благоговейным шепотом промолвил Зыбник. Он готов был целовать ботинки этого человечного, все знающего, все понимающего командира.

Утирая сопли, нарочито хромая, контролер Зыбник поплелся на выход в след товарищам, навстречу зыбкой своей судьбе.

Итак, – сказал полковник Смерть, – продолжим наши переговоры. Сейчас рассмотрим главный пункт: выдача опасных шпионов.

Базьяр развернул документы о розыске, взглянул и объявил имена трех граждан Федерации.

Верховен покраснел, держа руки за спиной, он сжимал кулаки. Что позволяет себе этот дикарь! – негодовал первый капитан. Как можно застрелить человека, вот так, не моргнув глазом, не выслушав объяснений… Непостижимо! Чудовищно!

Конечно, Верховен отдавал себе отчет, что эта демонстративная жестокость есть не что иное, как акт устрашения, направленный на то, чтобы сломить его, Верховена, волю и заставить выполнить все требования великофриканцев. Хотел бы знать Верховен, как далеко намерен пойти этот страшный человек, отстаивая свои требования?

Решая эту нелегкую проблему, Верховен прежде всего приказал своим людям убрать труп. Матросы лайнера собрались было выполнить приказ первого капитана, но Базьяр повелел обратное. Две воли столкнулись. Матросы Верховена и солдаты Базьяра стояли друг против друга, готовые бросится врукопашную. Верховен уступил. Но твердо заявил, что беженцев не выдаст.

– Хорошо, – сказал Базьяр, – немного отвлечемся… или развлечемся ха-ха-ха. Сейчас мы устроим танцы.

Базьяр посовещался со своими офицерами. Те кинулись выполнять его распоряжения. Вскоре зал стал наполняться публикой. Они жались по стенкам, шарахались от солдат, испуганно таращились на труп застреленного охранника. Последними пришли музыканты. Они нехотя взобрались на эстраду, взяли в руки инструменты.

– Что вы умеете играть? – спросил их Базьяр.

– А что вы желаете? – сказал руководитель музыкантов – длинноволосый пожилой молодой человек, с лунным блеском монокля в глазу.

– Что-нибудь из классических танцев.

– Вальс, танго, лесбинку, летку-енку, джибис?..

– Фриканку умеете?

– Попробуем, – ответил руководитель и махнул рукой своим товарищам.

Защелкали кастаньеты, музыканты ударили, дунули, растянули – одним словом, заиграли, неимоверно фальшивя поначалу, потом все более уверенно попадая в тон и ритм. Солировала рота, 17-ти струнный инструмент, корпус которого напоминал колесо. Полковник Смерть, выступая на полупальцах, быстро заскользил по паркету, держа осанку, картинно поставив руки. Танцуя, Базьяр выбирал себе партнершу, острым взглядом высматривая её среди собрания дам. Возле одной матроны остановился, взял её за руку, выдернул из толпы и, как коршун, потащил за собой безвольную добычу. Дама была ошеломлена столь грубым обращением, щеки её помертвели от бледности. Как испуганная лошадь, косилась она на труп охранника и вздрагивала от резких движений своего мучителя. Базьяр вращался вокруг дамы, точно петух, потом взял партнершу за талию, притянул к себе, потащил по залу, крутя в разные стороны. Партнерша закатила глаза и рухнула без памяти. Глубокий обморок освободил её от дальнейших мучений. Музыканты сбились с такта и остановились.

– Играть! – приказал Базьяр и двинулся за новой жертвой.

– Послушайте, вы! – вскричал Верховен, – Немедленно прекратите этот садизм!

Солдаты Базьяра наставили ружья на первого капитана.

– Позвольте мне, – выходя вперед, сказала стюардесса Наташа Кольен. – Я принимаю вызов.

Девушка попросила плед у какого-то старика, сидевшего в инвалидной коляске. Обернула пеструю ткань вокруг талии, завязала верхний конец узлом, получилось наподобие широкой длинной юбки с весьма соблазнительным разрезом.

– Наташа, как ты можешь?.. – возмутился Верховен.

– Хочу с ним танцевать, – упрямо ответила стюардесса. Вся мягкость её характера исчезла. Если надо, она умела постоять за себя. Взгляд карих глаз девушки был тверд, девушки, отважившейся на мужской поступок.

Базьяр пошел грациозным скоком вокруг новой партнерши. Девушка взялась за край подола, приподняла, растянула его, как птица распускает хвост, встала на носочки пуант и пошла, пошла, закружилась, вспорхнула, полетела. Незаметно кивнула музыкантам, чтобы они ускорили темп. Рассыпались дробным стуком кастаньеты, звонко зазвенела струнами рота, взвизгнула свирель. Базьяр делал па, тяжело отдуваясь. Очень скоро в глазах у него стало все мутиться. А темп музыки нарастал. Остановиться, подумал Базьяр, надо это прекратить. Но самолюбие вояки не позволяло отдать спасительный приказ. Остановиться – значит проиграть. Проигравший капитулирует. Этого допустить нельзя. Гаэтано Базьяр либо умрет, либо победит. Но как её победишь, эту чертовку. Проклятая девка танцевала без устали. Она бьет его же оружием. Он-то хотел лишь попугать их, немного поглумиться, сломить волю… А что получилось?..

Пляска продолжалась уже полчаса. Базьяр с ненавистью кидал взгляды на оркестрантов, но те, глядя в пол, что есть силы дули в свои дудки и били в барабаны. Расстреляю гадов! Всех расстреляю!.. Если жив буду…

И тут старший контролер-охранник Козой Маканор, будучи уже мертвым, устроил последнюю подлянку. Подставил соотечественнику подножку. Ну, подставил не подставил, но Базьяр споткнулся о его ногу. И упал. А может быть, как раз наоборот, Козой Маканор первый раз сделал доброе дело: спас жизнь Базьяру. И уж во всяком случае – помог сохранить лицо. Базьяр, конечно, проиграл, но достойно. Всякий может упасть, если кругом валяются трупы.

Солдаты помогли подняться своему полководцу. Красный, потный, с перекошенным ртом Базьяр был страшнее, чем сама смерть. Верховен решил, ну их к дьяволу, этих каторжников, преступников, отдаст он их этому вурдалаку. Но это будет последним рубежом отступления. Экипаж "Орла" он не выдаст, даже если… Если… Эх! Была бы связь, он, первый капитан, вызвал бы помощь. Прибыла бы эскадра Федерации, а, может быть, и целый флот. Поговорили бы с этими заносчивыми великофриканцами, выяснили бы, кто хозяин в Галактике… Но нет связи, и гипер поврежден. Мы – отличная мишень для истребителей этого психа… О как тяжко быть ответственным, решать за других.

– Ладно, – отдышавшись, сказал Гаэтано Базьяр, – первый раунд вы выиграли. Отдыхайте. Завтра начнется второй раунд переговоров.

– Мы можем приступить к ремонту повреждений? – спросил Верховен.

– Нет, не можете, – отрезал великофриканец. – И мой вам совет, хорошенько подумайте, иначе ремонт вам вообще не понадобится.

– Это угроза? – побледнел Верховен.

– Гаэтано Каземиш Базьяр никому не угрожает. Он выполняет свой ДОЛГ!

И тут выступил вперед Вёльд Хорнунг. Он был одет в желто-синюю униформу, какую носили офицеры лайнера. Серо-стальные его глаза с вызовом смотрели на Базьяра.

– Зачем откладывать, – сказал Хорнунг. – Мы можем решить проблему прямо сейчас.

– Вы кто? – Полковник Смерть положил руку на кобуру.

Я капитан грузового корабля "Орел", осужденный на каторжные работы вместе с членами моей команды. Это я организовал побег. Предлагаю вам обмен:

Первое, вы возвращаете мой "Орел" со всем грузом; второе, вы не требуйте возвращения каторжников… Взамен я отдам вам это.

Хорнунг протянул руку и показал Базьяру кольцо.

– Что это? – спросил Базьяр, собрав глаза в кучку, чтобы лучше рассмотреть вещицу.

– Это кольцо Улля.

– Объясни.

– Когда я был в духе и совершил побег, я долго скитался по дорогам метафизического мира. Однажды некая очень могущественная сущность подарила мне это кольцо, в знак доброго ко мне расположения.

– Знакомые феодальные замашки, – пробурчал Базьяр. – Теперь вы состоите у него на службе, если приняли подарок.

– Нет. С меня не брали никакой клятвы верности. С кольцом я могу расстаться, когда пожелаю.

– Вы что же, милостивый государь, – сказал Базьяр, начиная краснеть, наливаться яростью, – хотите какой-то безделушкой купить меня – офицера и потомственного дворянина с шестисотлетней родословной? Купить, как последнего вассала?!

– Успокойтесь, полковник. Давайте на этот предмет посмотрим с другой стороны. Не с точки зрения ювелирной, а с точки зрения военной.

В душе Гаэтано Базьяра еще бушевала буря оскорбленной чести, еще в глазах посверкивали молнии и с уст срывались затихающие раскаты проклятий… Но пробился лучик любопытства. Воспользовавшись наступившим штилем, Хорнунг поспешил объяснить, с чистой душой раскрыл некоторые тактико-технические характеристики прибора, который можно назвать "личным защитником".

– Возможности его фантастичны, – сказал в заключение федеральный капитан. – Готов продемонстрировать его работу прямо сейчас. Только прошу убрать толпу. Для посторонних это может быть опасно.

Полковник Смерть колебался лишь мгновение. С подозрительным прищуром посмотрел он на федерального капитана, выискивая в его глазах подсказку, где запрятан подвох, но в конце концов Базьяр вынужден был признать, что не встречал взгляда честнее.

– Покладно гири, – согласился Базьяр, сказавши это на своем диалекте, и отдал распоряжение своему младшему офицеру: – Пуздувахен зашейно алес фердунарро!

– Естублетто! – щелкнул каблуками офицерик и отдал гортанную команду солдатам, а потом еще и подгонял, не то штурмовиков, не то перепуганную толпу: – Гоп! Гоп!

13

Стоя возле стены на фоне пестрого ковра в ожидании расстрела, капитан Вёльд Хорнунг думал, скорей бы это кончилось, и тогда он увидит свой дом и бегущую навстречу жену…

Торс его нарочно был обнажен, чтобы ни у кого не возникало сомнений: а не спрятал ли он под рубахой броневые плитки.

Гаэтано Каземишу Базьяру было искренне жаль убивать этого мужественного человека, но он сам напросился. Чтобы оттянуть время и дать Хорнунгу одуматься и попросить пощады, блиц-полковник достал из кармана именной серебряный портсигар, блестящий осколок навсегда ушедшей эпохи; открыл его. Портсигар заиграл старинный гимн времен третьей империи "Боже, храни императора". Плохо гнущимися пальцами Базьяр вынул необычную, на взгляд Хорнунга, сигарету, две трети которой составлял длинный бумажный мундштук. Захлопнул музыкальный портсигар, постучал по его сверкающей крышке мундштуком, потом дунул туда, потом расплющил его, сначала в одной плоскости, затем – в другой. И лишь после этих ритуальных действий прикурил от зажигалки, которую поднес младший офицер.

– Ну что, начнем? – прищуривши от дыма один глаз, спросил Гаэтано Базьяр у пленника.

– Я давно готов, – ответил Хорнунг, выставив грудь, заведя руки за спину.

Блиц-полковник кивнул и нехотя ушел с линии огня. Сейчас же инициативу взял младший офицер. Он встал сбоку расстрельной команды и отдал солдатам приказ:

– Подтяжно!

Строй ворохнулся и замер.

– Зырь!

Солдаты вскинули ружья, прицелились.

– Фуйр!

Грянул залп. Полковник Смерть смотрел зорко и видел, что ковер за плечами капитана не шелохнулся. Значит, не было промаха. Все пули достигли цели. Но расстреливаемый стоял, как ни в чем не бывало.

Когда рассеялся дым синтетического пороха, Хорнунг облегченно вздохнул. Все были целы и невредимы. Он опасался рикошета, который в замкнутом помещении со стальными стенами мог нанести урон людям Базьяра. Но, к счастью, кольцо Улля сработало по-другому. Не на отражение, а на поглощение. Пули попросту сгорели в защитном магическом поле, как сгорают метеориты, ворвавшиеся в атмосферу планеты.

Солдаты были сконфужены. Они недоуменно разглядывали свои ружья. Некоторые даже проверили обоймы, снаряжены ли они патронами.

– Мазилы! – заорал опомнившийся младший офицер. – С десяти шагов попасть не можете!

Он вырвал у солдата оружие и выстрелил в казнимого раз, другой и, подходя к жертве все ближе и ближе, стрелял без остановки, пока не кончились патроны в обойме. Видя безрезультатность своих действий, офицер готов был впасть в истерику.

Гаэтано Каземиш Базьяр, вдыхая романтический пороховой дым, забыл о сигарете и опомнился, когда припекло пальцы. Отшвырнув окурок, он отнял у офицера оружие, переключил его на энергетический режим огня. Вскинул винтовку и выстрелил в Хорнунга. Полыхнуло, жахнуло. Плазменный заряд испепелил ковер и выплавил изрядную дыру в стальной переборке. Хорнунг стоял, улыбаясь, ни волоска, ни реснички на нем не сгорело.

– Это какой-то фокус? – спросил озадаченный, совершенно сбитый с толку блиц-полковник, знавший толк в расстрелах. – Как вы это делаете?

– Увы, не знаю, – честно признался Хорнунг. – Технология з-э-э… прибора настолько продвинута, что мы не можем разобраться в его устройстве, можем лишь пользоваться результатом его действия.

– А на сколько хватает в нем энергии? Как он подзаряжается? – Любопытство профессионала все более овладевало Базьяром, законное недоверие было выдворено на задворки разума.

– Не имею понятия, – ответил капитан. – Надо спросить моего супермеханика, он в этом дока.

– Так позовите его! – вскричал великофриканец, обнаруживая крайнюю степень нетерпения.

Хорнунг позвал Байрона Фалда, и тот тотчас примчался, словно сидел где-то рядом в укрытии. Возможно, так оно и было.

– Шкипер, с вами все в порядке?

– Да, все о'кей. Объясни по-быстрому человеку о блоке питания этого прибора. – Хорнунг постучал ногтем по камню кольца Улля.

Супермеханик склонил голову к плечу, приняв профессорский вид. Потом привычным движением ухватился за свою любимую бакенбарду. Базьяр ждал с мучительным видом на лице, словно его самого терзали за волосы. А Хорнунг с незримой усмешкой подумал о своем бортинженере: "Вот, значит, как ты меня дуришь иногда…"

– Вам объяснить в тривиальных терминах Эйнштейна-Мюллера или гакордах заклинаний практической магии? – спросил вояку супермеханик.

– Я в магию не верю, – с брезгливостью ответил блиц-полковник.

– Что такое магия, господин полковник? – сказал Фалд. – Теоблация непознанного.

– Это точно, – подтвердил капитан, подыгрывая своему товарищу. – Еще сто лет назад никто не верил в существование души. А сегодня ваше правительство эту эфемерную сущность с успехом использует в народном хозяйстве. Согласитесь, более чудовищной формы эксплуатации трудно придумать.

– Оставим политику, – отмахнулся великофриканец. – Отвечайте по существу.

– По существу, так по существу, – согласился супермеханик. – Короче, оставаясь в рамках позитивного идеализма, отвечу: возможно, кольцо черпает энергию из окружающей среды, возможно, из пространства метафизического, а возможно, и вовсе просто – из тела носителя кольца. Хотя вряд ли, владелец чувствовал бы упадок сил, а по виду нашего капитана этого не скажешь.

– Да, – подтвердил Хорнунг, – происходит как раз наоборот – кольцо придает мне силы. Боле того, при определенных условиях, может сделать владельца бессмертным.

– К-к-каких условиях? – Голос и руки Базьяра алчно задрожали.

– Определенных, – рассмеялся Хорнунг. Ему было смешно, потому что человек с желтыми глазами стал совершенно похож на кота. На кота, который увидел пузырек с валерьянкой. Наконец капитан сжалился над беднягой и объяснил, как надо пользоваться кольцом.

– Значит, слева направо камень повернешь – силу великана обретешь, – повторил инструкцию Гаэтано Базьяр. – Справа налево повернешь – бессмертие обретешь. Так?

– Верно. Но учтите, что, претендуя на бессмертие, вы посягаете на прерогативу богов. За такую дерзость боги могут отомстить.

– Я атеист, – легкомысленно отмахнулся полковник Смерть.

– Капитан, сэр, – запыхтел Хорнунгу в ухо встревоженный Фалд, – вы собираетесь отдать этому монстру кольцо всевластия? Опомнитесь! Своим необдуманным поступком вы можете ввергнуть Галактику в пучину тягчайших бедствий!

– Обдуманным, супермех, очень хорошо обдуманным поступком, – ответил капитан Хорнунг.

– О чем вы там шепчетесь? – подозрительно спросил Базьяр. – Давайте кольцо.

– Значит, вы согласны с нашими условиями?

– Согласен, черт побери! Дайте кольцо, я хочу его примерить. Вдруг не подойдет…

– Подойдет, подойдет, – успокоил Базьяра Хорнунг. – Ваши пальцы не намного толще моих.

– Кольцо!

– Мой грузовик!

– Ополоумели? Откуда я вам его возьму? Я понятия не имею, куда его дели.

– Свяжитесь с вашим племянником, Квантером Гаэтано Каземишем-младшим, он наверняка в курсе. Он нас арестовывал, он сопровождал "Орел", куда-то ведь его сдавал. Спросите его: куда, кому?..

Базьяр с треском влепил кулаком правой руки в раскрытую ладонь левой. Бац! Выпустив пар, блиц-полковник бросил сквозь зубы:

– Ладно, свяжусь.

– Пусть лично пригонит корабль. Дайте ему соответствующие полномочия. Если это в ваших силах.

– О моих возможностях предоставьте судить мне. Будет вам корабль.

– С грузом.

– Вот этого не гарантирую. Не зарывайтесь! Не требуйте от меня невозможного. Я не господь бог!.. Пока, во всяком случае. – Базьяр осклабился хищной улыбкой.

– О'кей. Технические детали обмена обговорим по прибытии "Орла".

14

Три дня круизный лайнер "Впечатление" дрейфовал в межзвездном пространстве под бдительным присмотром бортовых орудий военного крейсера "Бесподобный". За эти долгие дни плена Первый капитан Верховен измотал себе все нервы, тревожась за судьбу двух с лишним тысяч пассажиров. Если бы не мужественная поддержка стюардессы Наташи Кольен, Верховен, наверное, заболел бы от нервного перенапряжения. Впрочем, некоторое недомогание он все же чувствует. Легкие приступы удушья. Словно не хватает кислорода. Может быть, это астма развивается или клаустрофобия? Только бы не последнее, тогда пиши пропало. Спишут на Берег к чертовой бабушке. Будешь в сорок лет сидеть на пенсии, дышать в загородном доме озоном… А может, это не такая уж плохая перспектива. Привести в порядок свои личные дела, подлечить нервы… И слетать, наконец, на Землю, в Канаду, на родину предков, навестить прабабку Сьюзен, которой в этом году исполняется 114 лет и которая до сих пор, если верить посланиям её киберкамердинера, по утрам купается в озере. Снежная провинция Онтарио! Вот уж где изобилие хвойного воздуха!..

Впервые Верховен обнаружил, что его каюта, которую он всегда считал уютной, тесна, похожа на гроб. Обшитые розовым деревом стены только подчеркивали сходство с гробом. А может, это чувство тесноты было следствием нарушения укоренившейся привычки спать в одиночку?

Хронометр пробил четыре часа. Макс повернулся набок. Нет, лежать бессмысленно. Сон пропал безвозвратно. Он встал, не зажигая света, умылся, почистил зубы виброщеткой, оделся по форме, причесался перед зеркалом. Покрытая люминофором раковина давала достаточно призрачного голубоватого света для всех этих гигиенических процедур.

Вдруг вспыхнул ночник. Верховен зажмурился от яркого желтовато-белого света, в точности соответствующего спектру звезды Беты Центавра.

– Ты куда, Гризли? – спросила Наташа и взглянула на часы. – До твоей вахты еще почти час.

– Надо посовещаться с капитаном Хорнунгом. Спи, Коко.

– Поцелуй меня.

Верховен обнял теплое податливое тело подруги, чмокнул за ушком, укусил за мочку, там, где была крохотная дырочка для вдевания сережки с искусственным бриллиантом. Утренний прилив желания на сей раз не застал его врасплох, как вчера – жажда жизни перед лицом смерти. Теперь волна чувств лишь взбодрила его. Но не более. Он помнил о долге. Мужчина – это прежде всего долг. (Если вы понимаете, о чем идет речь.)

– Ты хорошо пахнешь, Гризли. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, Коко. И хочу, чтоб ты знала: для меня это не просто интрижка с бортпроводницей, завязанная по случаю. Для меня это все очень серьезно.

– Я знаю. Для меня тоже.

– Но ведь я такой старый для тебя.

– Глупости, мужчина должен быть зрелым. Не любить же сопляков. И потом: двадцать лет разницы – ничто по сравнению с целой жизнью, которую нам предстоит прожить.

– Иногда я чувствую себя старше Галактики.

– Вот закончится этот проклятый рейс, и все будет хорошо.

– Ты уверена? Ну, в смысле, что потом будет хорошо?

– А ты нет? У тебя был негативный опыт?

– Увы…

Верховен отстранился, сел сгорбившись, стискивая пальцы, вдруг исповедался:

– Это было десять лет назад. Она была неумна, малообразованна, банальна. Но чертовски красива. Мы только-только заключили пятилетний брачный контракт и готовились сдать экзамены на получение родительской лицензии… Однажды – я тогда служил на простой чартерной линии "Генриетта – Проксима-II" – меня не допустили к полету. Медконтроль обнаружил у меня повышенное давление. Представляешь? У меня, который всегда был здоров как бык, особенно, когда мне было тридцать.

– Может, ты был с похмелья?

– В те времена я ничего крепче файр-колы не пил… Короче говоря, приезжаю домой в неурочное время. И застаю банальную сцену: изменница-жена в объятиях любовника.

Резким движением головы Верховен отбросил назад пшеничные волосы и сделал решающее признание:

– Любовником оказался мой второй помощник, он в это время числился в отпуске. Это был молодой человек обворожительной наружности, с прекрасными манерами, но, как выяснилось, с душой пошляка и мерзавца. Короче, идеально подходил на роль коварного обольстителя.

– А дальше?.. – С глазами полными слез (глаза газели) выдохнула Наташа.

– Разорвал контракт. Заплатил неустойку. Все свои сбережения…

– Зачем ты отдал деньги этой пиявке?! – вскричала Наташа. – Наверняка "Привратник" заснял его, входящего в дом, ты мог предъявить суду запись.

– Мог. Если бы только он не был моим подчиненным. Это такой позор…

– Так вот в чем твоя проблема, загадочный капитан Верховен. А мы с девчонками гадали… Вот, оказывается, в чем источник твоего недоверия ко мне, ты решил, что все бабы сволочи?

– Ну все не все…

– Скажи, а после того случая у тебя были проблемы с давлением?

– Тьфу-тьфу-тьфу, нет до сих пор.

– Странно.

– Куда уж страннее.

– Вот что я тебе скажу, дорогой. У тебя развился комплекс на почве измены. Взыграло твое мужское самолюбие. Но дело в том, что измены никакой не было.

– Как это не было?

– Так, не было. А был, как я полагаю, хорошо продуманный мошеннический трюк. Она окрутила тебя с целью "потрясти яблоню". Все очень просто. Ты как с ней познакомился?

– Ну… хм… Помощник же меня и познакомил, подлец…

– Все ясно. Они давно были любовниками, или она специально завела с ним знакомство, чтобы потом выйти на тебя. С пацана-то что возьмешь, он гол как сокол, а ты мужчина солидный…

– Дрянь…

– А дальше дело техники. Утром ты пил не кофе, а чай с мятой, так?

– Да. Кофе я пью только в пять часов. Ну ты-то мои привычки уже знаешь.

– Она тоже знала. Потому заварила час с листьями тапуа, которая растет в саду у каждого, и отвар из чьих листьев советуют пить атоникам. Листья тапуа имеют вкус, практически не отличимый от мяты.

– Слушай, Агата Кристи, это была зауряднейшая семейная история, а ты сочинила целый детектив. Тебе бы романы писать или идти работать в следственный департамент. Право же, Наташа, не обижайся, ты все чаще проявляешь себя как незаурядная личность, и этим меня привлекаешь помимо красоты…

– Спасибо, – сказала Наташа и не то поморщилась, не то улыбнулась.

– Пожалуйста… Но тут ты нафантазировала. Я понимаю, тебе хочется реабилитировать меня…

– Макси.

– Ну что, Макси! Ведь я мог повести себя совершено иначе: не так глупо, продуманно, с адвокатом, с фактами измены, и ничего бы она не получила.

– Это уже был бы не ты. Пойми, для таких афер жертвы выбираются специально среди людей чести. Честь для них дороже денег.

– Я очень признателен, что ты столь высокого мнения обо мне.

– Кстати, помощник твой не обязательно обязан был все знать. Она могла использовать его втемную.

– Правда?.. И все же он пришел в мой дом, к моей жене.

– Не суди его строго. Право первенства – у мужчин это щекотливый вопрос. А что касается аферистки… Ты её недооценил, она, напротив, очень умна. Как, кстати, её звали?

– Не скажу, а то ты её изувечишь. Она смоталась на Землю. В общем, дело закрыто и сдано в архив… памяти.

– А помощник?

– Э… Помощник?.. Где-то служит. Не знаю. Ладно. Не стоит тревожить тени прошлого, когда нынешних забот полон рот. Спи, детка. Твой медвежонок посмотрит, в безопасности ли наша берлога. Убрался ли злобный волк Гаэтано Базьяр.

– Будь с ним поосторожнее. Если что, зови меня…

– Спасибо. Позову. Спи.

Верховен закрыл дверь своей каюты. Пустынный коридор. Люстры вполнакала. Синий свет по плинтусу. Задремавший вахтенный, вздрогнул, встал по стойке смирно и медленно расслабился, когда командир корабля миновал его.

Верховен поднялся из служебных помещений в экономический класс. Здесь было так же тихо. Все пассажиры спали под бдительным оком вахтенных и электронных мониторов. Только в глухом колене коридора мелькнуло что-то белое, как привидение. Верховен догадался, что это была госпожа Ульпида Баянова. Она страдала лунатизмом и частенько, пугая вахтенных, бродила ночами по коридору в поисках стоп-крана, поскольку в эти моменты ей надо было сойти, на открытом воздухе принять лунные ванны. Но иногда её прогулки были более безобидны: она просто поднималась на смотровую палубу и через некоторое время возвращалась обратно. И вот что удивительно – можно было быть уверенным на все сто, что в это время лайнер проходил мимо какой-нибудь луны или другого небесного тела. Каким таинственным чутьем, каким внутренним прибором (улавливающим гравитационные волны?) сомнамбула ощущала появление небесного тела?

Вахтенным было велено не трогать пожилую леди, лишь присматривать за ней.

Поскольку никого поблизости не было, Верховен решил сам приглядеть за больной. Но едва он сунулся в колено, как сейчас же был схвачен цепкими руками. Это оказалась госпожа Хунгертобель из 302 каюты. Она была в пышном шелковом пеньюаре, на голове – старушечий ночной чепчик, из-под которого выбивались жиденькие серебристо-фиолетовые кудряшки. Командир лайнера деликатно освободился от неприятных рук с лягушачьим лоском тугой кожи, усыпанной уже старческой горчицей.

– Господин капитан, – стала жаловаться госпожа Хунгертобель, страдальчески ломая лиловатые брови, – этот вражеский крейсер так ужасно шумит: "Ву-ву-ву-ву", не дает заснуть. Я ужасно боюсь, не готовится ли он пустить в нас торпеду? Это будет ужасная катастрофа!

Верховен понял, что "ужасно" – её любимое словечко.

– Не волнуйтесь, госпожа Хунгертобель, вы не можете слышать шум крейсера. Между нами вакуум, в нем звуки не распространяется. Они вам только кажутся. Или в соседнем купе воет проигрыватель. Я прослежу, чтобы выключили. Хотя переборки звуконепроницаемы. Наверное, это у вас просто нервное. Мадам, прошу настоятельно, идите в каюту, лягте и успокойтесь.

– Да-да, это нервное, – согласилась мадам Хунгертобель. – Но он так ужасно шумит. Помню, во время двенадцатидневной центаврианской войны, когда я была девочкой, нас эвакуировали, это был такой же большой корабль, "Мария-Луиза", может быть, помните? Хотя вы тогда под стол…

Как можно деликатнее Верховен запихнул госпожу Хунгертобель в её каюту.

– Ситуация под контролем, мадам. Мы уже договорились. Завтра нас всех отпустят.

– Хэлло, капитан, – сказал мистер Хунгертобель.

Верховен приветствовал старого джентльмена. Тот лежал в своей постели при мягком свете ночника, в целомудренных объятиях многочисленных подушек.

– Что она вам говорила, небось, опять жаловалась на повара? Я ей говорю, сама виновата, а не повар. Господин капитан, на обед нам подали отличный бифштекс, картофель со сметаной, чуть приправленный чесноком, и бордо, лучше которого вряд ли найдешь так далеко от его родины. А на ужин мы ели креветки с перловкой. И все было бы хорошо. Но нет, ей еще понадобилось взять брюссельскую капусту. А от этой капусты её, знаете ли, пучит, мучают газы…

– Ганс, что ты меня конфузишь перед молодым человеком. Сказал бы по-научному – метеоризмы. Но это здесь ни причем. Разве ты не слышишь этот ужасный гул?

– Ничего не слышу, – сознался мистер Хунгертобель.

– Ты глухой как пень. Я рассказывала господину капитану про корабль "Мария-Луиза"…

– Ты бы еще вспомнила о "Титанике".

Верховен помог леди лечь в её постель и включил "Баюшки-баю-5" – электронный прибор, показанный беспокойным пассажирам, главным образом тем, кто в первые дни круиза не может заснуть из-за перемены обстановки.

Пожелав супругам Хунгертобель спокойной ночи, Верховен кинулся догонять Ульпиду Баянову. Поскольку она уже порядком оторвалась, ориентироваться пришлось по запаху. Следуя в кильватере Ульпиды Баяновой, Макс чувствовал её запах – запах опавших, прелых листьев. Наконец он догнал её. Она была в ночной сорочке, слава богу, не прозрачной. Сомнамбула поднялась на смотровую палубу. Отсюда хорошо был виден крейсер, висевший в пространстве практически рядом, в четырех гектометрах. Громадная зловещая глыба, усеянная огнями. Теперь понятно, почему Ульпида пришла сюда. Крейсер тоже своего рода небесное тело.

И тут Верховен увидел до предела растянутую гармошку штормтрапа, временно соединявшего оба корабля в единое целое. Вот она причина звука! Гул машин крейсера передавался через трап! Примерно, как глухой Бетховен мог слышать звуки рояля посредством трости, уткнув один её конец в рояль, к другому прижавшись подбородком.

Первый капитан отдал должное слуху госпоже Хунгертобель. Надо будет при случае извиниться и сказать, что она была права.

Тем временем сомнамбула завершила свой мистический обряд и направилась обратно. Верховен проводил Ульпиду до её двухместной каюты, и когда та легла в койку, заботливо укрыл её простыней. Соседка Ульпиды выглянула из-под одеяла. Увидев, что это командир лайнера, она сбросила маскировку и спросила страшным голосом:

– Господин капитан, вы не в курсе, когда начнут насиловать женщин?

– Насиловать? Кто?

– Ну этот, как его?.. Полковник Базьяр со своей солдатней.

– Я надеюсь, что до этого дело не дойдет. И мысленно прибавил: "В любом случае, вам это не грозит".

– Вы полагаете… хм…

Верховен устал от этих полусумасшедших старух. Идя коридором первого класса, он думал: почему они, тихо мирно прожив свои гарантированные сто лет, зачастую не выходя за околицу родных городишек, – вдруг срываются с места и летят в чертову даль, таскаясь по круизам со своими фобиями, причудами, колясками, собачками, камердинерами…

Роскошные двери люкс-каюты N94, двухкомнатной, с джакузи и прочим, прочим, прочим, что можно купить за бешеные деньги, сторожил пес Джек. Он был совершенно голым и вел себя как все собаки: почесывался задней ногой, искался, ловя на теле несуществующих блох, вылизывался. В приливе усердия попытался лизнуть собачью радость, но не дотянулся и гавкнул с досады.

Завидев Верховена, Джек рванулся, гремя цепью, прикованной к ручке двери, гавкнул для порядка и, виляя задом, стал ластиться, тереться об ноги капитана, подпрыгивал, стараясь лизнуть в лицо или мимолетно приласкавшею его руку.

– Фу, Джек, лежать!

Джек послушно лег под дверь и спросил человеческим голосом:

– Который уже час, капитан? Скоро ли подъем? Кажется, пробили четыре склянки и вот-вот ударят пять. Замерз как собака, у вас тут сквозняки гуляют.

Видимо Джеку было скучно коротать ночь в одиночестве. И он рад был перекинуться с кем-нибудь словом.

– Половина пятого, мистер Джекрой… тьфу ты, Джек.

– Благавдарю. Уже скоро! Гав-гав!

– Передайте мое почтение мадемуазель Лу. Простите, Лупердии.

– Непрррремноо. Ррргав! Гав! Уууууу!

Под аккомпанемент тоскливого воя пса Джека, Верховен подумал, что бы сказали его, Верховена, подчиненные, если бы первый капитан лайнера вот так бы выл и гремел цепью под дверью Наташиной каюты? А ведь мистер Джекрой по общественному статусу был неизмеримо выше Макса Верховена. Ибо мистер Джекрой был генеральным директором межпланетной корпорации "Кентавр+", а мадемуазель Лу была всего лишь его секретаршей, одной из. Почти целый год мистер Джекрой оставался адекватен себе, то есть мистером Джекроем – магнатом, почетным и реальным членом всяких комитетов, фондов и прочего, одним словом – столпом общества. Но на время месячного отпуска хозяин и слуга менялись местами. Ничтожная девчонка, пустая, ничего не значащая, становилась госпожой, а солидный господин – её верным псом. Причем капризно требовала от окружающих называть себя полным именем – Лупердией, а своего раба – Джеком и никак иначе.

Мистер Джекрой утверждал, что после такой терапии, снобизм надолго исчезает, как отступают приступы геморроя после сеанса лечебного вибромассажа.

– Вот моя жизнь, – сказал себе Верховен. – Гоняться по ночам за лунатиками и подыгрывать извращенцам.

Он зашел в полутемный бар, работавший круглосуточно. Флориан обслуживал единственного клиента. Этого парня, Хорнунга. Из-за которого поднялась вся кутерьма. Верховен из вежливости сел рядом на высокое сиденье, локтем уперся в стойку.

– Что пьем? – спросил командир лайнера у гостя.

– "Большую Медведицу", – ответил Хорнунг. – Хорошо тормозит. Выпейте за компанию.

– Нет, – сказал Верховен, – слишком поздно для крепких напитков… или рано. А впрочем, Флориан, плесни мне чего нибудь послабее…

– "Малую Медведицу"?

– А в чем разница?

– То же самое, только больше содовой.

– Нет, что-нибудь из старой классики.

– У меня есть кюрасо, – сказал бармен, – или, если вы предпочитаете, немного бенедикта.

– Пожалуй, кюрасо.

Флориан был толстый, лысоватый человек, с кофейным родимым пятном в полчерепа, большими покатыми плечами и презрительно-обиженным выражением на толстых лиловатых губах.

Как истинный южанин, умеет быть чрезвычайно любезным, если только он в духе, но если не в духе, – это сущий дьявол.

Верховен сделал глоток и прислушался к ощущениям. Вино было с превосходным послевкусием.

– Спасибо, Флор.

– Утренний рацион?

– Да только полегче.

– Когда только закончится эта чехарда? – тяжко вздохнул Флориан, выдавая заказ. – Чертов упырь – полковник – распугал всех моих клиентов.

И бармен заурчал шейкером, смешивая превентивный коктейль для какого-нибудь смелого посетителя.

– Я бы тоже хотел это знать, – ответил Верховен, беря заказ: чашку бульона из сублимированных кубиков и кофе.

Нехотя цедя сквозь зубы теплый бульон, Макс взглянул в зеркало, висевшее на стене за стойкой. Из зеркала смотрел бледный автопортрет с серьезными глазами всех автопортретов. "Круглая глупая физиономия. Такого человека грех не обмануть. И еще эта дурацкая бороденка-мини: узкая полоска от нижней губы до конца подбородка. Жалкая попытка удлинить лицо, как у актера реала Брита Хогарта. Сбрею к чертовой матери, ведь у меня же правильный крепкий подбородок".

– Вы прекрасно держитесь, капитан, – подбодрил сидящий рядом человек. Он был проницательным.

– Вы тоже, – любезностью на любезность ответил Верховен и хотел продолжить: "хотя вам легче, у вас под рукой ходят только двое, а у меня…", но передумал. Не стоит обижать человека только потому, что сам не в духе. Однако этот дальнобойщик с чеканным профилем и густыми гладкими волосами был чем-то неприятен Максу. Наверное, тем, что в самый ответственный момент низвел его роль первого капитана до положения статиста, от которого ничего не зависит. А это так унизительно. И еще, наверное, своей силой духа и, конечно, молодостью. Интересно, сколько еще лет Верховен сможет конкурировать с такими парнями, прежде чем Наташа уйдет к одному из них? Неравный брак – это всегда унизительно.

Макс с горькой усмешкой отметил, что словечко "унизительно" у него стало таким же ходовым, как слово "ужасно" у госпожи Хунгертобель. И это тоже было унизительным.

А впрочем, разозлился Макс, кто сказал, что он собирается оформить с ней отношения? Ты просто трус, сказал себе Верховен, нет в тебе гражданской смелости. Ты боишься ответственности. Ищешь отговорки. Ожегшись на молоке, дуешь на воду…

Верховену захотелось "Медведицы", причем "Большой".

Нет, не хватало только заняться поисками истины на дне стакана с виски.

– Что за кольцо вы ему предлагаете? – сказал командир лайнера, принимаясь за кофе.

– Вот это, – показал Хорнунг кулак правой руки.

– Секретная разработка Федерации? Откуда оно у вас?

– Вы разве не слышали, когда я говорил об этом Базьяру?

– Я думал, вы морочите ему голову. А на самом деле это новый способ борьбы с террористами. Например, бомба с дистанционным управлением. Только они ведь не дураки.

– Это настоящее магическое кольцо. Мне передал его Альвис, премудрый карлик, по поручению бога Одина.

– Вы это серьезно? Кажется, вы слишком много выпили крепкого… Что касается меня, я рационалист, не верю в богов, магию и чудеса типа deus ex machinа.

– А мы и останемся в рамках рационального. Я был за порогом этого мира. И оказалось, что Тот мир – лишь продолжение нашего… Вот, кстати и решение проблемы скрытой массы вселенной. Вам, как человеку, не чуждому космоса, известна эта теорема Ферма нашего времени?

– В общих чертах, – замялся Верховен, который о скрытой массе вселенной услышал в первый раз. – Помнится, что-то такое нам сообщали на лекциях по общему курсу астрономии, когда я учился в Летно-технической Академии.

– Ну, я не имею столь престижного диплома, потому и работаю простым дальнобойщиком. Но в пути бывает много свободного времени. Использую его для самообразования.

"Мне бы ваши заботы", – подумал Верховен, смакуя вино.

– По моему мнению, – продолжал Хорнунг, – загробные миры как раз и составляют ту давно искомую и пока неопределимую массу. Ну так вот… А всё сущее вместе – лишь комбинация чисел. Мир есть число, говорили древние. Скажите, чем отличается магическое заклинание от кодированной команды, загружаемой в компьютер? Ничем. Для знающего человека компьютер под название UNIVERSAL так же отзывчив, как и компьютер обычный. Колдун – всего лишь хороший программист. Значит, волшебство, или то, что мы называем волшебством, объективная реальность и может работать.

– А как насчет бессмертия? Это тоже правда?

– Бессмертие чревато монументом, – Хорнунг отхлебнул виски из высокого бокала. – А еще вспомните жену Лота.

– Загадками изъясняетесь? Я вот тоже вспомнил одну загадку. В древних скандинавских сагах говорится о некоем Мировом Волке, который в неопределенном будущем вырвется из-под власти богов. И эта будет их Последняя битва. После чего мир погрузится в хаос.

– Я видел этого Волка, – сказал Хорнунг.

– Тот Волк всего лишь идея Мирового зла, – Верховен опустошил свой бокал, – а его воплощением в нашем мире будет Гаэтано Каземиш Базьяр. И мы своими руками отдадим ему власть над миром. Что вы скажите на это?

– А если он взорвет лайнер? Две тысячи с лишним пассажиров, пятьсот человек команды. – Под тонкой кожей на скулах Хорнунга затрепетали желвачки. Какой тут выбор?

– 2500 человек в конце концов ничто по сравнению с миллиардами, живущих в звездных системах…

– Вы готовы выбрать это меньшее зло? – Глаза Хорнунга сузились, он был напряжен, будто ожидал удара по голове.

– Нет, – после страшного молчания произнес Верховен. – Я скорее пущу себе пулю в лоб…

Командир лайнера вцепился в свои волосы, словно хотел содрать с себя скальп, и все повторял:

– Что выбрать? Как нам выйти из этой ситуации? Как? Как?..

Мультивиз на руке Верховена пискнул и заверещал потешным голосом: "Пора на работу! Пора на работу! Пора…" Командир лайнера мгновенно пришел в свое обычное состояние, глянул на часы. Черт! Сорок пять секунд до начала вахты!

Извинившись, он наскоро попрощался с дальнобойщиком и выбежал из бара. Что бы ни случилось, офицер не должен опаздывать на службу, потому что это дело чести. Верховен вскочил в шахту лифта. Склянки были пять часов, когда первый капитан вошел в рубку управления.

– Командир на мостике! – отдал команду мичман Питер Вересс, заметивший Верховена первым.

Все подтянулись.

– Доброе утро, господа, – приветствовал команду Верховен.

Второй капитан Эдгар Кобзец козырнул и доложил:

– За время вахты происшествий не было. Крейсер активности не проявлял. Второй капитан вахту сдал.

– Первый капитан вахту принял, – отчеканил Верховен, твердо глядя в светлые форельные глаза своего заместителя. – Замечаний… нет.

Эдгар Кобзец поспешно вышел из рубки. Верховен посмотрел ему вслед. Теперь ему тридцать, но он все также молод. Эдгар всегда будет моложе Макса на десять лет. Но и теперь его красивое лицо, запечатленное на фото, которое в свое время сделал Привратник, мало изменилось. Разве что затвердело, избавившись от юношеского идеализма.

15

Прошла неделя. Пассажиры круизного лайнера привыкли жить под "дамокловым мечом", уже вовсю веселились в барах, дискотеках, дансингах. В кинотеатрах шли реал-фильмы, на подмостках театров давали представления так называемых "совместных (со зрителями) действий", недавно вошедших в большую моду. В казино делали ставки, крупье с хищным лицом сгребал лопаткой проигранные жетоны в лоток. Большой и малый бассейны были полны шумных купальщиков. Экраны виртуальной реальности превращали унылое помещение в беспредельную морскую даль, подернутую загадочной голубой дымкой. Из-за тех призрачных кулис, искусственно созданная циклопическим качающимся механизмом, быстро шла волна, с круглым веселым плеском опрокидывалась и прозрачным пластом вытягивалась до предела, положенного ей песчаной полосой. На белом коралловом песке и в шезлонгах лежали загорающие, нежась в лучах ультрафиолетовых ламп. Молодые не скрывали красоту своих тел, были полностью обнажены, старым людям приходилось прибегать к портняжным ухищрениям.

Условными утрами и вечерами все гуляли на смотровой палубе, с замиранием сердца разглядывали военный корабль как экзотического тигра. Дамы щеголяли нарядами (вот когда не возбранялось одеваться), блистали драгоценностями, мужчины – остроумием. Однако при всем старании дамы не могли переплюнуть омерзительно-восхитительную мадемуазель Лупердию, всегда водившую на поводке своего верного Джека. Виляя воображаемым хвостом, Джек обнюхивался со встречными лохматыми и гладкошерстыми сучками, которых некоторые экзальтированные дамы выводили гулять.

Неожиданно Гаэтано Базьяр разрешил команде лайнера начать ремонт двигателя. Это означало, что близится час освобождения. Правда, восстанавливать антенны связи запрещалось по-прежнему. Но люди радовались хотя бы небольшой уступке со стороны космического бандита. На другой день, пока еще шли восстановительные работы, Верховен, Хорнунг и Гаэтано Базьяр встретились в кают-компании лайнера и обговорили условия полюбовного соглашения. Долго спорили, торговались, выпрашивая себе выгодные условия и гарантии безопасности. Наконец соглашение было выработано. Во многом оно держалось на честном слове высоких договаривающихся сторон. Но поскольку все трое были людьми чести, хотя каждый понимал это понятие по-своему, риск был оправдан. Там же, на заседании, Базьяр сказал, что его племянник прибудет к месту рандеву с часа на час.

Племянник прилетел на небольшом транспортном корабле, без вооружения. Транспортник привел на жестком буксире многострадального "Орла". Хорнунг со своей командой осмотрели родное судно, заглянули в каждый уголок. Не без трепета душевного командир Хорнунг зашел в тесную рубку управления. К его радости следы погрома были тщательно устранены. Еще большей радостью было сообщение Фалда из машинного отделения, что конвектор тахионного ускорителя отремонтирован и находится в превосходном рабочем состоянии. Зальц из грузового отсека сообщил, что контейнеры с грузом так же в полном порядке, герметизация не нарушена, кроме одного бидона, который вскрыли, чтобы посмотреть его содержимое. Амбра в этом сосуде, конечно же, испортилась, протухла, воняя неимоверно. Пришлось бидон выбрасывать в космос через систему мусоросброса.

Покидать родной корабль не хотелось. Но по условиям соглашения команда "Орла" должна находиться на круизном лайнере до прибытия в порт Ках-ор-Ланг на Фениксе. На том же лайнере в каютах для VIP-персон отправятся Гаэтано Каземиш Базьяр с личной охраной и племянник его Гаэтано Каземиш Квантер. Он уже был произведен в старшие офицеры, носил два погона и потому несколько смягчился характером.

– Поздравляю с повышением, – сказал Хорнунг ему при встрече в обеденном зале.

– Благодарю, – любезно ответил Гаэтано Каземиш-младший, зардевшись, как женщина.

– Пророческие были ваши слова, – сказал ему Фалд, – насчет круиза. Если помните, вы обещали устроить нам круиз…

– Мы, Каземиши, слов на ветер не бросаем, – беззлобно отозвался Квантер и вновь повернулся к Хорнунгу: – Довольны ли вы состоянием вашего корабля, господин капитан?

– Я удивлен. Признаться, я уже попрощался с ним навсегда…

– Знали бы вы, через что я прошел, вырывая его из цепких лап бюрократов!

Хорнунг изобразил вид чрезвычайной признательности. Дипломатия. Приходилось быть сдержанным. Умный Фалд это тоже понимал. И лишь молодой экспансивный Зальц, испорченный к тому же каторгой, все кипел негодованием. Тогда Хорнунг сильно наступил ему на ногу.

– Вам повезло, что ваш груз не знали куда применить. Попробовали, не годится ли в пищу, но на вкус – гадость ужасная. Двое грузчиков чуть не отравились.

Говоря это, Каземиш-младший налегал на шведский стол. Видно было, что обилие продуктов смутило молодого офицера, как по началу смущает новичка количество неприятеля во время атаки. Но потом, справившись с сердцебиением, молодой вояка отчаянно кидается в бой.

Когда расходились по каютам, капитан "Орла" дал себе слово, что не допустит штурмана к полетам, пока он не пройдет психотерапевтический курс реагрессивности.

И вот, уйдя из враждебных объятий крейсера, оставшегося дежурить в нейтральном пространстве, круизный лайнер в сопровождении транспортника прибыли в порт Ках-ор-Ланг. Планета Феникс звездной системы АН-4376 так же была неприсоединившимся миром, но в отличие от Великофрикании, враждебности к Федерации не проявляла, имела с ней торговые и дипотношения. Здесь жили в основном потомки выходцев из Юго-восточной Азии с планеты Земля. Народ шумный, веселый, но законопослушный и работящий, во многом сохранивший традиции пращуров.

Они остановились в центре большой площади. Вышли из наемной машины. Вокруг кипела жизнь во всех её проявлениях. Кругом качались фонарики, пестрели, развевались на ветру какие-то знамена и разноцветные ленты. Далекие дома, окружавшие площадь, имели крыши с загнутыми углами, казалось, дунет ветер чуть сильнее, и чешуйчатые крыши взлетят, как драконы.

– Красиво здесь, – сказал Хорнунг, оглядывая окрест.

– Просто замечательно, – подтвердил Верховен, поглаживая гладко выбритый подбородок.

– Но чего-то не хватает, – не унимался капитан "Орла". – Некоего организующего центра.

– Вроде монумента, – буркнул Фалд.

– Да, тут самое место памятнику какому-нибудь вояке, – поддержал Зальц.

– Скажите, Квантер, – обратился Хорнунг к молодому офицеру, который, впрочем, в целях маскировки был одет в штатский костюм и просил называть себя просто, без чинов, – вам бы хотелось, чтобы здесь стоял памятник вашему славному дядюшке?

По лицу Каземиша-младшего было видно, памятник кому желал бы он здесь лицезреть.

Наконец из машины вылез Гаэтано Каземиш-старший, долго не решавшийся показаться на людях в штатском платье. Легкомысленно яркий костюм местного покроя на нем нелепо топорщился. Базьяр разглядывал себя так, словно удивлялся: ужели это я?! Тьфу, мерзость какая!

– О чем вы тут говорите? – подходя вплотную, с подозрением спросил обиженный вояка, которому приходилось маскироваться, находясь на чужой, суверенной территории. Веки у него были воспаленными, красными, как у бультерьера. Видно было, что он провел не одну бессонную ночь.

Племянник вкратце передал дядюшке содержание разговора насчет памятника.

– Еще увидят, – самодовольно заверил Базьяр.

– И даже раньше, чем вы думаете, – отозвался Хорнунг.

– Ну, хватит разговоры разводить, – нетерпеливо сказал Базьяр, – дайте же мне, наконец, кольцо! И разойдемся как в пространстве корабли. Только имейте в виду, Хорнунг, что если вы попытаетесь меня надуть, прежде всего пострадают ваши друзья. Мои люди без колебаний продырявят им головы.

Базьяр кивнул на четырех головорезов, которые стояли возле второй машины, держа руки под мышками, на рукоятках спрятанных пистолетов. Штатская одежда на охранниках сидела так же нелепо и вдобавок трещала по швам. Вид у них был боевой, как у бойцовых петухов. Но не совсем решительный, наверное, от осознания нелегальности своего положения здесь.

Хорнунг посмотрел на подарок Одина, мысленно с ним прощаясь, и стал снимать его с пальца. Кольцо заупрямилось. Удивительным образом оно уменьшило свой диаметр, плотно обхватив палец. Между прочим, эту особенность Хорнунг заметил уже давно, но думал, что палец его просто распух. Так или иначе, но кольцо не снималось. Базьяр смотрел на потуги Хорнунга со звериным недоверием. В его желтых тигриных глазах блистали нехорошие огоньки. Какие мысли у него мелькали в голове, можно было догадаться – Каземиш-старший схватился за рукоять своего кинжала.

Как человек чести Хорнунг с ужасом подумал, что придется пожертвовать пальцем. Выручил Зальц. Он ел хубаб, обильно сочащийся маслом. Хорнунг смазал этим маслом палец, повертел кольцом, и оно ме-длен-но миновало побелевшую костяшку фаланга.

Базьяр сцапал кольцо и стал примерять.

– Дядюшка, дайте мне примерить, у меня пальцы тоньше, – сказал Каземиш-младший, шумно глотая слюну.

Базьяр по-собачьи ощерился на племянника и напялил наконец-то вожделенное кольцо на средний палец левой руки.

– Бессмертия… – прохрипел он, повернул камень справа налево и выставил руку вперед, – хочу!

Хорнунг полагал, что старый вояка прежде всего испытает силу кольца, и даже боялся коварства с его стороны. Но вояка оказался озабочен прежде всего своей старостью и вероятностью случайной смерти.

Метаморфоза началась сразу, как только прозрачный бриллиант стал кровавым рубином. Это походило на процесс кристаллизации, только в ускоренном темпе. Чрезвычайно ускоренном! Неизвестно, какие силы начали работу, но результат этой ужасной работы был виден отчетливо.

Красная искрящаяся волна трансмутации побежала по руке с кольцом. Базьяр хотел вскрикнуть, безмолвно открыл рот, но тут же закрыл его, успев судорожно вдохнуть последний глоток воздуха. Широко открытые глаза уставились на Хорнунга. В них не было даже боли – всего лишь удивление. Волна холодного пламени быстро охватила плечо, шею, и вот уже забронзовели скованные конвульсией челюсти, засверкал бронзовый лоб и сдвинутая на макушку треугольная шляпа. Еще какое-то мгновение жили глаза, но и они померкли, стали слепыми, как у статуи. В последнем порыве, скорее рефлекторном, Базьяр схватился живой еще рукой за сердце, да так и замер. Холодное пламя скатилось по ногам и ушло в землю, превратив небольшой пятачок каменной мостовой в металл, намертво спаянный со ступнями статуи.

Кавалер ордена Железного меча, блиц-полковник Гаэтано Каземиш Базьяр обрел наконец вожделенное бессмертие. Теперь он присоединился к сомну великих воителей, стал одним из них, как Саргон, Наполеон, Александр Македонский, Чингиз-хан, тоже мечтавших о бессмертии.

Если особо не придираться, позу вновь отлитой статуи можно было принять за величественную. Базьяр стоял, простерев руку к горизонту, другую, – приложив к сердцу, словно всем людям желал счастья и видел своими слепыми глазами, где оно находится, и указывал туда дорогу.

Племянник был ошеломлен дядюшкиным внезапным возвышением. Как, впрочем, и все остальные, все, кроме Хорнунга. Видя, что хозяин мертв, а в этом уже не приходилось сомневаться, охранники решительно сели в свою машину и умчались прочь.

Хорнунг огляделся и заметил, что площадь теперь действительно обрела законченный вид. К центру притяжения стали стекаться люди. Подъехал автобус с туристами, возможно, даже это были туристы с круизного лайнера "Впечатление". "Вы не знаете, кому поставлен памятник?" – спрашивали наиболее любопытные из них. "Очевидно, это какой-то местный общественный или политический деятель", – строили догадки другие.

Сконфуженный гид лихорадочно листал свою электронную записную книжку и безрезультатно совещался с водителем автобуса.

– Памятник надо было вознести на пьедестал, – сказала одна умная туристка.

– Вы слишком требовательны к малоразвитой культуре, – заступилась за местных жителей другая туристка.

– Нет, – сказал сопровождавший их мужчина, – Это сделано специально. Чтобы он был ближе к народу.

Такое предположение многим понравилось, и все стали фотографироваться на фоне монумента, рядом с монументом и даже фамильярно обняв его за бронзовое плечо. Но были примеры более почтенного отношения к бессмертному. Какая-то девушка сняла с себя большой венок, сплетенный из райских цветов, и повесила его на шею статуи. Кто-то положил цветы у бронзовых ног. Вот так и рождается культ, подумал Хорнунг.

– Что же вы теперь намерены делать? – спросил он обескураженного племянника, от былой гордости которого не осталось и следа.

– Не знаю, – ответил тот печальным голосом. – Без дядюшкиной поддержки меня съедят его завистники и противники…

– Иди ко мне в помощники, – сказал Фалд, – я научу тебя полезному делу. Если шкипер не будет возражать.

– Хорнунг замялся, хотя и чувствовал свою вину перед бедным племянником.

– Мне он не нравится, – процедил сквозь зубы Зальц.

– Нет, спасибо, – сказал Каземиш-младший, – я, наверное, останусь здесь. За дядюшкой буду присматривать. От птичьего помета его очищать. А то их тут вон сколько летает, и все гадят… Продам космический тягач… или буду сдавать его в аренду, начну свой бизнес. Здесь, оказывается, жить можно, вопреки вранью департамента пропаганды.

Племянник, не прощаясь, скрылся в пестрой толпе.

Из последней реплики бывшего офицера центавриане поняли, что для великофриканца, при всей их любви к выспренним восклицаниям о служении родине, прикарманить народное достояние так же просто, как выпить стакан воды.

Дурной пример заразителен. Поэтому Хорнунг с меньшими угрызениями совести, чем ожидал, подошел к статуе и снял с её пальца кольцо Улля. Кольцо, как и предполагалось, легко поддалось.

– Вы позволите? – сказал, протягивая крохотную ладошку, какой-то маленький седобородый человечек, подошедший незаметно.

– Что вам угодно? – спросил Хорнунг. – Кто вы такой?

– Мне угодно получить назад кольцо Улля, – тонким голоском ответил человечек, – ведь оно вам больше не нужно, я полагаю. А зовут меня Альвис, не узнаете?

– Бог мой! Альвис? – удивился капитан "Орла", узнавая премудрого карлика.

– Бог – Один, а я всего лишь его слуга.

– Привет, Альвис, – Хорнунг осторожно пожал хлипкую ладошку гнома. – Вот ваше кольцо, в целостности и сохранности. Можешь передать его своему хозяину и в придачу мои слова благодарности.

– Обязательно передам, – ответил Альвис, надевая на крохотный пальчик явно большое кольцо.

Капитан вдруг засмущался, хотелось сказать гному какие-то добрые слова, но ничего в голову не приходило. Но Альвис и так все знал и понимал без слов и мудро улыбался. Он знал даже то, что Хорнунг узнает лишь через несколько дней.

И вдруг Альвис исчез. Словно его никогда не было.

– Вот, Макс, – обратился Хорнунг к капитану Верховену, – только что вы видели жителя запредельных, магических миров, о которых я вам рассказывал.

– Чудеса, – выдохнул Верховен, хватаясь за голый подбородок.

– Никаких чудес, – сказал умный Фалд. – Возможно всё, что мыслимо.

– Всё в законе, – подтвердил Зальц. – Как на зоне.

* * *

На следующее утро грузовой корабль "Орел" покинул гостеприимный порт Ках-ор-Ланг на Фениксе и взял курс к созвездию Центавра.

Если бы космическая пустота не была столь безнадежно глухонемой, то пролетающие мимо метеориты могли бы услышать лихую песню дальнобойщиков, которую ревели в три глотки хорошие парни, собравшиеся в уютной кают-компании, за рюмкой доброго вина:

Ты лети, моя ракета,

Путь-дорога далека,

Посылает Генриетта

Нам привет сквозь облака.

Обниму тебя, родную,

Поцелую горячо,

И до самого рассвета

Буду жрать твой суп-харчо!

* * *

Подходя к своему дому, выстроенному в колониальном стиле, стоящему на зеленом холме с редкими небольшими соснами, Вёльд Хорнунг увидел свою жену. Марта стояла на западной веранде, двумя руками поддерживая округлившийся живот.

Три ступени вверх и – горячий долгий поцелуй. Потом Хорнунг приложил ухо к её животу и услышал шевеление новой жизни.

– Об этом сюрпризе ты говорила мне по Спейс-Сети?

– Да, – засмеялась жена. – Я так счастлива!

– Кто?

– Мальчик, – ответила Марта. – Он такой непоседливый, так и рвется наружу. Боюсь, не доношу, рожу семимесячного.

– Это не страшно. Главное, что наконец-то получилось.

– Ума не приложу, как это вышло? Ведь мы уж и не чаяли…

– Зато я знаю… Но это долгая история.

– Дорогой, как мы его назовем?

– Назовем его Элзором. Он будет любящим сыном и храбрым мужчиной.

КОНЕЦ САГИ

Примечания

1

Денежная единица Великой Фрикании.

2

Угощение.

3

Иногда переводят как Валгалла (Прим. автора).

Content

Владимир Колышкин
Combat

Часть первая ПОЛИГОН

1

2

3

4

5

6

Часть вторая ТЮРЯГА

1

2

3

4

Часть третья КАТОРГА

1

2

3

4

5

Часть четвертая ПОБЕГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания