Никита Александрович Благовещенский

Расчленение Кафки. Статьи по прикладному психоанализу

Сад камней и дорога в Зазеркалье

Странное это занятие — писать предисловия к книгам, относящимся к такой специфической интеллектуальной традиции, как классический психоанализ.

Чувствуешь себя уличным зазывалой, заманивающим доверчивую публику потратить свое время на нечто, показавшееся тебе достойным людского внимания. Но ведь сколько людей, столько и мнений. Не говоря уже о том, что психоаналитические размышления — пища для ума предельно своеобразная, принять и переварить которую могут лишь очень немногие, специально к этому подготовленные читатели. К ним я и буду обращаться, попутно стремясь пробудить у случайного человека, взявшего в руки эту книгу, желание пройти такую подготовку, чтобы вкусить и от этих радостей, доступных в сегодняшней России далеко не каждому.

Никиту Благовещенского я знал много лет. Знал как многообещающего студента, как автора уникальных и беспрецедентных для России текстов (двух монографий, множества научных статей и популярных публикаций и т. д.), как соратника по ряду проектов (среди которых ежегодник «Russian Imago» и Всероссийская ассоциация прикладного психоанализа), как коллегу-преподавателя, курсы которого, такие, как, скажем, «Психоанализ педагогического процесса», исчезли с его уходом, поскольку были абсолютно уникальными.

Никита прожил недолгую, но интеллектуально очень весомую жизнь. И я не побоюсь сказать, что в этой жизни ему очень повезло, как, впрочем, и нам в жизни повезло с ним. В нужное время он оказался в нужном месте, и, что самое главное, оказался готов к этому. В просторечии такая ситуация как раз и называется предельным уровнем везения.

В истории каждой глобальной по своему духовному потенциалу интеллектуальной традиции, — а психоанализ, несомненно, следует отнести к таковым, — есть периоды, когда базовые идеи такой традиции подвергаются широкой экспансии, демонстрируя свою объяснительную мощь и интеллектуальную привлекательность. А бывают периоды, когда ведется менее яркая, но также необходимая кропотливая переработка этих броских идей в прикладные методики и их апробации. Как говорится, время разбрасывать камни, и время их собирать. Разбрасывать в порыве спонтанного самовыражения, не знающего преград и практических резонов, а собирать уже для строительства чего-то более простого и практичного, нужного обычным людям, потребителям, готовым принять построенное в свой обыденный мир и заплатить за это строителям.

Никита Благовещенский был героем как раз периода разбрасывания камней в российском психоанализе, периода «бури и натиска», когда возрожденная психоаналитическая традиция отстаивала свое право быть и считаться фундаментальным идеологическим основанием нового «неолиберального» мировоззрения целого поколения отечественных интеллектуалов. Нечто подобное в свое время, ровно сто лет назад, совершили отцы-основатели данной традиции — Зигмунд Фрейд и Карл Густав Юнг, переписка которых, а точнее, ее эмоциональный фон является своего рода камертоном, по которому настраивается на креативный подвиг каждый новый отряд первооткрывателей бессознательного.

Ощущение, описанное Фрейдом в «Тотеме и табу» как радость маленького ребенка, обнаружившего в темном лесу светлую поляну, полную прекрасных цветов и вкусных ягод, и желающего поделиться со всеми окружающими этим открытием, сегодня в российском психоанализе уже мало кто помнит. Период радостных открытий остался позади, наступило время сбора урожая и его планомерной утилизации. Изначальный период пленительной интеллектуальной игры и спонтанной самореализации, пришедшийся в России на 90-е годы прошлого века и на самое начало века нынешнего, теперь уже позади для всех нас. Кроме Никиты. Он же остался в нем навсегда и превратился в своего рода символ, напоминающий нам о том, что психоанализ — это не столько тяжелый труд, сколько высочайшего уровня наслаждение, редкая возможность относительно безнаказанного приобщения к радостям детской игры, размывающей границу между реальностью и творческой фантазией.

Чуть ниже мы поговорим об амбивалентности (двойственности) данного личностного символизма, а пока попробуйте, вдохновленные столь пафосным анонсом, прочитать работы, собранные под обложкой данной книги. Прочитайте, а потом продолжим наш разговор.

* * *

Ну что, прочитали?.. А кто сказал, что будет легко? Кто сказал вам, что на нашей поляне, уже порядком потоптанной поколениями адептов психоанализа, ягоды и цветы даются без труда, а значит, без радости и гордости от значимости и красоты свершенного? Вам странно слышать подобное? И все же это так.

Определенный труд мы с вами уже проделали. Давайте же не будем останавливаться на полпути и попытаемся достичь-таки обещанного мной позитива в эмоциональной и интеллектуальной областях.

Итак, что это было?

На первый взгляд, методичное до занудства прикладывание к различным сферам отечественной и квазиотечественной (эссе «Русский Кафка») культуры цитат из произведений классиков постфрейдовского (так называемого «современного») психоанализа, таких как М. Кляйн, О. Кернберг, X. Когут, X. Спотниц, Дж. Сандлер, Д. Рапапорт, Д. Ранкур-Лаферрьер и, особенно, Харольд Стерн, с которым Никиту связывали годы весьма продуктивного для него личного общения.

Нам сегодняшним, уже отвыкшим от цитатничества времен торжествующего марксизма-ленинизма, порой бывает непонятен смысл подобной, уже ставшей канонической, организации психоаналитического текста. А ведь этот смысл, будучи понятым, поражает своей простотой и глубинной обоснованностью.

Работа с бессознательным — личным или же коллективным — всегда представляет собой весьма рискованное занятие, связанное с намеренным отходом от почвы проективных иллюзий, называемых нами «реальностью», и вступлением на зыбкую поверхность эмоционально окрашенной и фантазийно преобразованной памяти, которую основоположник психоанализа Зигмунд Фрейд как раз и назвал «бессознательным», объявив его истинно и единственно реальным.

Соответственно, в отличие от реальности, бессознательное — это не поверхность, а среда, вязкая и агрессивная, в которой легко потерять ориентиры со всеми вытекающими из подобной дезориентации последствиями. Опора на реальность тут теряет свои несомненные для обыденной жизни преимущества, поскольку сама реальность суть защитный экран, отделяющий нас от бессознательного. Задача этого экрана — не допустить в период бодрствования ни малейшего контакта с бессознательным, контакта, пафосно названного Юнгом «нуминозным опытом», т. е. опытом общения с Божеством. И потому им можно смело пренебречь при реализации любой — как терапевтической, так и исследовательской — экспансии в бессознательное.

Так как же быть, как подступиться к бессознательному, на что опереться при работе в этих глубинах? Только на опыт предшественников, зафиксированный в их текстах. Поэтому цитаты из работ опытных психоаналитиков становятся своего рода путеводными вехами, обозначающими проторенные тропы в этой туманной зыби.

Но куда ведут эти тропы? Какова цель исследовательской экспансии в бессознательное? Цели эти каждый выбирает сам; но если отбросить все защитные иллюзии и рационализации, то цель всегда одна — познать самого себя, измениться на основе переживания этого знания и получить право и силу помогать другим при попытках совершения подобного рода изменений.

Никита Благовещенский выбрал один из самых сложных и одновременно самых красивых — как говаривал Фрейд, «королевских» — путей в бессознательное. Вешками классических цитат он обозначал пути не к своим глубинным проблемам и личным комплексам (по крайней мере, не в тех его аналитических материалах, которые нам сегодня доступны). Он посягнул на большее и попытался понять «русскость» как основу нашей коллективной идентичности; понять для того, чтобы дать нам всем возможность прочувствовать ее и коллективно измениться в режиме сопротивления этой идентичности. Вероятно, что идея позднего Фрейда о «терапии культурных сообществ», среди которых основоположник психоанализа выделял тройку самых дефектных ментальностей — еврейскую, русскую и североамериканскую — запала Никите в душу и дала вполне конкретные плоды.

«Русскость» он искал и находил в ее отражениях — в особенности организации наиболее значимых фрагментов реальности (среди которых наибольшее его внимание привлекала школа как базовая модель социализации бессознательного и реклама как форма его дрессуры), а также в работах выдающихся и довольно-таки специфических творческих личностей (среди которых опять же особым его вниманием пользовались М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Белый, В. Ерофеев и Ф. Кафка).

Выбор в данном случае весьма индивидуальный и, казалось бы, случайный. Но результат налицо, даже при условии явной незаконченности проекта, где не хватает контрольного анализа выплесков массовой динамики бессознательного в культовых реакциях (к примеру, на кинофильмы как модели искусственных сновидений). Там, где нет контрольного анализа, там нет и обоснованных выводов. И их у Никиты нет. Сегодня мы просто не можем судить почему. Возможно, он просто не успел их сформулировать. А скорее всего, он сознательно создавал открытую систему, где выводы не очевидны, а результативны, где есть форма для размышлений, для самопознания и трансформации, есть система защитных рационализаций, своего рода путеводных камней в виде цитируемых им основоположений, а вот содержание переживания и творческого инсайта каждый читатель привносит от себя и уносит с собой.

Можно даже сказать, что сегодня и сами работы, сами мысли Никиты стали одним из таких вот путеводных камней. Для кого-то, возможно, это будет краеугольный камень его саморазвития, для кого-то — одна из вешек, обозначающая проторенные пути в решении парадоксальной задачи познания бессознательного, а кого-то и отпугнет, отвратит от повторения избранного автором пути.

Ведь его личностный выбор ухода в зазеркалье бессознательного через анализ отражений последнего в творчестве Франца Кафки и Венечки Ерофеева окончился трагично. Но он разбил очередную зеркальную стену, препятствующую нашему соприкосновению с истинной реальностью бессознательного. И мы знаем теперь, что возможно сделать еще один шаг в великом походе; шаг, который мы делаем по следам героя.

А герой останется в памяти. Останется, чтобы побуждать следующие поколения исследователей на продолжение экспансии и приближение к великим целям, ради реализации которых и было основано психоаналитическое движение (во всех смыслах этого слова).

В. А. Медведев,

директор Санкт-Петербургского гуманитарного института,

председатель правления Всероссийской ассоциации прикладного психоанализа

Часть 1. Расчленение Кафки

Глава 1. Русский Кафка

Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!

Полагаем, что следует объясниться, с чего это нас потянуло психоанализировать и интерпретировать Франца Кафку? Своих проблем нам что ли не достает? Да и своих русских авторов? Одни Пушкин с Гоголем чего стоят! А еще Федор Михайлович Достоевский, царство ему небесное. А тут вдруг какой-то Кафка. Мало того, что чешский австрияк, так еще национальности по российским понятиям какой-то сомнительной.

Можно, конечно, ограничиться ответом, что он нам просто нравится, но, вероятно, такой ответ просвещенную публику абсолютно не удовлетворит. Поэтому мы ответим, что вы не правы господа, совершенно не правы! Во-первых, провоцируют подвергнуть Кафку психоанализу поразительные совпадения в биографиях — его и Зигмунда Фрейда. И тот и другой родились в Богемии, и тот и другой происходили из семей евреев-коммерсантов, и тот и другой переехали из Чехии в Вену. Как евреи они были не полностью своими в христианском мире. Как нерелигиозные евреи были не полностью своими среди иудеев. И Фрейд и Кафка весьма сильно интересовались Россией: у Фрейда, как известно, самый любимый пациент — «человек-волк» — был русским, а самым любимым писателем являлся Федор Достоевский; Кафка в дневниках писал, что хотел бы поехать в Россию; с Россией связан и сюжет его рассказа «Приговор». (Карл Густав Юнг, возможно, назвал бы эти совпадения проявлением синхронистичности.)

Во-вторых, мы беремся доказать: мало того, что Франц Кафка совершенно русский писатель, так он еще к тому же и культовый русский писатель, и потому, несомненно, по-особому интересен русскому читателю. В России, так сказать, Кафка — больше чем Кафка. Недаром в эпоху перестройки он и его творчество обыгрывались в фольклорных текстах, что является высшей степенью признания массовой культурой… Но об этом речь впереди.

С другой стороны, Кафка может быть интересен и западному читателю, испытывающему интерес к «русскости», и с этой именно стороны, — читая его произведения, сопереживая его героям, идентифицируясь с ними, — западный читатель, как это ни странно, сможет лучше понять тайники и извивы «загадочной русской души».

Итак, почему Кафка русский, а если более конкретно — советский русский писатель? Да потому что проблемы, им поднимаемые, совершенно синтонны проблемам «совковой» души. Во-первых, сразу бросается в глаза то, что герои Кафки перманентно находятся в состоянии отчужденности, причем отчуждены они как от действительности, их окружающей, так и от своей самости, своей внутренней реальности. Постоянное их чувство — это чувство недоумения: что со мной происходит? Почему? За что? Квинтэссенцией этого недоумения можно считать то, что произошло с Грегором Замзой, героем «Превращения» Кафки, перевоплотившимся нежданно-негаданно в жука. Грегор — ребенок, чье существование в этом мире не было скрашено приятием и любовью «объектами самости»; его родители и сестра говорят о нем безразлично и безлично, в третьем лице — «он»; в результате Грегор и превращается в «него» — в не-человека, в нечто (помните голливудский фильм «The Thing»?), в чудовище, огромное безобразное, опасное (даже в собственных глазах) насекомое. Причем причин этой метаморфозы Кафка не называет, ему и в голову не приходит (так же как и Грегору) искать объяснения. Столь же необъяснимо все, что происходит с героями «Процесса» или «Замка» — так уж устроен мир, ничего не поделаешь.

Вероятно, такое чувство в какой-то степени знакомо всем, живущим в бюрократическом государстве и вынужденным с этим бюрократическим государством, с «бюрократической машиной», общаться. Австро-Венгерская империя, на территории которой жил и творил Кафка, была в этом плане, наверное, ничуть не лучше и не хуже прочих. Может создаться впечатление, что Кафка просто передавал свой личный опыт общения с государством. Но впечатление это ложное. Его современник и соотечественник Густав Майринк творил, например, совсем в ином ключе: он был фантаст и романтик и писал готические романы.

На творческий почерк Кафки наложило отпечаток его общее мироощущение, сформировавшееся, конечно, в раннем детстве. И основа этого мироощущения, повторимся, недоумение и непонимание происходящего. Оно было знакомо Николаю Гоголю и его персонажам. Помните, как горестно вопрошал Акакий Акакиевич коллег-чиновников: «За что вы меня мучаете?» Оно было знакомо и Владимиру Набокову (Александру Лужину и Цинциннату Ц.), и защитой от него была смерть. Но только в сталинской Советской России это мироощущение было доведено до совершенства, до «зияющих высот» и до «кафкианского» отношения к жизни всех и каждого. Человек понятия не имел, когда и за что его «возьмут»; когда он в глазах общества, друзей, близких, родных и своих собственных превратится в мерзкое насекомое — врага народа, диверсанта, отравителя колодцев, агента разведок всех враждебно настроенных государств, внутреннего диверсанта etc. От человека отворачивались все родные и близкие, но — что самое главное — он сам себя начинал оговаривать и чувствовать этим мерзким, гадким насекомым. А в действительности соответствующие органы — «компетентные органы», как они обычно назывались, — просто-напросто выполняли разнарядку, «план по валу»: велено тысячу человек арестовать — арестуем, велено десять тысяч — арестуем десять тысяч. Был бы человек, а статья и приговор найдутся… Даже удивительно, откуда мог заполучить такое восприятие мира Кафка, никогда не живший в России!

Второй особенностью, душевно роднящей Кафку с россиянами, является отсутствие интенции защищаться. Герои Кафки склонны капитулировать. Или, по крайней мере, их попытки защитить, отстоять свои интересы всегда оказываются неадекватными, хаотичными и неумелыми. Они защищаются инфантильно, по-детски, или как люди, впавшие в панику. Они наносят удары своими кулачками, зажмурив глаза, наугад, в пустоту, или замирают в оцепенении.

Точно так же ведут себя русские, попавшие в «кафкианскую» ситуацию: не сопротивляются, не защищаются, но цепенеют. Так вели себя практически все фигуранты показательных сталинских процессов, и этот стиль поведения остается в силе по сей день. Вспоминается анекдот времен застоя (а может быть, и более ранний): «Идет партсобрание. С трибуны бодро: „Пришла установка „сверху“ — завтра всем коллективно повеситься!“ Тут же робкий голос: „А веревку и мыло с собой приносить? Или раздавать будут?“» Не правда ли, очень похоже на Георга Бендемана, по приговору отца без долгих разговоров сразу бросившегося в воду?[1]

Третья особенность героев произведений Кафки — это безродность, отчужденность от семьи. Родственников, семьи либо вообще не существует, как у землемера К. из «Замка», либо ведут они себя предательски и враждебно, как семья Грегора Замзы из «Превращения», как отец Георга Бендемана из «Приговора», как родственники юного эмигранта Карла Россмана из «Америки». Точно такое же мироощущение характерно и для русских. Родственники терялись и семьи раскалывались во времена революций и гражданской войны, во времена сталинских чисток, во время войны Отечественной, во времена перестройки и последующих реформ уже в наше время. И плодились беспризорники, сироты, воспитанники детских домов, зачастую не знающие даже своих родителей, не говоря уже о более отдаленных предках, — Иваны, родства не помнящие. Куда там Будденброкам или Форсайтам!

И брели по российским дорогам неприкаянные герои «Котлована» и «Чевенгура» Андрея Платонова, маялся меж башен Кремля и Петушками незабвенный Веничка Ерофеев, геройствовал забытый бравый солдат Иван Чонкин, метался между Ленинградом и Пушкинскими горами Борис Алданов из «Заповедника» Сергея Довлатова. Конечно, и Веничка, и Борис, и солдат Чонкин (точнее, «отец» Чонкина, писатель Владимир Войнович) с юмором относились к своим мытарствам, но это ровным счетом ничего не меняет. Американский психоаналитик германского происхождения доктор Мартин Гротьян писал в работе «По ту сторону смеха», что в основе остроты, сатиры лежат агрессия, враждебность и садизм, а в основе юмора — депрессия, нарциссизм и мазохизм, то есть аутоагрессия[2]. А если депрессия, то и бессознательное чувство вины.

Дотошный читатель, конечно, спросит: «А почему в основе юмора лежит депрессия?» И мы, конечно, ответим дотошному читателю. Мелани Кляйн, известнейшая австро-венгро-британская женщина-психоаналитик, занимавшаяся психоанализом маленьких детей и шизофреников, родоначальница теории объектных отношений, классик психоанализа описала в своих работах параноидно-шизоидную и депрессивную позиции — младенческие стадии развития. Параноидно-шизоидная позиция характеризуется тем, что младенец расщепляет объект — материнскую грудь и свое Эго — на «хорошую» и «плохую» части (шизоидность), и «плохой» объект начинает преследовать «хороший», что вызывает параноидную тревогу. Параноидная тревога, таким образом, это тревожное ожидание нападения со стороны объекта, наделенного деструктивными свойствами самого субъекта. Депрессивная же позиция характеризуется тем, что чуть подросший младенец в фантазиях уничтожает объект — маму — своими агрессивными импульсами и переживает чувство вины, а вследствие этого — депрессивную тревогу.

Депрессивная тревога — это чувство, испытываемое в связи с утратой объекта или тревожное ожидание такой утраты[3]. Чтобы защититься от непереносимого ощущения вины и депрессии младенец применяет так называемую систему маниакальных защит. Маниакальные защиты — это Эго-защиты, направленные на то, чтобы не допустить депрессивных чувств. Они заставляют Эго младенца отрицать всю ситуацию в целом, отрицать, что он вообще любит объект, отрицать значимость объекта для себя. Вместо вины, сожаления и сочувствия к объекту — обесценивание, триумф и контроль[4]. Маниакальную защиту применяет Лиса из басни Лафонтена, восклицая: «А виноград-то зелен!», когда объект оказывается ей недоступен.

Знаменитый британский детский психиатр и психоаналитик доктор Дональд Вудс Винникотт в статье «Маниакальная защита» писал так: «Маниакальная защита проявляется в нескольких различных, но взаимосвязанных способах, а именно:

— Отрицание внутренней реальности;

— Бегство во внешнюю реальность от внутренней реальности;

— Удерживание людьми внутренней реальности в состоянии „приостановленного оживления“ („suspended animation“);

— Отрицание депрессивных ощущений (тяжести, печали) с помощью характерных противоположных ощущений — легкости, шутливости (выделено мной. — Н. Б.) и т. д.

— Использование практически любых противоположностей идеи смерти, хаоса, тайны и т. д., которые относятся к содержанию фантазий депрессивной позиции»[5].

Таким образом, легкость, шутливость, юмор — это лишь способы защиты от депрессивной тревоги. И Веничка Ерофеев, и Борис Алданов, и Иван Чонкин — типичные русские герои — шутливостью, ерничеством, юмором защищаются от депрессии и чувства вины.

Чувство вины и мазохизм составляют четвертую особенность героев, порожденных воображением Кафки. Они всегда готовы к худшему, всегда готовы понести наказание и испытать превратности судьбы и страдания, ибо экзистенциально виновны. Интенция эта связана и с пассивностью, о которой мы уже упоминали. Таковы и землемер К., и Йозеф К., и Грегор Замза, и Георг Бендеман. Но самый яркий в этой плеяде, разумеется, офицер из рассказа «В исправительной колонии»: он, почувствовав вину за то, что не смог обосновать знаменитому путешественнику необходимость применения своей машины, сам залез в эту пыточную машину для наказаний[6]. Конечно, офицер вытесняет и рационализирует свои садо-мазохистские импульсы: он настойчиво пропагандирует благотворную роль пыточной машины в исправлении осужденных. Но сути то, что он не осознает свой садо-мазохистский комплекс, не меняет: как учит нас глубинная психология, бессознательные содержания психики, даже оставаясь бессознательными, продолжают динамически влиять на поведение и на мышление. (Кстати, в современной психологии существует тенденция и мышление рассматривать как одну из форм поведения.)

И русским также весьма присущи мазохистские установки. Это, вероятно, наиболее заметно со стороны, поэтому приведем цитату из доклада Дэниэла Ранкура-Лаферрьера «Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери»: «По сей день психоаналитики в целом согласны, что раннее (т. е. доэдипово) взаимодействие с матерью является отправной точкой мазохистического поведения и фантазий… Стоит отметить здесь совпадение традиционного прочтения печального выражения лица Марии с психоаналитическим пониманием взрослого мазохизма. Теологи и искусствоведы говорят, что мать Мария предвидит в будущем добровольное страдание своего сына, тоща как психоаналитики говорят, что проблематичные отношения с матерью могут привести к добровольным мазохистским страданиям»[7].

Таким образом, русский мазохизм в немалой степени связан с особенностями православия — превалирующей в России религии. Мадонны католические — Мадонна Литта Леонардо да Винчи, например, — глядят на своего младенца Иисуса с обожанием, православные же Богоматери смотрят на Христа с горестью. Если предположить, что на эти иконы проецируются типические для русской культуры и традиции диадные отношения матери и младенца, то становится понятно, в чем суть этих отношений: русские матери предвидят будущие страдания своих детей и уже тем самым обрекают их на «добровольные мазохистические страдания».

В статье «Мазохизм в русской литературе» Ранкур-Лаферрьер обращает наше внимание на засилье персонажей-мазохистов в российской изящной словесности. Он пишет, что «крестьяне И. С. Тургенева очень часто покорно принимают свою печальную судьбу и обычно объясняют происходящее с ними в христианских понятиях»[8]; что «В книгах Льва Толстого также много христиан-мучеников»: отец Сергий, отрубивший себе палец, Платон Каратаев, который «оседает под березой и с умиротворенным видом ждет, когда французский солдат пристрелит его», Анна Каренина, чьи поступки на протяжении романа становятся все более разрушительными для нее самой, князь Андрей Балконский, стремящийся умереть до срока, Пьер Безухов, действия которого порой самоубийственны[9]; что «Достоевский, как никто другой в мировой литературе, мастерски рисует картины мазохизма»: Раскольников, добровольно принимающий наказание (как офицер из новеллы Кафки), Алексей Иванович, герой «Игрока», любящий унижаться перед женщинами и наказывающий себя, снова и снова проигрываясь на рулетке, персонаж «Записок из подполья», постоянно загоняющий себя в обстоятельства, унижающие и оскорбляющие, Дмитрий Карамазов, так же как и Раскольников добровольно принимающий наказание и страдания в Сибири, но за преступление, которого не совершал[10] etc; что «менее религиозным, чем все вышеназванные авторы, был сатирик Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, в произведениях которого несметное число мазохистов. Обитателей Глупова, к примеру, приводит в движение „сила начальстволюбия“. Они изобретают множество способов, как навредить самим себе… Смех, пробуждаемый Салтыковым-Щедриным в читателе, по своей сути садистский — это форма агрессии против глуповцев. Но в той мере, в какой русские узнают в жителях Глупова самих себя (так же, как они видят родственную душу в образе Иванушки-дурачка), они смеются над самими собой, то есть цепляются за свою собственную, отчасти мазохистскую фантазию»[11].

Из русских писателей XX века, создавших персонажей-мазохистов, Ранкур-Лаферрьер вспоминает Владимира Маяковского, Андрея Платонова, Бориса Пастернака, Николая Островского, Александра Солженицина, Василия Гроссмана. Поздние произведения Платонова определяет как «литературу для мазохистов» и профессор-славист из Лос-Анджелесского Университета Томас Зайфрид[12]. А славист из Чикагского Университета Катерина Кларк писала о мазохизме в романах периода сталинского культа личности, правда, прибегая не к психоаналитической терминологии, а к антропологическим образам. Многие герои в литературе соцреализма проходят через «традиционные ритуалы инициации», как называет их Кларк: тяжкие испытания (Павел Корчагин), увечье (Алексей Маресьев), пытки (молодогвардейцы). Проходя этот обряд, герой может погибнуть, буквально или метафорически, но в результате сольется с коллективом, приобщится к русской соборности. «Когда герой избавляется от своей индивидуальной самости, он умирает как личность, но возрождается как часть коллектива», — пишет американская исследовательница[13]. Таким образом, и в этом пункте аналогия налицо: мазохизм Кафки полностью созвучен русскому мазохизму, если учесть, что перечисленные писатели — как классики, так и наши современники — отражали (а это так) типические черты русского характера.

Наконец, пятой особенностью мира Кафки, как нам представляется, является его амбивалентность, раздвоенность. Герои Кафки живут в двух измерениях: в окружающей их действительности, обыденности, и в мире фантасмагорий, кошмаров. Причем одно состояние перетекает в другое совершенно без разрыва, плавно и незаметно. Вот человек, простой обыватель, спокойно засыпает в своей постели, и вот он просыпается превратившимся в огромное насекомое. И его близкие воспринимают это как нечто совершенно естественное и вполне ожидаемое. Вот мелкий клерк ходил себе на службу, и вот ни с того ни с сего его обвиняют непонятно в чем и заводят против него дело. Вот человек приехал по приглашению хозяев поместья по делу — выполнять работу землемера, и вдруг он оказывается в окружении каких-то странных людей — обитателей поместья, и в плену каких-то странных отношений между господами и их подчиненными. Вот молодой человек зашел в комнату отца посоветоваться с ним по поводу предстоящей свадьбы, и вот он бежит топиться по отцовскому приговору. Реальность и мир фантасмагорий настолько же близки друг к другу разве что в творчестве Гофмана, а из русских писателей — у Гоголя и Достоевского. Если воспользоваться терминологией Мирчи Элиаде, румыно-французского философа и культуролога, мир Кафки расщепляется на мир профанный и мир сакральный.

Мирча Элиаде пишет о том, что в религиозном восприятии человека пространство анизотропно — в нем много разрывов, разломов, одни части пространства качественно отличаются от других. В мирском восприятии пространство, напротив, однородно и непрерывно, но такое десакрализованное его восприятие не встречается в чистом виде, поскольку в бессознательном даже нерелигиозного человека продолжают жить мифы и религиозный опыт. То же относится и ко времени: существует Священное Время, которое неоднородно и небеспрерывно, и мирское время, историческое настоящее. Любой человек живет в мирском времени и — в большей или меньшей степени — во Времени Сакральном. Последнее — это время празднеств, карнавалов; оно парадоксальным образом предстает как цикличное, обратимое и восстанавливаемое. Сакральное участие в празднестве предполагает выпадение из обычной, мирской, временной изотропности для восстановления Времени Мифов, кругового возвращения рождения и смерти, сотворения Космоса и наступления Хаоса[14].

То же и у Кафки: мирское и сакральное восприятия времени и пространства сосуществуют в его психике и незаметно перетекают одно в другое. Но сакральное мироощущение Кафки населено не праздничными образами, а кошмарами и фантазиями о преследовании. Оно окрашено параноидной (или персекуторной, как называла ее уже упоминавшаяся выше Мелани Кляйн[15]) тревогой. Следовательно, можно связать это мировосприятие с непроработанными проблемами младенчества писателя (параноидно-шизоидной позиции в частности).

Но на раздвоенность, расщепленность, амбивалентность русской души также указывали неоднократно и различные исследователи-психологи (как западные, так и российские), и писатели. Достоевский устами Мити Карамазова говорит о том, что «широк человек, слишком даже широк, я бы сузил»[16]. Или Блок Александр, со школы знакомый:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.[17]

Зигмунд Фрейд пишет во вступительном очерке к монографии «Прообраз братьев Карамазовых», изданной в Австрии в 1928 году, что «эта сделка с совестью — характерная русская черта»[18].

В российской ситуации нарциссические тенденции усугубляются еще и нашей психоисторией. Во-первых, упомянем симбиотичность отношений общества и власти, на протяжении веков во многом определяемые, вероятно, обширностью российской территории. Профессор Решетников, президент Национальной Федерации Психоанализа России, пишет, что «постоянно изменяющееся пространство весьма специфически сказалось на формировании национального самосознания населяющих это пространство народов, сделав его неким бесформенным и неопределенным. Необъятное пространство постепенно становилось не внешним, а самостоятельным фактором… Это сближало ментальность давно оседлого народа с типичной ментальностью кочевника, не склонного рачительно обустраивать свое временное стойбище. Россия всегда жила в условиях ожидания какого-то нового переселения, что находит свое подтверждение не только в исторических походах Ермака и т. д., но и в современных „походах“: в освоении Сибири, целины, Магнитки, Кузбасса и т. д.»[19]. Несколькими страницами далее Решетников логически продолжает эту мысль, восходящую еще к печально знаменитым «Философическим письмам» Петра Чаадаева: «Для понимания психоисторической сути многих современных явлений необходимо еще раз коснуться традиционно русской идеи — идеи пространства, входящей в качестве важной составляющей в российскую ментальность. Высокая плотность населения в Европе и рано сложившееся бюргерство (с его типичным пиететом по отношению к праву, а также к своей и чужой собственности) побуждали горожанина-европейца постоянно заниматься обустройством того, что он имел. Россия с ее необъятными (и на протяжении всей предшествующей истории постоянно расширяющимися) просторами представляла качественно иную пространственную ментальность, а именно потребительское отношение к природным ландшафтам и ресурсам»[20].

Владимир Медведев, психоаналитик, культуролог и философ, связывает особую организацию пространственного структурирования русской ментальности с «имперским мифом». «Имперский миф всегда глобален, пределы его территориальной и идеологической экспансии ограничиваются лишь рамками земного шара, а зачастую выходят за его пределы (вспомним хотя бы весьма характерное и дорогостоящее соперничество двух великих имперских проектов XX века — советского и североамериканского — за право быть первыми на Луне). Глобальность притязаний имперского типа социального устройства определяет и особую сконцентрированность любых форм личностно мотивированной активности на достижении общих целей» — пишет Медведев[21].

Еще философ-экзистенциалист Николай Бердяев считал одним из основных факторов, определяющих «специфику» русской души, «безграничность русской равнины»: «На Западе тесно, все ограниченно, все оформлено и распределено по категориям, все благоприятствует образованию и развитию цивилизации: стремление земли и строение души. Можно было бы сказать, что русский народ пал жертвой необъятности своей земли, своей природной стихийности… Русские историки объясняют деспотический характер русского государства этой необходимостью оформления огромной, необъятной русской равнины»[22].

У нас много места, и приходится нас организовывать сверху. А то уползет наш российский младенец без симбиотической материнской гиперопеки, если предоставить ему самостоятельность, черт знает куда… Расползется по всем нашим дурацким дорогам. И приходится власти и обществу «воленс-неволенс» находиться в симбиотических отношениях.

Другой определяющий российскую ментальность фактор — это изоляция, «аутизм» жизни за «железным занавесом». С одной стороны, изоляционизм имеет психоисторические предпосылки, с другой — периодически поддерживаемый властью, он способствует закреплению аутизма, нарциссичности общества. За железным занавесом жил Пушкин, жили все мы до конца 80-х годов XX века и, весьма вероятно, скоро будем жить опять.

Нельзя не упомянуть также о насущной для нашего общества (и государства) проблеме терроризма. В новейшей истории именно наша страна (еще в виде Российской империи) стала восприниматься в мире как родина и рассадник терроризма. (Можно вспомнить, например, некоторые рассказы Конан-Дойла о Шерлоке Холмсе, где если и встречаются персонажи-русские, то непременно террористы, члены тайного общества. Как будто ничем иным, кроме терроризма, русские заниматься не могут!) Сегодняшние реалии — лишь продолжение этих давних традиций. На наш взгляд, проблема терроризма напрямую связана с проблемой неспособности отреагирования агрессии в социально приемлемых формах, а значит, с проблемой доэдипальности, нарциссичности, как ее понимает «современный психоанализ».

Американский психоаналитик доктор Хайман Спотниц в книге «Современный психоанализ шизофренического пациента» пишет, что причиной доэдипальных расстройств становятся в первую очередь агрессия и деструктивность. Ядром доэдипальных проблем личности является структурно сложная, но психологически неуспешная стратегия защиты от деструктивного поведения. Действие шизоидной защиты предохраняет объект от высвобождения лавы агрессии, но вызывает разрушение психического аппарата и принесение себя в жертву[23]. То есть нарциссизм, аутизм, аутоагрессия, деструктивность, мазохистские импульсы («принесение себя в жертву»), и их социальные аналоги: изоляционизм, терроризм, саморазрушение общества, самоуничижение и, как компенсация, миф о собственной грандиозности — это явления одного ряда. И если в индивидуальной истории, в онтогенезе, они являются следствием нарушенных, искаженных отношений с «объектами» (с мамой) в младенчестве, то в обществе — это результат неудовлетворительных отношений с властью (родительской инстанцией). Это, собственно, мы и наблюдаем (и на себе ощущаем) на нашей многострадальной Родине. Вот так.

Однако вернемся к Кафке и его литературному творчеству. Как мы стараемся показать, в мире Кафки проявились те же самые тенденции, что и в сфере российской ментальности, и охватываются они общим термином — нарциссизм. Но, вероятно, читателю, не совсем знакомому с теорией и практикой психоанализа, следует пояснить, что понимается под этим термином.

Очевидно, что слово нарциссизм этимологически связано с именем Нарцисс и, соответственно, термин связан с мифом о Нарциссе. Напомним, что в этом древнегреческом мифе речь идет о юноше столь прелестном, что когда он увидел в зеркальной глади лесного озера свое отражение, то не мог оторваться от этого зрелища. Так и умер от голода и жажды, не в силах покинуть собственный лик — такая вот любовь случилась. В обыденном понимании нарциссизм означает просто самовлюбленность, в сексопатологии — сексуальное влечение к самому себе, но в психоанализе — это специальный термин, который первоначально ввел в обиход Зигмунд Фрейд. Он писал в «Лекциях по введению в психоанализ»: «Со временем укрепилось представление, что либидо, которое мы находим привязанным к объектам, которое является выражением стремления получить удовлетворение от этих объектов, может оставить эти объекты и поставить на их место собственное Я; постепенно это представление развивалось со все большей последовательностью. Название для такого размещения либидо — нарциссизм — мы заимствовали из описанного П. Некке (1899) извращения, при котором взрослый индивид дарит собственному телу все нежности, обычно проявляемые к постороннему сексуальному объекту»[24].

Фрейд разделил первичный нарциссизм и вторичный. Первичный нарциссизм связан со стадиями инфантильного психосексуального развития. Эти стадии предшествуют эдипальной, на которой либидо направляется на объекты — на любимых родителей. Это нормальный этап развития. Вторичный возникает тогда, когда либидо вновь обращается на себя, отвернувшись от объектов.

Дальнейшую разработку теория нарциссизма получила в работах Герберта Розенфельда, последователя Мелани Кляйн. Под патологическим нарциссизмом стали понимать состояния, связанные с психическими проблемами, вызванными нарушениями, неблагоприятным ходом развития в младенчестве. «По мнению Розенфельда, нарциссическая личность посредством всемогущества интроецирует „абсолютно хороший“ примитивный частичный объект и/или проецирует свое Я внутрь такого объекта»[25]. Это позволяет нарциссичным людям отрицать свою потребность в зависимости от внешних объектов. «Нарциссы» обладают чрезвычайно идеализированным образом себя, они способны расторопно присваивать ценности и идеи других людей и утверждать, что эти ценности изначально принадлежали им. Одновременно они могут обесценивать (бессознательно) и разрушать то, что получают от других (чтобы избавиться от чувства зависти), вследствие чего они хронически недовольны своими приобретениями. В то же время идеализация себя включает и идеализацию своей деструктивности, что ведет к проявлению у «нарциссов» примитивной ненависти ко всему: и к себе самим, и к другим, а, как следствие, к саморазрушению и разрушению окружающих. Такую структуру личности доктор Розенфельд описал, опираясь на свою опыт психоаналитической работы с нарциссическими пациентами[26]. Не правда ли, что-то до боли знакомое чудится в этом описании?

Особое, несколько отличное от приведенного выше описание нарциссизма дает Хайнц Когут, австро-американский психоаналитик, бывший одно время президентом АРА — Американской Психоаналитической Ассоциации. Когут определял как нарциссическую личность, очень зависимую от оценки окружающих, «человека-мимозу». Собственная же самооценка такого человека постоянно колеблется — от грандиозной идеализации, до восприятия себя ничтожеством, никчемной мизерабельной личностью[27]. (Заметим, что личностный параметр, ответственный за самовосприятие, Когут называл самостью (self). Не путать с самостью (Selbst) Юнга — архетипом целостности.)

Мы столь подробно говорим о нарциссизме потому, что статьи, составляющие эту книгу, рассматривают творчество Кафки под двумя разными, но дополняющими друг друга углами зрения. Один взгляд основывается на классическом психоанализе и фрейдовской теории невроза, другой — на «современном психоанализе» и различных представлениях о нарциссизме. Оба этих подхода имеют равное право на существование и комплементарно дополняют друг друга. Так, видимо, оно и должно было получиться — это лишь отражение расщепленности, двойственности Кафки.

Под конец этой небольшой вступительной статьи приведем еще одно обещанное ранее подтверждение тезиса о «русскости» Франца Кафки. Мы упоминали, что имя Кафки обыгрывалось в нашем фольклоре. В годы перестройки популярным стал такой замечательный лозунг, пародирующий известную советскую песню: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!» Литературный критик Бенедикт Сарнов пишет, что лозунг этот родился еще в конце 60-х — начале 70-х годов XX века. «По одной версии автором этой жутковатой остроты был Вагрик Акопович Бачханян, по другой — Зиновий Самойлович Паперный», — пишет Сарнов[28].

Другой забавный пример включения Кафки в русский фольклор я узнал недавно от одного молодого человека. Он рассказал мне, что в их компании популярный дешевый портвейн «Кавказ» было принято называть «Кафка-три (3)». Собственно этим, как признался молодой человек, его знакомство с Кафкой и исчерпывалось. Забавность данного примера в том, что помимо очевидного созвучия «Кавказ-Кафка», есть в нем и чисто кафкианская составляющая: отвратительный напиток, абсурдно именуемый благородным словом «портвейн», получил в просторечии имя Кафки. Что-то в этом есть от тошнотворных коктейлей Венички Ерофеева, которые надо было помешивать непременно веточкой жимолости и пить с восходом первой звезды. С другой стороны, злоупотребление этим напитком — портвейном «Кавказ», видимо, сильно повышает кафкианское восприятие окружающей действительности.

Но вернемся к популярному лозунгу. У лозунга этого, кроме всем понятного смысла (мы с помощью большевиков превратили российскую жизнь в полный абсурд), можно найти и еще один. Может быть, мы рождены для того, чтобы сделать Кафку более понятным, осознаваемым, чтобы вытащить его из мрака бессознательных болезненных фантазий и видений в светлую область действительного? И тогда проявится еще один смысл слова «быль» — прошлое, прошедшее, и Кафка как писатель-реалист действительно сделается для России былью? Вряд ли, но хочется надеяться…

Глава 2. Китеж-град Франца Кафки. Анализ романа «Замок»

Литературно-художественная критика традиционно связывает проблематику романа Кафки «Замок» с изображением бюрократии, социальной иерархии, корпоративной психологии. Для русского читателя чрезвычайно важно противопоставление правдоискательства и произвола, в котором узнается знакомая с пионерского детства среда обитания. Анжелика Синеок пишет в статье «Кафка в нашей жизни», что «роман по какому-то таинственному стечению обстоятельств задумывался писателем как „русский“! Первоначальный замысел сводился к написанию „рассказа из русской жизни“ „Обольщение в деревне“, но потом Кафка увлекся историей своего героя-землемера и написал роман. Так что снежные пейзажи „Замка“ имеют к России самое непосредственное отношение»[29].

И сам «Замок» имеет к России самое непосредственное отношение! Вспомним, как начинается роман: «Был уже поздний вечер, когда К. добрался до места. Деревня утопала в глубоком снегу. Горы, на которой стоял Замок, словно и не бывало, туман и темнота скрывали ее, и нигде ни пятнышка света, ни малейшего намека на присутствие большого Замка. Долго стоял К. на деревянном мосту, через который шла дорога от тракта к деревне, и, подняв голову, вглядывался в обманчивую пустоту»[30], — это первый абзац первой главы, и он задает весь дальнейший сюжет: землемер К. не может найти Замок, проникнуть в него, ему мешают различные препоны. «К. шагал, не отрывая глаз от Замка, ничто другое его не интересовало. Но по мере приближения Замок все более разочаровывал его: это был просто какой-то убогий городишко, слепленный из деревенских домов и отличавшийся только тем, что все, по-видимому, было каменное, хотя краска давно облезла и камень, похоже, крошился. На миг К. вспомнил свой родной городок, едва ли в чем-то уступавший этому так называемому Замку»[31]. А заканчивается первая глава так: «Этот Замок там, наверху (удивительно потемневший), до которого К. надеялся добраться еще сегодня, вновь удалялся. И словно подавая ему какой-то знак к их временному расставанию, там зазвонил колокол, — радостный, торопливый колокольный звон, от которого, пусть на одно только мгновение, так сжималось сердце, словно страшилось — ибо и боль была в этом звоне — исполнения того, о чем неясно оно тосковало»[32]. Землемер К. не может найти то, чего нет: Замок растворяется в пространстве, как архетипический русский морок — град Китеж.

Вот как излагает легенду о Китеже, например, Мельников-Печерский: «Преданья о Батыевом разгроме там свежи. Укажут и „тропу Батыеву“, и место невидимого града Китежа на озере Светлом Яре. Цел тот город до сих пор — с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями, с княженецкими узорчатыми теремами, с боярскими каменными палатами, с рубленными из кондового, негниющего леса домами. Цел град, но невидим. Не видать грешным людям славного Китежа. Скрылся он чудесно, божьим повеленьем, когда безбожный царь Батый, разорив Русь Суздальскую, пошел воевать Русь Китежскую. Подошел татарский царь ко граду Великому Китежу, восхотел дома огнем спалить, мужей избить либо в полон угнать, жен и девиц в наложницы взять. Не допустил господь басурманского поруганья над святыней христианскою. Десять дней, десять ночей Батыевы полчища искали града Китежа и не могли сыскать, ослепленные. И досель тот град невидим стоит, — откроется перед страшным Христовым судилищем. А на озере Светлом Яре тихим летним вечером виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княженецкие, хоромы боярские, дворы посадских людей. И слышится по ночам глухой, заунывный звон колоколов китежских»[33]. Великий Китеж скрылся от завоевателей-монголов и не открывался недостойному, грешному человеку. Значит, «недостойным» был и землемер К.? Значит так. Но к этому мы еще вернемся позже.

Подобный Китеж хорошо известен русской литературе — это, конечно, имперская столица Санкт-Петербург. В повести «Медный Всадник» Пушкин описал величие Петербурга, но величие это эфемерно: город скрылся под водой, растаял, как кусок рафинада. Дэниел Ранкур-Лаферрьер обращает внимание на один нюанс, на строку «Под морем город основался…» из петербургской повести Пушкина. Ранкур-Лаферрьер пишет в статье «Кувалда Петра Великого: психоаналитический аспект „Медного Всадника“» следующее: «Как правило, пушкинское словосочетание „под морем“ переводится на английский язык как „by the sea“ (букв.: у моря). Однако русскому предлогу „под“ обычно соответствует английское „under“. Таким образом, „под морем“ означает, что город находится ниже уровня моря или даже под водой. Более того, в намерения пушкинского Петра входило строительство города именно на столь низком уровне: „Того, чьей волей роковой / Под морем город основался…“. Антонимическая рифма последней строки с глаголом „возвышался“ акцентирует „вертикальный контраст“ Петра со всем, что ниже его»[34]. Здесь уже явно прослеживается связь между эфемерностью города (его «подводностью») и волей населяющих его властителей.

Начинается Петербург с Невского проспекта. «Но страннее всего происшествия, случающиеся на Невском проспекте. О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по нем, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся предметы. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется!.. Он лжет во всякое время, этот Невский проспект, но более всего тогда, когда ночь сгущенную массою наляжет на него и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет валятся с мостов, форейторы кричат и прыгают на лошадях и когда сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать все не в настоящем виде»[35], — это Гоголь, финал повести «Невский проспект». Все обман, все морок, все растворяется в пустоте!

Продолжил традицию Федор Михайлович Достоевский, царствие ему небесное. Он говорит устами Подростка: «Мне сто раз, среди этого тумана, задавалась странная, но навязчивая греза: „А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй, для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?“ Одним словом, не могу выразить моих впечатлений, потому что все это фантазия, наконец, поэзия, а стало быть, вздор; тем не менее мне часто задавался и задается один уж совершенно бессмысленный вопрос: „Вот они все кидаются и мечутся, а почем знать, может быть, все это чей-нибудь сон, и ни одного-то человека здесь нет настоящего, истинного, ни одного поступка действительного? Кто-нибудь вдруг проснется, кому это все грезится, — и все вдруг исчезнет“»[36]. «Самым умышленным городом на Земле» называл Федор Михайлович Петербург[37].

Андрей Белый, современник Кафки (Франц Кафка родился в 1883 году, Борис Бугаев (Андрей Белый) — в 1885), в романе «Петербург» продолжил тему: «И согласно нелепой легенде окажется, что столица не Петербург. Если же Петербург не столица, то — нет Петербурга. Это только кажется, что он существует»[38]. Петербург — это только точка, кружок на географической карте. А кружку землемер не нужен.

Почему Петербург становится прототипом Замка? Петербург — город высшей бюрократии, средоточие верховной власти Российской империи. Такое же средоточие верховной неприступной власти — Замок для жителей деревни и землемера К. Только жители деревни с древних времен смирились, а К. ищет путь, ищет дорогу к Замку и его владельцам.

Попробуем взглянуть на эту ситуацию глазами психоаналитика. Замок и его владетельные обитатели символизируют родительскую инстанцию: замок, дом — материнское лоно, а владелец Замка, граф Вествест, — отцовскую властную фалличность. О том, что дом, помещение, символизирует мать, материнское лоно, писал еще Фрейд. Кстати, для русского человека в слове «замок» звучит еще и «замок», а замок — то, во что вставляется ключ, — еще и символ вагины. Но ни того ни другого, как мы выше выяснили, нет, их существование иллюзорно. Есть пустота, которую графский землемер К. пытается наполнить. Даже Кламма, господина из Замка, мало кто видел, он неуловим и изменчив, его невозможно ни увидеть, ни поговорить с ним.

Ольга рассказывает землемеру: «Но о Кламме мы иногда разговариваем; я Кламма еще не видала (ты знаешь, Фрида меня не слишком любит и никогда не позволила бы мне взглянуть на него), но, естественно, внешность его в деревне известна, кое-кто его видел, все о нем слышали, и из этих впечатлений очевидцев, из слухов и также из многих умышленно искаженных свидетельств составился портрет Кламма, который, вероятно, в основных чертах верен. Но только в основных. В остальном он изменчив и, возможно, еще даже не настолько изменчив, как действительная внешность Кламма. Он, судя по всему, когда приходит в деревню, выглядит совершенно иначе, чем когда он ее покидает, иначе — перед тем, как выпьет пива, и иначе — после этого, иначе — бодрствуя, иначе — во сне, иначе, когда один, и иначе, когда разговаривают и, как уже понятно после всего этого, почти принципиально по-другому — наверху, в Замке»[39].

А хозяйка трактира выговаривает землемеру: «Да скажите, как вы вообще выдержали вид Кламма? Можете не отвечать, я знаю, вы очень хорошо его выдержали. Вы ведь даже не способны по-настоящему увидеть Кламма, — это не мое преувеличение, потому что я и сама на это не способна»[40].

Не господин Кламм, а оборотень какой-то!

Но господин Кламм лишь управляющий в Замке, а что говорить тогда о графе? Граф столь же недостижим, как и сам Замок. Потому что и граф-отец и Замок-мать изначально отсутствовали у землемера К. Он — ребенок, настолько лишенный любви родителей, что они вообще для него как бы не существуют. Какие-то отцовские инстанции или их заменители еще брезжут в отдалении: то господин управляющий Кламм, то господин кастелян, то староста, но матери землемеру не достичь. Потому и его отношения с женщинами неуспешны, неудовлетворительны. Как может выстроить отношения с женщиной человек, с детства переживающий отсутствие любви со стороны первой своей женщины — матери (вплоть до фантазии о полном ее отсутствии)?

Младенцев, лишенных родительской ласки, воспитывающихся в яслях-интернатах, исследовал Рэне Шпиц, представитель генетического направления в психоанализе. Он в одной из своих работ[41] подробно проанализировал происхождение жестов мотания головой в смысле слова «нет» и кивания в смысле «да». Шпиц в Медицинском центре университета Колорадо наблюдал за детьми годовалого возраста, которые страдали так называемым синдромом госпитализма, появляющимся после того, как дети на долгое время лишаются эмоциональных контактов. После кормления грудью в среднем в течение первых трех месяцев младенцы были разлучены с матерями на период от шести месяцев до года (это происходило в годы Второй мировой войны). Их возраст составлял от девяти месяцев до полутора лет. Когда к ним приближался кто-нибудь незнакомый (за исключением нянек, подходивших к ним с едой во время кормления), эти дети начинали вертеть головой так, как мотают головой взрослые, говоря «нет». Это движение продолжалось до тех пор, пока незнакомец находился перед ними. Шпиц обозначил это мотание головой как «цефалогирические движения»[42]. Когда их не тревожили и оставляли одних, дети вели себя спокойно. Было вполне очевидно, что появление незнакомца вызывало у них неудовольствие: отказ от общения сопровождался криком и хныканьем, особенно если наблюдатель не уходил.

Казалось бы, в этом нет ничего странного: брошенные дети испытывают тревогу и отказываются от общения с опасными чужаками, при этом отрицательно мотая головой, как бы говоря: «Нет, мы боимся и не хотим». Однако отказ от контакта, который демонстрируют здоровые, нормальные дети, встречаясь с незнакомыми людьми во второй половине первого и в начале второго года жизни, проявляется иначе. Здоровые дети не вращают головой; они закрывают глаза, прячут лицо или отворачиваются в сторону. Как правило, обычный ребенок обучается понимать покачивание головой взрослого человека в знак несогласия или запрета в первые три месяца второго года жизни, то есть в возрасте от года до пятнадцати месяцев, но в качестве намеренно подаваемого сигнала этот жест используется детьми позже. В начале второго года жизни ребенок различает лишь две эмоции: ребенок чувствует, что либо его любят, либо его ненавидят. Когда ему что-то запрещают, он чувствует, что его ненавидят. Шпиц описывает наблюдение за ребенком одиннадцати с половиной месяцев, заснятое на кинопленку. Взрослый играет с ребенком и предлагает ему игрушку. После того как ребенок поиграл с ней, взрослый забирает игрушку. Ребенок тянется к ней вновь, но взрослый покачивает головой и говорит: «Нет-нет». Несмотря на улыбку и приветливое выражение лица взрослого, ребенок быстро отводит назад свою ручку и сидит с потупленным взглядом и выражением смущения и стыда, будто он совершил нечто ужасное. Этот годовалый ребенок четко понимает запрет. Но вместе с тем он превратно истолковывает запрет взрослого глобальным образом: «Если ты не за меня, значит, ты против меня. Если ты меня не любишь, то ты меня ненавидишь». Поэтому сам подавать запрещающий сигнал годовалый ребенок еще не может, он будет способен перенять от взрослого этот жест лишь по прошествии трех или четырех месяцев.

Исходя из вышеизложенного, требует осмысления и объяснения тот факт, почему же у брошенных, лишенных эмоциональных контактов детей взрослый жест «нет» появляется раньше, чем у благополучных и нормально развивающихся. Шпиц делает вывод, что поскольку ребенок не мог усвоить смысл этого жеста из контактов с окружением посредством имитации, то такое поведение связано с поведением, существовавшим на более ранних стадиях развития. Тщательное наблюдение за вращениями головы показывает, что эти движения не являются избеганием, отворачиванием от того, что вызывает неудовольствие. Дети не отводят взгляд от незнакомого взрослого, но, напротив, пристально на него смотрят. Шпиц приходит к выводу, что мотание головой имеет прототип в «укореняющем» поведении новорожденного, который, когда его прикладывают к груди, ищет сосок, совершая круговые движения головой. Таким образом, дети с синдромом госпитализма, завидев чужака, с которым не желают общаться, испытывают тревогу и начинают искать материнскую грудь, как новорожденные младенцы. Мы же понимаем их поведение исходя из своих взрослых представлений и стереотипов, потому что их поиск соска внешне напоминает отрицательное мотание головой.

При нормальном развитии формирование жеста «нет» проходит три стадии: во-первых, вращение головой в поисках материнского соска (укореняющее движение) в возрасте до трех месяцев, которое имеет смысл скорее «да» (желание принять, получить), чем «нет» (кстати, в Болгарии мотание головой и означает «да»); во-вторых, избегающее поведение при насыщении после шести месяцев, когда ребенок, насытившись, мотает головой, чтобы избавиться от соска (в первые полгода жизни насытившийся младенец, вяло расслабив губы, выпускает сосок изо рта и засыпает на груди); наконец, в-третьих, покачивание головой, означающее «нет» — семантический жест на уровне объектных отношений, появляющийся после пятнадцати месяцев жизни. Каждая из первых двух стадий содействует возникновению третьей. Если укоренение обеспечивает моторную матрицу, тренирует мышцы шеи и координацию движений, то избегающее поведение при насыщении придает мотанию головой смысл.

При рождении укоренение (вращение головой в поисках соска) выполняет функцию приближения к удовлетворяющему потребности объекту. Укоренение не имеет негативного эквивалента; в активности новорожденного «стремление от» не соответствует «стремлению к». У новорожденного нет негативизма — поведенческого стереотипа, явно имеющего негативный смысл. То, что можно отнести к негативному, принимает форму беспорядочных, дезорганизованных, смешанных проявлений неудовольствия. То есть существует ярко выраженное поведение, имеющее позитивный смысл, направленное на сближение, но нет такого же ярко выраженного поведения, несущего отрицательный заряд. Это отсутствие у новорожденных организованного выражения негативизма является доступным наблюдению подтверждением фрейдовского постулата: «При анализе мы никогда не обнаруживаем „нет“ в бессознательном». Поведение младенца может начать выражать отказ лишь на третьем месяце жизни. До этого времени отказ принимает разве что физиологическую форму: ребенок перестает сосать или срыгивает проглоченное. Фрейд высказывал мнение (в 1925 году в статье «Отрицание»), что существует два полюса отношений младенца к миру: «я бы это съел» или «я бы это выплюнул»[43]. Другими словами, альтернативу можно сформулировать так: «Это должно быть либо внутри меня, либо снаружи». Однако и выплевыванию и заглатыванию должно предшествовать сканирующее, поисковое поведение, обладающее качеством «стремления к», — укореняющее вращение головой.

У брошенного ребенка мотание головой имеет совсем иное психологическое значение, чем взрослый жест «нет». Это не осознанный отказ от контакта, а спровоцированная тревогой защитная регрессия, возврат к более ранним способам поведения.

Аналогичное неоднозначное мотание головой исполняет землемер К.: он вертится во все стороны, чтобы приблизиться к Замку, проникнуть в него. (Или принять его в себя?) Он бросается то туда, то сюда: то к Фриде, то к Кламму, то к старосте общины; то в один трактир, то в другой; соглашается стать школьным сторожем — движения его хаотичны и беспорядочны. Кажется, так просто — пойти прямо в Замок и заявить о себе. Но нет! Это невозможно. Землемер, подобно брошенному ребенку, мотает головой, как будто говорит «нет». Но на самом деле он действительно ищет путь к Замку, только делает это как младенец, оставленный родителями. Неупорядоченное поведение его иррационально, оно определяется глубокой регрессией.

Петр Чаадаев писал в «Философических письмах» о русской ментальности, что «всем нам не хватает какой-то устойчивости, какой-то последовательности в уме, какой-то логики… В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство… тут беспечность жизни без опыта и предвидения, не имеющая отношения ни к чему, кроме призрачного существования личности, оторванной от своей среды»[44].

Хаотичность, неструктурированность русской жизни, описанная Чаадаевым, связана с нарциссическими проблемами. Я как-то говорил об этом в докладе на Летней Школе Национальной Федерации Психоанализа «Экстраполяция принципов „современного психоанализа“ на область социума и культуры»[45]. О том, что современное общество потребления порождает нарциссические проблемы, написано достаточно. Например, еще Эрих Фромм в монографии «Анатомия человеческой деструктивности» писал, что если речь идет не об индивидуальном, а о групповом нарциссизме, то индивид в полной мере осознает свою принадлежность к коллективной идеологии и открыто выражает свои взгляды. Когда кто-либо утверждает: «Моя родина — самая прекрасная на свете» (или: «Моя нация — самая умная», «Моя религия — самая развитая», «Мой народ — самый миролюбивый» и т. д. и т. п.), то это никому не кажется безумием. Напротив, это называется патриотизмом, убежденностью, лояльностью и единением народа.

Одновременно Фромм отмечал, что групповой нарциссизм выполняет важные функции в социуме. Во-первых, он укрепляет группу изнутри и облегчает манипулирование группой в целом. Во-вторых, нарциссизм дает членам группы, особенно тем, кто сам по себе мало что значит и не имеет особых оснований собой гордиться, ощущение удовлетворенности. В группе даже самый ничтожный и прибитый человек в душе своей может оправдать свое существование. Следовательно, степень группового нарциссизма соответствует реальной неудовлетворенности жизнью. Социальные классы, которые имеют больше радостей в жизни, гораздо менее подвержены патриотическому фанатизму. А беднота, ущемленная во многих сферах материальной и духовной жизни, страдает от невыносимой пустоты и скуки и такому фанатизму весьма подвержена. В-третьих, для национального бюджета очень выгодно стимулировать групповой нарциссизм. «В самом деле, — утверждает Фромм, — это ведь ничего не стоит и не идет ни в какое сравнение с расходами на социальные нужды и на повышение уровня жизни. Достаточно оплатить труд идеологов, которые формулируют лозунги, направленные на разжигание социального нарциссизма. И многие функционеры: учителя, журналисты, священники и профессора — готовы к сотрудничеству в этой области даже бесплатно! Им достаточно такой награды, как удовлетворенность от причастности к достойному делу и гордость за свой вклад в это дело и свой растущий авторитет»[46]. Не правда ли, очень знакомо? Как будто речь не о Западе второй половины XX века, а впрямую о России начала века XXI.

Как я уже упоминал, «нарциссичности» общества в Россини способствовали многие исторические факторы (изоляция, аутизм жизни за «железным занавесом»). Не вдаваясь в подробный патопсихологический анализ, скажу лишь, что у меня были (и есть) доэдипальные пациенты, чье общение ограничивалось только первичной семьей. С прочими они поддерживали до- и в начале терапии в лучшем случае лишь формальные отношения. Таким образом, отмеченные ранее нарциссические особенности землемера К. — типичные русские черты.

Есть, правда, в романе и намек на эдипальность, на фалличность землемера К. Из Замка ему присылают двух помощников, которыми землемер помыкает, с которыми он держится запросто, но которые постоянно его не слушаются, постоянно проявляют самостоятельность и ребячливую игривость. В самом начале их появления К. с изумлением говорит им: «Как, собственно, прикажете вас различать? У вас различаются только имена, в остальном вы похожи друг на друга… как, — он запнулся, затем невольно продолжил, — в остальном вы действительно похожи друг на друга, как змеи»[47]. Довольно странный оборот, надо сказать, — «похожи, как змеи», — но странный для того, кто не знаком с психоаналитической символикой. Змея — это, как писал еще Зигмунд Фрейд, один из самых типичных фаллических символов. С этим фактом связана, в частности, весьма распространенная фобия змей. Значит, из Замка в помощь землемеру прислали два фаллоса.

Но почему же два? Ответ на этот вопрос можно найти в рассказе «Первое горе», написанном примерно в то же время, что и «Замок». Это совсем небольшой рассказик об акробате, который постоянно, не слезая, сидел на трапеции. «…И тут акробат неожиданно разрыдался. Глубоко испуганный, импресарио вскочил и спросил, что случилось… И только после долгих расспросов и разных ласковых слов акробат, всхлипывая, сказал: „Только с одной этой палкой в руках — разве можно так жить!“»[48]. Пришлось импресарио пообещать, что в следующем же месте гастролей акробат будет выступать на двух трапециях. Думаю, не нужно напоминать, что палка — это такой же несомненный фаллический символ, как и змея. Мы видим, таким образом, практически одинаковые сценарии: от родительской инстанции герою посылаются два фаллоса. Насколько же немужественным, слабым и нефалличным должен ощущать себя герой, чтобы для компенсации этого чувства были необходимы целых два фаллоса!

С другой стороны, параллель «Замок — Китеж» порождает и иной ряд соображений. Великий Китеж преобразился, стал Небесным Градом, Парадизом, местом сакральным. Известен русской литературе и такой тип города-сада — это знаменитые Петушки, куда ехал — не доехал похмельный Веничка Ерофеев: «Петушки — это место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех — может он и был — там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен…»[49]. Великий Китеж — райский город, а рай — это возвращение в детство, в младенчество. Зигмунд Фрейд писал в работе «Недовольство культурой», отвечая на письмо Ромена Роллана, об «океаническом» чувстве, присущем любому религиозному человеку — ощущении вечности, безграничности, бескрайности, «чувстве неразрывной связи, принадлежности к мировому целому»[50]. Эти чувства, видимо, связаны с фантазийными представлениями о райском безграничном блаженстве. Фрейд сводит «океаническое» чувство к ранней стадии чувства «Я», оно служит лишь восстановлению «безграничного нарциссизма». Однако основоположник психоанализа видел источник религиозности не в «океаническом» чувстве, но в детской беспомощности и связанном с нею обожании отца: отец своим могуществом защищает беспомощного ребенка. «Мне трудно привести, — писал Фрейд, — другой пример столь же сильной в детстве потребности, как нужда в отцовской защите. Поэтому роль „океанического“ чувства второстепенна…»[51]

То, что Замок связан для К. с детством, подтверждает и приводившаяся уже мной цитата: «На миг К. вспомнил свой родной городок, едва ли в чем-то уступавший этому так называемому Замку»[52].

Итак, Замок для землемера — сакральное место, связанное с представлениями о желанном, но недостижимом рае. Мирское пространство — это деревня, где можно перемещаться в соответствии с земными законами физики. Но попытки проникнуть в пространство сакральное — в Замок — приводят к тому, что пространство разрывается, разламывается, оно не пускает землемера вперед. Хотел бы в рай, да грехи не пускают!

Я уже намекал выше, что землемер К. чувствовал себя грешным, виноватым, потому и не открылся ему Великий Китеж — Замок. Грех землемера был иррационален, фантастичен, скрыт от его собственного сознания. Свою виновность бессознательно переживает он перед женщинами (Фридой, Ольгой, Амалией), и связана эта вина с депрессивной позицией. Мелани Кляйн, основоположница психоаналитической теории объектных отношений, в работе «Психогенезис маниакально-депрессивных состояний» ввела понятие инфантильной депрессивной позиции и показала связь между этой позицией и маниакально-депрессивными состояниями[53]. Она писала, что младенец переживает депрессивные чувства, вызванные чувством вины. Объект, о котором печалятся, — это грудь матери и все то хорошее, что грудь и молоко олицетворяют для детского ума. Ребенок чувствует, что потерял все это, и потерял в результате своих собственных неконтролируемых жадных и деструктивных фантазий в отношении материнской груди. Короче говоря, преследование (плохими объектами) и характерные защиты от него, с одной стороны, и тоска по любимому (хорошему) объекту, с другой, составляют депрессивную позицию[54].

Джоан Райвери, сотрудница Мелани Кляйн, в статье «О происхождении психического конфликта в раннем младенчестве»[55] связывает депрессивное чувство вины с мазохизмом, замечая при этом, что вина, в отличие от мазохистического страдания, не дает выхода ни эротическому, ни агрессивному удовлетворению, что она предполагает отказ от удовлетворения обоих первичных инстинктных влечений. Однако еще Фрейд писал о «моральном» садо-мазохизме (в отличие от сексуальной девиации). Поэтому я буду использовать слова «вина» и «мазохизм» если и не как синонимы, то как очень близкие понятия.

Итак, землемер К. испытывает бессознательное чувство вины, депрессию и мазохистическое стремление себя наказать. Чувство вины это связано с депрессивной позицией, с фантазиями — он сам виноват в том, что лишился родительской (материнской) любви, разрушив ее (и родительские инстанции) своими деструктивными импульсами. В качестве наказания, он (на бессознательном уровне) не разрешает себе вернуться к матери, в Замок. Но чтобы справиться с чувством вины, он использует маниакальные защиты: бунтует, пытается прорваться туда любым способом.

Таков и русский народ: он не всегда дезориентирован и подавлен, как писал Чаадаев, не всегда готов к мазохистическому самонаказанию, как утверждает Ранкур-Лаферрьер, но периодически взрывается маниакальными бунтами и революциями или героическими военными подвигами. И снова мы убеждаемся, насколько близок герой Кафки «русскому духу», российской ментальности. Воистину: здесь русский дух, здесь Русью пахнет!

Глава 3. Мастера пост-искусства

В этом очерке речь пойдет о сборнике рассказов Франца Кафки «Мастер пост-арта. Четыре истории». Это последний подготовленный самим автором сборник рассказов, вышедший в берлинском издательстве «Die Schmiede» в 1924 году, уже после смерти писателя. Его друг Макс Брод вспоминал, что корректуру сборника Кафка выправлял, будучи буквально при смерти, лежа в постели. Сборник получил название по одному из рассказов, каламбурный заголовок которого возник в переводе Георгия Ноткина. Первоначально этот рассказ был известен русскому читателю в переводе С. Шлапоберской под заголовком «Голодарь». Голодарь, как толкует Даль, — это голодный, проголодавшийся, прожора. На немецком языке рассказ (и сборник) озаглавлен «Ein Hungerkünstler». Künstler — художник, артист, hunger — голод. Значит, в целом заголовок дословно переводится, скорее всего, как «Артист голодания».

Рассказ был написан в 1922 году (одновременно шла работа над романом «Замок»). Симптоматичное совпадение: в это же время во многих областях Советской России разразился страшный голод — следствие «военного коммунизма» и неурожая, и по всей Европе собирали средства для детей голодающего Поволжья. А рассказ посвящен мастеру поста, превратившему голодание в искусство. Он за деньги выставлялся в клетке на обозрение публики и объездил со своим номером все цирки Европы, голодая по сорок дней. Но окончание голодовки для него не облегчение, но тяжелое испытание. Его начинают кормить чуть ли не насильно, а он мучается от отвращения к пище. Постепенно он выходит из моды, о нем забывают, и ему, наконец, удается заморить себя голодом окончательно.

Сюжет этот наводит на мысль о нервной анорексии. Нервная анорексия (anorexia nervosa), по определению Чарльза Райкрофта, данному в «Критическом словаре психоанализа», это «психогенное отсутствие аппетита, достаточно серьезное, чтобы представлять угрозу здоровью или жизни»[56]. В психиатрии различают женскую и мужскую анорексию. Мужская встречается в 15–20 раз реже и часто является признаком, указывающим на возможность параноидной формы шизофрении — шизофрении, сопровождаемой идеями преследования. Но оставим психиатрию психиатрам, а займемся лучше психоанализом анорексии.

Анорексию с давних пор относят к психосоматическим заболеваниям. Большинство исследователей-психоаналитиков полагают, что причинами анорексии могут являться, во-первых, гиперопека, во-вторых, отчужденные, эмоционально-холодные отношения с отцом, в-третьих, зависимость от матери, ну и, наконец, в-четвертых, подавление влечений. (Все эти четыре составляющие имеют непосредственное отношение к Кафке и его отношениям с родителями.) Хельмут Томэ, занимавшийся психоаналитической терапией нервной анорексии, пишет в совместной с Хорстом Кэхеле работе «Современный психоанализ» применительно к конкретной пациентке, Генриетте X.: «Можно различить следующие психогенетические процессы: (а) избегание реального удовлетворения, отдаление влечения от объекта и удовлетворение желаний в фантазиях (мечты о еде). Это уже является попыткой избежать опасности, которая возникнет при условии неограниченного и реального удовлетворения влечений; (б) оказалось, что поведение амазонки вообще и анорексия в частности были результатом отвращения пациентки к глотанию („что-то поступает в меня“), поскольку бессознательно пища связывалась с плодородием. Отлив крови и рвота были связаны с сексуальной защитой; (в) оральное удовлетворение бессознательно связывалось с деструкцией и убийством. Поэтому ее переживания от процесса еды были ограничены или отягощены чувством вины»[57].

Но это — представления все же скорее классического психоанализа, навеянные идеями Фрейда об эдиповом комплексе. Они пригодны для описания женской анорексии, но для понимания мужской (часто связанной с серьезными психическими нарушениями) следует обратиться к более глубоким пластам психики и к доэдиповым стадиям развития личности.

Отто Кернберг писал в монографии «Тяжелые личностные расстройства», что некоторые пациенты, страдающие анорексией, получают удовольствие от жестокости, садистических сексуальных перверсий, а также наслаждение от причинения вреда себе: «Спокойствие, с каким эти пациенты могут причинить себе вред и даже убить себя, контрастирующее со страхами, отчаянием и „мольбами“ окружающих — родственников или персонала, — стремящихся защитить их жизнь и установить с ними человеческий контакт, есть проявление крайне извращенных средств, с помощью которых эти пациенты удовлетворяют свое самоуважение. Пациент в своей грандиозности переживает победу над страхом боли и смерти и на бессознательном уровне чувствует, что контролирует и саму смерть»[58]. Для меня же несомненно, что отношение к пище генетически связано с доэдиповыми стадиями развития, в первую очередь с оральными переживаниями и отношениями младенца с материнской грудью и материнским молоком.

Отвращение к пище — дериват младенческой параноидной тревоги и бессознательных фантазий грудного младенца, что плохая грудь поит его плохим, отравленным молоком. Мелани Кляйн связывала параноидную, персекуторную тревогу со стадией младенческого развития от рождения до первых месяцев, которую она назвала параноидно-шизоидной позицией. Младенец расщепляет первичный объект — материнскую грудь — на хороший (когда она удовлетворяет его потребности) и плохой (когда она его фрустрирует). Плохой объект преследует младенца, старается его всеми силами уничтожить — это результат проекции на плохой объект собственных деструктивных бессознательных фантазий ребенка, которые являются производными от инстинкта смерти.

Сюзн Айзекс, одна из ближайших соратниц Мелани Кляйн, пишет в работе «Природа и функция фантазии»: «Теперь, говоря о „страхе быть убитым матерью“, мы имеем в виду фантазию убивающей матери. В нашей аналитической работе мы находим, что фантазия „убивающей матери“ преобладает над фантазией, в которой мать атакуется жаждой убийства самого ребенка. Иногда фантазия о мстительной матери может получить сознательное выражение в словах в более позднем возрасте, как это случилось у маленького мальчика, описанного доктором Эрнестом Джонсом. Этот мальчик сказал о соске матери, когда она кормила грудью младшего ребенка: „Так вот чем ты меня кусала“. Здесь произошло то, с чем мы сталкиваемся при анализе каждого пациента, — ребенок спроецировал собственные оральные агрессивные желания на объект этих желаний, грудь своей матери. В его фантазии, которая сопровождала эту проекцию, она (мать или ее грудь) собирается разорвать его на мелкие кусочки, что он сам хотел сделать с ней»[59].

Прием пищи, таким образом, в младенческих фантазиях может сопровождаться различными угрозами: что младенец будет отравлен (о чем писал еще Фрейд), что его укусят, что его разорвут на куски. Отравлен причем он будет, скорее всего, экскрементами, которыми сам и желает испортить плохую грудь. И фантазии эти могут не осознаваться, но продолжать влиять на поведение во взрослой жизни, в частности вызывать отвращение, отказ от опасной пищи. Рационализацией же этой тревоги может быть желание похудеть, как у современных модниц, или способ заработка, как у героя рассказа Кафки. У мастера пост-арта это можно назвать даже сублимацией — ведь он превратил свой отказ от пищи в чистое искусство.

Голодать для мастера было легко, а прекращать пост через сорок дней противно. «И вот в этот момент голодающий всегда начинал сопротивляться… Почему именно теперь, после сорока дней, прекращать голодовку?.. От одного представления о еде у него начиналась тошнота, проявления которой он с трудом подавлял, сдерживаемый только присутствием дам»[60].

Зададимся и мы вопросом: действительно, почему именно после сорока дней? Кафка повторяет не один раз, подчеркивает, настаивает, что импресарио установил предельный срок — сорок дней. Мы знаем, что в православной традиции сорок дней имеют большое значение: это срок, по истечении которого душа умершего отлетает в мир иной. Кафка, конечно, хорошо был знаком с русской культурой (в основном по литературе — его любимыми писателями были Гоголь, Достоевский, Л. Толстой). Но сорокадневный срок — это даже не изобретение русского православия. Это срок архетипический: он встречается и в тибетской «Книге мертвых», и в древнеегипетских верованиях. За этот срок из души эманирует все бренное, земное, и она освобождается и устремляется в мир горний. У Кафки голодающий за этот же срок освобождается от желаний, он начинает чувствовать себя счастливым, но мерзкий импресарио воспарить не дает: «наступало время приема пищи, которую импресарио частично вливал в него под веселую болтовню, имевшую целью отвлечь внимание зрителей от полуобморочно-полусонного состояния голодающего»[61], и голодающий опять возвращался в мирское пространство.

Кафка устами импресарио дает объяснение ограничению срока поста, и довольно прозаическое: «Как показал опыт, в течение примерно сорока дней можно было с помощью постепенно усиливающейся рекламы все больше и больше подогревать интерес города к зрелищу, но затем публика отворачивалась»[62]. Конечно, таким рациональным объяснением можно лишь простака обмануть! Как говорил Веничка Ерофеев, в человеке есть не только физическая сторона, но еще и духовная; и больше того, есть сторона сверхдуховная, мистическая. Ясно, что Кафка подразумевал освобождение души в мистическом смысле. Но психоаналитик склонен наблюдать еще одну сторону в человеке — бессознательную. И с этой стороны душа за время голодания должна освободиться от тревоги, вызванной запретными желаниями — либидным и, в наибольшей степени, танатоидальным, агрессивным. А также освободиться от тревоги параноидной. (Кстати, описанная Мелани Кляйн параноидно-шизоидная позиция тоже продолжается около сорока дней.)

Мастера голодания преследуют наблюдатели: «Помимо сменявших друг друга зрителей, были и постоянные, выбранные публикой наблюдатели (по большей части они странным образом оказывались мясниками), перед которыми — а их в каждый момент всегда было трое — ставилась задача следить за пост-артистом днем и ночью, чтобы он не смог каким-нибудь тайным образом все-таки получить питание… голодать… было самым легким делом на свете. Он этого и не скрывал, но ему не верили, в лучшем случае считали, что он скромничает, но чаще всего, что он ищет рекламы или даже что он мошенник, которому, конечно, голодание легко, потому что он умеет его себе облегчить, и у него еще хватает наглости почти открыто признаваться в этом. Все это он вынужден был терпеть, да уже и привык с течением лет, но внутреннее недовольство постоянно грызло его…»[63].

Почему наблюдатели оказывались мясниками? Работа мясников связана с разрезанием мяса, расчленением плоти. Поэтому они чем-то напоминают плохой объект, который угрожает младенцу «разорвать его на мелкие кусочки»[64]. «А почему, — спросит дотошный читатель, — их в каждый момент всегда было трое?» Фрейд в лекции «Символика сновидения» сообщал, что «прежде всего для мужских гениталий в целом символически важно священное число 3»[65]. Значит, преследователи-мясники символизируют еще и мужские гениталии — источник опасности. Мелани Кляйн писала в работе «О теории вины и тревоги», что «сначала материнская грудь (и сама мать) становятся в представлении младенца пожирающим объектом. Затем, достаточно быстро, этот страх распространяется и на отцовский пенис, и на самого отца. В то же время Эго, как ощущается, содержит в себе и пожираемый и пожирающий объекты. Объясняется это тем, что пожирание предполагает, даже на самых ранних этапах, интернализацию[66] пожираемого объекта. Следовательно, Супер-Эго создается вокруг пожирающей груди (матери), к которой добавляется пожирающий пенис (отец). Эти жестокие и опасные внутренние фигуры становятся представителями инстинкта смерти»[67]. Таким образом, наблюдатели-мясники отражают тревожные фантазии мастера пост-арта о том, что его стремятся разорвать и сожрать — как материнская, так и отцовская инстанции, а чтобы он сам и не разорвал, и не съел, ему приходится вообще отказываться от еды и от своих желаний. За чем, впрочем, преследователи пристально наблюдают.

Другими преследователями голодающего постепенно становились зрители, потому что его клетка стояла по дороге в зверинец, на подходе к зверям. И «когда они подходили к нему, на него мгновенно обрушивался поток криков и ругательств все новых и новых, непрерывно образовывавшихся партий тех — они вскоре сделались для пост-артиста главными мучителями, — которые хотели не спеша его осмотреть (не потому, что понимали пост-арт, а просто из каприза и упрямства), и тех, других, которым вначале надо было только в зверинец»[68].

Соседство мастера пост-арта со зверями не кажется случайным. Звери символизируют животное начало, разгул стихии основных инстинктов, от которых голодающий пытается спрятаться, отказавшись от первичной потребности — в пище. Недаром место пост-артиста в клетке после его смерти занял зверь: «А в клетке появилась молодая пантера. Вид дикого зверя… производил весьма освежающее воздействие даже на самые тупые нервы. Этот зверь ни в чем не нуждался. Пищу, которая ему нравилась, ему — без долгих размышлений — приносили сторожа; казалось, ему не нужна была даже свобода; казалось, это благородное тело, оснащенное всем необходимым до такой степени, что почти готово было разорваться, носило с собой и свою свободу; казалось, эта свобода была как-то схвачена ее челюстями, и радость жизни вырывалась из ее пасти с таким могучим жаром, что зрителям нелегко было его выдерживать. Но они пересиливали себя, обступали клетку толпой и решительно не хотели от нее уходить»[69], — таким ярким абзацем завершает Кафка рассказ. И этот же абзац проясняет все, окончательно расставляя точки над «i».

Молодая пантера — антипод мастера пост-арта. Ее вид производит освежающее действие, а его вид вызывает жалость и недоумение. Пищу она поглощает без долгих раздумий, в то время как он обрекает себя на голод. Ей даже свобода не нужна — свобода схвачена ее челюстями, он же по доброй воле месяцами сидит в клетке (в адвокатской конторе?), боясь свободы. Благородное тело пантеры оснащено всем необходимым, а голодающий истощен до крайней степени (вспомним, что необычайно худ был и Франц Кафка). Тело пантеры готово само разорваться на части от избытка витальности и радости жизни, мастер же пост-арта боится быть разорванным на части наблюдателями-мясниками. Наконец, пантеру обступает толпа почитателей и решительно не желает уходить; его же бросили, забыли и оставили умирать. «Я всегда хотел, чтобы вы восхищались моим голоданием»[70], — сказал мастер в последнем диалоге со смотрителем (при жизни у Кафки фактически был единственный почитатель — Макс Брод).

Но какие же последние слова мастера голодания? «…Я должен голодать, я не могу иначе… потому что я не смог найти такую пищу, которая бы мне понравилась. Если бы я нашел такую пищу, поверь мне, я бы не будоражил умы, а наедался до отвала, как ты и как все остальные»[71]. Вот, оказывается, в чем дело! Если бы он нашел не отравленное молоко, но хорошее молоко из хорошей груди, то наедался бы до отвала! И не заняла бы его место в клетке пантера, но он сам был бы пантерой и не замечал бы клетки.

Возникают, однако, и другие вопросы: чем оснащено тело пантеры? Чего не хватает мастеру голодания? Неужели лишь достаточного веса?

Он, кроме того что чувствовал себя чрезмерно тощим, еще и не чувствовал себя вполне мужественным. И тогда возникает дилемма: либо постараться стать пантерой, либо превратиться в отвратительное насекомое.

Когда за мастером пост-арта наблюдали, чтобы он ничего исподтишка не ел, «он преодолевал свою слабость и пел, сколько хватало сил, чтобы показать этим людям, как несправедливы были их подозрения»[72]. Он пел вроде бы, чтобы продемонстрировать, что его рот не занят едой. Но в действительности — чтобы защититься от тревоги. От тревоги параноидной, вызванной преследователями-наблюдателями, и от тревоги депрессивной, вызванной чувством вины за свое бессознательное желание есть и за свою неспособность найти еду, которая бы понравилась. Пела и героиня другого рассказа сборника — «Певица Жозефина, или Мышиный народ».

«Наша жизнь очень тревожна, каждый день приносит столько неожиданностей, страхов, надежд и угроз, что ни один из нас не смог бы всего этого вынести, не ощущай он всякий миг, днем и ночью, поддержку товарищей, но даже и с ней нам часто приходится очень нелегко, и иной раз тысяча плеч дрожит под грузом, предназначенным, собственно, для одного. В такие моменты Жозефина ощущает, что ее время пришло»[73]. Певица Жозефина, — если можно так выразиться по аналогии с коллективным бессознательным, — коллективная бессознательная защита Мышиного народа. Ее непритязательное пение защищает от депрессивной тревоги: «именно находясь в трудном положении, мы вслушиваемся в голос Жозефины еще внимательней, чем обычно»[74].

В то же время Мышиный народ и сам заботится о Жозефине, демонстрируя тем самым, что забота, защита и внимание нужны именно ему: «Так что наш народ заботится о Жозефине, как какой-нибудь отец проявляет заботу о ребенке, который по не совсем понятной причине — то ли прося, то ли требуя чего-то — протягивает к нему ручки»[75]. Так ребенок, нуждающийся в заботе и защите, компенсирует эту потребность, стремясь проявлять заботу о хомячке, котенке, щеночке или аквариумной рыбке.

Как человек справляется с депрессивной тревогой? Как мы помним, Мелани Кляйн продемонстрировала связь между инфантильной депрессивной позицией и маниакально-депрессивными состояниями. (К маниакально-депрессивным состояниям, к переходу от восторга творчества к черной меланхолии был склонен и Франц Кафка.) Кляйн писала, что ребенок переживает депрессивные чувства, которые достигают своего расцвета непосредственно перед, во время и после отнятия от груди. Это состояние ума ребенка она назвала депрессивной позицией и говорила о том, что оно есть меланхолия in statu nascendi[76]. Объект, о котором печалятся, есть грудь матери и все, что грудь и молоко представляют для детского ума, а именно: любовь, хорошие качества и безопасность. Когда возникает депрессивная позиция, Эго вынуждено (в дополнение к более ранним защитам) развивать методы защиты, которые направлены главным образом против «тоски» по любимому объекту. Это имеет фундаментальное значение для всей организации Эго. Первоначально Кляйн назвала эти методы маниакальными защитами или маниакальной позицией из-за их связи с маниакально-депрессивными заболеваниями. Об этом она писала в работе «Печаль и маниакально-депрессивные состояния» в 1940 году[77].

Последователь Мелани Кляйн, Дональд Вудс Винникотт, считает, что «характерной чертой маниакальной защиты является то, что индивид не способен полностью поверить в жизненную силу, которая отрицает смерть, так как он не верит в собственную способность к объектной любви»[78]. Маниакальная защита позволяет не переживать боль потери, но отрицать ее. В качестве одного из примеров такой защиты Винникотт приводит убегание в мир фантазий. Он пишет: «Когда мы в депрессии, мы чувствуем подавленность. Когда у нас действует маниакальная защита, мы менее всего чувствуем, что защищаемся от депрессии. В такие моменты мы скорее чувствуем приподнятое настроение, счастье, занятость, возбуждение, нам смешно, мы всеведущи, „полны жизни“, и в то же время нас меньше, чем обычно, интересуют серьезные вещи и ужасы ненависти, разрушения и убийства»[79].

Творчество и восприятие искусства, по мнению Винникотта, также может быть проявлением маниакальной защиты: «Художник чувствует, как будто картина рисуется кем-то, кто действует изнутри него». Для Мышиного народа такой защитой становится пение певицы Жозефины, для мастера пост-арта — собственное пение (для самого Кафки — литературное творчество).

Посмотрим, что сделало Мышиный народец столь тревожным, и по какой причине ему надо защищаться от тревоги маниакальными защитами. Рассказчик говорит: «У детей нашего народа нет юности и очень куцее детство… Пусть у других народов детей заботливо растят, пусть для малышей там устроены школы… но обеспечить нашим детям настоящее детство мы не можем. И это дает свои последствия. Наш народ буквально пропитан какой-то неумирающей, неистребимой ребячливостью; в прямом противоречии с лучшим в нас, с нашим безошибочным практическим рассудком мы иногда ведем себя совершенно по-дурацки, как ведут себя дети… Этой ребячливостью нашего народа с давних пор пользуется и Жозефина»[80].

Объяснение рассказчика в полной мере соотносится с психоаналитическими взглядами: ребенок, в широком смысле лишенный детства — заботы, внимания, любви — или, наоборот, окруженный обволакивающим тотальным контролем, вырастая, становится человеком, отягощенным психологическими или психическими проблемами.

В четвертом рассказе сборника — «Маленькая женщина» — герои делают искусством свою собственную жизнь, наполняя ее театрально-шекспировскими страстями и страданиями, театрализуя ее до предела. Герой-рассказчик сетует: «И вот эта маленькая женщина очень мною недовольна, она всегда находит, за что меня раскритиковать, я всегда неправ по отношению к ней, я раздражаю ее на каждом шагу… но почему она так от этого страдает? Между нами же нет никаких отношений, которые бы заставляли ее страдать из-за меня… ее интересует только то, что нужно ей лично, а именно: отомстить за мучения, которыми я ей угрожаю в будущем… Она вообще занимается мной только от отвращения — от какого-то непрекращающегося, постоянно кипящего в ней отвращения»[81].

«Маленькая женщина» страдает от отвращения к рассказчику, но не отпускает его от себя. И рассказчик начинает чувствовать отчасти и свою вину: «известная доля ответственности лежит, если угодно, и на мне… все-таки я не должен был бы оставаться равнодушным к ее очевидным — в том числе и телесным — страданиям от этого раздражения»[82]. И хотя вроде бы рассказчику совсем и не нравится быть постоянным объектом раздражения и отвращения, он тоже не разрывает отношений, длящихся годами. Почему не разрывает? Якобы он попытался однажды это сделать, но это вызвало со стороны «маленькой женщины» такое исступление, что больше подобных попыток он уже и не повторял. Вообще-то ситуация очень близкая и знакомая русской душе — что-то такое в духе Достоевского: она презирает, ненавидит и мучит его, он мучается и страдает от того, что она так мучается… Чертовщина какая-то…

Но попробуем взглянуть на ситуацию глазами психоаналитика. С одной стороны, здесь можно говорить о садо-мазохистских отношениях, но для того чтобы их увидеть, не нужно быть психоаналитиком. Это и ребенок заметит. А вдумчивый взгляд увидит здесь иное — то, что Мелани Кляйн назвала проективной и интроективной идентификациями.

Отто Кернберг определил проективную идентификацию еще в 1975 году как примитивный защитный механизм[83]: «Субъект проецирует невыносимое интрапсихическое переживание на объект, сохраняет эмпатию (в смысле эмоционального сознавания) с тем, что проецируется, пытается контролировать объект в постоянных попытках защититься от невыносимого переживания и бессознательно, в реальном взаимодействии с объектом заставляет объект переживать то, что на него проецируется»[84]. То есть при проективной идентификации субъект заставляет объект испытывать те чувства, которые субъект объекту неосознанно приписывает. В клинической ситуации о проективной идентификации Ханна Сегал, ученица Мелани Кляйн, писала так: «Психическое состояние, в котором преобладает проективная идентификация, может вызывать у пациента чувство опустошенности, поскольку какая-то его часть отсутствует; чувство, что его преследует аналитик, который наполнен его проекциями, и чувство, что он путает себя и аналитика»[85].

Интроективная идентификация — это, напротив, бессознательный процесс, который дает почувствовать другого внутри себя или частью себя. Или почувствовать то, что чувствовал субъект со стороны объекта в раннем детстве. Короче говоря, проективная и интроективная идентификации связаны с состоянием симбиотической связи между субъектом и объектом, с состоянием взаимной зависимости.

Все это и приводит к той парадоксальной ситуации, когда «маленькая женщина» приписывает своему знакомцу совокупность отвратительных черт, а тот и сам начинает сомневаться: действительно ли я хорош? Так они и танцуют из года в год эту безумную кадриль.

Если же порассуждать о генезисе этого странного парного взаимодействия, то нет никакого сомнения, что в основе его лежат непроработанные параноидная и депрессивная тревоги, неспособность справиться со своими бессознательными младенческими фантазиями, неспособность устанавливать зрелые объектные отношения.

Все четыре рассказа сборника объединяет название одного из них — «Мастер пост-арта». С одной стороны, конечно, имеется в виду мастер искусства поста, голодания. С другой стороны, все рассказы объединяет некое отношение к искусству, причем, к постискусству. Искусство со времен античности и до XIX века занималось проблемой героического поступка, преступления и вины — проблемой Эдипа. В XX веке ситуация изменилась. У мастеров постискусства основой творчества стало страдание — разнообразные тревоги, несоответствие собственным фантазиям и неспособность жить в окружающем мире.

Глава 4. Защита неизвестного. Психоанализ рассказа Ф. Кафки «Нора»

Так и осталось неизвестно, кто же герой этого рассказа, роющий нору? Человек? Лис? Оборотень? Вомбат какой-нибудь? Назову его Неизвестный. Ясно одно: Неизвестный защищается. От кого? От врагов? От чудовищ? От себя? От своих фантазий? Попробуем разобраться.

Он защищается, подобно Лужину, и, думаю, этот роман Набокова, написанный в 1930 году, весьма вероятно, во многом навеян творчеством Кафки. Известно, что Набоков называл Кафку «родственной душой». А уж сродство романов «Процесс» и «Приглашение на казнь» вообще очевидно!

Сюжет рассказа очень прост: некое существо, Неизвестный (а повествование ведется от первого лица), роет нору, чтобы надежно укрыться. И вот на протяжении десятка страниц он (Оно?) преподробнейше рассказывает, как нора роется, какие трудности преодолеваются, и какие при этом приходят в голову мысли. Неизвестный живет в норе, почти не выползая наружу; питается он пойманными мелкими зверьками. Вспоминается и другой герой — теперь уже немецкой литературы — Жан-Батист Гринуй, Парфюмер из знаменитого романа Патрика Зюскинда. Он тоже семь лет провел в пещере на вершине горы, прячась от людей и их запахов и питаясь всякой пойманной дрянью.

Анализ рассказа, поскольку он ведется от первого лица, я попробую оформить следующим образом: буду последовательно выбирать наиболее заинтересовавшие меня как психоаналитика фрагменты текста и их комментировать.

Традиционно, начиная со знаменитого фрейдовского эссе «Достоевский и отцеубийство», культурологическо-психоаналитические изыскания имеют форму достаточно академичную и строгую. Я решил попробовать отойти от этой традиции — обратиться к игре в психоаналитика и пациента, чтобы придать изложению большую занимательность и драматизм. Удалось это или нет — не мне судить. Во всяком случае, если мои интерпретации покажутся скучными, то читатель сможет вознаградить себя за эту скуку, перечитывая фрагменты текстов Кафки (а может и вовсе читать одни лишь эти фрагменты). Если же вспомнить классические диалоги, то данная форма, наоборот, традиционна — достаточно обратиться к диалогам Платона. Кроме того, она, эта форма, хорошо позволяет, как мне представляется, следить за ходом мысли. Обычно в подобных исследованиях предлагаемый тезис аргументируется и иллюстрируется цитатами из анализируемого произведения. Я же, напротив, отталкиваясь от текста, от рассказа, стараюсь подвести собеседника (и читателя) к интерпретациям, как это делают клинические психоаналитики, работая с пациентами. Еще один плюс: она (форма) дает возможность пользоваться живым разговорным языком, адекватным языку рассказа. Ну и, что тоже немаловажно, если эту книгу вдруг прочитает практикующий психоаналитик, то изложение в данной форме может чем-то помочь ему в его нелегкой работе. Талантливый писатель, писатель гениальный (Франц Кафка, конечно, — не я), потому и востребован, что продукт его творчества универсален, соответствует чаяниям публики, он обладает качеством «художественной антиципации», если воспользоваться термином Хайнца Когута, основателя «психологии самости». Также универсально и содержание его, писателя, бессознательного, глубин его психики. Поэтому, исследуя это бессознательное, истолковывая его, можно делать довольно широкие обобщения. Я, по крайней мере, читая работы по культурологическому анализу, делал. И наконец, такая форма просто привычна и удобна для меня, ибо именно в таком виде я обычно делаю записи клинических случаев (если делаю).

Итак, начнем.

Неизвестный (в дальнейшем — Н): Я обзавелся норой, и, кажется, получилось удачно. Снаружи видно только большое отверстие, но оно в действительности никуда не ведет: сделаешь несколько шагов — и перед тобой стена из песчаника[86].

Аналитик (в дальнейшем — А): Нора — это универсальный символ вагины и материнского лона. Таким образом, Неизвестный символически вернулся в материнское лоно, что считает большой удачей, так как он спрятался от страшного окружающего мира. Так маленький Лужин, не желая идти в гимназию, убежал и спрятался в загородном дачном доме.

Н: Но ошибется тот, кто решит, будто я труслив и только из трусости обзавелся этим жильем[87].

А: Действительно, тут нельзя говорить о трусости в бытовом смысле. Речь идет о сильнейшей параноидной тревоге, что мы увидим в дальнейшем.

Н: …и даже сейчас, когда моя жизнь достигла своего зенита, у меня не бывает ни одного вполне спокойного часа; там, в этой точке, среди темного мха, я смертен, и в моих снах я частенько вижу, как вокруг нее неустанно что-то вынюхивает чья-то похотливая морда[88].

А: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу».

Сновидение, как известно даже детям, — «королевская дорога в Бессознательное». А повторяющееся сновидение особенно. Кто эта «похотливая морда»? И что она вынюхивает? Возможно, в этих снах отражается страх перед женщиной, страх перед вагиной, которая может сожрать, поглотить, если раньше могла родить.

Н: …именно осторожность требует, чтобы для меня всегда был открыт путь к бегству, и чтобы я рисковал жизнью, а это, увы, бывает очень часто. Для всего здесь нужны очень сложные расчеты, и подчас радости гибкого ума являются единственным побуждением, чтобы продолжать эти расчеты. Я должен иметь возможность немедленно бежать; разве, несмотря на всю мою бдительность, я гарантирован от нападения с совершенно неожиданной стороны? Мирно живу я в самой глубине своего дома, а тем временем противник откуда-нибудь медленно и неслышно роет ход ко мне[89].

А: Бегство, избегание — это типическая маниакальная защита. Маниакальная защита позволяет не переживать боль потери, но отрицать ее. Убегал, прятался в дачном доме еще ребенком Саша Лужин. И вся жизнь его была убеганием. Но здесь маниакальная защита, скорее всего, связана не с болью потери, не с депрессивной тревогой, но с параноидной, связанной с идеей преследования, более патологической (для взрослого). Плохой объект угрожает, он хочет наброситься и разорвать, уничтожить.

Н: …могу ощутить, как мой преследователь впивается зубами в мою ляжку[90].

А: Right-right-right… Впивается в ляжку, а потом раздирает на куски и сжирает.

Н: И угрожают мне не только внешние враги. Есть они и в недрах земли. Я их еще никогда не видел, но о них повествуют легенды, и я твердо в них верю. Это существа, живущие внутри земли; но дать их описание не могут даже легенды. Сами жертвы едва могли разглядеть их; только они приблизятся, и ты услышишь, как скребутся крепкие когти прямо под тобой в земле, которая является их стихией, и ты уже погиб. Тут уж не спасет то, что ты в своем доме, ведь ты скорее в их доме. От них не спасет и другой выход, хотя он, вероятно, вообще не спасет, а погубит меня, но все-таки в нем моя надежда и без него я не смог бы жить[91].

А: Живущие внутри земли — это, вероятно, хтонические чудовища[92] из Коллективного Бессознательного, которые стремятся задушить, как Сфинкс, или разорвать на куски и сожрать, как Дракон. И нет от них спасения.

Н: Через них ко мне попадают всякие мелкие твари, которых я пожираю, так что я могу для скромного поддержания жизни заниматься охотой тут же, не покидая своего жилья; это, конечно, очень ценно[93].

А: Мелкие твари в сновидениях, как учит нас отец-основатель психоанализа, обычно символизируют сиблингов — братьев и сестер.

Н: Тогда обычно наступают особенно мирные времена, я постепенно переношу места своих ночлегов все больше внутрь, как бы сужая круг, окунаюсь в запахи все глубже, так что однажды ночью вдруг оказываюсь не в силах переносить их, бросаюсь на укрепленную площадку, решительно расправляюсь с запасами, наедаясь до одурения самым лучшим, тем, что я больше всего люблю.

Счастливые, но опасные времена; тот, кто решил бы воспользоваться ими, мог бы легко и не подвергая себя опасности погубить меня[94].

А: Помимо нервной анорексии, о которой рассказывалось в свое время[95], известно и другое пищевое расстройство — булимия. Булимия — это ненормальное, неукротимое желание есть, пожирать; чрезвычайная жадность. Мелани Кляйн связывала жадность младенца (так же как и отказ от пищи) с особым типом дефицитных объектных отношений и чрезмерной параноидной тревогой. Младенец старается пожрать объект полностью, исчерпать его до конца, чтобы взять его под контроль, чтобы он перестал представлять опасность. Пища становится главным способом получения удовольствия и удовлетворения. На какое-то время это обжорство дает чувство безопасности, «счастья», но «опасные времена» быстро возвращаются. И вот уже неизвестный враг снова готов напасть и погубить.

Н: …вот здесь вход в мой дом, иронически заявлял я тогда незримым врагам и уже видел, как все они задыхаются в этом лабиринте[96].

А: Их там душит и пожирает, наверное, Минотавр… Здесь снова возникает тема фантазии об удушающей матке. Если земное чрево, «мать сыра земля», таит угрозу для тебя, то оно столь же опасно и для твоих врагов! Конечно, скептики могут возразить, что существуют рациональные причины боязни земных недр. Многовековой опыт жизни в пещерах, опыт добычи угля и руды учит тому, что там, под землей, нас подстерегают реальные опасности (обвалы, нехватка воздуха и пр.). Это так. Но, возразим мы скептикам, этот многовековой опыт лишь подкрепляет, лишь накладывается на индивидуальный опыт переживания травмы рождения.

Н: Достаточно мне направиться в сторону выхода, и хотя меня еще отделяют от него множество ходов и площадок, мне уже кажется, будто я попал в атмосферу большой опасности, будто моя шкурка утончается и я скоро лишусь ее, окажусь голым и в это мгновение услышу торжествующий вой моих врагов[97].

А: Многие психоаналитики обращали особое внимание на значение кожи — она служит между Я и не-Я как бы границей, отделяет самость от объектов. Американский психоаналитик Рэне Шпиц писал в отношении детской экземы, что мы могли бы задаться вопросом, что представляет собой эта реакция кожи — попытку адаптации или защитный механизм? Реакция ребенка может быть своего рода попыткой воззвать к матери, заставить ее чаще прикасаться к нему, но может быть и формой нарциссического ухода от мира, в том смысле, что благодаря экземе ребенок обеспечивает себе соматические раздражители, в которых ему отказывает мать.

Динора Пайнз подчеркивает значение кожи как средства общения между младенцем и матерью в тот период, когда у ребенка закладываются основы первичной идентификации, т. е. считает ее одним из основных и архаичных каналов их довербального общения, по которому невербальный аффект передается соматически и становится доступен наблюдению. Невербальные аффекты младенца могут найти выражение через его кожу[98].

Мелани Кляйн пишет, что характерной чертой наиболее раннего отношения к хорошему (внутреннему и внешнему) объекту является тенденция идеализировать его. В состоянии фрустрации или тревоги младенец испытывает побуждение обратиться в бегство, он бежит к своему внутреннему идеализированному объекту как к средству спасения от преследования. Этот механизм может привести к различного рода серьезным нарушениям: когда параноидная тревога слишком сильна, бегство к идеализируемому объекту приобретает черты чрезмерные, что затрудняет Эго-развитие и нарушает объектные отношения. В результате Эго может ощущаться как полностью зависимое от внутреннего объекта, как некая оболочка.

Таким образом, ощущение, что «шкурка утончается», как отражение чрезмерной параноидной тревоги — это проявление нарушения развития Эго и объектных отношений. Неизвестный кожей чувствует опасность, которую не может назвать, ибо нет слов для обозначения ее. Это — неадаптивная защита, объективация и сомотизация параноидной тревоги.

Н: У меня возникает тогда такое чувство, словно я стою не перед своим домом, а перед самим собой, словно я сплю и мне удается, будучи погруженным в глубокий сон, одновременно бодрствовать и пристально наблюдать за собой[99].

А: Шизоидная защита, расщепление — одна из примитивных архаических защит, описанных Мелани Кляйн и присущих параноидно-шизоидной позиции. В Эгопсихологии принята модель работы психоаналитика: его Эго расщепляется на эмпатийное — чувствующее, переживающее (как бы спящее), и наблюдающее — контролирующее, анализирующее. Так что, можно сказать, Неизвестный — «сам себе психоаналитик».

Н: За все это время я ни разу не видел у самого входа никого, кто бы что-то выслеживал, не видел — к моему и его счастью, ибо я, обезумев от страха за свое жилище, вцепился бы ему в горло[100].

А: Здесь тоже можно обнаружить примитивную защиту — проективную идентификацию, при которой манифестируемое влечение к смерти и собственные деструктивные импульсы Неизвестного (желание вцепиться в горло) приписываются внешним врагам, проецируются на них и усиливают, в свою очередь, параноидную тревогу — «безумие от страха».

Любопытно, что страх здесь Неизвестный испытывает не за себя, не за свою жизнь, но за свое жилище. А как ранее отмечалось, его жилище (нора) может символизировать материнское лоно, мать. Это можно истолковать, как страх разрушить, уничтожить внешний объект, мать, своими деструктивными фантазиями.

Н: Итак, то, что я здесь придумываю, лишь убогие и тщетные попытки самоуспокоения, и это обманчивое самоуспокоение может навлечь на меня гораздо более грозную опасность. Нет, не я наблюдаю, как думал, свой сон, скорее я сам сплю, а это бодрствует мой погубитель[101].

А: Татьяна Толстая назвала Кафку самым «сонным» писателем, имея в виду, что события в его произведениях развиваются по типу кошмарных сновидений. Неизвестный себя ощущает беззащитным спящим младенцем, на которого может напасть и погубить любой. И он сам понимает, что его попытки стать одновременно и наблюдателем и спящим тщетны. Это лишь шизоидные защиты.

Н: И я вырываюсь из тисков всех сомнений и среди бела дня бегу прямо к двери, чтобы уже наверняка поднять ее, но я уже не могу этого сделать, я миную ее и нарочно кидаюсь в заросли терновника, желая наказать себя, наказать за вину, которой не ведаю[102].

А: И тут остается сказать вслед за Бобчинским и Добчинским: «Э!» Значит, Неизвестный желает сам себя наказать за неведомую ему самому вину?! Чувство вины — это основное чувство, определяющее депрессию, а депрессия — состояние, генетически связанное с депрессивной позицией. Депрессивная же позиция, в свою очередь, характеризуется тем, что младенец в фантазиях уничтожает объект (мать) своими агрессивными импульсами и переживает чувство вины, а вследствие этого и депрессивную тревогу… Депрессивная тревога связана с утратой объекта или с ожиданием такой утраты. Но причины этих чувств, как правило, не осознаются, и человек желает получить наказание за неизвестную ему самому вину.

Получение наказания, искупающего вину, является в этом случае защитой — репарацией. Репарация — это Эго-защитный механизм, уменьшающий чувство вины с помощью действия, предназначенного компенсировать воображаемый вред, якобы нанесенный амбивалентно катектированному объекту, процесс воссоздания внутреннего объекта, который в фантазии был разрушен.

Н: Ведь тот, у кого возникнет охота последовать за мной, может вовсе и не быть настоящим врагом, это может быть любой простачок, любая противная маленькая тварь, которая пойдет за мной из любопытства, а потом, сама того не ведая, станет предводительницей всего мира, восставшего против меня; и даже такой тварью она может не быть; возможно — и это нисколько не лучше первого, во многих отношениях это даже самое худшее, — возможно, что врагом окажется кто-нибудь из моей же породы, знаток и ценитель вырытых нор, один из лесных братьев, любитель тишины, но ужасный негодяй, который хочет получить жилище, не трудясь[103].

А: Наибольшую опасность представляет собой не «противная маленькая тварь», а кто-то такой же, как Неизвестный, «из моей же породы», такой же «знаток и ценитель нор», полностью идентичный ему. То есть, может быть, он сам? Некая часть его личности? А как уберечься от самого себя?

Н: И тут я углубляюсь в технические расчеты, начинаю снова грезить о совершенном убежище, и это немного успокаивает меня; закрыв глаза, я с восторгом рисую себе вполне и не вполне отчетливые возможности создать такое жилье, чтобы из него легко было выскальзывать и проскальзывать обратно[104].

А: Защититься можно, в частности, «углубившись в технические расчеты». Это «анальная» защита: стремление упорядочить, подсчитать, рассчитать и таким способом взять под контроль. Так Лужин защищался шахматными расчетами от наступающей угрожающей действительности.

Н: …моя крепость, которая никак не может принадлежать никому другому и настолько моя, что я здесь, в конце концов, спокойно приму от врага и смертельную рану, ибо кровь моя впитается в родную землю и не исчезнет[105].

А: Чрезвычайно русское, между прочим, ощущение — защита, идущая от «родной земли», отождествляемой с матерью (былинная «мать сыра земля»). Эту характерную русскую черту — постоянное чувство своей близкой связи с родной землей, с родной матерью и с Богоматерью — отметил Дэниел Ранкур-Лаферрьер в монографии, посвященной традиции почитания икон Божьей Матери в России[106]. Фантазия о том, что «кровь моя впитается в родную землю и не исчезнет», столь же знаменательна: кровь не исчезнет, так как даст жизнь потомству, она ассоциируется со спермой, попавшей в лоно земли. Представления эти связаны с архаикой, первобытностью, присущей и выползающим из земли хтоническим чудовищам.

Н: Ведь ради вас, ходы и площадки, и прежде всего ради твоих вопросов, главная укрепленная площадка, пришел я сюда, рисковал жизнью, после того как имел глупость долгое время дрожать за нее и откладывать свое возвращение к вам. Какое мне дело до опасностей, когда я с вами! Ведь вы — часть меня, а я — часть вас, мы связаны друг с другом, что может с нами приключиться?[107]

А: Неизвестный связан с «ходами и площадками» своей норы так тесно, что они — часть его, а он — часть их! Здесь можно увидеть интроективную идентификацию в действии: Неизвестный чувствует свою неразделимость с норой и одновременно интроецирует, присваивает, приписывает себе ее свойство обеспечивать безопасность, осуществлять защиту. Так и младенец, не сепарируясь от матери, ощущает свою защищенность.

Н: Один из этих любимых планов состоял в том, чтобы отделить укрепленную площадку от окружающей земли, то есть оставить ее стены толщиной, примерно равной моему росту, и создать вокруг укрепленной площадки пустое пространство, соответствующее размерам стен, все же сохранив, увы, маленький, не отделимый от земли фундамент. Это пустое пространство я всегда рисовал себе — и не без основания — как самое лучшее место для жизни, какое только могло существовать для меня[108].

А: То, что Неизвестный представляет оптимальным для себя укрытием оболочку, находящуюся в пустоте, подтверждает мысль о символическом значении норы: это материнское лоно, матка, в которой не родившийся еще младенец может чувствовать себя в безопасности.

Н: Тогда не возникло бы в стенах никаких звуков, никакого нахального рытья чуть не под самой площадкой, тогда там воцарился бы мир, и я был бы его сторожем; тогда я не прислушивался бы с отвращением к возне мелюзги, но с восторгом к тому, что сейчас совершенно от меня ускользает: к шелесту тишины на этой площадке[109].

А: Людей, не вполне психически уравновешенных, «нервных», очень часто больше всего раздражают нарушающие тишину шумы — мешают размышлять, читать, не дают уснуть. В шумах слышится им скрытая угроза: «нахальное рытье», переговоры заговорщиков за стенкой, притворный храп притаившихся в ночи врагов. И желание Неизвестного прислушаться к «шелесту тишины», защититься от шума, вполне естественно[110].

Н: А может быть — и такая мысль закрадывается мне в голову, — тут действует животное, которое мне еще неведомо? Возможно. Правда, я уже давно и очень внимательно наблюдаю жизнь здесь, под землей, но ведь мир многообразен и неприятных сюрпризов в нем достаточно[111].

А: Неизбывная готовность Неизвестного к «неприятным сюрпризам» свидетельствует об интенсивности его параноидных импульсов.

Н: Теперь я решил изменить метод. Я буду рыть в направлении звука настоящий большой ров и не перестану до тех пор, пока, независимо от всяких теорий, не обнаружу его истинную причину. И тогда я устраню ее, если это окажется в моих силах, если же нет, то хоть буду знать наверное, в чем дело. И это знание принесет мне либо успокоение, либо отчаяние, но пусть будет как будет — то или другое; оно будет бесспорным и оправданным. От этого решения мне становится легче[112].

А: Как выше говорилось, шум вызывает раздражение, потому что за ним может крыться угроза. А, конечно, самая страшная угроза — неведомая. И желание объективировать угрозу, превратить неясную тревогу в ожидание конкретной опасности, закономерно. Человек нередко очертя голову бросается навстречу опасности для того лишь, чтобы защититься от еще более страшной неизвестности.

Н: …я, вероятно, охотнее всего начал бы где попало — слышно там что-нибудь или не слышно — упрямо и тупо рыть землю только ради самого рытья, почти как мелкие твари, которые роют или совсем без смысла, или потому, что они жрут землю[113].

А: «Мелкие твари», символизирующие братьев и сестер, мало того что роют, но еще и «жрут землю» — пожирают материнское тело в фантазиях Неизвестного.

Н: Когда я вернусь, и спокойствие будет восстановлено, я окончательно исправлю погрешности, тогда все удастся сделать мигом. Да, в сказках все совершается мигом, и подобное утешение тоже сказка[114].

А: Фантазия о том, что «все удастся сделать мигом», не прикладывая значительных усилий, входит в структуру маниакальных защит, описанных Мелани Кляйн и Дональдом Винникоттом. И это, можно сказать, национальная русская архетипическая ситуация — чтобы все делалось «по щучьему велению, по моему хотению». Русские сказки и былины лишь отражают эту тягу к мгновенному магическому исполнению желаний. А человек, находящийся в маниакальном состоянии, становится малоспособным к созидательному труду: ему представляется, что все его замыслы обязаны сразу реализовываться, а если этого не происходит, он оставляет их и бросается к следующим.

Н: …где-нибудь, где это кажется необходимым, а таких мест достаточно, начинаешь машинально что-то делать, как будто явился надзиратель и перед ним нужно разыгрывать комедию[115].

А: Появление надзирателя, перед которым надо разыгрывать комедию, — это выход на сцену фантазийной родительской (отцовской) инстанции. Причем отцовская фигура здесь эдипальна (в отличие от норы или «родной земли», символизирующих доэдипову мать). За отцовской фигурой можно спрятаться от ответственности: это он, надзиратель, заставляет рыть, заставляет вгрызаться, внедряться в тело «матери-земли», а Неизвестный лишь пассивно подчиняется его приказу.

Н: …рытье где попало большого разведочного рва, который преследовал бы в сущности одну цель — направить все мои силы на поиск опасности в нелепом страхе, что она слишком скоро сама меня настигнет[116].

А: Снова Неизвестный говорит о том, чтобы ринуться навстречу опасности, обнаружить ее источник, объективировать. То, что эта идея повторяется, свидетельствует о значимости стоящих за ней переживаний.

Н: Но напрасны все призывы к спокойствию, фантазия не останавливается, и я, кажется, начинаю верить — бесполезно отрицать это перед самим собой, — что шипенье исходит от животного, притом не от нескольких и мелких, а от одного-единственного и крупного[117].

А: Почему у Неизвестного возникают сомнения: или это подземные ручьи журчат, или мелкие зверьки шуршат, или крупное животное шипит? Ему приходится все время спорить с самим собой, уговаривать себя, то призывать к спокойствию, то признаваться в фантазиях. В действительности этот монстр — внутренний «абсолютно плохой» объект; его Неизвестный носит в своей душе, и он проецируется на продукт параноидных фантазий — на угрожающее шипящее животное. Одновременно наличие плохого внутреннего объекта отрицается (отрицание — один из примитивных защитных механизмов в концепции Мелани Кляйн), но «бесполезно отрицать это перед самим собой», отрицание не спасает от тревоги полностью.

Н: Шипенье я могу объяснить только тем, что главным орудием животного служат не когти, которыми он, может быть, только себе подсобляет, а его морда или хобот; они, помимо чрезвычайной силы, также заострены. Одним мощным толчком вонзает он хобот в землю и выхватывает большой ком; в это время я ничего не слышу, это и есть пауза; а затем он втягивает воздух для нового толчка[118].

А: В страшном шипящем животном посредством конденсации — одного из первичных процессов — соединяется несколько образов. Это животное носит и черты отца (поэтому оно острым фаллическим хоботом вонзается в тело матери-земли), и внутреннего «абсолютно плохого» объекта (поэтому оно наносит вред материнскому телу, выхватывая из него «большой ком»), и преследователя, выразителя параноидных фантазий (поэтому острая морда и когти угрожают не только и не столько «матери-земле», сколько самому Неизвестному).

Н: Именно в качестве хозяина этого огромного и непрочного сооружения я, конечно, беззащитен против всякой атаки. Счастье владеть им избаловало меня, уязвимость моего жилья сделала и меня уязвимым, его повреждения причиняют мне боль, словно это повреждения моего собственного тела[119].

А: Нора — выстроенная (вырытая?) система защит — начинает восприниматься в итоге как «непрочное сооружение». Действительно, система защит эта неадекватна, она является невротической (или даже, скорее, психотической). Но попытки разрушить ее (или же переделать) посредством интервенций, внешних воздействий, причиняют Неизвестному боль, такую же боль, как повреждения собственного тела!

Н: Сидя в моей земляной куче, я, конечно, могу мечтать о чем угодно, о взаимопонимании тоже, хотя слишком хорошо знаю, что взаимопонимания не существует и что едва мы друг друга увидим, даже только почуем близость друг друга, мы потеряем голову и в тот же миг, охваченные иного рода голодом, даже если мы сыты до отвала, сейчас же пустим в ход и когти и зубы[120].

А: Неизвестный предчувствует, что агрессивность — это такой же изначальный инстинкт, как чувство голода или как сексуальность. Или даже более сильный. И агрессивность, деструктивность перемешаны, переплетены с сексуальностью. «Только почуяв близость друг друга» (не правда ли, есть в этой фразе сексуальная окрашенность?), он и животное, невзирая на сытость, пустят в ход «и когти и зубы». А может быть, взаимное нападение предупреждает возможность сексуальной близости, защищает от пугающей перспективы запретных сексуальных отношений? И не потому ли эти отношения запретны, что они гомосексуальны, что «крупное животное» явственно фаллично — обладает острым, всюду проникающим хоботом, да еще, как говорилось ранее, что-то вынюхивает своей «похотливой мордой» и является «знатоком и ценителем нор»?

Агрессия как защита от пугающей действительности, от живой жизни, столь же возможна (и столь же непродуктивна), как и защита Лужина, как аутоагрессия — уход из жизни.

Н: …когда я пытался рыть в разных местах, оно могло меня услышать; правда, роя землю, я произвожу очень мало шума, а если бы оно меня услышало, и я что-нибудь заметил бы, оно должно было хотя бы делать частые перерывы в работе и прислушиваться… Но все оставалось неизменным…[121].

А: Действительно, вырытая нора ничего не изменила для Неизвестного: все так же угрожал окружающий мир, все так же подбиралось крупное животное с острым хоботом наперевес; призванная защищать нора не спасла, но оказалась хрупкой и уязвимой, как и собственное тело.

Хрупким и уязвимым оказалось и тело самого Франца Кафки. Он умер в возрасте сорока одного года от туберкулеза.

2007

Часть 2. Статьи по прикладному психоанализу

Масяня как зеркало русской регрессии[**]

1. Предуведомления

Во-первых, сразу хочу заявить, что никого не намерен обидеть термином регрессия. Как известно, в психологии вообще нет обидных слов. Тем более это касается психоанализа, где грандиозно-эксгибиционистские потребности Хайнца Когута или параноидно-шизоидная позиция Мелани Кляйн означают всего лишь нормальные отношения здорового младенца с мамой. Что же касается регрессии, то этот термин и вовсе необидный. Например, один мой знакомый психоаналитик использовал его в том же смысле, что и митьки фразу «оттянуться в полный рост». Он так прямо и говорил: «Мы вчера вечером та-а-к регрессировали…» Если же проникнуться большей серьезностью, то можно вспомнить, что регрессия сопутствует любому акту восприятия искусства. Древнегреческие зрители трагедии Софокла «Царь Эдип», прежде чем совместно пережить катарсис, дружно регрессировали к своим индивидуальным эдипальным переживаниям. То же самое можно сказать и о зрителях трагедий Шекспира, читателях Достоевского, созерцателях Леонардо да Винчи или Микеланджело etc.

Второе предуведомление касается употребленного в названии статьи слова «русской». Это, извините, просто для красного словца и для реминисценции. Конечно, Масяня никакая не русская, в смысле российская, она — питерская. Понимание этого плохо подвергается вербализации, поэтому примем данное утверждение просто как чувственно воспринятый факт. Может быть, в эпоху наступления глобализации и «паутинизации» не столь уж и важно, откуда родом и где живет Масяня, но все же создается впечатление, что в наибольшей степени оценить приколы ее и ее приятелей в состоянии именно житель Петербурга. Возможно, все дело в питерской манере Масяни «акать» и растягивать гласные, несколько утрированной; возможно, в некоторых географических привязках (упоминание известного питерского рок-н-ролльного клуба «Money-Honey» (мультфильм «Morgen») или знаменитых питерских архитекторов прошлых веков (мультфильм «Spb»)); возможно, в общей атмосфере случающихся с нею происшествий. Во всяком случае, одно твердо можно сказать: Масяня — жительница крупного российского города, но не Москвы, что следует из контекста некоторых мультфильмов (мультфильм «Moscow», например).

Третье предуведомление связано с предполагаемым вопросом читателя: «Почему какая-то Масяня? Почему не Лев Толстой как зеркало? Не Достоевский? Не Леонардо да Винчи? Не Андрей Тарковский или Александр Сокуров, или Ингмар Бергман?» Дело в том, что я полагаю основной задачей культурологического психоанализа анализировать то, что ныне модно называть словом «культовое». Мультфильмы о Масяне — это культовые мультфильмы. Здесь требуется некоторое пояснение. Я называю культовым не то, что назвали таковым три питерских или московских интеллектуала и два эстета. Культовое — это то, что вышло за пределы чистого искусства и проникло в массовую культуру, прежде всего в язык — основной предмет изучения психоанализа. При всем моем уважении к Тарковскому замечу, что никто не цитирует в обиходе, скажем, гениальный фильм «Зеркало». А «Двенадцать стульев» или «Бриллиантовую руку», или «Элементарно, Ватсон!» цитируют до сих пор. И в этом смысле «Масяня» сейчас — одно из самых культовых явлений культуры. Недавно я подслушивал, стоя на остановке, как три Масяни, покуривая, живо обсуждали, как скрывать свое курение от родителей. И тут одна из них сказала: «А у меня курит только мать. Так мы с отцом, помните, как в „Масяне“, теперь ей говорим: „На-а лестнице па-а-куришь, стопудово…“» (мультфильм «Download»). И все три барышни радостно и понимающе засмеялись.

Конечно, Масяня не такой всенародный герой, как Семен Семеныч, Сухов или Штирлиц с Мюллером. Аудитория мультфильмов о Масяне ограничивается определенной социальной стратой, а именно группой людей, имеющих дело с компьютерами — «компьютерщиками», посетителями Интернета, хотя бы просто пользователями. Очевидно, что в нашей стране эта страта не самая многочисленная, однако она включает наиболее молодую, активную и динамичную часть населения, поэтому изучение значения и анализ героя и произведения, ставших культовыми для этих людей, представляет определенный интерес.

Четвертое предуведомление, связанное с названием статьи, относится к слову «зеркало». Но тут как раз все понятно. Метафора зеркала — одна из самых любимых и распространенных в психоанализе. Первым, конечно, ее употребил Фрейд (психоаналитик должен быть нейтральным, лишь отражая, как зеркало, проблемы пациента.) Ею широко пользовался Жак Лакан. К ней прибегали Сабина Шпильрейн, Мелани Кляйн, Дональд Вудс Винникотт и Рэне Шпиц. Наконец, она занимает центральное место в self psychology — «психологии самости» Хайнца Когута, о чем речь еще впереди.

Наконец, пятое предуведомление касается методики анализа. Традиционно, начиная с Фрейда, культурологический психоанализ, имея дело с произведением искусства, обращался также к пикантным эпизодам из биографии автора. Эта тенденция прослеживается и в эссе «Достоевский и отцеубийство», и в статье «Леонардо да Винчи», и в других. Я бы тоже с удовольствием потоптался на любимых мозолях родителя Масяни, но, к сожалению, во-первых, не вполне этично так поступать с еще живым человеком, а во-вторых, практически ничего я о нем и не знаю. Знаю лишь, что Олегу Куваеву лет тридцать-сорок, что по образованию он художник, и что занимается он, кажется, компьютерным дизайном. Поскольку биографии художника я не знаю, то и буду обращаться только к созданному его фантазией образу. Я не стану гадать, какими интрапсихическими конфликтами автора данный образ порожден, а вместо этого предлагаю вашему вниманию интерпретацию феномена популярности мультфильмов о Масяне и гипотезу об их особой психотерапевтической роли.

2. Масяня — актуализировавшийся транзиторный объект

Масяня и все ее приятели говорят специфически искаженными голосами. Первое, что напоминают эти голоса, — это добрые старые советские мультфильмы о Винни-Пухе, которого великолепно озвучил Евгений Леонов. Причем напоминают не только искаженным тембром, но и интонационно: бормотанием, напеванием себе под нос «ворчалок» и «пыхтелок». Винни-Пух, плюшевый мишка, — это наиболее распространенный в нашей культуре транзиторный (переходный) объект. Позволю себе напомнить уважаемым читателям концепцию переходного объекта.

Он появляется у младенца в подфазу дифференциации фазы диадных объектных отношений, то есть в возрасте от полугода до года. На этой стадии у ребенка еще не сформирован константный внутренний объект, поэтому он нуждается в переходном объекте, как его описал Дональд Вудс Винникотт[123]. Переходный объект, задача которого реализовывать опыт общения с симбиотической матерью, обычно представляет собой любимую игрушку. Эта любимая игрушка (подушка, угол одеяла, комок шерсти) помогает формироваться постоянному объекту. Младенец может найти какой-либо мягкий предмет или тип предмета и пользоваться им. Тогда этот предмет и становится транзиторным объектом, который является жизненно важным для младенца во время отхода ко сну, а также его защитой от тревоги, особенно от тревоги депрессивного типа (тревоги, спровоцированной чувством вины за собственную враждебность по отношению к «хорошим» объектам) и тревоги сепарационного типа (связанной со страхом потери объекта). Впоследствии переходный объект по-прежнему продолжает сохранять для младенца свою важность.

На основе общепринятой психоаналитической теории можно сделать следующие выводы: во-первых, переходный объект заменяет грудь или объект первых взаимоотношений; во-вторых, переходный объект предшествует появлению способности к тестированию реальности; в-третьих, ребенок переходит от магического всемогущего контроля над переходным объектом к контролю над ним посредством манипуляции; в-четвертых, переходный объект может превратиться в фетишистский объект и в этом качестве проявляться во взрослой сексуальной жизни; наконец, в-пятых, под влиянием анально-эротической организации переходный объект может заменить фекалии[124].

Винникотт подчеркивал, что родителям необходимо знать о ценности транзиторного объекта и признавать ее. «Достаточно хорошая мать» не препятствует тому, чтобы этот объект стал грязным и даже стал вонять, отдавая себе отчет в том, что если его забрать, чтобы помыть, опыт младенца перестанет быть непрерывным. Разрыв опыта в этом случае может свести на нет ценность и значимость переходного объекта для младенца.

Паттерны, возникшие в младенчестве, могут сохранять свою активность и в детстве, поэтому первоначальный мягкий объект продолжает оставаться совершенно необходимым при подготовке ребенка ко сну, в одиночестве или при угрозе депрессии. Потребность в специфическом объекте или переходном явлении — определенной мелодии, слове или действии — может снова появиться и в более зрелом возрасте при тревоге или угрозе фрустрации.

Когда младенец начинает издавать первые связные звуки («ма», «ба», «да»), в его лексиконе может появиться специальное «слово», обозначающее переходный объект. Имя, которое даст этому объекту ребенок, очень часто имеет большое значение, и в него обычно включается звук из слова, используемого взрослыми. К примеру, звук «м» в названии «ма» может появиться из-за использования взрослыми слов «малыш», «мишка» или «кукла Маша», но он обозначает также и маму младенца. То есть словом «ма» младенец может называть и маму, и любимых мишку или куклу.

Можно перечислить ряд свойств и качеств, которые характерны для взаимоотношений младенца с переходным объектом. Во-первых, младенец заявляет о своих правах на владение объектом, и мы соглашаемся с его правами. Но при этом происходит частичное упразднение фантазии всемогущества. Во-вторых, объект не претерпевает иных изменений, кроме изменений, вносимых в него самим младенцем. В-третьих, младенец относится к объекту с инстинктивной любовью и инстинктивной ненавистью, и в дальнейшем объект может подвергаться агрессии в чистом виде. Младенец относится к объекту с большой любовью, нежно прижимает его к себе и повреждает его. В-четвертых, объект кажется младенцу источником тепла, имеющим определенную структуру, движущимся и совершающим действия, которые свидетельствуют о наличии у него своей собственной жизненной силы и своей собственной реальности. В-пятых, мы знаем, что объект появился извне, но ребенок думает иначе. Тем не менее, объект не возник в самом ребенке, он не является галлюцинацией. При использовании символики ребенок уже ясно понимает разницу между фантазией и фактом, между внутренними и внешними объектами, между сходствами и различиями. Переходной объект занимает определенное положение на пути ребенка от полной субъективности к объективности. В-шестых, объект со временем не забывается, но о нем и не грустят. Он постепенно теряет свое значение по той причине, что переходные явления приобретают диффузный, размазанный характер: они распространяются по всей промежуточной области между внутренней психической реальностью и внешним миром, одинаково воспринимаемым разными людьми, то есть по всему культурному полю.

Если сопоставить транзиторный объект с внутренним объектом Мелани Кляйн, то первый в отличие от второго никогда не находится под магическим контролем и в отличие от реальной матери не является источником внешнего контроля[125]. Постоянный переходный объект продолжает существовать в психике ребенка вне зависимости от присутствия или отсутствия матери; во время разлуки, например во время сна, он сохраняет некоторую иллюзию присутствия матери, или, во всяком случае, ее успокаивающих, защитных функций. При нормальном развитии необходимость в переходном объекте исчезает примерно ко времени формирования постоянного либидного объекта, с установлением которого восприятие образа матери, включаясь в Эго, принимает на себя защитные и регулирующие функции.

Повторю еще раз вслед за доктором Винникоттом: потребность в переходном объекте или переходном явлении может ожить вновь во взрослом возрасте в случае фрустрации или угрозы для Эго. Мне приходилось наблюдать в интернате для одаренных детей при Санкт-Петербургском университете несколько случаев, когда даже пятнадцати-шестнадцатилетние юноши привозили с собой в интернат больших плюшевых медведей, с которыми спали, как пятилетние малыши. Конечно, они могли отпускать по этому поводу неприличные шутки и выяснять, как в «Зависти» Юрия Олеши, чья сегодня очередь спать с «мишенькой», но делалось это скорее для защиты от насмешек товарищей, чтобы не выглядеть «маленькими». На самом деле, это «мишки» защищали подростков от сепарационной тревоги и фрустраций, вызванных отделением от семьи и помещением в новые непривычные условия жизни.

Как я сказал выше, наша Масяня, по первой ассоциации напоминающая Винни-Пуха, становится переходным объектом для взрослых, регрессировавших до фазы диадных отношений. (Кстати, отмечу забавный факт созвучия имен традиционного транзиторного объекта английских детей Винни-Пуха, плюшевого мишки, и первооткрывателя значения этого объекта доктора Винникотта — известнейшего английского психоаналитика и детского психиатра. Так и хочется назвать его доктором Дональдом Виннипухом.) Попробуем рассмотреть Масяню в качестве транзиторного объекта. Во-первых, само имя Масяня звучит как инфантильное, как детское внутрисемейное имя. Масяней можно звать, например, и девочку, и куклу Машу в кругу семьи. В то же время так может называть ребенок и маму. То, что имя Масяня является производным в первую очередь от имени Мария, Маша, опять связывает ее с плюшевым мишкой: медведь — постоянный спутник девочки Маши в знакомых всем с раннего детства сказках. Таким образом, имя персонажа Масяня имеет все признаки детского названия транзиторного объекта: оно увязывает игрушку — куклу или плюшевого мишку — с мамой. У зрителя мультфильма уже одно только имя главного персонажа вызывает регрессивные переживания и бессознательные воспоминания о младенческом и детском общении с транзиторным объектом.

В чем заключалось это общение? Во-первых, как учит нас доктор Винникотт, младенец заявляет свои права на владение объектом. Зритель заявляет свои права на владение Масяней — он может в любой момент войти в Интернет и пообщаться с ней, переписать на свой компьютер, Масяня всегда доступна, всегда рядом, это не то что мультфильм по телевизору или в кинотеатре. Общение со своим компьютером для его владельца очень часто окрашено тонами интимности, и такими же тонами окрашено его общение с Масяней. Во-вторых, транзиторный объект не претерпевает никаких других изменений, кроме вносимых самим младенцем. Конечно, рядовой Масянин почитатель не может внести в нее изменения, однако она и сама (естественно, по воле автора Олега Куваева) остается достаточно константной как по своему облику, так и по стилю речи, а также по своим поведенческим реакциям. В-третьих, младенец относится к переходному объекту с инстинктивной любовью и инстинктивной ненавистью, и в дальнейшем объект подвергается «агрессии в чистом виде». Мне известно несколько случаев, когда бывшие ярые Масянины почитатели становились столь же ярыми ее гонителями и ненавистниками. Более часты ситуации, когда записанные на домашний компьютер старые мультфильмы удаляются из памяти, уничтожаются, что тоже можно интерпретировать как проявление «агрессии в чистом виде». Наконец, младенец признает у переходного объекта наличие своей собственной жизненной силы и своей собственной реальности. Тут, как говорится, комментарии излишни: своей собственной жизненной силы у Масяни даже избыток, ее витальность и живость переливаются через край, а то, что она живет в своей собственной реальности, отрицать может только умалишенный. Понятно, что это даже никакие не инфантильные фантазии, но факт.

Таким образом, мы установили, что Масяня обладает многими качествами и свойствами инфантильного транзиторного объекта. Но классический транзиторный объект теряет свое значение для младенца к началу подфазы практики фазы диадных объектных отношений (фазы сепарации-индивидуации), то есть примерно к годовалому возрасту. Затем объект подвергается постепенному декатексису. Актуализироваться же вновь в зрелости он может в результате переживания человеком депрессивной или сепарационной тревоги или же в ожидании фрустраций, и это является, безусловно, процессом регрессивным, поскольку регрессия традиционно рассматривается как один из бессознательных Эго-защитных механизмов.

Возникают закономерные вопросы: неужели все многочисленные почитатели Масяни испытывают потребность вернуться к отношениям с младенческим переходным объектом и от чего им нужно защищаться? На этот вопрос я постараюсь ответить несколько позже, а сейчас хочу заняться выяснением того, какие еще потребности может удовлетворить Масяня.

3. Масяня — наше другое Я

Основатель «психологии самости» (self psychology), австрийско-американский психоаналитик, бывший президент Американской Психоаналитической Ассоциации Хайнц Когут описал как одну из потребностей самости потребность в «двойниковости» (twinship), или иначе потребность в альтер эго[126]. Напомню, что под самостью (по-английски Self, по-немецки Selbst) Когут понимал личностный параметр, в первую очередь определяющий адекватную самооценку. Рэне Шпиц трактовал самость как «продукт осознания… субъектом того, что он — чувствующее и действующее существо, отдельное и отличное от объектов и внешнего мира»[127]. Он утверждал, что самость, даже у взрослого, всегда предъявляет следы своего двойного происхождения, связанного, с одной стороны, с телесными функциями, с другой — с объектными отношениями. Шпиц писал: «Это двойное происхождение, нарциссическое и социальное, можно проследить во всех наших упоминаниях самости, например, самоуважение, самостоятельность, самомнение и т. д.»[128].

Людей с деформированной или фрагментарной самостью Когут именовал нарциссическими пациентами или личностями с нарциссическими расстройствами. Он подчеркивал тем самым, что объектные отношения таких людей затруднены, а проблемы их генетически связаны не с фаллической фазой и эдиповым комплексом, а с более нежным возрастом — возрастом первичного нарциссизма, как называл его Фрейд («…первично либидо концентрируется на собственном Я, впоследствии часть его переносится на объекты»[129]).

Когут описал три потребности самости: грандиозно-эксгибиционистскую, потребность в идеализации (в идеальном родительском образе) и потребность в альтер эго (потребность быть похожим на других). Последнюю он первоначально рассматривал как более зрелую форму грандиозно-эксгибиционистской потребности младенца быть отраженным, потребности в отзеркаливании (mirroring). Описывая три формы зеркального переноса, соответствующие стадиям развития грандиозной самости, Когут писал: «Архаическая форма (зеркального переноса) — это та, в которой переживание самости анализанда распространяется также и на аналитика; она представляет слияние на основе расширения грандиозной самости. Менее архаическая форма — это та, в которой пациент предполагает, что аналитик похож на него или что психология аналитика похожа на его собственную; мы будем называть ее переносом по типу „второе Я“ или „близнецовым переносом“»[130].

Потребность самости ребенка в альтер эго, в другом «Я», как развитие младенческой потребности в отзеркаливании, заключается в том, что ребенку необходимо знать о своей похожести на других людей, о своем малом от них отличии. Эта потребность удовлетворяется в ситуациях, когда ребенок проводит время с родителями, даже если активного общения в этот момент и не происходит — родители могут готовить еду, что-либо мастерить, читать, работать за компьютером, смотреть телевизор, разговаривать по телефону etc., а ребенок просто находится рядом с ними. Если эта потребность в целом удовлетворена, пусть даже не полностью, то ребенок оказывается в состоянии самостоятельно обеспечить себе переживания близости с родителем. Тогда посредством трансмутирующих интернализаций потребность интегрируется в зрелую самость. Если же потребность фрустрирована, т. е. удовлетворяется неадекватно — родители постоянно на работе, в командировке, где-то еще, — то человек вырастает ощущающим свою непохожесть на других людей, свою странность, отчужденность.

Когут считал, что потребность в альтер эго, так же как и другие потребности самости, может удовлетворяться в переносе в ходе психоаналитической терапии. Тогда происходят трансмутирующие (преобразующие) интернализации, что и позволяет достроить в терапии дефицитарные и деформированные структуры самости у нарциссических пациентов[131]. Такова модель психотерапевтического процесса, проводимого психоаналитиками, придерживающимися взглядов Когута и его психологии самости.

Вернемся к нашей Масяне. Она вполне может представлять собой объект самости, удовлетворяющий потребность в альтер эго. Масяня такая же, как большинство из нас: разговаривает на том же языке, так же неожиданно для себя напивается (мультфильм «Morgen»), так же покуривает травку (мультфильм «Radio»), так же мечтает (мультфильм «Dreams»), так же пугается на ночных улицах (мультфильм «Ded»), так же ездит в Москву (мультфильм «Moscow»), слушает ту же музыку (мультфильм «Splean»), живет в том же городе (мультфильм «Spb»).

Возникает половой вопрос: Масяня — девушка, а мультфильмы с удовольствием смотрят люди обоих полов — какое же тут может быть альтер эго для мужчин? Но как пишет о переносе альтер эго Майкл Кан, «он не всегда распространяется на терапевта того же пола, что и клиент»[132]. Тогда возникает следующий вопрос: насколько правомерны рассуждения о переносе применительно к восприятию произведений искусства вне контекста психоаналитической ситуации? К сожалению, иногда складывается впечатление, что некоторые из уважаемых коллег полагают, будто эта реакция, так же, как, впрочем, и контрперенос, и сопротивление, каким-то мистическим способом создается психоаналитической ситуацией, а не является психической универсалией. Однако еще в 1912 году Фрейд в статье «О динамике „перенесения“» подчеркивал: «Неверно, что во время психоанализа перенесение выступает интенсивней и неудержимей, чем вне его»[133]. Такую же точку зрения он высказал в «Лекциях по введению в психоанализ» (27 лекция «Перенесение») и затем в программной статье «По ту сторону принципа удовольствия» (1920 г.). Еще раньше, в 1909 году, Шандор Ференци в монографии «Интроекция и перенос» отмечал, что «реакции переноса возникают у невротиков не только в аналитической ситуации, но и везде… Такая расположенность существует у пациента, а аналитик является только катализатором»[134]. Джеймс Стрэчи, который перевел труды Фрейда с немецкого на английский язык, писал в 1934 году: «У каждого человека имеется определенное число неудовлетворенных либидинозных импульсов, и когда перед ним появляется новый человек, эти импульсы уже готовы прикрепиться к нему. Таким образом, перенос рассматривался как универсальное явление»[135].

Из современных авторов можно сослаться на мнение Хельмута Томэ и Хорста Кэхеле (последнего я имею честь знать лично), которые пишут, что «перенос — это обобщающее понятие в двух смыслах этого слова. Во-первых, поскольку прошлый опыт личности оказывает фундаментальное и постоянное влияние на ее настоящую жизнь, для человеческого рода перенос универсален. Во-вторых, это понятие охватывает многочисленные типичные явления, которые по-разному и уникальным образом выражаются в каждом из нас. В психоанализе наблюдаются особые формы переноса»[136].

В современном понимании перенос — это бессознательный процесс, включающий в себя перемещение индивида на другой объект чувств, представлений, фантазий, связанных с объектами из прошлого, как правило, инфантильного, отношение к нему, как к объекту своего прошлого, наделение его значимостью другого, предшествующего объекта. Поэтому следуя известному принципу Оккама «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem»[137], я полагаю, что возможно, не множа сущности без необходимости, говорить и о переносе на автора произведения искусства, и о переносе на героя произведения (как, впрочем, и об аналогичных бессознательных реакциях художника). Разумеется, такие переносы имеют свою специфику по сравнению с классическими переносами в аналитической ситуации, описанными, например, Ральфом Гринсоном[138] или Джозефом Сандлером и компанией[139]. Перенос на героя произведения искусства может иметь, с моей точки зрения, такое же (или, вернее, схожее) психотерапевтическое значение, как перенос нарциссического пациента на аналитика (или «переносоподобное состояние») в концепции Хайнца Когута или как корректирующее эмоциональное переживание, описанное Францем Александером[140].

Трансмутирующие интернализации у нарциссических личностей происходят, когда в достаточной степени удовлетворяются архаические потребности самости. Масяня, видимо, в некоторой степени удовлетворяет потребность самости в альтер эго. Когут, занимаясь культурологическими изысканиями, ввел понятие художественной антиципации — предчувствия, предвосхищения[141]. Гипотеза о художественной антиципации предполагает, что «художник… опережая свое время, фокусируется на ядерных психологических проблемах эпохи, реагирует на важнейшие психологические проблемы человека, с которыми он сталкивается в данное время, посвящает себя главной психологической задаче человека… Художник является, так сказать, доверенным представителем своего поколения: не только всех обычных людей, но и ученых, исследующих социально-психологические явления»[142]. Когут утверждает, что с конца XIX — начала XX века в состоянии человеческой психики произошли существенные изменения, это нашло отражение в том числе и в искусстве. Искусство прошлого (в первую очередь великие европейские романисты второй половины XIX столетия) занималось проблемами Виновного Человека — человека с эдиповым комплексом, со структурным конфликтом между Ид, Эго и Супер-Эго, прошедшего испытания влечениями и запретами. Современное искусство занимается проблемами нарциссической личности. «Подобно тому как недостаточно стимулируемый ребенок, не получавший достаточных эмпатических ответов, дочь, лишенная идеализируемой матери, сын, лишенный идеализируемого отца, стали ныне олицетворением центральной проблемы человека в нашем западном мире, так и разрушенная, декомпенсированная, фрагментированная, ослабленная самость такого ребенка, а затем хрупкая, уязвимая, опустошенная самость взрослого человека и есть то, что изображают великие художники нашего времени — звуком и словом, на холсте и в камне — и что они пытаются исцелить. Композитор беспорядочного звука, поэт расчлененного языка, живописец и скульптор фрагментированного зримого и осязаемого мира — все они изображают распад самости и, по-новому собирая и компонуя фрагменты, пытаются создать структуры, обладающие цельностью, совершенством, новым значением»[143]. Когут приводит в качестве примера живопись Пабло Пикассо и поэзию Эзры Паунда. Как наиболее выразительное отражение сути патологии самости Когут цитирует слова Брауна из пьесы Юджина О’Нила «Великий Бог Браун»: «Человек рождается сломанным. Он живет, желая поправиться. Милость Бога — клей»[144].

Конечно, автор мультфильмов о Масяне Олег Куваев не Пикассо и не Паунд. Скорее всего, мультфильмы эти через год-два будут забыты (если никто не займется их грамотной «раскруткой» и продюссированием). Однако то, что они пользуются такой популярностью ныне — практически без рекламной поддержки — означает, что Масяня нашла отклик в сердцах публики — той ее части, о которой я говорил выше. Если развивать гипотезу Когута о художественной антиципации, то можно утверждать, что Масяня не просто изображает человека нашего времени, но удовлетворяет инфантильные потребности нарциссических личностей «с хрупкой, уязвимой, опустошенной самостью», потребность самости в альтер эго и потребность в транзиторном объекте, тем самым осуществляя психотерапевтические функции. Удовлетворение двойниковой потребности в альтер эго позволяет восстанавливаться поврежденной самости путем транс-мутирующих интернализаций, а транзиторный объект защищает от ощущения отсутствия или разрушения константного внутреннего объекта. Также Масяня отражает бессознательные латентные фантазии о близнецах: она со своими приятелями и подругами, как Карлсон, который живет на крыше, легко позволяет себе то, что далеко не всегда можем себе позволить мы («Да пошел ты в жопу, директор! Не до тебя щас» (мультфильм «Radio»)).

Почему же столь многим людям, причем людям, находящимся в авангарде общества, пришелся по душе объект, удовлетворяющий инфантильные, регрессивные потребности? Ниже я постараюсь ответить на этот вопрос.

4. Нарциссический герой нашего времени

Как я отметил выше, в первую очередь почитателями Масяни являются люди, много общающиеся с компьютером и активно пользующиеся интернетом. Можно предположить, что эти люди, надолго погружающиеся в виртуальную реальность, стараются избежать реальности объективной и прячутся от своей психической реальности — от своих переживаний, влечений и интрапсихических конфликтов. В более патологической ситуации у них формируется аддиктивное поведение, зависимость от компьютера, которая имеет такой же онтогенез, как и зависимость от алкоголя или наркотиков, от азартных игр, от еды (патологическое обжорство) etc.[145] Джойс Мак-Дугалл, современный французский психоаналитик, рассматривая вопрос о формировании наркотических форм сексуальности, писала в монографии «Тысячеликий Эрос» о том, что в основе зависимостей лежат нарушения в ранних отношениях между матерью и ребенком. «Достаточно хорошая мать», если воспользоваться термином Винникотта[146], испытывает чувство симбиотического слияния с младенцем в первые недели его жизни. Но если этот симбиоз продолжается и далее, то он ощущается младенцем как преследование со стороны матери. Находясь в состоянии полной зависимости от матери в младенчестве, дети имеют склонность приспосабливаться к чему угодно, что на них будет спроецировано. Физическая активность ребенка, его телесная и эмоциональная чувствительность, его интеллект и сообразительность могут развиваться лишь настолько, насколько мать сама позитивно загрузит эти качества. Мать может также тормозить укрепление этих качеств, если ребенок служит для сглаживания ее собственных переживаний по поводу неудовлетворенных потребностей в ее интрапсихическом мире. Такие нарушенные объектные отношения влияют на формирование переходных феноменов (транзиторных объектов и деятельности) и порождают у ребенка страх перед развитием собственных психических ресурсов.

При этом развития способности быть одному (даже если мать рядом) не происходит: ребенок постоянно ищет материнского присутствия, чтобы справиться с любыми аффектами и эмоциями, вне зависимости от того, приходят ли они из внешнего мира, социума, или являются производными от интрапсихического конфликта. Из-за собственных страхов, тревожности или желаний мать может бессознательно прививать младенцу своего рода наркотическую потребность в своем присутствии. (В некотором смысле мать и сама находится в зависимости от младенца.) Маленькому ребенку не удается сформировать интрапсихические репрезентации «хороших» внешних объектов — заботящихся родителей, которые помогают поддерживать психический гомеостаз ребенка — справляться с душевной болью, тревогой или состоянием перевозбуждения.

Отсутствие интроектов заботы о себе взрослый с неизбежностью пытается компенсировать объектами из внешнего мира. В этом отношении наркотики, алкоголь, пища etc. оказываются объектами, которые можно использовать для того, чтобы ликвидировать или смягчить психический дискомфорт; они исполняют роль матери, которую взрослый не способен сыграть для себя сам. МакДугалл пишет: «Эти наркотические объекты занимают место переходных объектов детства, которые воплощают материнское окружение и в то же время освобождают ребенка от полной зависимости от материнского присутствия»[147]. Таким образом, объекты наркотической зависимости, во-первых, играют роль лекарства от душевной боли, являются способом самолечения; во-вторых, они в отличие от матери всегда под рукой, всегда во власти того, кто к ним прибегает; в-третьих, они являются вызовом репрезентации отцовского образа — «внутреннего отца», который не смог выполнить своих отцовских функций защиты и обеспечения безопасности и был изгнан из Супер-Эго (эта установка обычно проецируется на социум: «мне плевать, что вы обо мне думаете!»); наконец, в-четвертых, они тесно переплетаются с дериватами влечения к смерти, имеющими две формы: первая — состояние всемогущества, вторая — уступка зову смерти[148]. В частности, о влечении к смерти и алкогольной зависимости я писал в совместной с профессором Кузнецовым статье «Место Венедикта Ерофеева и его поэмы „Москва — Петушки“ в психотерапии 21-го века»[149] и в статье «По ту сторону Москвы — к Петушкам»[150].

Выбор объекта наркотической зависимости, как правило, далеко не случаен. Он определяется индивидуальной историей жизни человека. Выбранный объект обнаруживает попытку поиска идеального состояния, которого человек стремится достичь с помощью определенного вещества, действия или личности, — состояния экзальтации, могущества, эйфории, нирваны, оргазма, избавления от тревоги, депрессии etc. В случае компьютерной аддикции чаще всего, как показывает практика, достигается ощущение магического всемогущества, знакомое с детства, и защиты от персекуторной и сепарационной форм тревоги.

Конечно, далеко не все почитатели Масяни страдают аддикцией к компьютеру. Она характеризуется в первую очередь тем, что человек не может контролировать свое взаимодействие с компьютером. Скажем, он садится поиграть минуток десять, глядь — незаметно прошло десять часов. В результате страдают его отношения с близкими, здоровье, положение дел. Наркотическая зависимость от компьютера — это все-таки патологическое состояние, требующее психотерапии, а мы обсуждаем культурный феномен, а не психопатологию. Однако, как я отметил выше, люди, избравшие своим основным занятием общение с компьютером, чаще всего испытывают определенные затруднения во взаимодействии с миром реальным, хотя могут этого и не осознавать. В основе этих затруднений, само собой разумеется, также лежат нарушенные отношения с фигурами родителей в раннем детстве. Другое дело, что либо эти нарушения были не настолько серьезными, либо они относились по времени к более зрелому возрасту, либо в силу большей «конституциональной силы Эго» они не оказали столь пагубного воздействия, чтобы у субъекта сформировалась потребность в аддиктивном объекте. Между тем Масяня все равно осуществляет свои психотерапевтические функции — поддерживающую терапию, удовлетворяя регрессивную инфантильную потребность в переходном объекте, и восстановление самости путем трансмутирующих интернализаций в альтер эго переносе.

Смотрите мультфильмы о Масяне, регрессируйте, переживайте катарсис и лечитесь!

апрель — май 2002

Акцептуанты и психопаты — литературные герои

(По роману Андрея Белого «Петербург»)

Роман Андрея Белого «Петербург» наполнен до предела типами странными, типами болезненными. Сама атмосфера Петербурга, туманная, пропитанная болотными миазмами, окруженная миражами, рождающимися из клубящихся облаков над пронизанными ветром безграничными набережными, площадями и проспектами и укутанных испарениями гнилых закоулков дворов-колодцев, кажется, способствует появлению на свет этих типов. Они, несомненно, представляют интерес для психологического или даже психиатрического исследования, чем мы и попробуем заняться. Но всякий раз, когда мы рассматриваем большого художника, крупное литературное произведение и его героев под таким специфическим углом зрения, перед нами встает та же проблема, что и при общении с реальными пациентами, а именно проблема определения диагноза.

Персонажи талантливо написанных художественных произведений, как правило, не отнести однозначно к определенному психологическому типу, они далеко не всегда поддаются четкой классификации. Это в полной мере касается и романа Андрея Белого. Мы чувствуем, что герои Белого патологичны, что поступки их странны — они страдают сами и заставляют страдать окружающих от своей неадекватности, — но при попытке диагностировать их сразу же возникают определенные трудности. Трудности эти имеют два различных аспекта, лежат в двух плоскостях.

Первая трудность — это (если мы говорим о типах акцентуаций или психопатий) непосредственное дифференцирование по типам. Герои имеют черты, характерные для различных типов, и здесь нам не избежать субъективности, так же, впрочем, как и в реальной практике. Вторая трудность заключается в определении глубины патологии, так как четкой границы между акцентуацией, пограничным состоянием и психопатией не существует, спектр непрерывен. Если акцентуация характера, по определению А. Е. Личко, это крайний вариант нормы, при котором отдельные черты характера чрезмерно усилены, из-за чего обнаруживается селективная уязвимость в отношении определенного рода психогенных воздействий при хорошей и даже повышенной устойчивости к другим, то психопатии диагностируют на основании трех основных критериев, предложенных П. Б. Ганнушкиным: первый критерий — это нарушение адаптации вследствие выраженных патологических свойств личности; второй — тотальность психопатических особенностей; и наконец, третий — относительная стабильность психопатий и их малая обратимость[151]. Отклонения в поведении еще не дают основания причислять человека к психопатическим личностям. От акцентуированного характера психопатия отличается лежащей в ее основе неполноценностью нервной системы. Кроме того, следует отличать психопатии от неврозов, при которых личностные расстройства лишь частичны с сохраненным критическим отношением к болезни и способностью адаптироваться к окружающей среде; при психопатиях страдает вся личность, патологические черты характера определяют весь психический облик, отсутствует осознание болезни и нарушена адаптация[152]. Если подвести краткий итог, то можно сказать, что акцентуация личности — это норма, но предельно заостренная, а психопатия и невроз — патология, но при неврозе болезнь осознается, а при психопатии нет. Пограничное же состояние есть промежуточное состояние между нормой и патологией. В границах этих четырех понятий, а также двенадцати типов акцентуаций личности мы и постараемся охарактеризовать основных героев романа Андрея Белого «Петербург».

Теперь, когда мы очертили рамки проблемы, обратимся к героям романа. Начнем со случая, пожалуй, наиболее очевидного: с Софьи Петровны Лихутиной. «Софья Петровна Лихутина на стенах поразвесила японские пейзажи, изображавшие вид горы Фузи-Ямы, — все до единого; в развешанных пейзажиках вовсе не было перспективы; но и в комнатках, туго набитых креслами, софами, веерами и живыми японскими хризантемами, тоже не было перспективы…»[153], «Посетитель оранжерейки Софьи Петровны… всегда ей хвалил японские пейзажи… и наморщивши черные бровки, ангел Пери веско как-то выпаливал: „Пейзаж этот принадлежит перу Хадусаи“… ангел решительно путал как все собственные имена, так и все иностранные слова»[154]. Когда к Софье Петровне заходили музыкант или музыкальный критик, или любитель музыки, Софья Петровна «поясняла, что и сама намерена изучить мелопластику, чтоб исполнить танец полета Валькирий»[155]; когда заходила баронесса R. R., обсуждала с ней Софья Петровна книжечку Анни Безант «Человек и его тела» («Эту книжечку ангел уже раскрывал многократно, но… и но: книжечка выпадала из рук, глазки ангела Пери смыкались стремительно»[156]); когда влетала бурей курсистка Варвара Евграфовна, говорили они о «Манифесте» Карла Маркса, о «революции-эволюции» («ангел уважал одинаково и Варвару Евграфовну, и баронессу R. R.»[157]). И всегда Софья Петровна увлекалась тем, что было модно, чем занимались окружающие ее и уважаемые ею люди. При этом увлечения ее и знания «ангела Пери» были исключительно поверхностными и определялись только окружением.

Сравним это с характеристиками, которые даются конформному типу акцентуации. Основные черты этого типа: постоянная готовность подчиниться голосу большинства, шаблонность, банальность, склонность к ходячей морали, благонравие, консерватизм, то есть противоположность независимости и самостоятельности. Главное качество конформных людей, основное жизненное правило — думать «как все», поступать «как все», стараться, чтоб у них было все, «как у всех» — от одежды и домашней обстановки до мировоззрения и суждений по животрепещущим вопросам. Конформность сочетается у них с поразительной некритичностью. Все, что говорит привычное окружение, все, что идет через привычный канал информации, — это для них истина. И если через этот канал начинают поступать сведения, явно не соответствующие действительности, они по-прежнему принимают их за чистую монету. Слабым местом комформных личностей является ломка жизненного стереотипа. Все это можно сказать о Софье Петровне Лихутиной, и, думается, мы не ошибемся, отнеся Софью Петровну к числу людей с конформным типом акцентуации характера.

Обратимся теперь к следующему персонажу — сенатору Аполлону Аполлоновичу Аблеухову, отцу главного героя романа. Мы предполагаем, что в этом случае нам, чтобы соотнести сенатора с определенным диагнозом, придется выбирать из четырех возможностей: астено-невротический тип акцентуации, неврастения, вероятность развития которой при этом типе акцентуации довольно высока, тревожно-мнительный тип (он же педантичный, он же психастенический) и обсессивно-фобический невроз. Сравним характеристики, данные Аполлону Аполлоновичу в романе, и описания типов акцентуаций. «Лежащий на столе карандаш поразил внимание Аполлона Аполлоновича. Аполлон Аполлонович принял намерение: придать карандашному острию отточенность формы»[158]. Сенатор любил во всем порядок, любил строгие геометрические формы: квадраты, параллелепипеды, кубы, которыми отгораживался он от окружающего мира. Каждое утро сенатор за кофием пошучивал со своим камердинером, произнося один и тот же каламбур. «Аполлон Аполлонович только раз вошел в мелочи жизни: он однажды проделал ревизию своему инвентарю; инвентарь был регистрирован в порядке и установлена номенклатура всех полок и полочек; появились полочки под литерами: а, бе, це: а четыре стороны полочек приняли обозначение четырех сторон света[159]… в карете, Аполлон Аполлонович наслаждался подолгу без дум четырехугольными стенками, пребывая в центре черного, совершенного и атласом затянутого куба: Аполлон Аполлонович был рожден для одиночного заключения; лишь любовь к государственной планиметрии облекала его в многогранность ответственного поста[160]… Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами: черепная коробка его становилась чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир»[161]. Сенатор Аблеухов боится открытых пространств, «не имел достаточно мужества, чтобы уличить сына»[162], он не уверен в себе, пуглив, робок, защищается от жизни ритуалами, страдает навязчивостью («с неумеренной нервностью потирал свои ручки»[163]).

Сравним перечисленные психологические черты с характерными проявлениями тревожно-мнительной акцентуации. Главными чертами психастенического типа являются: нерешительность и склонность к рассуждениям, тревожная мнительность, любовь к самоанализу и, наконец, легкость образования обсессий — навязчивых страхов, опасных действий, мыслей, представлений. Тревоги и опасения психастеника касаются маловероятных событий: он боится, как бы чего не случилось ужасного и непоправимого, как бы не произошло какого-нибудь несчастья с ним самим, а еще страшнее — с теми близкими, к которым он обнаруживает патологическую привязанность. Защитой от постоянной тревоги за будущее становятся специально выдуманные приметы и ритуалы. Робость психастеника прикрывается склонностью к рассуждениям. Легко ранимые и уязвимые психастенические личности в обществе деликатны и тактичны. Однако они же нередко педантичны, назойливы, пристают к окружающим с бесконечными вопросами или требуют точного выполнения всех формальностей.

Все было бы понятно с сенатором Аблеуховым, если бы не были ему также присущи некоторые черты, характерные для астено-невротического типа. Главными чертами этого типа акцентуации являются повышенная утомляемость, раздражительность и, в особенности, склонность к ипохондрии. Кроме того, астено-невротики часто стремятся к достижению высоких социальных целей. Если повышенная утомляемость и раздражительность не свойственны сенатору, то склонность к ипохондрии у него явно есть, как есть и гиперсоциальность. Аполлон Аполлонович страдает «расширением сердца»[164], «геморроидальными приливами крови»[165], которые вызывают у него сильное беспокойство.

Итак, у сенатора Аблеухова присутствуют черты и астено-невротической, и тревожно-мнительной акцентуации, причем последние преобладают. Невроза, как нам кажется, у сенатора нет, так как нет осознания болезни. Навязчивые действия и ритуалы, производимые сенатором, хотя и имеют невротический характер, то есть связаны с инфантильными травмами и фиксациями, помогают ему адаптироваться, но не воспринимаются им как болезненные. Элементы астено-невротического типа акцентуации личности, предрасполагающие к выходу в неврастению, выливаются не в невротическую симптоматику — астению, повышенную раздражительность, утомляемость, — а в психосоматические и соматовегетативные расстройства. В целом же сенатор Аполлон Аполлонович Аблеухов чувствует себя вполне комфортно.

Обратимся теперь к главному герою «Петербурга» — Николаю Аполлоновичу Аблеухову, сенаторскому сыну. У Николая Аполлоновича можно обнаружить истероидные и шизоидные черты характера, но ответ на вопрос, в рамках какого заболевания они проявляются, не столь однозначен. Мы предполагаем, что у Аблеухова-младшего истероидная форма психопатии, и попробуем это доказать.

Главная черта истерической личности — беспредельный эгоцентризм, ненасытная жажда постоянного внимания к себе, восхищения, удивления, почитания, сочувствия; предпочитается даже негодование и ненависть в свой адрес, но только не перспектива остаться незамеченным. Внешне указанные тенденции проявляются в стремлении к оригинальности, демонстрациях превосходства, в страстном поиске и жажде признания у окружающих, гиперболизации и расцвечивании своих переживаний, театральности и рисовке в поведении. Для шизоидного типа психопатии также характерны причудливость и парадоксальность эмоциональной жизни и поведения. Психопатических личностей шизоидного типа в жизни обычно называют оригинальными, чудаками, странными, эксцентричными. Эмоциональная жизнь шизоидных личностей малопонятна и необычна. Но мотивы их поведения отличаются от мотивов истероидов. Шизоидным личностям свойственны патологическая замкнутость, скрытность, и отчужденность от людей. Они предпочитают одиночество, уходят в себя и не могут в адекватной форме выражать эмоции и общаться. Истерические личности тоже могут выглядеть оригиналами и эксцентричными людьми, но их поведение рассчитано на то, чтобы привлечь внимание и вызвать удивление. Поступки шизоидов могут быть жестокими, но связано это не с садистической склонностью, а с неспособностью вникнуть в страдания других. Жестокость истерических личностей опять же связана с желанием обратить на себя внимание, вызвать лучше ненависть, чем безразличие.

Поступки Николая Аполлоновича не только жестоки, они преступны. Он совершает попытку величайшего преступления — отцеубийства. Подстрекаемый террористом-революционером Дудкиным и провокатором Липпанченко, Николай Аполлонович соглашается подложить бомбу сенатору Аблеухову. Только благодаря случайности сенатор остался жив. Именно потому что Николай Аполлонович решается на преступление, мы диагностируем его как психопата. Его поступки выходят за пределы нормального адаптивного поведения, они эксцентричны и жестоки. Он преследует свою бывшую возлюбленную, уже упоминавшуюся Софью Петровну Лихутину, переодевшись в красное домино, в маскарадный костюм маски Красной смерти, — образ, навеянный, вероятно, Эдгаром По. Поведение сенаторского сына эксцентрично, театрально. Эта театральность, расчет на внешнюю эффектность позволяют предположить у него все же истерический тип психопатии. Хотя поведение его во время, предшествующее описываемым в романе событиям, можно интерпретировать как носящее шизоидные черты: он бросает занятия в университете, отстраняется от прежних знакомых, в уединении в сенаторском особняке вынашивает планы мести Софье Петровне и отцу. Мы полагаем, что главные мотивы, движущие им, — это желание обратить на себя внимание, доказать своим революционным знакомым, что он человек слова и готов сдержать обещания, данные террористам. Конечно, это наше убеждение в том, что Николай Аполлонович страдал истерической психопатией, основывается не столько на строгих «математических» доказательствах, сколько на интуиции, но ведь часто и в реальной жизни диагноз психических и невротических патологий неоднозначен и зависит от субъективного фактора.

Перейдем теперь к самому противоречивому с психологической точки зрения персонажу — террористу-революционеру Александру Ивановичу Дудкину. С одной стороны, с ним все понятно, так как он как раз единственный персонаж романа, о котором сказано, что он сошел с ума, то есть о нем вполне можно говорить в психиатрических терминах. Симптоматика у него явно психотическая: галлюцинации преследуют его, он, подобно Ивану Карамазову, спорит с чертом. Кончает он тем, что зарезав ножницами провокатора Липпанченко, впадает в невменяемое состояние. «Видимо, он рехнулся»[166], — замечает Андрей Белый. С другой стороны, Александр Иванович определенно осознает у себя начало болезни. «Александр Иванович еще припомнил, еще: именно: в Гельсингфорсе у него начались все признаки ему угрожавшей болезни; и именно в Гельсингфорсе вся та праздная, будто кем-то внушенная, началась его мозговая игра. Помнится, в тот период пришлось ему развивать парадоксальнейшую теорию о необходимости разрушить культуру, потому что период историей изжитого гуманизма закончен и культурная история теперь стоит перед нами, как выветренный трухляк…. Проповедь варварства кончилась неожиданным образом (в Гельсингфорсе, тогда же), кончилась совершенным кошмаром: Александр Иванович видел (не то во сне, не то в засыпании), как его помчали через неописуемое, что можно бы назвать всего проще междупланетным пространством (но что не было им): помчали для совершения некоего, там обыденного, но с точки зрения нашей все же гнусного акта;… во всем этом самое неприятное было то, что Александр Иванович не помнил, совершил ли он акт или нет; этот сон впоследствии Александр Иванович отметил, как начало болезни, но все-таки: вспоминать не любил»[167] (под актом подразумевается целование зада Сатане, на что есть указания в первоначальном варианте текста романа[168]). На свою болезнь, на «мозговую игру», жалуется Дудкин Николаю Аполлоновичу: «Да той самой болезни, которая так изводит меня: странное имя болезни той мне пока неизвестно, а вот признаки знаю отлично: безотчетность тоски, галлюцинации, страхи, водка, курение»[169]. И свою революционную деятельность Александр Иванович осуществляет «во имя болезни»[170], во имя «общей жажды смерти»[171].

Можно предположить, что галлюцинации Александра Ивановича, его тоска и депрессия вызваны злоупотреблением водкой, метаалкогольным психозом, но думается, что скорее дело обстоит так, как об этом говорит сам Александр Иванович, а именно, что водка — это «признак болезни». Водкой пытается Дудкин заглушить тоску, прогнать страх, галлюцинации. Водка — не причина болезни, а ее следствие. Болезнь же заключается в том, что все совершается Дудкиным во имя идеи, идеи бредовой, но захватившей его полностью. Эту идею, эту «мозговую игру», ощущает Александр Иванович, «как будто кем-то внушенную»[172]. У него явно можно обнаружить шизоидные черты. Описываемые симптомы и синдромы (неврозо- и психопатоподобные, галлюцинаторный, аффективный, бредовый) характерны для шизофрении. Развитие болезни, особенно ее выраженных форм, приводит к искажению или утрате прежних социальных связей, снижению психической активности, резкому нарушению поведения, особенно при обострении бреда, галлюцинаций. Вследствие этого наступает значительная дезадаптация больных в обществе. С психоаналитической точки зрения на ранних стадиях, в ходе оральной фазы психосексуального развития, шизоид отвергает первичный объект — материнскую грудь — и фиксируется на собственном Я. Всю последующую жизнь проживает он в отсутствии любви. Окружающий шизоида мир становится излишним, он не нужен, не интересен, таит в себе угрозу. Он пугает, и на него шизоид проецирует собственные представления. Поскольку у террориста Дудкина все эти проявления утяжеляются паранойяльным синдромом (состоянием, характеризующимся систематизированным интерпретативным бредом), мы можем поставить ему диагноз паранойяльная шизофрения. Думается, что мы не ошибемся, утверждая, что всем революционерам присущи шизоидные или паранойяльные черты характера, но не все революционеры шизофреники. У Дудкина же произошло «резкое нарушение поведения» — он совершил убийство, после чего у него помрачилось сознание. Именно это позволяет нам говорить о шизофрении.

Подводя краткий итог сказанному, мы можем диагностировать главных персонажей романа Андрея Белого следующим образом: у Софьи Петровны Лихутиной конформный тип акцентуации личности; у сенатора Аблеухова акцентуация личности смешанного типа — психастенического и астено-невротического; у Николая Аполлоновича истерическая психопатия; и, наконец, Александр Иванович Дудкин страдал паранойяльной формой шизофрении. Повторим еще раз, что диагнозы эти могут быть спорными, опираются они на интуицию, но мы полагаем, что смогли убедительно подтвердить их достоверность.

1997–1998

Место Венедикта Ерофеева и его поэмы «Москва — Петушки»

в психотерапии XXI века[**]

…психоанализ (несмотря на многочисленные заблуждения, которые столь же мало затрагивают его суть, как заблуждения духовенства — суть Церкви) не имеет и не может иметь сегодня другой основной цели, как создать внутри нас самих некое пространство, в котором мы смогли бы услышать Бога.

Герман Гессе. Письмо к Эмми и Хьюго Балл.

Цюрих, май 1921 г.[174]

К концу 60-х годов XX столетия, как теперь уже всем очевидно, в нашей стране стали нарастать кризисные явления в различных сферах жизни: в экономике, в идеологии, в культуре, в семье и, как следствие, в психологическом состоянии общества и отдельных его представителей. Не в последнюю, а, скорее всего, в первую очередь этот процесс коснулся такой общественной страты, как интеллигенция, особенно творческая: многие ее представители не могли адаптироваться, уходили «в подполье», в диссиденты, спивались, люмпенизировались, трагически умирали молодыми или уезжали на Запад. Стал формироваться тот слой людей, занимающихся творчеством, который уже в наши дни Б. Гребенщиков назвал в одной из своих песен «поколением дворников и сторожей». Одним из самых ярких представителей этого поколения, как нам кажется, является всемирно известный писатель Венидикт Васильевич Ерофеев — автор поэмы «Москва — Петушки», а также ее герой Веничка.

Венидикт Ерофеев, окончив с отличием школу на Кольском полуострове за Полярным кругом, поступил на филологический факультет Московского университета, но был вскоре отчислен за непосещение военной кафедры. После этого он учился еще в нескольких вузах, но ни один не окончил. Он работал грузчиком продовольственного магазина, помощником каменщика, истопником-кочегаром, приемщиком винной посуды, библиотекарем, стрелком военизированной охраны, лаборантом, бурильщиком et caetera. Но одновременно он занимался и литературным творчеством, став, по нашему мнению, одним из крупнейших русских писателей второй половины XX века. Сказав о всемирной известности Венедикта Ерофеева, мы не оговорились, ибо его поэма «Москва — Петушки», по свидетельству Игоря Авдиева, прототипа героя поэмы Черноусого, переведена почти на 30 языков мира[175].

Изучение творчества этого писателя, мы полагаем, является сегодня актуальным, так как хаос, возникший с начала развала Советской тоталитарной империи после смерти И. Сталина, продолжается до сих пор. Теперешнее отсутствие достаточно универсальных идеологических и духовных ориентиров, цементирующих общество, является следствием той раздвоенности сознания (когда говорилось одно, а подразумевалось обратное; частные восприятия, эмоции и мысли шли в разрез с публичными, что превосходно описано в антиутопии Дж. Оруэлла), которая существовала у отдельных, самых думающих и честных советских людей при сталинском режиме и стала всеобщей к концу 70-х годов, при закате эпохи Брежнева, в так называемый «период застоя». Можно также сослаться на исследования профессора Корнельского университета Ю. Брофенбреннера, о которых он докладывал на 17-м Международном психологическом конгрессе в Москве. Брофенбреннер еще в 1963–1964 годах тестировал американских, британских и советских школьников двенадцатилетнего возраста и обнаружил, что последние, в отличие от западных сверстников, гораздо чаще отвечают на тестовые задания так, «как надо», в соответствии с «взрослыми» стандартами поведения, а не так, как должно было бы хотеться себя вести двенадцатилетним подросткам или как есть на самом деле[176].

Справедливости ради следует признать, что профессор Брофенбреннер, интерпретируя эти данные, приходит к выводу, что «хотя давление взрослых побуждает совершать одобряемые ими поступки в обоих государствах, советские дети больше откликаются на влияние взрослых, тогда как их американские сверстники демонстрируют тенденцию к оппозиционному поведению»[177]. Однако, видимо, эта интерпретация — лишь долг вежливости по отношению к московским хозяевам Конгресса. Скорее можно говорить о присущей советским людям, и даже уже подросткам, способности жить по двойному стандарту. Это коллективное шизоидное раздвоение личности, разорванность мышления, усугубившееся после смерти Сталина смягчением жесткости тоталитарных государственных структур, привело к кризису, тянущемуся до сих пор.

Изучив корни, причины кризиса общества на примере представителя одной из его страт, интеллигенции, Венидикта Ерофеева, отраженного в образе Венички — героя поэмы «Москва — Петушки», мы, быть может, лучше сможем понять то, что происходит сегодня в стране.

Поэма Венидикта Ерофеева, на первый взгляд кажущаяся несерьезной и легкомысленной, на самом деле весьма глубоко укоренена в мировую культуру, прежде всего в литературу и философию. Филолог и друг Ерофеева Владимир Муравьев, по его собственному признанию, в начале 70-х годов несколько раз перепечатавший «Москву — Петушки» на своей пишущей машинке, в предисловии к поэме, написанном в 1990 году, обращает наше внимание на многочисленные аллюзии и реминисценции к различным литературным произведениям, встречающиеся в поэме[178]. Это и «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, и «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле, и «Кому на Руси жить хорошо» Некрасова, и Гоголь, и поздний Салтыков-Щедрин, и А. К. Толстой с Козьмой Прутковым, и даже «Ананасы в шампанском» Игоря Северянина со строфами «…из Москвы — в Нагасаки, из Нью-Йорка — на Марс!» От себя можем добавить также несомненное влияние «Улисса» Джойса, а следовательно, и «Одиссеи» Гомера, произведений Достоевского (это бесконечные и бесцельные блуждания по Петербургу и Раскольникова, и князя Мышкина, и пьяные излияния Мармеладова), трагедии «Царь Эдип» Софокла и вообще бесчисленных в мировой литературе описаний путешествий — от странствий Рыцаря Печального Образа до приключений на Миссисипи, описанных Марком Твеном, и философских поисков героев А. Платонова.

Персонажами поэмы легко и непринужденно становятся Гете и Шиллер, Мусоргский и Римский-Корсаков, Луи Арагон и Эльза Триоле, Сартр и Симона де Бовуар, Моше Даян и Абба Эбан, генерал де Голль и Жорж Помпиду, Гомулка и Циранкевич, Минин и Пожарский. Можно с большой степенью уверенности сказать, что произведение Ерофеева — один из первых опытов российского постмодернизма.

Хотя «Москва — Петушки» и изучалась, но работали над ней в России только литературоведы и культурологи. Это Владимир Муравьев, Михаил Эпштейн, Игорь Авдиев, Андрей Зорин; поэму с восторгом принял Михаил Бахтин, сравнивая ее с «Мертвыми душами»[179]. Мы же хотим обратить внимание на то, что ерофеевская поэма предоставляет широкое поле для разнообразных психологических и патопсихологических исследований и интерпретаций. В частности, темы, затрагиваемые поэмой, — это соотношение алкоголизма и веры в Бога, бессознательные мотивы поведения Ерофеева (аутоагрессия как манифестация танатоидального влечения), экзистенциальные проблемы любви, одиночества и смерти.

Пространственно-временное структурирование поэмы посредством разбиения на главы в соответствии с расписанием движения поезда от Москвы до Петушков может навести на мысли об единой теории психических процессов Л. М. Веккера, который развил тезис Канта о том, что время и пространство являются необходимыми атрибутами нашего мышления, и о корреляции между бессознательными и когнитивными процессами. Размышления над поэмой заставили объединиться и авторов статьи: психотерапевта традиционной российской школы и психоаналитика.

Говоря об изучении поэмы, ее героя и личности ее автора, мы, конечно, не претендуем на всесторонность, да ее и невозможно было бы достичь в рамках краткой статьи. Мы коснемся лишь одного аспекта, а именно: попытаемся выяснить, насколько коррелируют религиозность Венедикта (и Венички) Ерофеева и такой, с точки зрения Церкви, серьезный порок, как злоупотребление алкоголем, который, к сожалению, был присущ очень многим интеллигентам как во времена Венички (конец 60-х — начало 70-х гг.), так и во все последующие годы. Забавно, что первая публикация поэмы на родине случилась в 1988 г. в журнале «Трезвость и Культура»[180] в сильно сокращенном виде и с предисловием С. Чупринина, в котором утверждалось, что Ерофеев «беспощадно обличает пороки своих сограждан»[181]. Также нам встречалось издание поэмы в сборнике «Исповедь порока»[182], выпущенном при содействии Ставропольского комитета Общества Красного Креста. В этот сборник, помимо произведения Ерофеева, вошли также статьи о проститутках, о СПИДе и изречения разных известных людей, вроде академика Углова, о здоровом образе жизни. Видимо, редакторы этих и им подобных изданий увидели в поэме лишь исповедь раскаявшегося алкоголика и проповедь о вреде пьянства. С таким суженным пониманием «Москвы — Петушков» согласиться, как нам кажется, никак нельзя, но наше исследование будет посвящено именно этому аспекту.

С первого взгляда в этой области у Венидикта Ерофеева (как и у его представителя в мире фантазийном — Венички) должен существовать интрапсихический конфликт: с одной стороны, он религиозен, с другой — злоупотребляет алкоголем, и не только не скрывает этого, но даже гордится, в том числе и перед самим Богом. То Веничка выдает сентенции вроде: «Да, больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма», то восклицает: «Что мне выпить во Имя Твое?»[183]

Религиозность Венички не вызывает сомнений: он запросто общается с «ангелами Господними» («Какие они милые!..»), постоянно обращается к Богу, буквально с третьей страницы поэмы («Вот ведь, Искупитель даже, и даже Маме своей родной и то говорил: „Что мне до тебя?“ А уж тем более мне — что мне до этих суетящихся и постылых?»[184]) и по последнюю («Они (убийцы) смеялись, а Бог молчал…»[185]). Так же, по воспоминаниям друзей и близких, был религиозен и сам автор поэмы. Вдова писателя, Галина Ерофеева, вспоминает, что «религия в нем всегда была»[186]. Хотя, как замечает филолог Владимир Муравьев, «…несмотря на свой религиозный потенциал, Веничка (имеется в виду писатель, а не его персонаж) совершенно не стремился жить по христианским законам»[187]. Сам Венедикт писал в своих «Записных книжках»: «Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций»[188].

То, что Веничка — любитель выпивки, также очевидно: поэма начинается с того, что он просыпается с похмелья в чужом подъезде, затем пьет и рассуждает о выпивке на протяжении всего повествования, и заканчивается тем, что герой впадает в состояние алкогольного бреда.

Автор поэмы, по свидетельствам друзей и знакомых, тоже, мягко говоря, «во всяком случае бутылки врагом не бывал»[189] как говаривал доктор Крестьян Иванович господину Голядкину.

Как же в душе одного человека сосуществуют и религиозность, и то, что с точки зрения религии является грехом? Мы полагаем, что для разрешения этого интрапсихического конфликта Ерофеев (не будем далее уточнять, Веничка или Венидикт) пользуется бессознательным Эго-защитным механизмом — рационализацией. Он полагает, что трезвый человек горд и самонадеян, разумен и деятелен. Выпивка с трезвого смывает гордыню, он перестает вполне владеть смыслом и телом. Но остается гордыня опьянения: пьяному море по колено, он балагурит и обольщает красоток. И тут на помощь приходит похмелье, как антитеза опьянению. Похмельный человек тих, мудр и малодушен, у него нет ни трезвой, ни пьяной гордыни. Он деликатен, потому что больше всего на свете боится кого-нибудь обидеть. «О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под солнцем — как хорошо бы!.. „Всеобщее малодушие“ — да ведь это спасение от всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства!» — восклицает похмельный герой поэмы Веничка[190].

Похмелье становится «противоопьянением» — по аналогии с «противоиронией» В. Муравьева. Противоирония, как объясняет Муравьев, «это она самая, бывшая российская ирония, перекошенная на всероссийский, так сказать, абсурд… Перекосившись, она начисто лишается гражданского пафоса и правоверного обличительства»[191]. Ерофеев юродствует, но если обычный юродивый сбивает с себя и окружающих трезвую спесь опьянением, пьяностью, то Ерофеев идет дальше и сбивает пьяную спесь и лихость «непьяностью» — похмельем. «Он сбивает обе спеси, трезвую и пьяную, добираясь наконец до похмелья как состояния предельной кротости. Потому что похмеляющийся брезглив к себе и оттого все прощает ближнему»[192]. Такую рациональную диалектику строит Ерофеев, чтобы оправдать свою слабость (алкогольную зависимость), ведь гордыня гораздо более тяжкий грех, чем пьянство.

Эта диалектика устами Черноусого излагается в поэме следующим образом: «Я ровно настолько же мрачнее обычного себя, трезвого себя, насколько веселее обычного был накануне. Если накануне я одержим был Эросом, то мое утреннее отвращение в точности равновелико вчерашним грезам… Вечером бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный… Был у вас вечером порыв к идеалу, пожалуйста, с похмелья его сменит порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв»[193].

Какие же иррациональные, бессознательные мотивы могут лежать в основе пьянства Ерофеева? Еще Зигмунд Фрейд отмечал, что причиной девиантного поведения, особенно в подростковом возрасте, может быть недостаток родительского внимания и желание привлечь это внимание любой ценой: пусть уж если не хвалят, то хотя бы ругают, наказывают. Ерофеев остается ребенком всю жизнь. Можно предположить, что он фиксируется на пубертатном возрасте в результате психической травмы, вызванной потерей «отца народов» (в год смерти Сталина Венедикту Ерофееву было 15 лет). Об этом свидетельствует то, что он регрессирует одновременно к оральной, анально-уретральной и фаллической стадиям психосексуального развития. На оральную регрессию указывает то, что весь сюжет поэмы развивается в атмосфере незатухающей оральной активности: все герои поэмы, включая Веничку, выпивают, курят, закусывают, разговаривают, балагурят, рассуждают об икоте и снова выпивают — все эти действия связаны со стимуляцией оральной зоны. В главках «Карачарово — Чухлинка» и «Чухлинка — Кусково» на протяжении целых четырех страниц Ерофеев вспоминает, в какие неудобные и стыдные ситуации он попадал в связи с актами дефекации и деуринизации. «Я знаю многие замыслы Бога, но для чего он вложил в меня столько целомудрия, я до сих пор так и не знаю. А это целомудрие — самое смешное — это целомудрие толковалось так навыворот, что мне отказывали даже в самой элементарной воспитанности… Всю жизнь довлеет надо мной этот кошмар — кошмар, заключающийся в том, что понимают тебя не превратно, — нет, „превратно“ бы еще ничего! — но именно строго наоборот, то есть совершенно по-свински, то есть антиномично», — сетует Веничка[194].

Интерес к физиологическим отправлениям и зарождающееся чувство стыда — это, как учит нас психоанализ, проявления анальной стадии. О фаллической регрессии и связанной с ней эдиповой ситуации говорит нам диалог Венички со Сфинксом, сюжетно прямо отсылающий к трагедии «Царь Эдип» Софокла. Сфинкс задает Веничке вопросы, и когда тот не может ответить, не пускает в город: «А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..» Известно, что трагедия Софокла послужила одной из отправных точек для спекулятивных рассуждений Фрейда о знаменитом эдиповом комплексе. Согласно психоаналитическим представлениям, именно для пубертата характерна диффузная регрессия ко всем стадиям психосексуального развития инфантильного (прегенитального) периода одновременно. «Характерным является то, что у мальчика в этот период (подростковый) регрессия относится скорее к возврату к прегенитальности, рецидиву анальных, уретральных и оральных интересов, занятий и удовольствий», — пишут американские психоаналитики Филлис и Роберт Тайсоны[195]. Ерофеев фиксировался на пубертатном возрасте в результате травмы, связанной с потерей любимого объекта, а на место потерянного, а затем развенчанного и деидеализированного «отца народов» становится Отец небесный. Следует оговориться, что мы никоим образом не стремимся зачислить Ерофеева в сталинисты. Речь сейчас идет лишь о бессознательных процессах, а взросление в середине 40-х — начале 50-х годов, в атмосфере всеобщего преклонения перед Сталиным, не могло не оставить следов на бессознательном уровне ментального аппарата.

Нашу мысль подтверждает тот факт, что у Венедикта Ерофеева есть произведение «Моя маленькая лениниана», пронизанная неприязнью и враждебностью к Ленину, есть пародия на Октябрьскую революцию в поэме «Москва — Петушки» — шавки «Орехово-Зуево — Крутое», «Крутое — Воиново», «Воиново — Усад», — но нигде нет негативных оценок Сталина. Мы полагаем, что писатель бессознательно воспринимал Ленина как антогониста Сталина (ведь именно именем Ленина Хрущев воспользовался для разоблачения «культа личности») и потому испытывал к нему агрессивные чувства.

Внимание Отца небесного (хотя бы в виде наказания) Веничка бессознательно стремится привлечь своим пьянством и получает это «внимание» в конце поэмы: его закалывают шилом в горло в незнакомом подъезде. Но, с другой стороны, как невинно убиенный, Ерофеев обретает надежду на спасение. Символично в этой связи, что автор поэмы Венедикт Ерофеев впоследствии заболел раком горла и умер, не дожив до 53 лет…

Здесь мы подходим к еще одной стороне пьянства — к стоящему за ним влечению к смерти. Современный немецкий психоаналитик В. Д. Рост обращает наше внимание на саморазрушительный аспект алкоголизма, ведь злоупотребление алкоголем ведет к замедленному самоуничтожению[196]. Петер Куттер, психоаналитик из Франкфурта, также замечает: «Если алкоголики подвергаются психоанализу, что случается не так уж часто, то они демонстрируют разрушительные процессы (действовавшие до этого лишь в психике алкоголика) непосредственно в отношениях между анализандом и аналитиком… Алкоголь действует не только возбуждающе и успокоительно. На страдающих алкоголизмом он производит злое, вредное, разрушительное действие и в психологическом плане, воздействуя в основном на их воображение, не говоря уже о вреде алкоголя в фармакологическом смысле»[197].

Приведем в подтверждение нашего тезиса также фрагмент психоаналитической сессии из анализа, проводившегося одним из авторов с пациентом, злоупотреблявшим алкоголем (пациент начинает рассказывать об ощущениях, возникающих у него при абстинентном синдроме):

П: Я не могу уснуть всю ночь… А если засыпаю, то начинаются кошмары, и я просыпаюсь весь в холодном поту… Все болит… сердце… правый бок, вот здесь, под ребрами (показывает)… все кости… то в жар бросает, то озноб начинается… Так и лежу всю ночь и боюсь уснуть… Но, вы знаете, я получаю от этого состояния какое-то удовольствие.

А: Удовольствие?

П: Ну не удовольствие… может быть, удовлетворение… Как будто я получил по заслугам, получил заслуженное наказание… Так я чувствовал себя, когда в детстве что-нибудь натворю, а потом это раскроется, и меня накажут… какое-то облегчение, что ли…

А (после долгого молчания): За что накажут?

П: Не знаю… (Молчит.) Сейчас пришло в голову… вспомнилось… Мне было лет пять, наверное… я был с мамой на озере, на мостках… я не умел плавать… Мама мне говорила, чтобы я отошел от края, но я не слушался и упал в воду, и начал тонуть… Вы знаете, я тогда, помню, подумал, прежде чем потерять сознание: «Так мне и надо, я сам виноват, что сейчас утону…» — и почувствовал такое облегчение, радость…

А: Почувствовали радость от того, что умираете?

П (удивленно): Я думаю, от того, что наказан за то, что не слушался матери.

А: Может быть. Однако когда вы пьете, вы себя разрушаете, медленно убиваете, вы сами об этом говорили.

П (с удивлением): Да, вы знаете, мне иногда, когда отходняк начинается, кажется, что я сейчас сдохну. Может быть, я от этого чувствую удовлетворение.

Первоначально возникло предположение, что пациент испытывает облегчение, ведя себя таким образом, чтобы получить наказание, объективируя тем самым бессознательное чувство вины, то есть чувство, возникающее в результате конфликта между влечениями Ид и запретами Супер-Эго. Конфликт этот бессознателен, но заставляет человека вести себя так, чтобы испытать реальное сознательное чувство вины за реальный проступок, а не за бессознательное влечение или фантазию. Затем воспоминания пациента навели на мысль, что его навязчивое злоупотребление алкоголем связано с влечением к смерти. Пациент согласился с такой интерпретацией. Хотя карающее Супер-Эго тоже сделало свой вклад в формирование этого паттерна, но то, что удалось довольно легко выявить действие инстинкта смерти почти в чистом виде, является довольно редким событием в аналитической практике.

Для Ерофеева проблема смерти, без сомнения, является весьма актуальной. Практически все его произведения затрагивают эту тему: «Москва — Петушки» заканчивается гибелью главного героя, более раннее произведение «Благовествование» тем же, эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика» начинается с того, что автор намеревается покончить с собой, а драма «Вальпургиева ночь, или шаги Командора» завершается всеобщей смертью всех героев в результате отравления метанолом, выпитым по ошибке вместо этилового спирта. В «Записных книжках» Венедикта Ерофеева читаем: «Коллекционировать те способности, которые отличают человека ото всей фауны: 1) способность смеяться; 2) пить спиртные напитки; 3) совершать беспричинные поступки; 4) поступать наперекор своей выгоде; 5) решиться поднять на себя руки»[198]. Очень показательным кажется, как Ерофеев проговаривается о том, что для него «питье спиртных напитков», действия «наперекор своей выгоде» и наложение на себя рук стоят в одном ряду, а начинающая ряд «способность смеяться» над собственным медленным саморазрушением является, очевидно, бессознательной псих-защитой от интрапсихического конфликта, связанного с танатоидальным влечением. Здесь следует отметить, что для многих алкоголиков характерно отношение к себе и к своим пьяным похождениям с изрядной долей юмора. Этим алкоголик как бы отстраняется от самого себя, отгораживается от чувства вины и стыда.

Очевидно, для избавления от греха, для преодоления алкоголистических тенденций мало веры в Бога, необходимо также воцерковление, необходимо соблюдение обряда, живое общение в церкви с Богом посредством священника. Ерофеев же воспринимает Бога совершенно неканонически, он порой переходит от культа богочеловека к его антитезе — человекобожеству, отождествляя с этим человекобожеством самого себя. Галина Ерофеева свидетельствует: «Наверно, нельзя так говорить, но я думаю, что он подражал Христу»[199]. Сам Венедикт писал, сравнивая себя со Спасителем: «…все равно пригвожденность, ко кресту ли, к трактирной ли стойке…»[200]. Такая неканоническая трактовка Бога еще более патогенна, еще вреднее воздействует на душу, чем атеизм. Сошлемся на статью «Скрытые и явные алкогольно-наркоманические трагедии распада семьи в американской модели образа жизни XX века»: «Людей, колеблющихся между верой и неверием, Н. И. Моисеева называла самоверами. По ее данным именно этот тип отношения к религии наиболее чреват психическими реакциями с аутоагрессивными поступками и резистентностью к психотерапии»[201]. Ерофеев, казалось бы, веруя в Бога, был в действительности «самовером» и, естественно, не мог разрешить интрапсихический конфликт, прибегая к алкоголизации, как к непродуктивной и патологической психологической защите. Возможно, для человека, неспособного к настоящей вере, неспособного ко воцерковлению, путь к решению психических проблем и даже путь к Богу сможет открыть психоаналитически ориентированная психотерапия?

Итак, мы приходим к следующим выводам: во-первых, поэма Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки» явно недооценена, за исключением единичных авторов, отечественной критикой, литературоведением и культурологией. Мы хотим повернуть культуру лицом к поэме. Во-вторых, поэма практически вообще незамечена российской психотерапевтической и психологической мыслью. Мы надеемся, что в XXI веке «Москва — Петушки» будет востребована, и ее изучение внесет вклад в понимание тех процессов, тех кризисных явлений, которые происходят в нашей стране. В-третьих, обратив свое внимание на поэму, мы попытались объяснить некоторые поведенческие особенности ее автора и героя с точки зрения христианской психотерапии и психоанализа. Согласно нашим интерпретациям, проблемы «Ерофеевых» (Венички и Венедикта) связаны, в частности, с отпадением от Церкви, а также с аутоагрессией и влечением к смерти. Интрапсихический конфликт они разрешают (точнее, отказываются от его реального разрешения) посредством хронической алкогольной интоксикации и регрессии, справляясь с чувством вины, вызванным алкоголизацией, с помощью рационализации и смеха.

2000

Массовая психология и анализ сопротивления идентичности

Следуя старой структуралистской традиции выделять схожие структуры в различных системах, мы можем исследовать группу или массу как «чудище обло» — одну большую интегральную личность. Группе, так же как и индивидууму, присущи определенные структура и топика. Мы можем говорить о массовом сознании, массовом бессознательном, массовых Эго, Ид, Супер-Эго, идентичности и самости (self).

Согласно такому подходу, примененному еще Фрейдом[202], я предлагаю рассмотреть бессознательное сопротивление идентичности в массовых (групповых) процессах, как аналогичное описанному Эриком Эриксоном сопротивлению идентичности пациента в ходе клинического персонального анализа. Чтобы не было путаницы, хочу уточнить, что группой я для краткости стану называть то, что в социальной психологии принято называть малой группой — относительно немногочисленную общность людей, находящихся между собой в непосредственном личном общении и взаимодействии. Термином же «масса» я, вслед за Ле Боном и Фрейдом в наших классических переводах, стану пользоваться, когда речь пойдет о большой группе.

Ныне аналитики различных школ независимо друг от друга приписывают сопротивлению и защитным процессам функцию саморегуляции и поддержания психического гомеостаза. Джозеф Сандлер подчинил принцип удовольствия принципу безопасности[203]. В психологии самости (self psychology) Хайнца Когута удовлетворение инстинктов подчинено самостно-объектным потребностям и носит вид защитный либо компенсаторный[204].

В сопротивлении идентичности, изученном Э. Эриксоном, наиболее важным психическим регулятором является идентичность. Эриксон пишет: «Сопротивление идентичности в своей наиболее мягкой и самой обычной форме — это страх пациента, что аналитик в силу своей особой личности, своей биографии или философии может по неосторожности или намеренно разрушить слабую сердцевину идентичности пациента и вместо нее вложить свою собственную… В таких случаях анализанд может сопротивляться в течение всего курса анализа любому возможному посягательству ценностей аналитика на его идентичность… или пациент может вобрать в себя идентичность аналитика в большей степени, чем может переработать имеющимися у него средствами; или он может прекратить анализ, навсегда сохранив в себе ощущение, что аналитик не дал ему нечто важное, что он должен был дать… В случаях острой диффузии идентичности сопротивление идентичности становится центральной проблемой терапевтических отношений»[205].

В сопоставлении с фрейдовской классификацией сопротивление идентичности можно рассматривать как Эго-сопротивление, то есть источником его, исходя из структурной модели, является Эго. Сопротивление идентичности возникает, если существует угроза константности Эго и соотнесенности субъекта с определенной сексуальной, экзистенциальной и социальной ролью.

Наиболее рельефно сопротивление идентичности выступает при анализе пациентов с проблемами полоролевой идентификации и нарциссических, доэдипальных пациентов. Почти всегда оно формируется при работе с подростками: согласно эриксоновской концепции эпигенеза идентичности, в подростковом возрасте решается задача интеграции разнообразных социальных ролей в зрелую идентичность. Я не стану приводить примеры случаев из клинической практики в качестве иллюстрации, но сразу обращусь к анализу сопротивлений идентичности в массовых процессах.

Следует оговориться, что проблема применимости терминов «сопротивление», «перенос» и «контрперенос» вне рамок клинического психоанализа обсуждается уже давно. Свои аргументы в пользу такого использования этих понятий я уже приводил в книге, посвященной психоанализу педагогического процесса[206], и не стану их повторять. В качестве дополнительного обоснования своего мнения укажу лишь на то, что большинство психоаналитиков, даже концептуально не согласных со мной, в быту трактуют эти термины весьма широко, выводя их далеко за рамки терапевтической ситуации. Так, можно часто услышать из их уст, что необходимость какого-либо действия с их стороны или какое-либо внешнее воздействие вызывает у них сопротивление. То есть внутренне они готовы принять эту точку зрения, хотя в рамках научной дискуссии придерживаются противоположного мнения. Вероятно, использование своего эксклюзивного языка позволяет им укрепить собственную корпоративную идентичность практикующих специалистов.

Таким образом, если признать, что психоаналитическая ситуация не обладает магическими свойствами, следует согласиться и с тем, что она не порождает таинственным способом каких-то особых, отличных от обыденной жизни психических процессов, а лишь вносит в них свою специфику. И тогда можно дать сопротивлению такое общее определение: сопротивление — это универсальный бессознательный психический процесс, проявляющийся в противодействии индивида или группы какому-либо воздействию или необходимости действовать, возникающий вопреки сознательным установкам и пользующийся бессознательными защитными механизмами.

Причины, вызывающие сопротивления, могут быть разными, но все они гнездятся в бессознательном. И все сопротивления имеют одну общую родовую черту: они иррациональны и являются первичными процессами во фрейдовском понимании, т. е. управляются принципом удовольствия-неудовольствия, но не принципом реальности.

В качестве примера группового сопротивления идентичности я позволю себе привести педагогическую ситуацию. О сопротивлениях в педагогическом процессе я писал уже не раз, и сейчас лишь разовью эту тему.

Сопротивление идентичности, как и любое другое, применительно к педагогическому процессу может быть как индивидуальным, так и групповым — когда происходит взаимоидентификация членов группы и индуцирование психических процессов друг в друге. Можно сказать, что реакции отдельных членов группы не складываются аддитивно, но как бы интерферируют. Это проявляется в том, что происходит перераспределение интенсивности реакции, и у одних членов группы, наиболее конформных и обладающих диффузной идентичностью, сопротивление идентичности значительно усиливается. У других же, напротив, ослабевает, так как у них вызывает сопротивление суггестивное воздействие группы, а их собственная идентичность достаточно сформирована.

Обычно сопротивление идентичности в педагогическом процессе возникает тогда, когда педагог является достаточно сильной и яркой личностью. Так, мне пришлось как-то наблюдать ситуацию, вызвавшую у меня первоначально недоумение. Учительница в школе для одаренных подростков вела уроки по предмету, на котором этот класс и специализировался. Учительница была преподавателем университета и прекрасно знала предмет, отлично учила детей, была эрудированным, ярким и интересным человеком. Все, чем она занималась, она делала увлеченно и с полной самоотдачей. Дети с первого урока в нее просто влюблялись, что казалось естественным и заслуженным результатом ее усилий. Однако спустя какое-то время некоторых школьников она начинала раздражать. Все, что она предлагала, вызывало у них протест и несогласие, хотя преклонение остальных учеников со временем только возрастало. Я был в курсе событий, так как работал в этой школе психологом и регулярно выслушивал как претензии и жалобы на учительницу представителей одной группы класса, так и восторженные отзывы другой. Любовь этой половины доходила порой до степеней чрезмерных. Но вернемся к тем учащимся, у кого учительница вызывала негативную реакцию: эту реакцию как раз и можно интерпретировать как сопротивление идентичности.

Возникновение сопротивления идентичности у людей связано в первую очередь с их идентификационными проблемами. Как показали исследования Дмитрия Гребенкина из Удмуртского государственного университета, существует корреляция между предметом, которым интересуется учащийся, и его личностными особенностями и проблемами. Предмет, который преподавала учительница, был химией. Гребенкин выявил при помощи теста Сонди некоторые характерные черты студентов-химиков. По его данным, они могут испытывать трудности, связанные с формированием идентичности и самости (им свойственны «усиление феминных черт», «сложности самоопределения при высоком уровне субъективного контроля»[207]). Изучающие химию, очевидно, могут неосознанно опасаться за свою идентичность, вследствие чего и возникает сопротивление идентичности.

По-видимому, интерес к химии может проявиться в предпубертатном возрасте и связан с проекцией аутоагрессивных импульсов и недовольства собой (желания измениться) вовне — страстью к поджиганию, взрыванию, метаморфозам (превращениям одного вещества в другое). Как правило, традиционное систематическое изучение химии как учебного предмета не удовлетворяет эти интересы и вызывает разочарование: на уроках поджигают и взрывают редко, а в основном заучивают атомный вес и валентность элементов периодической таблицы Менделеева. В результате часто неудовлетворенность и разочарование вытесняются в бессознательное и в дальнейшем препятствуют самоидентификации учащихся, в особенности если они начинают специализироваться в области химии. Таким образом, учительница, обладающая к тому же, по выражению Эриксона, «особой личностью», несла угрозу идентичности для тех учащихся, у которых она была слабой и нестабильной, что и вызвало в итоге сопротивление, усиливающееся в результате взаимоидентификации школьников между собой. В качестве защиты сопротивление использовало механизм рационализации, сознательными дерриватами которого являлись утверждения о том, что учительница слишком требовательна как к себе, так и к своим ученикам, поэтому безопаснее держаться от нее подальше. Обсуждение с учащимися конфликта между ними и учительницей становилось возможным лишь при безоговорочном признании психоаналитиком-консультантом факта ее чрезмерной требовательности.

Я предполагаю более подробно обсудить проблемы сопротивления идентичности применительно к педагогической ситуации в отдельном исследовании, а сейчас хочу обратиться к массовым процессам в сфере рекламного бизнеса. О сопротивлении идентичности масс можно говорить в первую очередь тогда, когда индуктором рекламного послания является человек или антропоморфный объект (например, героем «ролика» может быть человек, животное с человеческими чертами, кукла, робот etc.), обладающий явно выраженной идентичностью. Мы знаем, что одно из основных требований к рекламе, будь то коммерческая или политическая реклама, это адресность, поэтому, когда индуктором рекламного послания, месседжа, становится хорошо одетый, уверенный в себе человек на шикарной машине, следует отдавать себе отчет в том, что подавляющему большинству потребителей телерекламы он (или она) демонстрирует «инаковость» идентичности, сильной, но чуждой. И у этого большинства он (она) вызовет лишь сопротивление идентичности. Видимо, это хорошо понимают многие производители рекламной продукции, отсюда засилье на нашем рекламном поле характерных персонажей, настойчиво вопрошающих: «Скока вешать?», радостно кричащих: «Сюрпрайз!», собирающихся «отшмурыгать пузечко», приглашающих «оттянуться со вкусом» и т. д. Одним из первых в этой плеяде был, разумеется, незабвенный Леня Голубков. Эти персонажи на сознательном уровне вызывают оторопь и недоумение, однако на бессознательном не нарушают принцип безопасности, описанный Сандлером[208], не несут угрозы идентичности и не провоцируют сильного массового сопротивления идентичности. Можно предположить, что обычно залогом снижения уровня сопротивления становится «снижение» индуктора рекламного месседжа — его глуповатость, простоватость, комичность. Он должен быть ярким, запоминающимся, но не «великим и ужасным», как волшебник Гудвин, а смешным.

Идея сопротивления идентичности может быть плодотворно распространена и на область политики, в частности имиджмейкерства. Борис Вышеславцев в «Этике преображенного Эроса» отмечал, что «больше всего сама власть нуждается в постоянном внушении; она должна непрерывно „поражать воображение“ (как это прекрасно понял Макиавелли)»[209]. Однако настойчивое внушение часто вызывает протест, сопротивление. Апеллируя к Святому Писанию, Вышеславцев отмечает, что «это противодействие тем сильнее, чем больше усилие воли, желающее исполнить императив. Таково изумительное свойство сознательного волевого усилия в отношении к подсознательному миру, которое открыто современными исследователями подсознательной сферы и формулировано, как loi de l’effort converti[210]»[211]. В массовых процессах одним из источников противодействия усилиям власти может быть массовое сопротивление идентичности. Чем выше «особость личности» того, кто осуществляет интервенцию в массовое сознание, тем, исходя из принципа безопасности, сильнее массовое бессознательное сопротивление такой интервенции. Этот факт, полагаю, следует особо учитывать в сложившейся ныне политической ситуации. Сейчас мы имеем сильного, явно обладающего высоким личностным престижем президента, но то, к чему он призывает общество, наталкивается на глухую стену сопротивления масс.

Как писал М. Е. Салтыков-Щедрин в «Истории одного города», «шуповцы тоже были себе на уме. Энергии действия они с большою находчивостью противопоставили энергию бездействия»[212]. Путин несет в массы имидж европейски корректного политика, однако они продолжают видеть в нем не президента демократического государства, а скорее «доброго царя». Лесть и желание в едином порыве отдаться на волю монарха — вот ответ народа на призыв построить современное либеральное гражданское общество. Избиратели обожают Путина (что отражается в неизменно высоких рейтингах), но на бессознательном уровне опасаются потери хоть плохонькой, да своей идентичности.

Парадоксальным кажется то, что первый российский президент, обладая меньшей личной популярностью, как показывали и рейтинги, и результаты выборов, сделал для становления гражданского общества больше, чем его преемник: СМИ были более независимы, партии и общественные движения более свободны etc. Сейчас их тоже вроде бы никто особенно не притесняет, но складывается впечатление, что они сами стремятся соборно выстроится в единую колонну. И вообще слово «единство» стало чуть ли ни обсессивным ритуальным заклинанием, обладающим маной — особой магической силой. Такая разница в восприятии президентов Ельцина и Путина объясняется довольно просто: наш первый президент при всем несоответствии его нововведений российской ментальности сам угрозы массовой идентичности не нес. Президент Ельцин был свой, «нашенский», мог и ляпнуть нелепое что-либо, и прием в Дублине проспать, и станцевать вприсядку, и оркестром в Берлине продирижировать. Нынешний же российский президент не таков: ему не достает «свойскости», но одновременно он обладает и «особостью личности» — источает силу и уверенность в себе — и поэтому несет угрозу диффузной массовой идентичности. И именно в массовом сопротивлении идентичности, как я полагаю, одна из причин того, что наши реформы идут не так споро, как хотелось бы.

Возникает извечный российский вопрос: что делать? Как практикующий психоаналитик могу ответить: или интерпретировать сопротивление, или применять технику присоединения.

Харольд Стерн пишет применительно к клиническому психоанализу: «Классический аналитик разрешает сопротивление с помощью интерпретации. Современный аналитик разрешает их путем использования многих альтернативных форм вербальной коммуникации, таких как присоединение, отзеркаливание и отражение»[213]. Интерпретация в исследуемой нами политической ситуации означает регулярное разъяснение через средства массовой информации бессознательных психических процессов, сопровождающих процессы политические.

Технику присоединения наглядно продемонстрировал президент Владимир Путин в период предвыборных баталий, пообещав «мочить боевиков в сортире» и сразу повысив этим свой рейтинг. Путин присоединился к чувствам, испытываемым широкими народными массами россиян.

Неприятность заключается лишь в том, что техника интерпретирования, применяемая к невротикам в классическом психоанализе, часто вызывает агрессию и раздражение, будучи примененной к нарциссическим, доэдипальным пациентам. И наоборот, техника присоединения, разработанная для пациентов с серьезными нарушениями, если ее применять в работе с невротиками, обычно вызывает подозрение, что аналитик просто глумится и, соответственно, опять-таки провоцирует агрессию.

В рассматриваемой ситуации восприятие техники интерпретирования может стать одним из диагностических критериев. Ту часть массы, которая с раздражением воспринимает разъяснения и комментарии политологов и с пониманием относится к высказываниям о сортире, следует определить как нарциссическую массу с ослабленными самостью и идентичностью. Та же часть, которая испытывает противоположные переживания, является более зрелой и здоровой. Действующим же политикам, имиджмейкерам и консультантам по связям с общественностью нужно учитывать, что первая часть массы в нашей стране (а скорее всего, и не только в нашей), к сожалению, по-видимому, гораздо многочисленнее.

Возможно, специалисты других психологических или политологических направлений дадут иные, более действенные в сложившейся ситуации рекомендации. Я же хочу привести лишь еще одну цитату из М. Е. Салтыкова-Щедрина, несколько категоричную, но показывающую его истинным инженером человеческих душ и тонким знатоком глубинной психологии и российской ментальности: «Несмотря на непреоборимую твердость, глуповцы — народ изнеженный и до крайности набалованный. Они любят, чтоб у начальника на лице играла приветливая улыбка, чтобы из уст его, по временам, исходили любезные прибаутки, и недоумевают, когда уста эти только фыркают или издают загадочные звуки. Начальник может совершать всякие мероприятия, он может даже никаких мероприятий не совершать, но ежели он не будет при этом калякать, то имя его никогда не сделается популярным»[214].

Во всех трех рассмотренных примерах — педагогическом, рекламном и политологическом — наиболее действенной кажется техника присоединения в различных ее модификациях. В первом случае она отразилась в поведении консультанта — в присоединении к чувствам учащихся; во втором — в присоединении «героя» рекламного ролика к фобийным объектам масс, объектам агрессии масс, т. е. к объектам насмешки; в третьем — в присоединении политика к массовым агрессивным импульсам, причем в идентичной массам форме. Но в каждом случае для правильной интерпретации или выбора верной интервенции полезным оказывается учитывать результаты анализа массового сопротивления идентичности.

2003

Русская идентичность и права человека

Обычно права человека рассматриваются в качестве юридической категории, причем в русле традиций «римского права» — формального примата закона. Я бы хотел привлечь внимание общественности к некоторым психологическим моментам, связанным с этим понятием. Все современные западные цивилизации опираются на античные примеры применения права и античную демократию, однако традиции юридической и социально-политической практики, институализации закона и демократии в Британии и Германии, Скандинавии и Франции, Испании и Швейцарии имеют свои национальные особенности и довольно существенно различаются. То же, полагаю, может касаться и касается практики оперирования таким инструментом, как права человека.

Сразу оговорюсь, дабы в дальнейшем не давать повода для кривотолков, что под словом «русский» я буду понимать скорее «российский». Поскольку в общемировом коллективном восприятии «русскими» считаются и русские, и украинцы, и карелы, и кавказцы (так же как мы считаем англичанами и шотландцев и уэльсцев, или французами — и эльзасцев, и гасконцев, и нормандцев), то и я стану пользоваться термином «русский», подразумевая общность культурного и языкового тяготения.

Основными чертами русской коллективной идентичности исстари являются три: 1) тенденция к национальной гордыне, избранничеству и, как следствие, к мессианству и экспансии; 2) ориентация на первое лицо в государстве; 3) мазохистическая, пассивная установка по отношению к государству.

Первая черта восходит к идеям о духовном наследии Византийской империи и о «Москве — Третьем Риме» в посланиях инока Филофея царю Ивану III. Она соответствует психической инфляции личности в психологии Карла Юнга. Инфляция, вздутие на личностном уровне, осознается как переживание своей грандиозности, богоподобия. Такая инфляция является результатом ассимилирования Эго-сознанием содержаний коллективного бессознательного: индивид осознает себя слитым с архе-типическими образами — Богом, Героем, Драконом, Мудрецом, Матерью etc., отождествляя себя с ними. «Сознание, подвергнувшееся инфляции, всегда эгоцентрично и не знает ничего, кроме собственного существования, — писал Юнг. — Оно гипнотизирует самого себя и следовательно не может рассуждать. Оно неизбежно приговаривает себя к смертельным бедствиям»[215]. Сказанное можно отнести и к массовым процессам: психическая инфляция целого народа переживается как избранничество, народ воспринимает себя «народом-Богоносцем» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Об этом писал Николай Бердяев: «Доктрина о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи: принадлежность к русскому царству определилась исповеданием истинной, православной веры. Совершенно так же и принадлежность к советской России, к русскому коммунистическому царству будет определяться исповеданием ортодоксально-коммунистической веры»[216]. На практике эта тенденция отразилась в русской интенции беспрестанно расширять границы своего государства, причем не в связи с необходимостью — перенаселением и потребностью в новых ресурсах, — но по «велению души». А пейзаж души, психики, в свою очередь, сформирован пейзажем русской земли — та же широта, безграничность, бесформенность, устремленность в бесконечность. Своего максимума мессианская и экспансионистская тенденция, идеологически подкрепляемая учением о «мировой революции», достигла при советской империи, когда русская культурная экспансия и влияние, политическое и военное, распространились фактически на весь мир.

Вторая тенденция, характерная для русской идентичности, — ориентация на первое лицо государства, будь то царь-самодержец, председатель Совнаркома, генеральный секретарь ЦК КПСС (ВКП(б)) или президент. Первое лицо персонифицирует государство, а исторически интересы государства всегда стояли выше интересов приватных. Определяется эта тенденция, противоположная присущей Западу, по мнению многих русских историков и философов, также географией. Освоить, оформить необъятную русскую равнину можно лишь коллективно, соборно, индивиду эта задача не под силу. Поэтому возникает массовая интенция собраться в кучу, подобно муравьям, и поставить интересы муравейника выше личных.

Третья выделенная нами тенденция связана с предыдущей, однако здесь мы делаем акцент в большей степени не на исторической социальной целесообразности, а на более интимных, инфантильных отношениях с государством. Русское объектное отношение к государству подобно отношению младенца к матери. Государство, страна — это Мать-Родина, родная земля, родившая нас и порождающая определенные ожидания. Слова «отечество», «отчизна» стали использоваться в русском языке значительно позднее слова «родина»; они являются калькой с немецкого «Vaterland». Отечество, как пишет Владимир Даль, означало первоначально «состояние отца, бытность отцом, родительство» или «древность рода, местничество, достоинство по родовым отличиям отцов, предков»[217]. Слово же «родина» впрямую отсылает нас к материнским фигурам, оно роднее русскому уху, чем патетическое «отечество». Отношение русского человека к Родине воспроизводит архетипическое отношение ребенка к матери. Тот же архетип проецируется на православный культ Богоматери. В связи с этим кажется важным обратиться к докладу, прочитанному профессором Дэниэлэм Ранкуром-Лаферрьером на 2-м Международном Психоаналитическом Конгрессе в Санкт-Петербурге в 2001 году. Доклад называется «Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери» и содержит несколько интересных тезисов. Во-первых, Ранкур-Лаферрьер обращает внимание на богословски неправомерное доминирование Богоматери. Дева Мария относительно редко упоминается в Евангелиях, является второстепенным персонажем, меж тем, утверждает профессор, ссылаясь на авторитет о. Павла Флоренского, и в иконостасе, и в богослужении занимает место, симметричное и равнозначное Иисусу. Затем, Спасителем был Христос, а вовсе не его мать, однако формула «Пресвятая Богородица, помилуй и спаси нас!» — одна из наиболее употребительных и известных молитв православных христиан, чувствующих, что Она столь же важна и значима, как и Ее Сын. В некоторых отношениях Она даже более важна: так, на Руси Иконы Богоматери всегда считались чудотворными, иконы же Иисуса Христа — крайне редко. «Психоаналитической истиной, которую я надеюсь установить, является то, — заявляет Ранкур-Лаферрьер, — что это почитание базируется на чувствах людей к их собственным матерям. Я полагаю, что икона Богоматери (в сочетании со сказаниями и народными верованиями, связанными с этими иконами) выражает чувства, которые православные христиане иначе не могли бы выразить своим матерям никаким другим способом»[218].

Следующее утверждение, которое защищает профессор, заключается в том, что в русской православной традиции Мария воспринимается в первую очередь как мать — Богородица, Богоматерь, но не как дева — Дева Мария, Приснодева. Богородица на иконах красива, но красива красотой материнской. Достаточно сравнить Владимирскую или Казанскую иконы Божьей Матери с «Сикстинской Мадонной» Рафаэля или «Мадонной с младенцем» Леонардо да Винчи. Красота материнская — это нечто гораздо большее, чем красота девственной молодой девушки, которую в католицизме принято называть «Благословенная Дева Мария». «Стандартные и широко распространенные термины для Марии — это „Богородица“ и „Богоматерь“ (или „Божья Матерь“), последнее является калькой с греческого Theotokos. Оба этих слова, в отличие от „Приснодева“, широко используются и хорошо понимаются. Оба этих слова, а не „Дева“ или „Приснодева“, также обычно используются для обозначения икон»[219].

Третье качество, присущее иконам Богоматери, связано с мазохизмом — это печаль и боль, страдания и унижения. Матерь Божья, очевидно, переживает величайшую психическую боль, видя, как ее сын гибнет на кресте. Как правило, печальна она уже и тогда, когда сын ее — все еще счастливый улыбающийся младенец, играющий на ее коленях. Вероятно, горе Марии дает возможность регрессировавшему верующему нести к иконе Божьей Матери свои собственные страдания. Иконы носят жалостливые имена, такие как «Утоли мои печали», «Споручница грешных», «Всех скорбящих радость», «В скорбях и печалях Утешение», «Взыскание погибших» etc. Ранкур-Лаферрьер отмечает, что на иконах непременно изображаются «орудия страстей»: крест, четыре гвоздя, терновый венец и копье, пронзившее бок Христа, — если не на лицевой, то на обратной стороне. Для понимания феномена морального мазохизма (как называл его Фрейд[220]), лежащего в основе христианства, надо помнить о том, что Христос приветствовал свои длительные муки и смерть на кресте. Хотя, в конце концов, будучи Сыном Божьим и Богом, он, наверное, мог бы искупить первородный грех всего человечества каким-либо другим, немазохистским образом.

«Что особенно интересно относительно икон матери и младенца, с точки зрения психоанализа, — отмечает Ранкур-Лаферрьер, — так это связь будущих мазохистских страданий Христа-ребенка с его матерью: по сей день психоаналитики в целом согласны, что раннее (т. е. доэдипово) взаимодействие с матерью является отправной точкой мазохистического поведения и фантазий. Стоит отметить здесь совпадение традиционного прочтения печального выражения лица Марии с психоаналитическим пониманием взрослого мазохизма. Теологи и искусствоведы говорят, что Мария предвидит будущее добровольное страдание своего Сына, тогда как психоаналитики говорят, что проблематичные отношения с матерью могут привести в будущем к добровольным мазохистским страданиям»[221].

Не внедряясь в дебри патопсихологии, скажем лишь, что тревоги матери по поводу будущего своего ребенка во многом сбываются. Ожидание страданий способно порождать эти страдания в действительности. Так формируется мазохистское поведение ребенка: он притягивает к себе несчастья и получает от этого удовлетворение. На русских православных иконах Богоматерь всегда смотрит на младенца со скорбью, состраданием и тревогой; Мадонна Литта Леонардо да Винчи или Мадонна Коннестабиле Рафаэля — с нежностью.

Проведя двойную реконструкцию, мы можем сделать вывод о мазохистских тенденциях в архетипике русских отношений с матерью и в традиционном русском отношении к государству. Замыкается circulus vitiosus: архетипы национального коллективного бессознательного влияют на отношения младенца и матери и сами подкрепляются в этих отношениях. Затем они проецируются на социальные отношения и формируют культуру. И опять воспроизводятся в следующих поколениях.

Но вернемся к теме прав человека. Всеобщая декларация прав человека и гражданина была принята и провозглашена Генеральной Ассамблеей ООН в первую очередь для регулирования отношений между субъектом и государством, субъектом и обществом. Цель документа, как утверждается в преамбуле, состоит, в частности, в том, чтобы способствовать «созданию такого мира, в котором люди будут иметь свободу слова и убеждений и будут свободны от страха и нужды», «вере в основные права человека, в достоинство и ценность человеческой личности» и «улучшению условий жизни»[222]. Однако если субъект прав человека бессознательно ожидает от государства и его представителей удовлетворения некоторых инфантильных потребностей, то пунктуальное и формальное исполнение всех статей Декларации может обмануть его ожидания, а значит, вызвать фрустрацию и, следовательно, стресс и психический дискомфорт. И тогда человек не будет «свободен от страха», «улучшение условий жизни» (психологических) для него тоже не произойдет. Сильно утрируя и огрубляя, можно сказать, что если человек с нетерпением ожидает, что ему дадут в морду, иногда полезнее для его психического комфорта все-таки дать ему в морду. Конечно, эта прискорбная практика, довольно распространенная в нашем государстве и в нашем обществе, радикально противоречит западноевропейским установкам, отраженным в Декларации, и с ней следует бороться. Но в этой борьбе за соблюдение прав человека следует, на наш взгляд, проявлять деликатность и такт, принимая во внимание вышесказанное.

2001–2005

О художественной антиципации и художественной ангажированности[**]

Термин «художественная антиципация» предложил еще в 1975 году Хайнц Когут[224], высказав гипотезу, что настоящий художник обладает даром предвосхищения, предвидения, и, опережая свое время, отражает в своем творчестве глубинные психологические проблемы эпохи. Он является «доверенным представителем» не только публики, обывателей, но и ученых, занимающихся социально-психологическими проблемами.

X. Когут утверждал, что с конца XIX — начала XX века в состоянии человеческой психики произошли существенные изменения, что нашло отражение и в искусстве. Искусство прошлого (в первую очередь великие европейские романисты второй половины XIX столетия) занималось проблемами, связанными с чувством вины, проблемами человека с эдиповым комплексом, со структурным конфликтом между Ид, Эго и Супер-Эго, прошедшего испытание влечениями, желаниями и запретами. Наиболее талантливым и ярким выразителем и описателем этих проблем является, вероятно, Федор Михайлович Достоевский — не случайно он занимает такое почетное место в мировой литературе. Хотя сам Когут определяет место Достоевского как промежуточное — между старым искусством и новым. С одной стороны, его сочинения соприкасаются со структурным конфликтом — эдиповым комплексом и чувством вины, с другой — многим его персонажам свойственна слабая, недостаточно связанная самость.

Когут пишет, что изучение некоторых произведений Достоевского, например романа «Идиот» или поэмы «Двойник», помогает лучше понять пациентов, к которым нельзя подходить как к людям, страдающим главным образом от структурного невроза или от нарушения самости, но которые требуют эмпатийного понимания одновременно присутствующих обеих форм патологии[225]. А Когут, напомню, полагал, что в распоряжении психоаналитика есть лишь два инструмента: эмпатия и интроспекция.

Современное же искусство занимается проблемами нарциссической личности. «Подобно тому как недостаточно стимулируемый ребенок, не получавший достаточных эмпатических ответов, дочь, лишенная идеализируемой матери, сын, лишенный идеализируемого отца, стали ныне олицетворением центральной проблемы человека в нашем западном мире, так и разрушенная, декомпенсированная, фрагментированная, ослабленная самость такого ребенка, а затем хрупкая, уязвимая, опустошенная самость взрослого человека и есть то, что изображают великие художники нашего времени звуком и словом, на холсте и в камне, и то, что они пытаются исцелить. Композитор беспорядочного звука, поэт расчлененного языка, живописец и скульптор фрагментированного зримого и осязаемого мира — все они изображают распад самости и, по-новому собирая и компонуя фрагменты, пытаются создать структуры, обладающие цельностью, совершенством, новым значением»[226].

Когут приводит в качестве примера живопись Пабло Пикассо, поэзию Эзры Паунда, прозу Марселя Пруста и музыку Игоря Стравинского. Более подробно он останавливается на творчестве Франца Кафки. Грегор Замза, герой «Превращения» Кафки — ребенок, чье существование в мире не было скрашено приятием объектами самости; его родители говорят о нем безлично, в третьем лице единственного числа — «он»; в результате Грегор и превращается в «него» — в нечеловека, в нечто (вспоминается голливудский фильм «The Thing»), в чудовище, огромное, безобразное и опасное (даже в собственных глазах) насекомое. И гибнет он от отсутствия любви. Землемер Йозеф К. из романа «Замок» занимается бесконечным поиском смысла, он безуспешно пытается приблизиться к обличенным властью обитателям замка (взрослым, родительским фигурам). Он пытается проникнуть в замок — символ материнского лона и благополучного разрешения всех проблем и затруднений, но замка не существует, его нет, поэтому в него и не попасть. С самого начала романа это становится ясно: «Горы, на которой стоял Замок, словно и не бывало, туман и темнота скрывали ее, и нигде ни пятнышка света, ни малейшего намека на присутствие большого замка. Долго стоял К. на деревянном мосту, через который шла дорога от тракта к деревне, и, подняв голову, вглядывался в обманчивую пустоту»… В романе «Процесс» герой гибнет, так и не поняв, в чем смысл его существования и в чем его вина. Как наиболее выразительное отражение сути патологии самости Когут приводит слова Брауна из пьесы Юджина О’Нила «Великий Бог Браун»: «Человек рождается сломанным. Он живет, желая поправиться. Милость Бога — клей»[227].

Суть идей Когута понять не трудно — он апеллирует к искусству XX века для подтверждения своего подхода (теории самости — self psychology). Кроме того, он призывает анализировать величайшие образцы художественного творчества, дабы лучше понять основные психологические проблемы эпохи, так как большие творцы могут предвидеть прозрения и открытия ученых-психологов. Пафос этого призыва заключается в том, что анализа заслуживают лишь самые значительные, величайшие образцы художественного творчества. Я попробую взглянуть на проблему с несколько иной стороны.

Современный психоанализ, как определяет его Хайман Спотниц, это единый подход, соответствующий терапевтическим потребностям личностей, страдающих от тяжелых доэдипальных нарушений. «Цель современного психоанализа, — пишет Спотниц, — состоит в обнаружении сил, приведших пациента к эмоциональному заболеванию, и в помощи пациенту в управлении этими силами и достижении эмоционального здоровья и зрелости»[228]. Чуть выше он отмечает, что различия между шизофреническими, пограничными и нарциссическими пациентами являются чисто количественными, а не качественными, и следовательно, принципы современного психоанализа с полным правом можно применять не только к шизофреническим (несмотря на название книги), но и вообще к доэдипальным пациентам. Принципы эти заключаются в том, что наряду с техникой интерпретирования применяются и другие виды психоаналитических интервенций.

Харольд Стерн рекомендует применительно к клиническому психоанализу: «Классический аналитик разрешает сопротивление с помощью интерпретации. Современный аналитик разрешает их путем использования многих альтернативных форм вербальной коммуникации, таких как присоединение, отзеркаливание и отражение»[229]. Эти идеи можно распространить на сферу культуры и художественного творчества. Если великие творцы художественно антиципируют и интерпретируют окружающую действительность и психологические конфликты современности, то представители массовой культуры в силу коммерческой ангажированности идут на поводу масс, присоединяются к их проблемам и отзеркаливают их. Поэтому не следует с презрением отворачиваться от массовой культуры — ее анализ может позволить сделать столь же важные выводы, как и анализ «высокой» культуры, а именно помочь диагностировать социум и лучше понять отдельных пациентов.

Я хочу высказать несколько замечаний по поводу самой массовой области масс-культуры — телевидения. Нетрудно заметить, что все последнее время существует тенденция: сокращается время аналитических и новостных передач, интеллектуальное кино показывается изредка и далеко за полночь, телеспектакли, опера, балет, симфоническая музыка выдавлены на единственный канал «Культура», зато увеличивается время трансляции криминальной хроники, практически все сериалы построены на криминальных сюжетах, большинство фильмов — в жанре «экшн», большинство шоу весьма агрессивны (там всегда кто-то с кем-то ссорится, нападает, обвиняет etc.). Отдельная тема — юмористические и развлекательные программы, а также сборные концерты. Понятно, что эта тенденция объясняется рейтингами: что «народ» больше любит, то и показывают. Как говорится, «пипл хавает».

Попробуем проанализировать, с чем связана эта «народная любовь». Хайман Спотниц, в уже упоминавшейся книге пишет, что причиной доэдипальных расстройств становятся в первую очередь агрессия и деструктивность. Ядром доэдипальных проблем личности является структурно сложная, но психологически неуспешная стратегия защиты от деструктивного поведения. Действие шизоидной защиты предохраняет объект от высвобождения лавы агрессии, но вызывает разрушение психического аппарата и принесение себя в жертву.

Похожих взглядов на происхождение доэдипальных проблем личности находит и Отто Кернберг. Он пишет в монографии «Агрессия при расстройствах личности и перверсиях»: «Чрезмерная активация агрессии как влечения, в которое важнейший вклад вносит патологически фиксированная ненависть, препятствует нормальной интеграции диссоциированных друг от друга абсолютно хороших и абсолютно плохих интернализованных объектных отношений на исходе фазы сепарации-индивидуации и, следовательно, в начале периода константности объекта и на продвинутой стадии эдипова развития. При повреждении этих процессов чрезмерная агрессия ведет к фиксации на точке, когда абсолютно хорошие и абсолютно плохие интернализованные объектные отношения еще не интегрированы, в то время как репрезентации „Я“ и объектов внутри каждого из этих абсолютно хороших и абсолютно плохих объектных отношений дифференцировались друг от друга. Это создает психоструктурные условия для пограничной организации личности, характерной для тяжелых расстройств личности, при которых преобладает преэдипова и эдипова агрессия»[230].

Таким образом, Отто Кернберг, так же как и Хайман Спотниц, увязывает чрезмерную агрессию, ненависть, ярость с доэдипальными, нарциссическими расстройствами личности. И тогда можно понять, к чему присоединяются и что отзеркаливают средства массовой информации в своей склонности к криминальной тематике — к примитивной агрессии, ненависти и ярости нарциссического общества, отщепленным и не всегда осознаваемым.

Как я уже упомянул, отдельную обширную нишу в сетке телевещания занимают юмористические передачи, которые, казалось бы, не вписываются в предложенную выше концепцию. Но, во-первых, юмор, как известно, также является проявлением агрессии. В основе остроты, сатиры, пишет Мартин Гротьян в работе «По ту сторону смеха», лежат агрессия, враждебность и садизм, в основе юмора — депрессия, нарциссизм и мазохизм, то есть аутоагрессия[231]. Во-вторых, как отмечает в той же монографии Отто Кернберг, ярость, ненависть и нетерпимость к психической реальности приводят к «направленной на себя атаке пациента на собственные когнитивные функции, так что пациент больше не способен использовать обычные способы рассуждения или прислушиваться к аналогичным рассуждениям терапевта. Под влиянием интенсивной ненависти пациент может проявлять сочетание сфокусированного любопытства, высокомерия и псевдотупости, описанные Бионом»[232]. А предлагаемые нашим телевидением юмористические программы и сборные концерты «звезд» иных выражений, кроме как «нарушение способности обычным способом рассуждать» и «псевдотупость», явно не достойны. И это еще будет мягко сказано!

Таким образом, краткий обзор телевещания, предлагаемого нашему зрителю, приводит к малоутешительным выводам. Во-первых, современное российское общество в целом можно диагностировать как доэдипальное, нарциссическое, с тяжелым расстройством совокупной, массовой личности. Во-вторых, в основе этих расстройств лежит неспособность осознавать и канализировать примитивную агрессию, ярость, ненависть и деструктивность, о чем следует задуматься всем нам.

Однако это не означает, что нам следует плеваться в сторону масс-культуры. Психотерапевтическое значение «высокого» искусства, о котором писал Когут, не вызывает сомнений. Вероятно, и масс-культура тоже осуществляет психотерапевтические функции, но не «демонстрируя, конфронтируя, интерпретируя и проясняя», как рекомендовал Ральф Гринсон[233] и как это делает «высокое» искусство, а отражая, отзеркаливая и присоединяясь к примитивной агрессии и «псевдотупости» доэдипальных масс, как рекомендует современный психоанализ.

2005

Концепция переноса и педагогический процесс

Когда-то, вскоре после окончания университета, я работал в средней школе и преподавал в седьмых и восьмых классах. Как-то раз во время перемены мальчики-семиклассники играли в кабинете, а я сидел за учительским столом и заполнял школьный журнал. Один из мальчиков, убегая от товарища, вдруг подбежал ко мне и вскочил на колени. Так он просидел у меня на коленях несколько секунд, с недоумением глядя вокруг. Сам он, похоже, был удивлен этим своим поступком не меньше, чем я. Испытывая опасность во время игры, преследуемый своим товарищем, он, поддавшись неожиданно возникшему импульсу, нашел самое безопасное и комфортное место, где можно было спрятаться, хотя по зрелому размышлению легко сообразить, что сидеть на коленях у учителя двенадцатилетнему подростку не слишком-то пристало. При этом следует отметить, что мальчик был совершенно нормально, в соответствии с возрастом, развит интеллектуально, какого-либо инфантилизма в обыденном понимании этого слова в его поведении не наблюдалось. В то время я не занимался профессионально психоанализом, и произошедший эпизод на протяжении нескольких лет вызывал у меня недоумение и легкое беспокойство: я не мог понять причин такого странного поведения мальчика-подростка.

Этот случай вспомнился мне спустя годы, когда я проходил тренинговый анализ и на собственной шкуре испытал, что такое перенос. Он послужил толчком к моему исследованию возможности экстраполировать описание психоаналитической ситуации на область педагогического процесса.

1. Границы применимости понятия перенос

Проблема применимости понятия перенос вне психоаналитической ситуации широко дискутировалась в психоаналитических кругах в середине нашего века. Так, Р. М. Левенштайн полагал, что расширение границ их применения ведет к размыванию сути понятий настолько, что становится не ясно, о чем же собственно идет речь. В обзорной работе «Развитие теории переноса за последние 50 лет», опубликованной в 1969 году, он делает вывод о том, что «перенос вне психоанализа, очевидно, не может описываться в тех же терминах, что перенос, проявляющийся во время психоаналитического процесса и благодаря этому процессу»[234]. Сходные взгляды еще раньше, в 1956 году, излагал Р. Уальдер в работе «Введение в дискуссию о проблемах переноса», где он писал: «Перенос развивается как следствие условий психоаналитического эксперимента, то есть аналитической ситуации и психоаналитической техники»[235]. Однако, еще в 1912 году З. Фрейд в статье «О динамике „перенесения“» подчеркивал: «Неверно, что во время психоанализа перенесение выступает интенсивней и неудержимей, чем вне его»[236]. Такое же мнение он высказывал в «Лекциях по введению в психоанализ» (27-я лекция, «Перенесение») и затем в программной статье «По ту сторону принципа удовольствия» (1920 г.).

Еще раньше, в 1909 году, Шандор Ференци в монографии «Интроекция и перенос» отмечал, что «реакции переноса возникают у невротиков не только в аналитической ситуации, но и везде… Такая расположенность существует у пациента, а аналитик является только катализатором»[237]. Из современных авторов можно сослаться на мнение X. Томэ и X. Кэхеле, которые пишут, что «перенос — это обобщающее понятие в двух смыслах этого слова. Во-первых, поскольку прошлый опыт личности оказывает фундаментальное и постоянное влияние на ее настоящую жизнь, для человеческого рода перенос универсален. Во-вторых, это понятие охватывает многочисленные типичные явления, которые по-разному и уникальным образом выражаются в каждом из нас. В психоанализе наблюдаются особые формы переноса»[238].

Таким образом, можно сказать, что в современной трактовке реакции переноса понимаются как универсальные, но приобретающие в психоаналитической ситуации специфические черты. Следовательно, вполне допустимо говорить о специфике переноса в педагогическом процессе, как о реакции, возникающей у ученика и направленной на педагога, ведь очевидно, что процесс обучения и воспитания, так же как и психоаналитическая терапия, так же как вообще любые отношения между людьми, включает и бессознательные компоненты, проявляющиеся в инфантильных импульсах, влечениях и фантазиях. К этому следует добавить, что аналогия между аналитической ситуацией и педагогическим процессом куда глубже, чем может показаться: и в том, и в другом случае отношения участников изначально асимметричны, это отношения родительской фигуры — более опытной, сведующей и ведущей, и ведомой — детской. В педагогической ситуации асимметрия может быть даже более явной, так как формально учащийся больше зависит от учителя, чем пациент от аналитика. Такие отношения создают наиболее благодатную почву для развития трансферных реакций, так же как отношения подчиненного к начальнику, подследственного к следователю, жертвы к палачу. Поэтому, следуя старинному принципу Оккама: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem»[239], не будем без нужды множить сущности и вводить новые термины, а лучше рассмотрим проявление переноса в педагогической ситуации на конкретных примерах.

Определим реакцию переноса следующим образом: перенос — это совокупность бессознательных реакций и их сознательных поведенческих дериватов, направленных на педагога и являющихся повторением объектных отношений предшествующей индивидуальной истории[240].

2. Теория и педагогическая практика

Проявления переноса в аналитической ситуации, как отмечал Р. Гринсон в учебном пособии «Техника и практика психоанализа», характеризуются: а) неуместностью, неадекватностью требованиям реальной действительности; Ь) чрезмерной интенсивностью; с) амбивалентностью, быстрыми скачками от позитивной к негативной форме и обратно; d) непостоянностью, быстрой сменой аффектов; е) ригидностью, вязкостью. Те же характеристики этой реакции можно обнаружить и в ситуации педагогической[241].

Реакции переноса всегда неуместны. Они могут быть таковыми в отношении качества, количества или продолжительности реакции. Но перенос неуместен лишь в актуальном контексте; в какой-то ситуации в прошлом эта реакция была вполне подходящей. То, что сейчас неадекватно проявляется в виде реакций переноса к личности учителя в настоящем, точно соответствует или является модификацией отношения к кому-то в прошлом: в приведенном в интродукции эпизоде подросток повел себя неуместно относительно своего возраста и наших реальных социальных взаимоотношений. Если бы ему было лет пять, и я бы был его мамой или папой, то поведение его и стоящая за ним реакция были бы совершенно уместными. Перенос — именно та часть поведения, копирующего нечто в прошлом, которая делает его неподходящим в настоящем. Неуместность реакций на личность учителя и на текущие события является основным признаком того, что личность, вызывающая данную реакцию, не является объектом реальных отношений, но, скорее всего, является объектом переноса.

Приведу пример из своей давнишней учительской практики, когда мне пришлось выступить и в роли учителя, и в роли консультанта. Пятнадцатилетняя школьница В. испытывала страх передо мной как перед учителем, боялась идти сдавать зачет. Сначала она вообще не пришла, затем, будучи приведенной классной руководительницей, сказала, что ничего не понимает в предмете и отказалась отвечать. При этом держалась она очень нервозно, что вообще ей было не свойственно, и я не стал настаивать. Следующую пересдачу я сделал индивидуальной и начал ее с беседы. В ходе этой беседы выяснилось, что в школе, где В. училась прежде, учительница по тому предмету, который я вел, была очень требовательной, очень авторитарной: она запугивала учеников, обвиняла в тупости, оскорбляла. Я не выяснял, насколько такой образ учительницы-мегеры соответствовал действительности и не являлся ли он фантазийным, основанным на переносе более ранних фигур. Однако осознание девочкой того факта, что она переносит на меня образ моей предшественницы, а я, вообще говоря, в реальности веду себя совсем иначе, сделало для нее возможным более адекватное поведение. Страх передо мной был совершенно неуместен, так же как и проявление его в поведении — в попытках избежать встреч. В дальнейшем В., хотя и не добилась каких-либо значительных успехов на поприще изучения преподаваемого мной предмета, с учебной программой вполне справлялась, выполняла необходимые задания и спокойно сдавала зачеты и экзамены.

Я привожу этот случай из своей учительской практики — может быть, не слишком интересный с точки зрения виртуозности проникновения в глубины бессознательного — еще и как пример практического применения психоанализа для нужд педагогики.

Интенсивность эмоциональных реакций учащегося по отношению к преподавателю также является показателем нереалистичности отношений. Это касается различных проявлений как любви, так и враждебности, ненависти или страха. Так, например, пятнадцатилетний школьник А. испытывал по отношению к требовательной учительнице страх, доходящий до панического ужаса. Чрезмерность этих чувств является явным подтверждением того, что они определяются реакцией переноса.

А. обратился ко мне с жалобами на то, что на уроках по определенному предмету он испытывает сильную тревогу, «плохо соображает» от страха, у него учащается пульс, начинается сильное сердцебиение, дрожат руки, выступает холодный пот. На первой сессии А. рассказал о том, что в начальной школе у него была очень строгая учительница, манерами чем-то напоминающая ту, которая сейчас вела уроки, вызывающие проблемы. Осознание факта такого переноса не привело к желаемому результату — неприятные симптомы сохранились. Я предполагал, что на учительницу может переноситься отцовская фигура из эдиповой ситуации — фигура, которая вызывает страх у мальчика из-за возможного наказания за преступные инцестуозные желания. Однако мои предположения оказались ошибочными. На следующей сессии А. рассказал о том, что испытывает опасение по поводу того, что учительница подумает, будто он на уроках списывает, и станет к нему плохо относиться, будет его стыдить. В дальнейшем он признался, что испытывает схожие опасения в отношении своей матери: ему кажется, что мать подозревает его в чем-то нехорошем, и, как правило, оказывается права. На вопрос, в чем же «нехорошем» его подозревает мать, А. ответил, что мать подозревает его в обмане. Обман, по словам А., касается его школьных отметок — он иногда может скрыть факт получения двойки. Во время следующих встреч А. признался, что перед началом урока часто фантазирует о том, как с учительницей случится «что-нибудь плохое», как она заболеет, попадет под машину, и урок не состоится. В ходе последующих сессий были увязаны и проработаны чувства вины и стыда перед учительницей за агрессивные, деструктивные желания и перед матерью за ложь. Спустя некоторое время тревога, которую можно квалифицировать как персекуторную, у А. уменьшилась и трансформировалась в объективированный страх, так как учительница действительно была строгой и требовательной; соматические симптомы постепенно прошли.

В этом примере отчетливо видно проявление негативного переноса на учительницу фигуры матери. Описывая эту ситуацию в терминах теории объектных отношений, мы можем сказать, что сформировалась неосознаваемая связь между «плохим» внутренним объектом, преследующим Эго за агрессивные желания, и фигурой учительницы. Реакция переноса проявилась в форме параноидной тревоги — боязни наказания за запрещенные желания — и в страхе разрушить своими желаниями объект либидной фиксации. На фигуру учительницы и на отношения с ней были, таким образом, перенесены коллизии параноидно-шизоидной и депрессивной позиций. Именно поэтому возникала соматическая симптоматика — самая архаическая и примитивная форма реагирования на стресс, не подразумевающая, что в репертуаре защит есть что-то еще, связанное с взаимодействием с внешним миром. Реагирование замыкается на собственном теле, как единственно доступном для манипуляций объекте.

Все реакции переноса характеризуются амбивалентностью, одновременным сосуществованием противоположных чувств и влечений. Как правило, если одно из этих чувств осознается, то противоположное остается бессознательным. Амбивалентность может быть легко обнаружена по тому, как смешанные чувства неожиданно и быстро сменяют друг друга. Если учащийся проявляет какие-нибудь теплые чувства, старается понравиться, охотно выполняя задания, и вдруг без каких-либо видимых веских причин обижается, злится, начинает стараться досадить — это явный признак установившихся отношений переноса.

Кроме амбивалентности, для реакций переноса также характерна быстрая смена, непостоянность аффектов. Если интрапсихический конфликт амбивалентности меняет аффекты на противоположные, то теперь речь идет просто о чересчур быстрой смене. Учащийся обычно не осознает, что его чувства и аффекты слишком часто меняются: зависть на гнев, гнев на страх, страх на веселье, веселье на восхищение, восхищение на нежность и так далее. Конечно, говоря о непостоянстве эмоций, мы опираемся на субъективность оценки: то, что в восприятии одного человека будет быстрым, в восприятии другого — нормальным или даже неспешным. Но во всяком случае, если, на ваш взгляд, чувства учащегося часто и легко меняются, это может быть признаком нереалистичности отношений, признаком того, что отношения связаны с реакцией переноса.

Характерной и поражающей чертой реакций переноса является то, что они обладают противоречивой природой. Поэтому стойкость, отсутствие спонтанности, ригидность, наравне с описанными выше непостоянством и быстрой сменой эмоций, также могут характеризовать перенос. Учащийся вынужден придерживаться зафиксированной в инфантильный период развития Эго и объектных отношений позиции, потому что затрагиваемые чувства сверхдетерминированы и служат важным инструментом защитных механизмов. Эти устойчивые аффекты и эмоции могут обладать как относительно высокой интенсивностью, так и наоборот, быть едва заметными.

3. Формы переноса, возникающие в ходе педагогического процесса

Перенос в педагогической ситуации, так же как и в психоаналитической, может быть позитивным и негативным. Позитивный перенос, если он имеет умеренную интенсивность, способствует педагогическому процессу, так как определяет отношение учеников, которое в обыденной жизни характеризуют как отношение к «любимому учителю». Естественно, требования «любимого учителя», как правило, выполняются с большей охотой, слушают его внимательней, стараются заслужить похвалу за демонстрируемые хорошие знания. Однако учащиеся могут, перенося на фигуру учителя фигуру любимого родителя, проявлять и поведение, объективно препятствующее педагогическому процессу, например, капризничать, требовать особого отношения, повышенного внимания, подобно ребенку, конкурирующему с сиблингами[242].

Негативный перенос почти всегда вредит педагогическому процессу. Приведу пример из практики психоаналитическо-педагогического консультирования. Школьник Р., десятиклассник 16-ти лет, «доставал» учителей тем, что срывал уроки, задавая бесчисленные вопросы, вроде бы формально связанные с изучаемой темой, однако по сути бессмысленные и нелепые. Обладая высокоразвитым интеллектом, он отличался большой изобретательностью в придумывании своих вопросов, а учителя раздражались, нервничали, чувствуя в них подвох и издевку, но никаких претензий на законных основаниях предъявить не могли: вопросы, повторяю, были всегда по теме урока. В конце концов, одна из жертв, молодая учительница, которой доставалось больше других, отправила Р. ко мне на консультацию, чтобы я «чего-нибудь с ним сделал», в противном случае отказываясь пускать его на свои уроки. После того как у меня с Р. установился хороший контакт, сложился рабочий альянс, он признался, что сам чувствует ненормальность своего поведения и хотел бы его исправить, но поделать с собой ничего не может. Ситуация облегчалась тем, что юноша был настроен на получение хорошего образования и хотел прилично закончить школу, поэтому на сознательном уровне он понимал, что конфликты ему ни к чему. В ходе нескольких консультационных сессий выяснилось, что Р. «открыл» свой способ издеваться над близкими в раннем детстве, на фаллической стадии психосексуального развития, в ходе разрешения эдипова комплекса: он задавал многочисленные вопросы матери, бабушке, тете и чувствовал, что близких они утомляют, раздражают своим количеством. В то же время родственники считали своим долгом давать ответы, чтобы не дать зачахнуть росткам детской любознательности. Таким образом Р. удовлетворял достаточно безопасным для себя способом свои агрессивные садистические импульсы. В латентный период этот метод удовлетворения инстинктивных влечений был забыт, но снова актуализировался в подростковом возрасте, когда напряжение либидных и мортидных влечений возрастает.

Интерпретации, данные мной Р., не привели к желаемому результату — полному изменению поведения, но, по крайней мере, с осознанием скрытых причин проблемы ему стало легче себя сдерживать. В ходе последующих консультационных сессий я обратил внимание Р. на то, что издевается таким образом он только над женщинами, а, например, меня дурацкими вопросами не изводит. Р. вспомнил, что он стал цепляться к матери в четырехлетием возрасте, после того как его родители развелись. Он обвинял мать в том, что она лишила его любимого отца. В дальнейшем эти переживания негативного эдипова комплекса перенеслись с матери на других окружающих женщин — родственниц матери, принявших деятельное участие в разводе родителей. Ожившие в подростковом возрасте, на генитальной стадии психосексуального развития, инфантильные переживания понудили Р. прибегать к проверенным формам удовлетворения мстительных садистических влечений — теперь уже по отношению к женщинам-учителям. К учителям-мужчинам, которых в современной школе, к сожалению, так немного, Р. относился достаточно уважительно и никаких выходок в их отношении себе не позволял. Проработка всей этой ситуации продолжалась в ходе тридцати сессий в течение четырех месяцев — по две часовых встречи в неделю, и привела к тому, что отношения Р. с женщинами-учителями, и в частности с той, которая отправила его на консультацию, постепенно нормализовались.

Этот пример иллюстрирует проявление негативного переноса и показывает, что можно выделить две его формы: отцовский и материнский. В отличие от аналитической ситуации, в которой все формы переноса осуществляются на одну фигуру — аналитика, в психоаналитическо-педагогических консультациях приходится изучать перенос на разных педагогов и учитывать перенос на консультанта, что, конечно, создает определенные сложности в аналитической работе.

Приведу пример психоаналитическо-педагогического консультирования из своей книги «Учитель и ученик между Эросом и Танатосом»[243]. На одной из первых сессий с Р. произошел следующий диалог:

Р.: Мы проходим по литературе «Преступление и наказание» Достоевского. Вы читали? (Я не отвечаю.) …не хотите отвечать… конечно, читали… Ну вот, я спросил учительницу, сколько было лет старухе, которую убил Раскольников, а она, наверное, не помнила и стала орать: «Опять ты со своими идиотскими вопросами!» Пол-урока так орала, не могла успокоиться… А я сидел и думал, сколько ей самой-то лет, что такие нервы плохие…

Я: Ты говоришь, что вчера спросил учительницу: «Сколько лет было старухе-процентщице?» Тебя это действительно так интересовало?

Р. (уверенно): Конечно интересовало, а я сам забыл. Это же важно, какого она была возраста.

Я: Да, важно. Ну и как? Учительница ответила?

Р.: Да нет же, она не помнила. Не понимаю, как можно этого не знать… Она же учитель.

Я: А что она почувствовала, когда не смогла ответить на твой вопрос?

Р.: По-моему, она разозлилась… или обиделась. Чего уж тут обижаться? Лучше бы готовилась хорошо к урокам. Как можно этого не знать?

Я: Ну так что? Ты посмотрел потом в книге, сколько же лет было старухе?

Р. (смущенно): Нет, я не посмотрел…

Я: Почему? Ведь это так важно.

Р.: Ну-у… Я хотел посмотреть, а потом забыл…

Я.: Значит, это было не так уж важно? (Р. молчит.) Ты можешь спросить о возрасте старухи меня…

Р.: Да вы все равно не ответите. Вы же говорили уже, что не отвечаете на вопросы.

Я: На одни не отвечаю, на другие отвечаю. Так как?

Р. (с уважением): А вы помните, сколько ей было лет?

Я: А ты спроси и узнаешь…

Р.: А вдруг вы не знаете? Нет, я не буду спрашивать…

Я: Ты боишься, что я этого не знаю… Ты боишься во мне разочароваться?

Р. (помолчав, смущенно): Ну да…

Я: Значит, тебе важнее не ответ на вопрос, а реакция отвечающего и твое к нему отношение?

Р.: Получается, так.

Я: Если бы я не смог ответить, чтобы я почувствовал?

Р.: Ну-у, я не знаю… Ну-у, наверное бы, обиделись, расстроились бы…

Я: Ты бы не хотел меня обидеть?

Р. (уверенно): Нет.

Я: А учительницу?

Р. (помолчав): Да нет, зачем?

Я: А если бы учительница ответила на вопрос, что она почувствовала бы?

Р. (уверенно и быстро): Она бы не ответила… (Смущается, понимая, что сам себя загнал в западню.) Ну-у, может быть, ответила бы… Она была бы горда собой, своей памятью.

Я: Значит, задавая вопрос, ты заранее был уверен, что она не ответит? Чтобы ей нечем было гордиться?

Р.: Я же говорю, что она могла бы ответить.

Я: Угу… Ты не хотел ее расстраивать… Ты бы больше хотел ее убить, как Раскольников старуху?

Р. (смеется и краснеет): Да ну, еще пачкаться… А почему вам это пришло в голову?

Я: Это не мне, это тебе пришло в голову. Ты же сам сказал, что потом тебя заинтересовало, сколько лет учительнице? Значит, ты отождествил учительницу и старуху-процентщицу… (Молчание.) Так, говоришь, ты не хотел ее обидеть, разозлить?

Р.: Ну-у, может быть, хотел…

Первоначально Р. отрицал, что целью вопросов было желание доставить неприятность учительнице; он сам этого не осознавал и был в своих ответах вполне искренен. Он рационализировал это неприемлемое для Эго желание, полагая, что проявляет любознательность, что хочет действительно получить ответ на вопрос. Только будучи уличенным в еще большем «преступлении» — бессознательной фантазии убить учительницу, как Раскольников старуху-процентщицу, Р. был вынужден осознать, что удовлетворяет своими вопросами агрессивные импульсы — бессознательная часть Эго пошла на уступку. В этом фрагменте можно обнаружить и негативный перенос на учительницу инфантильных агрессивных фантазий, и позитивный отцовский перенос на меня, который я не интерпретировал, но которым воспользовался для достижения в дальнейшем целей консультирования — устранить сопротивление педагогическому процессу, сделать поведение Р. более адаптивным.

К сожалению, объем журнальной статьи не позволяет коснуться всех аспектов приложения концепции переноса к педагогической ситуации, однако приведенные выше примеры, на мой взгляд, демонстрируют, что такой подход открывает новые возможности и перспективы как в педагогике, так и в практике психоаналитическо-педагогического консультирования.

2001–2005

Злоупотребление пациентом в анализе лечебном и нелечебном

Злоупотребление пациентом обычно рассматривается в контексте клинического психоанализа или психоаналитически ориентированной психотерапии. В этой связи возможны три ситуации: когда злоупотребление осуществляется аналитиком осознанно, именно как причинение зла; когда злоупотребление аналитиком не вполне осознается, точнее, осознается как благо; и наконец, когда аналитик вообще никоим образом не осознает свои действия как злоупотребление.

В первом случае аналитик явно идет на нарушение этических норм. Конечно, всякое в жизни возможно, но, вообще говоря, при этом аналитик должен обладать качествами опереточного злодея, а ситуацией такой должны заниматься в лучшем случае комиссия по этике, а в худшем — правоохранительные органы.

Во втором случае аналитик, удовлетворяя свои бессознательные влечения, может исходить из лучших побуждений: он может расценивать свои действия как позитивные, идущие на пользу пациенту. Эта ситуация не столь однозначна, она может требовать более глубокого анализа. Самый известный хрестоматийный пример — история Карла Густава Юнга и Сабины Шпильрейн. Конечно, с точки зрения сегодняшнего понимания Юнг вступил в непозволительную связь с пациенткой (вне зависимости от того, насколько далеко эта связь зашла). Очевидно, что и в начале XX века его поведение было бы оценено так же, как сейчас, — достаточно вспомнить, как за четверть века до этого перепугался доктор Брейер, обвиненный «Анной О.» в том, что он отец ее будущего ребенка. Отметим, что связь Юнга с Сабиной приключилась уже после опубликования Фрейдом и Брейером «Случая Анны О.», уже после того, как появились первые представления о реакции переноса, и несмотря на то, что Юнг писал отчеты о своей работе Фрейду, то есть как бы проходил супервизию. В то же время результаты психоаналитического лечения Сабины Шпильрейн неоднозначны. С одной стороны, она избавилась от своей симптоматики и стала одним из крупнейших психоаналитиков и теоретиков психоанализа, внеся, в частности, несомненный вклад в создание концепции влечения к смерти. С другой — судьба ее сложилась трагически, и ее поведение вполне может быть интерпретировано как аутоагрессивное, суицидальное: сперва она поехала в большевистскую Россию, затем осталась в оккупированном нацистами Ростове-на-Дону… Возможно, эти деструктивные тенденции были определены травмой, полученной в анализе у Юнга. Хотя такой ответ и не очевиден.

Другой исторический пример — практика Шандора Ференци. Как известно, он не только гладил, обнимал и целовал своих пациентов, но и призывал других психоаналитиков следовать своему примеру. Я не изучал досконально отчеты об этой его работе, но рискну предположить, что в терапевтическом аспекте такое удовлетворение инфантильных потребностей пациентов (и, вероятнее всего, самого Ференци) могло давать и положительные результаты. То есть вопрос о том, было ли такое употребление пациентов им во зло, тоже не имеет однозначного ответа. Можно однозначно утверждать лишь то, что это расходится с классической психоаналитической техникой. Более того, наш современник Хайнц Когут полагал, что, частично удовлетворяя самостно-объектные потребности пациентов, возникающие в переносе, можно добиться путем трансмутирующих интернализаций достраивания фрагментарной самости и исправления деформированной. Правда, Когут понимал удовлетворение пациентов не столь прямолинейно, как Ференци. И в «современном психоанализе» в понимании Хаймона Спотница, насколько я могу судить, для разрешения нарциссических сопротивлений вполне допускаются интервенции, выходящие за рамки классических, (систематизированных, например, Ральфом Гринсоном) — такие, в частности, как техники присоединения.

Перейдем к третьему возможному случаю злоупотреблений. Вероятно, у любого практикующего психоаналитика иногда возникало желание удовлетворить свои потребности, «злоупотребить» пациентом. Еще чаще это желание может не осознаваться аналитиком. В моей практике работы с доэдипальными пациентами иногда основным фоном отношения к пациентам было раздражение, желание дать «симметричный ответ» на инвективы, а отнюдь не обнять и расцеловать. Конечно, я всегда старался контролировать и сдерживать подобные желания. Однако в результате супервизий или обсуждений с пациентами мне иногда приходилось признавать — и перед собой, и перед ними — что некоторые мои высказывания, формально являющиеся интерпретациями в классическом понимании, определялись в действительности негативными чувствами, что нечто я говорил «специально», чтобы позлить пациента, доставить ему неприятность. Хотя тогда, когда это говорилось, я совершенно не отдавал себе отчета в том, что удовлетворяю свои собственные злобные импульсы. Я мог, например, давая интерпретацию, неприятную пациенту, полагать, что служу истине и объективности. И если эдипальные пациенты вполне могут с такими неприятностями справиться и принять их, то доэдипальные, вероятно, как более ранимые, больше доверяют собственным чувствам, чем заверениям аналитика о своей объективности и желании добра. Думаю, что единого рецепта здесь быть не может, но мне удавалось вывести подобные случаи из разряда связанных с злоупотреблением тем, что, обсуждая с пациентами их претензии, обиды на меня, я признавал, что, как и любой человек, могу испытывать чувства, в том числе и негативные.

То, о чем я сказал выше, довольно банальные, в общем-то, истины и рекомендации, известные любому аналитику: если осознаешь свои чувства и желание злоупотребить, то следуй этическим нормам, если не вполне осознаешь — то может помочь супервизор или прохождение повторного тренингового анализа.

Мне кажется более интересной для обсуждения тема «злоупотребления пациентом» в применении к нелечебному или, как сейчас принято говорить, к прикладному психоанализу. Понятно, что термин «злоупотребление пациентом» я здесь беру в кавычки, так как реального пациента в этом случае нет, он виртуален (или вовсе отсутствует).

Если в ситуации психоанализа истории, культуры, социума или искусства можно злоупотребить в худшем случае добрым именем достойного человека, то при использовании психоанализа в политике, в рекламном бизнесе или в педагогике ситуация может стать гораздо более драматичной. «Пациентами» в последних случаях становятся реальные люди, в отношении которых могут применяться интервенции, основанные на знаниях о функционировании бессознательного. И этим реальным людям может быть причинен реальный ущерб.

Не будем рассматривать случаи, когда злоупотребление осуществляется осознанно (рекламой навязываются заведомо негодные товары или политические лидеры, педагогические интервенции направлены на привитие сомнительных или социально опасных навыков) — это случаи, лежащие, так сказать, по ту сторону добра и зла. Гораздо интереснее коснуться ситуаций, аналогичных рассмотренным, применительно к клиническому психоанализу, — во-первых, когда аналитик осознает, что применяет неклассические аналитические интервенции, но считает их объективно полезными или, во-вторых, когда аналитик применяет классические аналитические интервенции, но неосознанно удовлетворяет свои собственные потребности. Классическими интервенциями я здесь называю интерпретации — когда анализируется содержание и подача рекламного продукта, создаются психологические портреты политиков, анализируются различные ситуации, связанные с педагогическим процессом и т. д.; неклассическими интервенциями — прежде всего манипулирование массовым сознанием и бессознательным или групповыми процессами.

Конечно, наибольшее сомнение с этической точки зрения вызывают ситуации, когда идеи психоанализа используются для манипулирования массами, даже если сам психоаналитик убежден в благотворности таких манипуляций. Критерии благотворности в таких случаях являются, естественно, сугубо субъективными. Если в ситуации клинического анализа психоаналитик обязан удовлетворять определенным стандартам — изучить теорию, пройти тренинговый анализ и супервизии, — то в прикладном психоанализе таких стандартов не существует, да и не вполне ясно, можно ли эти стандарты выработать и нужно ли вообще это делать. Психоаналитик-клиницист в случае затруднений или сомнений в собственных действиях опять же может обратиться к супервизору, но к кому может обратиться во дни сомнений специалист, занимающийся прикладным психоанализом? Наиболее разумным в этой связи кажется наложение табу на занятие подобного рода манипулированием в рядах психоаналитического сообщества.

Может создаться впечатление, что осуществляя классические психоаналитические интервенции в прикладном психоанализе, то есть занимаясь чистым интерпретированием, можно избежать описанных выше трудностей. Однако это тоже не совсем так. В качестве примера могу привести свой собственный опыт. В книге, посвященной психоанализу педагогического процесса, я описал и проинтерпретировал некоторые ситуации, связанные с реальной работой школьных педагогов, моих тогдашних коллег. Сейчас, по прошествии времени, я могу признаться, что в некоторых случаях был зол на коллег за их не вполне адекватное поведение и действия в отношении учащихся. Хотя я старался быть объективным, думаю, что это раздражение вполне могло найти отражение в тоне интерпретаций и внести некие искажения, а значит, «злоупотребление» истиной. И это несмотря на то, что я проходил тренинговый анализ и имел супервизированную практику! Полагаю, что подобные аберрации могут происходить и при анализе рекламного продукта, социально-политической ситуации или электоральных ожиданий.

Итак, я постарался сформулировать проблему, которая более-менее успешно решается в рамках клинического или лечебного анализа, но пока совершенно не решена в рамках анализа прикладного: отсутствие объективных критериев, иногда ведущее к злоупотреблениям. Один из путей решения этой проблемы видится в выработке жестких норм профессиональной этики, позволяющих в некоторой степени отсечь возможность злоупотреблений. Другое направление, не исключающее, но дополняющее первый путь, — создание структуры, аналогичной супервизорству. Мне представляется, что это может выглядеть, например, подобно балинтовским группам. Третье возможное решение проблемы лежит в сфере подготовки специалистов в области прикладного психоанализа, но является довольно спорным. Речь идет о требовании к кандидатам проходить тренинговый анализ. Спорным этот путь видится потому, что если кандидат не собирается практиковать, то на что тогда собственно должна быть направлена его тренировка?

Таким образом, наиболее целесообразными путями преодоления возможных злоупотреблений в прикладном психоанализе представляются два: выработка этических норм и поддержание их профессиональным сообществом, а также создание института, аналогичного институту супервизорства в психоанализе клиническом.

2001–2005

Деструктивность и возрастание энтропии в метапсихологии[**]

Дэвид Рапапорт в своих и совместных с Мертоном Гиллом работах середины XX века систематизировал, апеллируя к Фрейду, пять подходов в метапсихологии (структурный, динамический, экономический, генетический и адаптивный) и подробно описал, что представляют из себя эти подходы[245].

I. Структурная точка зрения требует, чтобы психоаналитическое объяснение явления включало положение относительно неизменных психических конфигураций, связанных с этим явлением: 1) психические структуры существуют; 2) структуры есть конфигурации, которые подвержены медленным изменениям; 3) структуры есть конфигурации, внутри которых, между которыми и при помощи которых происходят психические процессы; 4) структуры имеют иерархию.

II. Динамическая точка зрения требует, чтобы психоаналитическое объяснение любого психического явления включало положение относительно психических сил, связанных с этим явлением: 1) психические силы существуют; 2) психические силы характеризуются их направленностью и величиной; 3) результат одновременного действия всех психических сил может быть результатом действия каждой из этих сил; 4) результат одновременного действия всех психических сил может не быть результатом действия каждой из этих сил.

III. Экономическая точка зрения требует, чтобы психоаналитическое объяснение любого психического явления включало положение относительно психической энергии, связанной с этим явлением: 1) психические энергии существуют; 2) психические энергии подчиняются закону сохранения; 3) психические энергии подчиняются закону энтропии; 4) психические энергии подвержены изменениям, которые увеличивают или уменьшают энтропию.

IV. Генетическая точка зрения требует, чтобы психоаналитическое объяснение любого психического явления включало положение относительно его психического происхождения и развития: 1) любые психические явления имеют психическое происхождение и развитие; 2) любые психические явления возникают во врожденной данности, которая развивается согласно генетическому плану; 3) ранние формы психических явлений, хотя впоследствии и заменяются более поздними, остаются потенциально активными; 4) на любой точке психической истории тотальность потенциально активных ранних форм принимает участие в психических явлениях.

V. Адаптивная точка зрения требует, чтобы психоаналитическое объяснение любого психического явления включало положение относительно его отношения к окружающей среде: 1) существуют психические состояния адаптированности и процессы адаптации в любой момент жизни; 2) процессы аутопластической и (или) аллопластической адаптации поддерживают, восстанавливают и улучшают существующее состояние адаптированности и этим поддерживают существование; 3) человек адаптируется к своему обществу, как к физическому, так и к человеческому окружению, которые являются его порождением; 4) адаптационные процессы взаимны — человек и окружающая среда адаптируются друг к другу.

В этом небольшом сообщении я коснусь лишь одного аспекта, а именно соотношения инстинктного влечения к смерти, открытого Сабиной Шпильрейн и Зигмундом Фрейдом, и энтропийного закона, которому, согласно Рапапорту, подчиняются психические энергии в рамках экономического подхода.

Зигмунд Фрейд, распространяя позитивистские идеи Гельмгольца из области биологии на психологию, часто для объяснения психических феноменов прибегал к физическим моделям. Отсюда возникли представления о психической энергии, принципы сохранения, принцип экономии (наименьшего действия) etc. Следуя этой логике, Дэвид Рапапорт, как уже упоминалось, предположил, что психическая энергия, подчиняется не только закону сохранения, но и закону возрастания энтропии. Напомню, что закон этот утверждает, что процессы, если ими не управлять, идут в направлении увеличения хаоса, беспорядка, то есть увеличения энтропии как меры беспорядка. В этой связи возникает соблазн объяснить и влечение к смерти фундаментальным физическим законом возрастания энтропии.

Действительно, неживое состояние материи характеризуется большим беспорядком, нежели живое, так как оно менее связанное. В неживой материи на микроскопическом уровне меньше связей, меньше закономерностей, определяющих витальность. Переход от неживого состояния материи к живому, биологическому, означает наложение дополнительных ограничений на функционирование и, следовательно, большую упорядоченность. Таким образом, процесс перехода из живого состояния в неживое сопровождается повышением энтропии. А влечение к смерти есть проявление универсального закона природы, открытого классической физикой (закона возрастания энтропии), в психической сфере.

Эти рассуждения были бы хорошим подтверждением универсальности первичного влечения к смерти, если бы не одно (и даже не одно) «но».

Во-первых, закон возрастания энтропии или Второе начало термодинамики был сформулирован в классической термодинамике применительно к адиабатически замкнутым системам, то есть к системам, не получающим и не отдающим тепла. Сразу возникает вопрос: можно ли считать человека энергетически замкнутым? В биологическом смысле очевидно, что нельзя: человек получает энергию извне и отдает ее. Но, возможно, в психологическом смысле он может считаться энергетически замкнутым, хотя этот тезис и не однозначен.

Во-вторых, в современной статистической термодинамике закон энтропии понимается статистически, то есть он имеет вероятностный характер: S = k × InW, где S — энтропия, W — термодинамическая вероятность, а k — коэффициент пропорциональности. Практически это означает, что увеличению энтропии, например, в два раза соответствует увеличение вероятности состояния примерно в семь раз; увеличению энтропии в три раза — увеличение вероятности примерно в двадцать раз и т. д. То есть не все и не всегда процессы должны идти в сторону повышения энтропии, но только вероятность таких процессов несоизмерима выше, нежели вероятность процессов, идущих в обратном направлении. Можно ли тогда говорить об универсальности? Быть может, и влечение к смерти имеет не универсальный характер, а вероятностный, и отдельные индивиды не подчиняются ему?

В-третьих, при равновесных (обратимых) процессах энтропия не возрастает, но остается постоянной. В связи с этим возникает вопрос и об обратимости-необратимости психических процессов. И вообще, уместнее, вероятно, обратиться не к классической равновесной термодинамике, а к неравновесной, принципы которой были сформулированы Ильей Пригожиным во второй половине XX века.

Таким образом, изложенные мной тезисы являются не столько тезисами, сколько поставленными вопросами. Ответы на них зависят в первую очередь от того, как трактовать базовые метапсихологические понятия, такие, как психическая энергия, импульс, психический аппарат etc. В любом случае полагаю, что поставленные вопросы заслуживают внимания и серьезной дискуссии.

2005

От издателя

Никита был мне другом… Нет, не так. Дружба — это нечто такое, о чем должны сказать обе стороны. А почему-то у людей талантливых особенно много друзей появляется именно тогда, когда они от нас уходят… Скажу так: мы с Никитой понимали друг друга. Практически на первом же этапе нашего знакомства между нами появилась некая знаковость в виде любимых авторов, цитат, музыки и т. п., которая делала такое понимание возможным без необходимости проговаривания всего и вся вслух. Думаю, для Никиты это было даже более важно, чем для меня, ибо он был человек весьма ранимый, а значит, достаточно закрытый и не склонный к огульным откровениям. Тем не менее работать с ним мне было удивительно комфортно. Я имею в виду работу над его книгой «Случай Вени Е.», которая вышла в нашем издательстве в 2006 году, и начало работы над «Кафкой». Думаю, здесь сказались и его профессиональные навыки психоаналитика, но дело не только в этом. Лично меня подкупали в нем более всего два качества — оригинальность мышления и подлинное чувство юмора, которое стало сегодня настолько редким, что людей, им обладающих, скоро будет в пору заносить в «красную книгу».

Никита не говорил банальностей. Он не брался за избитые темы. Если он садился писать, то можно было с уверенностью сказать, что данную проблему еще никто не рассматривал именно под таким углом зрения. Большинство его работ — это расстановка вех и нащупывание новых путей на пространствах междисциплинарных штудий. Будучи верным адептом психоанализа, он пытался создать новый ракурс научного рассмотрения путем применения психоаналитической методологии не только в «смежных» гуманитарных областях (социология, политология), но и в науках, казалось бы, совершенно в психоанализе не нуждающихся (например, в литературоведении). Ведь что за роскошная идея — уложить на психоаналитическую кушетку Веничку Ерофеева и предложить ему отвечать на вопросы аналитика цитатами из «Москвы — Петушков»! Я в восторге предлагал Никите сделать целую серию таких текстов: укладывать на кушетку попеременно всех классиков — от Льва Толстого до Андрея Платонова, но он уже охладел к этой «фишке» и двинулся дальше — расставлять новые «вехи»… Конечно, человек, работающий на междисциплинарных пространствах, редко может рассчитывать на признание и какой-то «статусный» успех, в отличие от ученого, полностью интегрированного в «свое» корпоративное сообщество. Среди «своих» — психологов и психоаналитиков — «неклассические» темы работ Никиты не могли вызвать особого воодушевления, а в среде литературоведов, социологов и т. п. он и подавно оставался «чужаком».

Никита был очень одинок… Конечно, речь идет не только об упомянутом выше «интеллектуальном» одиночестве. И уж конечно, не об одиночестве в бытовом смысле этого слова. Естественно, у него были родители, которые его любили и которых, без сомнения, он тоже очень любил. Я говорю скорее о некоем экзистенциальном одиночестве. Средством от него может стать любовь к женщине, но и здесь Никите не повезло: он не встретил ту единственную, для которой внешность «мачо» и тугой кошелек — символы «настоящего мужчины» нашего ущербного времени — не являются определяющим фактором… До поры до времени ему помогали справляться с ситуацией упомянутое природное чувство юмора и загруженность работой, но постепенно он стал погружаться в это одиночество все больше и больше, пока, наконец, не дошел до его предела — Одиночества Человека перед лицом Смерти — состояния, которое всегда интересовало его как ученого. Все мы — близкие, коллеги, товарищи — этого упорно не замечали, погруженные в свои повседневные суетные хлопоты, а он, наверно, считал, что поделится своими проблемами, от которых он сам так успешно избавлял других в процессе своей психоаналитической практики, но не мог избавить себя, станет свидетельством его профессиональной несостоятельности…

Буквально за месяц до трагедии мы договорились с Никитой, что он будет работать в «Гуманитарной Академии» главным редактором. Я пригласил его попробовать себя в этой должности, учитывая не только его чувство языка и прочие качества, необходимые редактору, но и пресловутое умение его как психолога внести в коллектив необходимое равновесие и комфорт. После этого Никита пропал и месяц не звонил. Я же, загруженный текучкой и заваленный текстами, также не удосужился ни разу позвонить ему, успокаивая себя тем, что у него, вероятно, сейчас масса дел, которые необходимо закончить, прежде чем приступить к новой работе…

По своим политическим воззрениям Никита, в отличие от меня, был убежденный демократ «первой волны», но сам, как выяснилось, так и не смог приспособится к этому «новому миру», где людей связывает только работа, где функционируют, а не живут, где, по большому счету, никому ни до кого нет дела…

Пусть этот сборник статей, практически каждую из которых можно при надлежащем умении развить до полноценной диссертации, станет не посмертным памятником автору, а иллюстрацией того, сколько Никита в силу своего таланта мог еще сделать. А также лишним напоминанием нам всем о том, как мы должны относится друг к другу, чтобы это «мог» не застывало навеки в своей мучительной нереализованности…

Особую благодарность я как издатель хочу выразить ученику и коллеге Никиты Благовещенского — Валентину Баранову, во многом благодаря которому удалось собрать и привести в надлежащий вид (готовых к изданию статей) материалы из архива родителей автора.

Ю. С. Довженко, издатель

Примечания

1

Кафка Ф. Приговор // Ф. Кафка. Мастер пост-арта. СПб., 2007.

2

Grotjahn M. Beyond Laughter. New York, 1957.

3

Кляйн М. Зависть и благодарность (1957). СПб., 1997.

4

Топорова Л. В. Творчество Мелани Кляйн. СПб., 2001. С. 21.

5

Winnicott D. W. Manic defenses // Through Paediatrics to Psycho-Analysis. Collected Papers. London, 1992. Статья представлена 4 декабря 1935 года на заседании Британского психоаналитического общества, впервые опубликована в 1958 году в первом издании книги «От педиатрии к психоанализу: сборник статей» (цитируется по тексту, опубликованному на сайте www.psyinst.ru).

6

Кафка Ф. В исправительной колонии // Ф. Кафка. Превращение. М., 2006. С. 81.

7

Ранкур-Лаферрьер Д. Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери. Доклад на 2-ом Международном Психоаналитическом Конгрессе // Материалы Конгресса. СПб., 2001. С. 11–12.

8

Ранкур-Лаферрьер Д. Мазохизм в русской литературе // Русская литература и психоанализ. М., 2004. С. 257.

9

Там же. С. 257–258.

10

Там же. С. 258, 263.

11

Там же. С. 260.

12

Seifrid T. Literature for the Masochist: «Childish» Intonation in Platonov’s Later Works // Wiener Slawistischer Almanach (Sonderband). 1992. № 31. P. 463–480.

13

Clark K. The Soviet Novel: History and Ritual. Chicago, 1985. P. 178.

14

Eliade M. Le sacre et le profane. Paris, 1965.

15

Кляйн М. Зависть и благодарность. СПб., 1997.

16

Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы // Собрание сочинений. Т. 9. М., 1958. С. 138.

17

Блок А. «Грешить бесстыдно, непробудно…» // А. Блок. Собрание сочинений. Т. 3. М.; Л., 1960. С. 274.

18

Фрейд З. Достоевский и отцеубийство // З. Фрейд. «Я» и «Оно». Труды разных лет. Т. 2. Тбилиси, 1991. С. 408.

19

Решетников М. М. Современная российская ментальность (Психоисторический анализ) // М. Решетников и др. Современная российская ментальность. СПб., 1995. С. 17.

20

Там же. С. 24–25.

21

Медведев В. А. Не Бог, не царь и не герой… Политические мифы постперестроечной России // В. Медведев. Сны о России. Психоанализ российской действительности и русской судьбы. СПб., 2004. Т. II. С. 70.

22

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 8.

23

Спотниц Х. Современный психоанализ шизофренического пациента. Теория техники. СПб., 2004. С. 36.

24

Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М., 1989. С. 265.

25

Кернберг О. Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии. М., 2001. С. 227.

26

Там же. С. 227–228.

27

Когут X. Анализ самости. Систематический подход к лечению нарциссических нарушений личности. М., 2003.

28

Сарнов Б. М. Наш советский новояз. Маленькая энциклопедия реального социализма. М., 2002. С. 246.

29

Синеок А. Кафка в нашей жизни. 1998. (Цитата взята из статьи, опубликованной на сайте www.kafka.ru.).

30

Цитаты из «Замка» даны в переводе Г. Б. Ноткина (Кафка Ф. Замок. СПб., 1997. С. 5).

31

Там же. С. 13.

32

Там же. С. 23.

33

Мельников П. И. (Андрей Печерский). В лесах. М., 1998. С. 5.

34

Ранкур-Лаферрьер Д. Кувалда Петра Великого: психоаналитический аспект «Медного Всадника» // Д. Ранкур-Лаферрьер. Русская литература и психоанализ. М., 2004. С. 234.

35

Гоголь Н. В. Невский проспект // Н. В. Гоголь. Повести. Пьесы. Мертвые души. М., 1975. С. 51–52.

36

Достоевский Ф. М. Подросток // Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 8. Л., 1990. С. 270.

37

Дословно данная цитата звучит так: «…в Петербурге, самом отвлеченном и умышленном городе на всем земном шаре» (Достоевский Ф. М. Записки из подполья // Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 4. Л., 1989. С. 455). (Примеч. отв. ред.).

38

Андрей Белый. Петербург. СПб., 2004. С. 10.

39

Кафка Ф. Замок. С. 212.

40

Там же. С. 63.

41

Шпиц Р. А. «Нет» и «да». О развитии человеческой коммуникации // Психоанализ раннего детского возраста. М., 2001.

42

Цефалогирические движения — круговые движения головой (от греч. κεφαλή — голова и γΰρος — круг).

43

Фрейд З. Отрицание // З. Фрейд. Сочинения: В 10 т. Т. 3. Психология бессознательного. М., 2006. С. 307–404.

44

Чаадаев П. Я. Философические письма // Полное собрание сочинений и избранные письма. Т. 1. М., 1991. С. 327–328.

45

Благовещенский Н. А. Экстраполяция принципов «современного психоанализа» на область социума и культуры. Доклад на Летней школе НФП. 2005.

46

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998. С. 267–268.

47

Кафка Ф. Замок. С. 25.

48

Кафка Ф. Первое горе // Ф. Кафка. Мастер пост-арта. СПб., 2007. С. 9–10.

49

Ерофеев В. В. Москва — Петушки // В. В. Ерофеев. Оставьте мою душу в покое: почти всё. М. 1997. С. 56.

50

Фрейд З. Недовольство культурой // З. Фрейд. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1992. С. 66–67.

51

Там же. С. 73.

52

Кафка Ф. Замок. С. 13.

53

Маниакально-депрессивный психоз (биполярное аффективное расстройство) проявляется в беспричинном переходе от депрессии к маниакальному состоянию — чрезмерной некритичной веселости, бурной, но бесплодной деятельности, неспособности усидеть на месте — и обратно. Более легкая форма — циклотимия. Схожие, но более мягкие проявления характерны для циклоидной акцентуации характера.

54

Klein M. Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States // Contributions to Psycho-Analysis. London, 1940.

55

Райвери Дж. О происхождении психического конфликта в раннем младенчестве // М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. Развитие в психоанализе. М., 2001.

56

Райкрофт Ч. Критический словарь психоанализа. СПб., 1995. С. 8.

57

Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ. Т. 2. М., 1996. С. 606.

58

Кернберг О. Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии. М., 2001. С. 322.

59

Айзекс С. Природа и функция фантазии // М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. Развитие в психоанализе. М., 2001. С. 148.

60

Кафка Ф. Мастер пост-арта // Ф. Кафка. Мастер пост-арта. СПб., 2007. С. 25.

61

Кафка Ф. Мастер пост-арта. С. 27.

62

Там же. С. 24.

63

Там же. С. 22–24.

64

Айзекс С. Природа и функция фантазии. С. 148.

65

Фрейд З. Введение в психоанализ. СПб., 2006. С. 148.

66

Интернализация — процесс, посредством которого внешние объекты получают постоянное психическое представительство, т. е. посредством которого восприятия превращаются в образы, формирующие часть нашего психического содержания и психической структуры.

67

Кляйн М. О теории вины и тревоги // М. Кляйн, С. Айзекс, Дж. Райвери, П. Хайманн. Развитие в психоанализе. М., 2001. С. 402.

68

Кафка Ф. Мастер пост-арта. С. 30–31.

69

Там же. С. 34.

70

Кафка Ф. Мастер пост-арта. С. 33.

71

Там же. С. 33–34.

72

Там же. С. 22.

73

Кафка Ф. Певица Жозефина, или Мышиный народ // Ф. Кафка. Мастер пост-арта. СПб., 2007. С. 39–40.

74

Там же С. 44.

75

Кафка Ф. Певица Жозефина… С. 42.

76

In statu nascendi (лат.) — в состоянии зарождения, в момент образования.

77

Klein M. Mourning and Its Relation to Manic-Depressive States // Contributions to Psycho-Analysis. London, 1940.

78

Winnicott D. W. Manic Defenses. (Цитата взята из статьи, опубликованной на сайте www.psyinst.ru).

79

Там же.

80

Кафка Ф. Певица Жозефина… С. 46–48.

81

Кафка Ф. Маленькая женщина // Ф. Кафка. Мастер пост-арта. СПб., 2007. С. 11–13.

82

Там же. С. 12.

83

Эпитет «примитивный» не носит оценочного характера. Примитивный означает первичный, первоначальный, относящийся к самым первым переживаниям младенца.

84

Кернберг О. Агрессия при расстройствах личности. М., 2001. С. 196.

85

Сегал X. Техника Мелани Кляйн // Л. Топорова. Творчество Мелани Кляйн. СПб., 2001. С. 97.

86

Кафка Ф. Нора // Ф. Кафка. Превращение. М., 2006. С. 266.

87

Там же. С. 267.

88

Там же.

89

Кафка Ф. Нора. С. 267.

90

Там же. С. 268.

91

Там же.

92

Хтонические чудовища (от греч. χθών — земля, почва) дисгармонические, змееподобные существа, порождения подземного царства. Карл Густав Юнг ввел термин «архетип хтонической матери» — понятие, в общем, родственное «абсолютно плохому объекту» в теории Мелани Кляйн.

93

Кафка Ф. Нора. С. 268.

94

Там же. С. 272.

95

См. главу 3 «Мастера пост-искусства».

96

Кафка Ф. Нора. С. 273.

97

Там же. С. 274.

98

Пайнз Д. Бессознательное использование своего тела женщиной. Психоаналитический подход. СПб., 1997.

99

Кафка Ф. Нора. С. 275–276.

100

Там же. С. 276.

101

Там же. С. 277.

102

Кафка Ф. Нора. С. 278.

103

Там же. С. 278–279.

104

Там же. С. 280–281.

105

Кафка Ф. Нора. С. 282.

106

Ранкур-Лаферрьер Д. Традиция почитания икон Богоматери в России глазами американского психоаналитика. М., 2005.

107

Кафка Ф. Нора. С. 284.

108

Там же. С. 288.

109

Кафка Ф. Нора. С. 288–289.

110

У меня было много пациентов, с которыми я обсуждал проблему защиты от шума. Они часто фантазировали на приеме о всевозможных способах уберечься от него: носить затычки в ушах, отрезать себе уши (как Ван Гог), обить комнату войлоком, глушить внешний шум, создавая свой собственный etc. Одним из обсуждавшихся вариантов, кстати, был вырыть под окнами дома, в палисаднике, пещеру, нору.

111

Кафка Ф. Нора. С. 289.

112

Там же. С. 290.

113

Там же. С. 291.

114

Там же. С. 292.

115

Кафка Ф. Нора. С. 293.

116

Там же. С. 294.

117

Там же. С. 295.

118

Кафка Ф. Нора. С. 296.

119

Там же. С. 296–297.

120

Там же. С. 300.

121

Кафка Ф. Нора. С. 301.

**

Статья была опубликована в сборнике «Russian Imago 2002» (Благовещенский Н. Л. Масяня как зеркало русской регрессии // Russian Imago 2002. СПб., 2002. С. 380–401).

123

Винникотт Д. В. Переходные объекты и переходные явления: исследования первого «не-я»-предмета // Антология современного психоанализа. Т. 1. М., 2000. С. 186–201.

124

Винникотт Д. В. Переходные объекты и переходные явления. С. 194.

125

Винникотт Д. В. Переходные объекты и переходные явления. С. 195.

126

KohutH. How does Analysis Cure? Chicago, 1984. P. 198–200.

127

Шпиц P. «Нет» и «да». О развитии человеческой коммуникации // Психоанализ раннего детского возраста. М., 2001. С. 84.

128

Там же. С. 85.

129

Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности. Минск, 1997. С. 119.

130

Когут X. Психоаналитическое лечение нарциссических расстройств личности: принципы систематического подхода // Антология современного психоанализа. Т. 1. М., 2000. С. 417.

131

Kohut H. How does Analysis Cure? P. 70–71.

132

Канн М. Между психотерапевтом и клиентом: новые взаимоотношения. СПб., 1997. С. 100.

133

Фрейд З. Психоаналитические этюды. Методика и техника психоанализа. Минск, 1996. С. 115.

134

Гринсон Р. Техника и практика психоанализа. М., 2003. С. 185.

135

Стрэчи Дж. Характер терапевтической работы в психоанализе // Антология современного психоанализа. Т. 1. М., 2000. С. 84.

136

Томэ Х., Кэхеле Х. Современный психоанализ. Т. 1. Теория. М., 1996, С. 93.

137

Сущности не следует множить без необходимости (лат.). — Примеч. ред.

138

Гринсон Р. Техника и практика психоанализа. Воронеж, 1994.

139

Сандлер Дж., Дэр К, Холдер А. Пациент и психоаналитик. Основы психоаналитического процесса. Воронеж, 1993.

140

Alexander F, French Т. Psychoanalitic Psychotherapy. New York, 1946.

141

Kohut H. The Future of Psychoanalysis // The Annual of Psychoanalysis. New York, 1975. № 3. P. 337–338.

142

Когут Х. Восстановление самости. М., 2002. С. 267–268.

143

Там же. С. 268.

144

Когут X. Восстановление самости. С. 269.

145

Я давал на эту тему интервью для газеты «МК в Питере» (Полубарьева М. Виртуальное рабство. Интервью с Н. А. Благовещенским // МК в Питере. № 10 (187), 2001.

146

Винникотт Д. Переходные объекты и переходные явления: исследования первого «не-я»-предмета. С. 195.

147

МакДугалл Дж. Тысячеликий Эрос. Психоаналитическое исследование человеческой сексуальности. СПб., 1999. С. 206.

148

МакДугалл Дж. Тысячеликий Эрос. С. 208.

149

Благовещенский Н. А., Кузнецов О. Н. Место Венедикта Ерофеева и его поэмы «Москва — Петушки» в психотерапии 21-го века // Вестник психотерапии. № 7 (12). СПб., 2000. С. 51–53.

150

Благовещенский Н. А. По ту сторону Москвы — к Петушкам: Исследование поэмы В. Ерофеева «Москва — Петушки», ее героя и автора с точки зрения различных глубинно-психологических подходов // Russian Imago (2001). СПб., 2002. С. 441–443.

151

Личко А. Е. Психопатии и акцентуации характера у подростков. СПб., 2009. С. 6–7.

152

Справочник по психиатрии / Под ред. А. В. Снежневского. Л., 1982. С. 226.

153

Андрей Белый. Петербург. СПб., 2004. С. 60. (Далее все цитаты из романа даются по этому изданию).

154

Там же. С. 61.

155

Там же. С. 62.

156

Там же. С. 112.

157

Там же.

158

Андрей Белый. Петербург. С. 12.

159

Там же. С. 14.

160

Там же. С. 21.

161

Там же. С. 34.

162

Там же. С. 180.

163

Там же.

164

Андрей Белый. Петербург. С. 26.

165

Там же. С. 36.

166

Андрей Белый. Петербург. С. 386.

167

Там же. С. 292–293.

168

Гречишкин С. С., Лавров А. В. Примечания // Андрей Белый. Петербург. С. 678.

169

Андрей Белый. Петербург. С. 91.

170

Там же. С. 90.

171

Там же. С. 91.

172

Там же. С. 292.

**

Статья написана совместно с О. Н. Кузнецовым: Благовещенский Н. А., Кузнецов О. Н. Место Венедикта Ерофеева и его поэмы «Москва — Петушки» в психотерапии XXI века // Вестник психотерапии. № 7 (12). СПб., 2000.

174

Цит. по: Зигмунд Фрейд. Хроника-хрестоматия. М., 1999. С. 247.

175

Авдиев И. Некролог, «сотканный из пылких и блестящих натяжек» // В. В. Ерофеев. Оставьте мою душу в покое. М., 1997. С. 407.

176

Brofenbrenner U. Response to Pressure from Peers versus Adults among Soviet and American School Children // 17-й Международный психологический конгресс. Симпозиум 35. Формирование личности в коллективе. М., 1966. С. 11.

177

Там же. С. 12.

178

Муравьев В. Предисловие // В. Ерофеев. Москва — Петушки. М., 1990. С. 5–12.

179

Несколько монологов о Венедикте Ерофееве // Театр. 1991. № 9. С. 121.

180

Поэма «Москва — Петушки» была опубликована по частям в четырех номерах журнала «Трезвость и Культура»: № 12 (1988 г.) и № 1, 2, 3 (1989 г.). (Примеч. отв. ред.).

181

Чупринин С. Безбоязненность искренности // Трезвость и Культура. 1988. № 12. С. 27.

182

Ерофеев В. В., Михайличенко Е. Ю., Феодориди Е. Ф. Исповедь порока. Ставрополь, 1991.

183

Ерофеев В. Москва — Петушки // В. В. Ерофеев. Оставьте мою душу в покое: почти все. М., 1997. С. 72.

184

Там же. С. 38.

185

Там же. С. 136.

186

Несколько монологов о Венедикте Ерофееве. С. 89.

187

Там же. С. 90.

188

Ерофеев В. Из записных книжек // В. В. Ерофеев. Оставьте мою душу в покое: почти все. М., 1997. С. 372.

189

Достоевский Ф. М. Двойник // Собрание сочинений в пятнадцати томах. Т. 1. Л., 1988. С. 155.

190

Ерофеев В. Москва — Петушки. С. 41.

191

Муравьев В. Предисловие. С. 8.

192

Эпштейн М. После карнавала или вечный Веничка // B. В. Ерофеев. Оставьте мою душу в покое: почти все. М., 1997. C. И.

193

Ерофеев В. Москва — Петушки. С. 86.

194

Там же. С. 49–50.

195

Tyson P., Tyson R. Psychoanalytics Theories of Development: an Integration. London, 1990. P. 77.

196

Rost W. D. Psyhoanalyse des Alkoholismus. Theorie, Diagnostik, Behandlung. Stuttgart, 1987.

197

Куттер П. Современный психоанализ. СПб., 1997. С. 209.

198

Ерофеев В. Из записных книжек. С. 384.

199

Несколько монологов о Венедикте Ерофееве. С. 88.

200

Ерофеев В. Из записных книжек. С. 387.

201

Григорьев Г. И., Ершов С. А., Кузнецов О. Н. и др. Скрытые и явные алкогольно-наркоманические трагедии распада семьи в американской модели образа жизни XX века // Вестник психотерапии. 1999. № 6 (11). С. 22.

202

Freud S. Group Psychology and the Analysis of Ego // S. Freud. Standard Edition. Vol. 18. London. 1955. P. 65–143.

203

Сандлер Дж. Внутреннее чувство безопасности и его значение // Антология современного психоанализа. М., 2000. С. 336–342.

204

Когут Х. Восстановление самости. М., 2002. С. 17–18.

205

Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. Цит. по: Томэ Х, Кэхеле Х. Современный психоанализ. М., 1996. Т. 1. С. 202.

206

Благовещенский К А. Учитель и ученик: между Эросом и Танатосом. Психоанализ педагогического процесса. СПб., 2000. С. 124–125.

207

Гребенкин Д. Ю. Обучение как разрушение объектности: к вопросу о дидактической идентичности // Толерантность и проблема идентичности. Материалы конференции. Ежегодник Российского психологического общества. Т. 9. Вып. 5. Москва; Ижевск, 2002. С. 157.

208

Сандлер Дж. Внутреннее чувство безопасности и его значение. С. 336–342.

209

Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. М., 1994. С. 77.

210

Закон обращенного усилия (фр.).

211

Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. С. 43.

212

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. М., 1982. С. 75.

213

Стерн X. Кушетка. Ее использование и значение в психотерапии. СПб., 2002. С. 204.

214

Салтыков-Щедрин М. Е. История одного города. С. 18–19.

215

Юнг К. Г. Психология и алхимия. М.; Киев, 1997. С. 469.

216

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 9.

217

Даль В. И. Толковый словарь русского языка. М., 2001. С. 444.

218

Ранкур-Лаферрьер Д. Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери. Доклад на 2-м Международном Психоаналитическом Конгрессе // Материалы Конгресса. СПб., 2001. С. 2.

219

Ранкур-Лаферрьер Д. Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери. С. 5.

220

Freud S. The Economic Problem of Masochism // S. Freud. Standard Edition. Vol. 19. London. 1958. P. 157–170.

221

Ранкур-Лаферрьер Д. Психоаналитические заметки о русских иконах Богоматери. С. 11–12.

222

Всеобщая Декларация Прав Человека (1948). Преамбула. (Цит. по тексту с сайта www.un.org.).

**

Доклад, прочитанный на конференции «Глубинная психология русской души» в рамках Международного конгресса «Профессиональная психотерапия и профессиональное консультирование: прошлое, настоящее и будущее». М., 2005.

224

Kohut Н. The Future of Psychoanalysis // The Annual of Psychoanalysis. 3. New York, 1975. P. 337–338.

225

Когут Х. Восстановление самости. М., 2002. С. 270.

226

Там же. С. 268.

227

Когут X. Восстановление самости. С. 269.

228

Спотниц X. Современный психоанализ шизофренического пациента. Теория техники. СПб., 2004. С. 36.

229

Стерн X. Кушетка. Ее использование и значение в психотерапии. СПб., 2002. С. 204.

230

Кернберг О. Ф. Агрессия при расстройствах личности и перверсиях. М., 2001. С. 45.

231

Grotjahn M. Beyond Laughter. New York, 1957.

232

Кернберг О. Агрессия при расстройствах личности и перверсиях. С. 257.

233

Гринсон Р. Техника и практика психоанализа. М., 2003.

234

Сандлер Дж. и др. Пациент и психоаналитик. Воронеж, 1993. С. 44–45.

235

Там же. С. 44.

236

Фрейд З. Психоаналитические этюды. Методика и техника психоанализа. Минск, 1996. С. 115.

237

Гринсон Р. Техника и практика психоанализа. М., 2003. С. 185.

238

Томэ Х, Кэхеле Х. Современный психоанализ. Т. 1. Теория. М., 1996. С. 93.

239

Сущности не следует множить без необходимости (лат.).

240

Благовещенский Н. А. Учитель и ученик: между Эросом и Танатосом. Психоанализ педагогического процесса. СПб., 2000. С. 125.

241

Благовещенский Н. А. Некоторые психоаналитические интерпретации педагогического процесса // Тезисы докладов конференции «Университетская гимназия — 97». СПб., 1997. С. 42.

242

Сиблинги (англ. siblings — братья или сестры) — генетический термин, обозначающий потомков одних родителей. Родные братья и сёстры, но не близнецы. (Примеч. ред.).

243

Благовещенский Н. А. Учитель и ученик: между Эросом и Танатосом. С. 111–113.

**

Тезисы доклада, прочитанного на заседании 5-ой Международной конференции им. С. Шпильрейн «Метапсихология. Вчера, сегодня, завтра» в г. Ростов-на-Дону 13 мая 2005 г.

245

Rapaport D. The Structure of Psychoanalytic Theory. A Systematizing Attempt // Psychological Issues. 2. Monograph 6. New York, 1960; Rapaport D., Gill M. M. The Points of View and Assumptions of Metapsychology // International Journal of Psychoanalysis 1959. P. 153–162.

Content

Никита Александрович Благовещенский
Расчленение Кафки. Статьи по прикладному психоанализу

Сад камней и дорога в Зазеркалье

Часть 1. Расчленение Кафки

Глава 1. Русский Кафка

Глава 2. Китеж-град Франца Кафки. Анализ романа «Замок»

Глава 3. Мастера пост-искусства

Глава 4. Защита неизвестного. Психоанализ рассказа Ф. Кафки «Нора»

Часть 2. Статьи по прикладному психоанализу

Масяня как зеркало русской регрессии

Акцептуанты и психопаты — литературные герои (По роману Андрея Белого «Петербург»)

Место Венедикта Ерофеева и его поэмы «Москва — Петушки» в психотерапии XXI века

Массовая психология и анализ сопротивления идентичности

Русская идентичность и права человека

О художественной антиципации и художественной ангажированности

Концепция переноса и педагогический процесс

Злоупотребление пациентом в анализе лечебном и нелечебном

Деструктивность и возрастание энтропии в метапсихологии

От издателя

Примечания