Инна Туголукова

Всем сестрам по серьгам

Валя стояла перед распахнутой дверцей холодильника и невидящим взглядом смотрела в почти пустое, темное чрево — лампочка давно перегорела. Она не знала, как вести себя с дочерью. Как сказать ей, что та поступила низко, подло, отвратительно. Если Наталья до сих пор не поняла этого, вряд ли кто-то сумеет ей объяснить. А если поняла и все-таки сделала, то к чему вообще слова?

Наталья что-то говорила за спиной, монотонно, без пауз, но Валя в смысл не вникала, захваченная собственными невеселыми мыслями, и взялась уже было за кастрюльку с остатками утренней каши, когда одно слово пробилось все же к ее сознанию. И слово это было «выкидыш».

— Ты сказала «выкидыш»? — медленно повернулась она.

— Ну да. Ни с того ни с сего…

— Ты что, хотела оставить?!.

— Ну ты, мать, даешь! Естественно!

— А с кем… А кто?!.

— Да чего ты раскудахталась-то? Мы что, ребенка не поднимем?

— Мы?! — задохнулась Валя. — Мы?..

Боль была неожиданной и такой острой, что ее будто подбросило и швырнуло на пол. Она упала, неловко подвернув ноги, привалившись боком к так и не закрытому холодильнику, с выпученными глазами и распахнутым судорожно ртом, ошеломленная, раздавленная этой дикой болью.

— Мать, ну че ты придуриваешься? — неуверенно начала Наталья. — Мам… Мама!

«Скорая» приехала быстро, но спасать было уже некого.

1

Валя Силантьева была швеей от Бога и обладала к тому же врожденным изяществом и вкусом. Вот потому, окончив училище, она пришла не на швейную фабрику, как все прочие, а в весьма престижное ведомственное ателье и быстро обросла собственными клиентами. Попасть к ней теперь было совсем не просто, но шить она любила, к каждой новой вещи подходила творчески и почти никому не отказывала, только предупреждала: ждать придется долго — много работы.

Работы действительно хватало — засиживалась порой до полуночи, но была она тогда молодая, азартная, да и денег хотелось побольше, потому что жизнь только начиналась и все в ней казалось нужным, необходимым. И вскоре то, о чем мечталось и грезилось, появилось просто и естественно, как по мановению волшебной палочки: муж — красивый, высокий парень Слава, автомеханик из правительственного гаража, кооперативная однокомнатная квартира на улице Вершинина, новенькие «Жигули» и две дочки — Наталья и через восемь лет Леночка — Алена.

Девочки были совсем разные, будто и не сестры вовсе. Наталья высокая, тоненькая, с темными, прямыми волосами и черными щелками глаз на смуглом лице. А Алена маленькая, рыжая, с нежно-белой кожей, вздернутым носиком и распахнутыми настежь фиалковыми глазищами. И казалось поэтому, что серьезная, сдержанная Наталья — девочка умная, а Леночка со своей кукольной внешностью вроде как бы слегка глуповата.

Она и правда в школе успехами не блистала, предпочитая урокам книжки, кои поглощала без разбора и в огромных количествах, благо недостатка в них не было даже в те дефицитные времена — среди многочисленных Валиных клиенток значилась заместитель директора Дома книги.

Дочки между собой не дружили. Сказывалась и большая разница в возрасте, и несходство характеров. Но главное заключалось не в этом, а в том, что Наталья изначально отвергла самый факт появления в доме еще одного человека.

— А у меня есть маленькая тайна, — сказала ей Валя, узнав о беременности и заручившись согласием Славы оставить ребенка.

— Какая? — осведомилась Наталья в полной уверенности, что речь идет о новой игрушке.

Валя присела на краешек кровати, протянула руки, и Наталья вылезла из-под одеяла, прижалась к ней тугим теплым тельцем.

— Скоро мы с папой подарим тебе братика или сестричку. Ты рада? Кого ты хочешь?

— Не надо мне, — надулась Наталья. — Лучше куклу купите.

— Подумаешь, кукла! — засмеялась Валя. — Вон их у тебя сколько! А тут живой человечек! Представляешь? Будешь с ним играть, гулять, сказки рассказывать. Ты же теперь читать научилась…

— Не надо, — упрямо повторила Наталья. — Не нужен он нам!

— Но почему? — растерялась Валя. — Все девочки хотят…

— А я не хочу! Не хочу! Не хочу! У нас и так денег не хватает! Будем мы еще на него тратиться.

— Да что ты, дочка, такое говоришь? — заглянул в комнату Слава. — Чего тебе не хватает?

— Ничего-о не хватает! — рыдала Наталья. — Так все мне достается, а то придется с ним дели-иться…

Но настоящая трагедия началась, когда маленькую Алену принесли из роддома. Наталья категорически отказалась даже посмотреть на сестричку, насупилась, забилась в угол и бросалась оттуда на всех, как маленький отчаявшийся зверек.

— Может, ее врачу показать? — предложил обескураженный Слава.

— Ну что ты! Она привыкнет, — успокоила Валя. — Просто надо поддержать ее первое время. Ей ведь тоже нелегко придется — то была одна, как свет в окошке, пуп земли, а теперь все внимание малышке. И ночью нет покоя…

— Давай к моим отправим до лета?

— Да я уж думала. Но ведь еще хуже станет: она решит, что больше нам не нужна, что мы совсем ее бросили…

Но однажды, когда Валя стирала в ванной пеленки, Наталья взяла на кухне солонку с дырочками и насыпала соли в глаза ненавистной сопернице. Та заорала как резаная, Валя пулей вылетела из ванной, и Наталья не успела спрятать орудие преступления. Вот тогда-то ее и отправили в Ухтомскую, где в маленьком частном домике с удобствами во дворе жили родители Славы.

Но время шло, притупляя острые углы, девочки подрастали и, хотя по-прежнему сторонились друг друга, открыто не конфликтовали. Однокомнатную квартиру сменили на трехкомнатную в соседнем доме и построили рядом кооперативный гараж, в котором Слава проводил теперь почти все свое свободное время. Валя не волновалась — был он непьющий, молчаливый и спокойный — надежный человек. Но однажды Слава из гаража не вернулся — ушел, и больше его никто никогда не видел. Осталась записка — неровные буквы на клочке серой оберточной бумаги: «А Валю я все-таки любил». Вот такие дела.

Следственные органы криминала в происшедшем не усмотрели и уголовное дело возбуждать не стали. Суд признал Славу умершим, и жизнь, побуксовав немного на крутом вираже, покатилась своим чередом.

Была здесь какая-то тайна, а какая — никто не знал. Впрочем, Валя, может, и знала, только никогда и ни с кем не поделилась. На поминках после суда сидела строгая, в черной, глухой водолазке, с тоненькой золотой цепочкой на шее. А Слава так навсегда и остался для всех без вести пропавшим.

Время от времени в ее жизни появлялись мужчины. Один даже собирался жениться, да так почему-то и не собрался. То ли девочек испугался, то ли не понравился вечный бедлам в квартире, склоненная над машинкой Валя, брехучая дворняга Фунтик и наглая рыжая кошка Фиса. А может, еще что-то. Кто их знает, мужиков? Что там у них крутится в голове, извращаясь, трансформируясь до неузнаваемости?

А ведь была она красивая, Валя. Высокая, статная, стильная, как с обложки модного журнала. Выходила из своей разгромленной квартиры, будто Афродита из морской пены. «Сшей, как у тебя», — просили заказчицы. Она и сошьет, и все вроде так, да не так — сидит как на корове седло: фигура — великое дело.

И характер у нее был легкий, незлобивый. Она не раздражалась по пустякам, никогда не повышала голос и словно бы посмеивалась над собой. А когда человек улыбается, то и жизнь его многотрудная не кажется такой уж невыносимой. Особенно со стороны. Ну, тянет баба воз — и ладно. Другой бы кто давно копыта отбросил, а этой двужильной все хрен по деревне.

А жизнь продолжалась. Наталья окончила школу и поступила в текстильный институт на отделение художественного моделирования одежды. Домой приходила поздно, только переночевать, а то и вовсе не возвращалась. Валя пробовала с ней бороться, но битву эту проиграла. Очень она боялась за свою старшую дочку. А чего особенно боишься, то, как правило, с тобой и происходит — это уж давно замечено. И в начале четвертого курса Наталья сообщила, что беременна и выходит замуж. Однако замуж так и не вышла, а в июле родила дочку.

Назвали девочку Людмилой. Правда, сама она, обретя к полутора годам дар речи, на вопрос «Как тебя зовут?» отводила глаза, шаркала ножкой и кокетливо отвечала:

— Мими.

Так и закрепилось за ней это имя.

Валя, как говорится, приняла внучку на свои колени и не выпускала из рук. Впрочем, никто у нее этого права не отнимал. Наталья заглядывала нечасто, в основном за деньгами.

* * *

В восьмом классе у Алены начались серьезные проблемы с математикой.

— Ну как же так, дочка? — переживала Валя. — Или ты не занимаешься?

— Не занимаюсь, — легко соглашалась Алена. — Не нравится мне математика. Скучно!

— Что значит скучно? — не понимала Валя. — Тебе же еще два года учиться. Что дальше-то будет?

— Будет музыка.

— Музыка?! — пугалась Валя. — Какая музыка? Тебя же в девятый класс не переведут!

— А мне и не надо. Мы с Ольгой в училище решили пойти. В медицинское. Софья Ковалевская из меня все равно не получится, а хорошая медсестра, может, и выйдет. Поработаю несколько лет, поступлю в Сеченовку. Я врачом хочу стать. Хирургом.

— Ну что ж, — одобрила Валя, — это дело хорошее. Но кто же тебя возьмет с таким аттестатом?

И побежала в школу.

— Это просто возмутительно! — горячилась математичка. — Я понимаю, была бы тупица! Но ведь умная, начитанная девочка! Ваша дочь просто перестала заниматься. И теперь так безнадежно отстала, что без репетитора ей класс уже не догнать.

— Да ей математика-то не понадобится…

— А-а! — озарилась математичка. — И вы туда же! Теперь я понимаю, откуда ветер дует. «Зачем учить географию, когда извозчик довезет» — так ведь? Математика — точная наука. Она нужна для тренировки ума! Для общего развития, наконец. А ваша дочь заявляет, что, видите ли, не станет терять свое драгоценное время на уравнения с двумя неизвестными, когда полным-полно непрочитанных книг, а жизнь так коротка!

— Да, — покивала Валя, — читает она много…

— Я тоже много читаю, но при этом не манкирую своими обязанностями! Или вам кажется, что ваша дочь и так прекрасна? Без извилин… — еще раз блеснула она эрудицией и сурово посмотрела на Валю, но та расстроенно молчала. — Я ей говорю: «Ведь это же стыдно — быть двоечницей! Взгляни на своих подруг!» А она мне: «Вы думаете, они интереснее Владимира Набокова?» И книжку показывает!

— Вот и я вам тут книжек принесла, — поставила Валя на стол увесистый пакет. — А вы уж, пожалуйста, поставьте ей троечку…

— Даже если я каким-то чудом дотяну ее до конца года, она все равно не сдаст экзамен. А впрочем, — досадливо поморщилась учительница, — может, вы и правы. Зачем ей математика? У вас ведь в сфере обслуживания другие законы действуют: ты мне — я тебе. Правильно? Ну что ж, давайте жить по этим принципам…

Валя еще не раз приходила в школу с дарами и не один сшила бесплатный наряд, но восемь классов Алена окончила с вполне приличным аттестатом и поступила в медучилище.

Теперь ей нравилось все — и преподаватели, и предметы, но больше всего — практические занятия в больнице. Здесь она не гнушалась никакой работой, но особенно любила ухаживать за старушками, и те, не избалованные вниманием, встречали ее как ангела небесного, норовя уделить из скудных своих запасов то конфетку, то яблочко. А она жалела их за стеснительную беспомощность, за сломанные хрупкие косточки и усохшую плоть, за терпение и никому ненужность.

Еще Алена жалела бездомных собак, в большом количестве расплодившихся на территории больницы. Те это чуяли, и стоило ей только появиться, как уже бежали навстречу, виляя пушистыми колечками хвостов. Она доставала заранее припасенный пакетик собачьего корма и оделяла всех понемногу. Собаки тыкались в ладонь холодными мокрыми носами, угощались деликатно, не теряя достоинства, — еда водилась в достатке, не хватало ласки.

Еще были бомжи — бывшие люди. Их привозили почти каждый день — побитых, поломанных, в гнойных язвах и вшивом рубище, в облаке невыносимого смрада.

Обрабатывать бомжей не хотел никто: касаться зловонного тряпья, траченного разложением тела, годами не мытых, липких волос. И шпыняли их грубо, зло, с нескрываемым отвращением. А те, бессловесные, молча признавали право всех прочих обращаться с ними именно так.

И как уж там получилось, но обработка бомжей стала ее, Алениной, непосредственной обязанностью.

— Силантьева! — кричали ей. — Иди быстрее! Твоих клиентов привезли…

Она надевала маску, перчатки и принималась за дело: разувала, раздевала, стригла, брила во всех местах, отмывала вековую грязь. И под ее сильными маленькими руками убогое существо обретало подобие человека, и только лицо упорно хранило неизгладимую печать этого самого убожества.

А зловонные лохмотья прямо из моечной отправлялись в мусорных мешках на помойку: не брала их никакая дезинфекция и сжигать, как предписывалось инструкцией, не получалось — не горело влажное тряпье, хоть ты тресни. Вот и собирали для бедолаг обноски всем отделением, несли из дома, от соседей, да за умершими иногда оставалось. С миру по нитке — голому рубашка. И уходили бомжи в божий свет подлатанные, подштопанные, в чистых одежках с чужого плеча.

Единственным ее помощником в богоугодном этом деле была санитарка Фаина — могучая женщина с мощными плечами и железной хваткой больших мужских ладоней. С бомжами Фаина обращалась строго, но без злобы и отвратительного уничижения чужого достоинства, пусть и такого мизерного, сведенного к нулю.

«Какая судьба, — размышляла Алена. — Ведь были когда-то детьми, ходили в школу, жили в любви, в чистоте теплого дома. Или так и родились в ненависти и грязи и нет для них другой среды обитания? Разве собака, даже самая старая и больная, опустится до такого непотребного вида, до полного брезгливого отторжения сородичами? Нет, конечно. Может, потому собак всегда жальче, чем людей?»

Эта мысль о том, что собак всегда жальче, поразила Алену своей неправильностью. Но ничего не попишешь, чувствовала она именно так — собак было жальче…

Наталья окончила институт и по распределению уехала в Челябинск. Писала, что снимает комнату, работает в швейном объединении, просила денег.

Но тут стабильная жизнь покачнулась, и началась перестройка. Сначала опустели магазинные полки, потом закрылось ателье, и на его месте образовалась кофейня. Клиентки, еще недавно стоявшие в очередь, исчезали одна за другой: денег на эксклюзивные костюмы не хватало, зато дешевого китайского тряпья было хоть завались. Конечно, многие неплохо устроились и в этой новой жизни, но таким хотелось теперь нарядов от Гуччи, а не от Вали Силантьевой.

И Валя сделала ход конем: купила в Ухтомской у старенькой Славиной тетки дом и десять соток земли, граничащих с усадьбой родителей пропавшего мужа. Бездетная тетка жить одна по немощи своей уже не могла и перебралась к сестре за хлипкий, разделявший участки заборчик, который вскорости и рухнул. Чинить его не стали.

— Все одно, Валя, тебе владеть, — сказали старики. — Тебе и девочкам. Других наследников у нас нету…

И Валя завела десяток курочек под гордым названием «орпингтоны» и красавца петуха с мощными окостеневшими шпорами, поставила четыре многокорпусных улья и уже в первый год накачала девяносто килограммов отменного меда. О таком успехе не могли и мечтать!

Хитрую науку осваивали вместе со свекром, и, хотя строго следовали прописанным в специальной литературе правилам, на первых порах пришлось ой как несладко. Но до того увлекательным оказалось занятие, а главное, наблюдение за жизнью неутомимых маленьких тружениц, что к пчеловодству прикипели душой все, от мала до велика. Кроме Натальи, естественно.

Наталья на участке появилась лишь однажды — приехала в отпуск гостьей-барыней, отдохнуть, отоспаться, в земле не ковырялась.

— Какое совершенство инстинктов! — захлебывалась Валя. — Одни только трутни чего стоят! Ни единого рабочего органа — от всех забот природа освободила.

— Ешь да трахайся — чем не забота? — усмехнулась Наталья.

— Вот пчелы их и гонят, нахлебников. Это ж только люди шею подставляют, а пчелы — они умные, дармоедов зря кормить не станут.

— Да ладно тебе, мать! — разозлилась Наталья, все всегда принимавшая на свой счет. — Нашли себе игрушку. Как маленькие, честное слово.

— Ты смотри, дочка, к ульям не подходи. От тебя духами пахнет и кофта черная — они этого не любят, — предостерегла ее Валя.

— Щас! — отмахнулась Наталья. — Я еще на пчел не оглядывалась, куда мне ходить и как одеваться!

Она ушла в клубнику, ворошила кустики в поисках самых крупных и спелых ягод, когда в густой растрепанной челке загудели басовито, запутались сразу две пчелы. Наталья заорала благим матом, замахала руками, и пчелы укусили ее прямо в лоб, у самой кромки волос. Лоб мгновенно покраснел, распух, и Наталья, осыпая проклятиями всех и вся, ушла ночевать к деду с бабкой, в свою детскую комнатку наверху.

Дед Никита, с малолетства приученный вставать ни свет ни заря, неукоснительно требовал того же от других, о чем Наталья за давностью времени совершенно забыла. Не дождавшись внучку к завтраку, дед сердито заколошматил в потолок черенком от лопаты, оглашая дом призывными криками. Наталья, вполголоса матерясь, спрятала голову под подушку, но упрямый старик не унимался, и сладкий утренний сон улетучился безвозвратно. Она окончательно проснулась, и только глаза упорно не желали открываться.

Растерянная Наталья на ощупь добралась до зеркала, пальцами приподняла тяжелые веки и закаменела от тихого ужаса. Прямо на нее смотрела круглая одутловатая рожа с пуговкой носа, гузкой рта и узенькими щелочками заплывших невидимых глаз.

— А-а-а! — тоненько заголосила она, кубарем скатываясь с лестницы.

— Ну и харя! — подивился дед. — Ты бы еще до обеда провалялась!

— Да это меня ваши пчелы гребаные покусали! — заорала Наталья. — Натуралисты хреновы! Я понимаю, еще бы мед продавали, а то сами жрут, а жопа голая! Ноги моей здесь больше не будет!

Наталья слово сдержала, вычеркнув Ухтомскую из памяти и из сердца, хотя поминание сердца здесь вряд ли уместно, поскольку даже на похороны стариков, последовавшие как-то очень уж быстро, одни за другими, она не приехала.

— Челябинск не ближний свет, — пыталась оправдать ее Валя.

Впрочем, память об ухтомской усадьбе к Наталье все же вернулась, правда, случилось это не сразу, а потом, много позже.

А пока Валя посадила картошку, морковку и свеклу, лук да чеснок, огурцы с помидорами, перец, капусту, черную редьку. Наварила варенья, «накрутила» компотов, маринадов, солений, и зиму прожили безбедно.

Работала она теперь в школе — преподавала домоводство, вела курсы кройки и шитья в Доме культуры «Октябрь», плюс Ленкина стипендия, какие-никакие заказчики, минус переводы для Натальи. Жить можно.

Старшая дочка в долгу не осталась — прикатила из Челябинска и потребовала либо разменять квартиру, либо купить ей собственную, поскольку «у молодой женщины должна быть полноценная личная жизнь».

Разменивать квартиру Валя категорически не хотела, а денег, отложенных «на старость», хватило только на комнату в коммуналке, правда, в самом центре, на улице Неждановой, что уже само по себе сулило неплохие перспективы. Это уж потом, после дефолта, грянувшего в девяносто восьмом, она порадовалась, что так удачно вложила все свои сбережения, а пока было очень страшно остаться без копейки на черный день. Хотя, если разобраться, на то ведь он и «черный», чтобы уже никто и ничто не сумело тебе помочь.

Подбиралась Наталья и к машине, но здесь Валя проявила невиданную твердость и в претензиях дочери отказала. Даже доверенность не дала.

А время бежало летом и шло зимой, Алена окончила медучилище и работала теперь палатной сестрой в травматологическом отделении той самой городской клинической больницы № 67 на улице Саляма Адиля, где проходила практику, Мими училась в первом классе, а Наталья опять собиралась замуж.

На сей раз ее избранником стал юрист. Больше Валя ничего не знала и в глаза его ни разу не видела.

— Привела бы своего жениха, познакомила, — просила она дочку.

— Ну вот еще! — взбрыкивала Наталья. — Очень нужно ему ваш бардак показывать.

В девяносто девятом родила она мальчика Сашу. И осенью, закрыв дачный сезон, Валя взяла в Москву пеструю курочку (остальных, как обычно, оставила под надзором поселковой соседки Нюрки). Фунтик и Фиса, воспитанные в деревне, курочку не трогали, ну разве что гоняли от своих мисок. Та сердилась, гневно клохтала и хлопала крыльями. Звали курочку Клея. Она жила в шкафу в коридоре и каждые два дня приносила яичко, извещая об этом громким кудахтаньем. Валя брала теплое яичко, заворачивала в чистую тряпочку и везла внуку Сашеньке.

Впрочем, ездить вскоре стало не нужно, потому что Сашенька чудесным образом переместился в Валину квартиру, да так там и остался.

Это были тяжелые времена: по утрам накормить Мими завтраком и отвести ее в школу, а маленького Сашеньку в ясли и не опоздать на работу, а два раза в неделю провести занятия на курсах, а еще купить продукты и приготовить еду, выстирать горы белья и потом перегладить, и убрать квартиру, в которой после этого не становилось чище, потому что двое маленьких детей и кошка с собакой, и большой стол в гостиной, на котором то кроить, то гладить, и швейная машинка, и нитки, лекала и обрезки ткани.

И Сашенька то и дело болеет, и Мими иногда, а кому же понравится, что так часто берешь больничный? И если бы не соседка Лира — а главное, Лена, Алена! — то хоть в омут головой.

А бедную Ленку жалко до слез. Ведь лучшие ее годы, а она с работы домой — и пошло-поехало: и швец, и жнец, и на дуде игрец. А работа-то! Врагу не пожелаешь!

— Что ты хоть там делаешь, дочка? Чем занимаешься? Приходишь как выжатый лимон, — переживала Валя.

— Ой, мама! Пальцев не хватит пересчитать. Спроси лучше, чего я не делаю, — смеялась Алена.

— Ну какие уж такие особенные заботы у медсестры? Вон в кино показывают — порхают себе в белых халатиках, кому укольчик, кому таблеточку…

— А еще клизму, капельницу, гипс, да раны зашить и обработать, повязки снять-наложить, блокаду суставов сделать, спинномозговую пункцию, ой, что ты! Да не забывай, что мы каждый день инструменты моем по двадцать раз, а утром и вечером пол и все поверхности в операционной и перевязочной дезинфицируем. А раз в неделю у нас генеральная уборка. Это значит — потолок, стены, двери и окна. Вот тебе и укольчик…

«И отпуск свой на огороде проводит, крутится как белка в колесе, — вздыхала Валя. — Всего и радости, что книжку перед сном почитать. Об институте-то уже и не мечтает. И нет у нее никого. А откуда и взяться этому кому-то? Разве что на огороде вырасти. Да и кто на нее, мышку серую, замотанную, особо позарится? Косметикой не пользуется, одевается скромно — разве так сейчас девчонки одеваются? Осунулась, одни глазищи в пол-лица. Бедная, бедная Ленка…»

2

— Силантьева! Что ты делаешь?!

— Окно мою. А вы думали, вниз хочу сигануть?

— Ты мне не остри! Не отделение, а театр сатиры, иху мать.

— Вы же сами просили палату подготовить, Викентий Палыч!

— Но не окно же мыть в ноябре!

— Да через такое окно здоровый поглядит — заболеет.

— Ну ты как хочешь, а к двенадцати палата должна быть готова. И не ври потом, что это я тебя окна мыть заставил.

— Я успею, Викентий Палыч, вы не волнуйтесь.

— А я и не волнуюсь. Это ты волнуйся. И поосторожней! Сорвешься вниз, кто с тобой возиться будет?

— Вот вы и будете, — улыбнулась Алена. — Вы же у нас профессор.

— Мои услуги дорого стоят, — усмехнулся Викентий. — Тебе не по карману.

— Что ж вы мне, бесплатно не сделаете?

— Тебе… сделаю, — многозначительно пообещал завотделением.

— Викентий Палыч! Вас к телефону! — сунулась в палату Ольга.

— Кто?

— Какой-то мужчина.

— «Какой-то мужчина», — язвительно передразнил Викентий. — Сколько раз можно повторять, чтобы спрашивала, кто звонит?! Вот уволю к чертовой матери, будешь пирожками у метро торговать. Самое там тебе место. Не отделение, а театр сатиры какой-то! — гневно хлопнул он дверью.

— По-моему, он под тебя клинья подбивает.

— Да ты что, Ольга! Он же мне в отцы годится!

— Да хоть в деды. Пока у самца клин работает, он будет его подбивать.

— Ну что за глупости!

— Никакие не глупости. Он мужик что надо. Под него любая ляжет.

— Вот ты и ложись!

— А я уже лежала. Мне понравилось.

— Да ты что?! — ахнула Алена. — А мне ничего не сказала.

— Ты же не любишь такие разговоры.

— Я рассказывать не люблю, потому что… нечего, а слушать мне нравится.

— Что же ты, так и будешь до гробовой доски только слушать?

— Ладно, Ольга, ты иди, а то я и правда не успею.

— Давай помогу.

— Не надо, я сама управлюсь.

К половине двенадцатого все было готово, и Алена с гордостью распахнула перед заведующим дверь.

— Это что еще за будуар? — рявкнул Викентий. — Здесь мужик будет лежать, а не красная девица!

— А по-вашему, мужик может лежать только в луже под забором? — удивилась Алена.

— Ты не остри! — прикрикнул Викентий. — Клара Новикова. Что это за плюшевые медведи? Где ты их набрала в таком количестве?

— Ну, дарят же больные. Всего-то три штуки.

— А зачем сюда притащили?

— Он посмотрит и вспомнит о доме. Ему будет приятно.

— Боюсь, о чем, о чем, а о доме ему как раз меньше всего вспоминать захочется.

— Почему? — заинтересовалась Алена.

— Потому что тебя это совершенно не касается.

Алена поджала губы и направилась к двери.

— Вернись, Силантьева, — остановил ее Викентий. — Я еще не закончил. Сейчас сюда приедет мой товарищ с межпозвоночной грыжей. Ты пригляди за этой палатой. Ну там, загляни лишний раз. В общем, как за близким родственником. Понято? А игрушки забери. Нечего здесь пыль разводить. Домой отнеси, племянникам.

— Откуда вы знаете про племянников? — удивилась Алена.

— А я все про всех знаю — должность у меня такая. Ты это запомни на всякий случай, — усмехнулся Викентий.

Дверь открылась, и в палату вошел мужчина.

Она узнала его сразу, хотя видела только однажды мельком. Он стоял у сверкающей черной машины в распахнутой куртке и разговаривал с Викентием Палычем. Была весна со всеми присущими ей атрибутами: ослепительным солнцем, высоким синим небом, теплым пахучим ветром и тем смутным томлением в груди, которое бывает только в апреле.

Она поздоровалась севшим вдруг голосом и на мгновение встретилась с ним глазами. С тех пор придуманный герой ее будущей счастливой жизни являлся ей в образе именно этого случайного мужчины: распахнутая куртка, растрепанные ветром волосы, открытая улыбка и тонкие лучики морщинок в уголках прищуренных глаз.

Сейчас темные волосы были коротко острижены, а губы плотно сжаты, но она все равно мгновенно его узнала, мучительно покраснела, задохнулась и даже рот открыла, потрясенная. И тут же стала похожа на румяную гуттаперчевую куклу с круглыми, распахнутыми глазами.

— Познакомься, Андрей, это Леночка, твоя палатная сестра, самая тут у нас умненькая.

— Неужели? — усомнился тот, окидывая ее хмурым, равнодушным взглядом. — Ну-ну…

И это недвусмысленное «ну-ну», оскорбительная суть которого не оставляла сомнений в оценке ее умственных способностей, немедленно отрезвила Алену. Она закрыла рот и метнулась к двери.

— Сначала заберите отсюда весь этот зверинец, — сурово приказал вновь прибывший.

Она вернулась, сгребла медведей в охапку и уже в коридоре из-за неплотно прикрытой двери услышала:

— А посимпатичней девицы у тебя не нашлось?

— Перестань, Андрей, — заступился Викентий Палыч. — Это лучшая моя медсестра. Я понимаю твое нынешнее неприятие женщин, но тебе с ней не спать, а лечиться. Она лучше всех здесь уколы делает. Так что не ищи приключений на свою задницу.

«Вот, вот», — мстительно подумала Алена. Недавнее очарование рассыпалось в прах. Герой ее девичьих грез оказался банальным женоненавистником, злобным и пошлым. А главное, тупым как сибирский валенок! Составить представление о человеке по одежке и тут же принять его за аксиому!

Можно, конечно, категорически отказаться от его палаты. Но она не сделает этого. В конце концов, больных не выбирают. Вот она и будет относиться к нему как к больному. На голову. И тогда посмотрим, кто из них умнее.

Эмоций было так много, что требовалось немедленно поделиться ими с верной подругой.

— Оль! — начала она сразу с порога. — Ты помнишь, я тебе рассказывала про мужика, который разговаривал с нашим Викентием у главного корпуса? Еще весной…

— Припоминаю.

— Его положили в отдельную палату. Только что. И Викентий поручил мне за ним приглядывать.

— Иди ты!

— Ей-богу.

— Ну, и как он?

— Редкостная сволочь. Самоуверенный, грубый хам.

— Ну, мы ему рога-то пообломаем. А заодно и копыта!

— Главное, не перестараться, чтобы он их тут у нас не отбросил, — невесело пошутила Алена.

— А чего ты, собственно, так возбудилась-то, подруга дорогая? Лица на тебе нет.

— Да сама не знаю. Дай, думаю, возбужусь…

— Но что все-таки случилось?

— Да ничего не случилось! Просто меня возмутило его отношение, вот этот отвратительный тон, знаешь, каким говорят с прислугой.

— Умный человек и с прислугой ведет себя достойно.

— Вот я об этом и говорю.

— Мужика тебе надо хорошего, вот что, — завела свою старую песню Ольга. — И никаких проблем.

— Ну что за глупости, Оль? Нашла тоже панацею…

— Ничего не глупости, — перебила та. — Живешь в дурацком вымышленном мире, придумала себе героя, а переживаешь, будто он и правда имеет к тебе какое-то отношение. А он обычный хам. Ты же не станешь обижаться на собаку за то, что она тебя на улице облаяла? Ну вот! Относись к нему как к собаке.

— Собак я люблю.

— Тогда относись как к козлу. Думаешь, он видит в тебе женщину? Ничего подобного! Ты для него даже не человек — обслуга. И надо было сразу поставить его на место.

— Вообще-то это должен был сделать Викентий Палыч.

— Силантьева! — заглянул в процедурную заведующий. — Зайди ко мне.

— Видала? — удивилась Ольга. — Стоит черта помянуть, а он уже тут как тут. Потом расскажешь.

Но рассказывать Алена ничего не стала, потому что Викентий чуть приподнял перед ней завесу над личной жизнью своего друга. И значит, это была уже чужая тайна.

3

Андрей Шестаков развелся с женой. Шел он к этому долго и мучительно, а когда наконец решился и лед, как говорится, тронулся, испытал такое невероятное облегчение, такую радость, будто из затхлой комнаты на волю, будто груз неподъемный с плеч, ярмо с затекшей шеи. Но одна мысль, пульсируя тоненько, как нерв на больном месте, портила эту радужную картинку: «Предал я свою Марию, предал, предал, предал…» И мысль эта, свиваясь в клубочек, утянула за собой и невероятное облегчение, и радость, и иже с ними…

Познакомились они пятнадцать лет назад. Он тогда был на спортивных сборах под Астраханью. Стояла немыслимая жара, а на соседней с лагерем бахче лежали на горячем песке тугие темно-зеленые арбузы. Сторожил арбузы одноногий старик с ветхой берданкой и двумя свирепыми волкодавами, которые, собственно говоря, и служили единственной, но неодолимой преградой.

Странно, но мысль просто купить арбузы даже в голову никому не приходила. Их требовалось непременно украсть или на худой конец добыть какой-нибудь невероятной хитростью. Видимо, в этом случае арбузы становились гораздо вкуснее.

Удача улыбнулась за день до отъезда. Они увидели, как от бахчи на велосипеде катит мальчишка и на руле у него с обеих сторон болтаются в авоськах два арбуза. А тренер у них был большой хохмач, хоть и не молодой уже мужик. Сорвал он парнишку с велосипеда и говорит:

— Что ж ты, парень, арбузы воруешь? А еще, наверное, пионер. Не стыдно тебе?

Тот в слезы:

— Да что вы, дяденька! Мне арбузы дедушка дал. Он у нас сторожем на бахче работает.

— А как твоего дедушку зовут?

— Евгений Кузьмич Каляев.

— А где же он ногу свою потерял?

— Дак это еще в войну. На Курской дуге и потерял…

— Ну, езжай, сынок, — отпустил его тренер. — Хороший мальчик…

Не успел внучок скрыться из виду, как тренер наладился к деду. С собой прихватил троих парней покрепче.

Старик вышел навстречу, в руках ружьишко, по бокам волкодавы клыки скалят.

— Что надо? — спрашивает.

А тренер ему:

— Женька? Каляев? Да ты ли это? Глазам не верю!

— Что-то не припомню, чтобы мы с тобой на брудершафт пили.

— Да как же! — разводит руками тренер. — Неужто я ошибся? Мы же вместе на Курской дуге… Тебе еще там ногу…

— Николай? Михеев?! — ахнул сторож. — А я сразу и не признал — лет-то сколько прошло! Вот это встреча!

После объятий, долгих воспоминаний сторожа и вдохновенного тренерского вранья растроганный Кузьмич сказал:

— Ребята! Берите арбузы! Сколько унесете — все ваши…

Крепкие парни, а с ними и тренер ловко скинули спортивные трико и плотно набили их арбузами.

Это была настоящая оргия, арбузная вакханалия, торжество плоти над разумом, но не пропадать же добру! Они съели все до последнего кусочка, смакуя подробности веселого розыгрыша и оставив после себя кладбище корок. А потом за ними пришел автобус, в котором уже сидели девушки-баскетболистки, и два часа тащился по ровной, как стол, обожженной солнцем степи, пока не въехал в унылый пыльный городок.

Они вывалились из дверей с напряженными красными лицами и заметались по площади в поисках туалета, которого здесь отродясь не бывало, да и быть не могло по определению. Выход, простой до гениальности, нашел, как всегда, тренер, указав рукой на длинное административное здание. Они ломанулись туда всей командой, и испуганный вахтер, кивнув в сторону бесконечного темного коридора, успел только крикнуть вслед:

— Последняя дверь направо!

Но кто ж его слышал? Они неслись как стадо бизонов, впереди бежал тренер. И в конце коридора, уже с приспущенными штанами, рванул дверь и влетел в просторную, светлую комнату, как потом оказалось, бухгалтерию. Восемь женщин подняли от бумаг свои головы. Сзади, весело матерясь, напирала команда.

— А… Марья Ивановна здесь работает? — нашелся тренер, судорожно подтягивая штаны под натиском нетерпеливых подопечных.

Потрясенные женщины дружно взметнули руки в направлении дальнего столика у окна. Его юная обладательница покраснела как маков цвет. В глазах у нее полыхал ужас.

— Вам привет от Раи, — сказал тренер. — Из Усть-Каменогорска…

Через час они уехали, то есть уехал автобус с командой и девушками-баскетболистками, а он, Андрей Шестаков, остался. Тренер хотел было вразумить заблудшего питомца, но, взглянув на его лицо, только махнул рукой.

— Смотри, — предупредил строго, — через три дня не появишься, отчислю из команды к чертовой матери.

Андрей часто потом думал: что это было? Что это вообще такое — любовь с первого взгляда? По каким тайным признакам, какими неведомыми органами в одно мгновение определяется, что именно без этого человека дальнейшая жизнь не представляется возможной, лишается прелести и смысла?

Интересно, на чем вообще зиждется это чувство, рожденное без участия разума? На сексуальном влечении? А разум включается только потом, когда все проходит или ослабевает настолько, чтобы можно было его услышать?

Впрочем, в ту чудесную пору Андрей не склонен был философствовать. Он действовал, и так успешно, что в Москву они приехали вместе.

Маня оказалась застенчивой, милой, хорошей женой и отличной хозяйкой. Два года жили с его родителями и братом, потом перебрались в собственную кооперативную квартиру. Здесь она наладила тот быт, к которому привыкла в своем маленьком и пыльном степном городке: коврики, салфеточки, неумолкающий динамик и кошка Муся.

Она умела и любила готовить и, собственно, только этим и занималась. А приглашая его к столу, с улыбкой Моны Лизы доставала из морозилки бутылку водки и, прежде чем поставить на стол, протирала фартуком запотевшее стекло, как это делали, наверное, ее мать и бабушка, и прабабка.

Андрей водку не пил, не любил состояния расслабленной идиотии, как говорил отец, а Маня выпивала рюмочку-другую и становилась румяной, раскованной, пела задушевные степные песни и потом, в постели, ошеломляла его своей неистовой изобретательностью.

Сначала он посмеивался над ней, пока это было забавно — чудесное превращение стеснительной Мани в разгульную вакханку. Но скоро стало не до смеха.

Беда была еще и в том, что их связывала только постель. Когда страсть истаяла, выяснилось, что они абсолютно чужие, разные люди, которым нечего сказать друг другу. Наверное, из-за отсутствия общего прошлого, истории отношений, постепенного узнавания и взаимопроникновения, в результате которого людей намертво притягивает друг к другу. А скорее всего они просто оказались разного поля ягодами.

Теперь его раздражало в ней все: коврики и салфеточки, обильная и вкусная еда, от которой он неудержимо полнел, дурацкая застенчивость, а главное, неодолимое пристрастие к алкоголю, которое уже явно прочитывалось на ее подурневшем лице. И этот кислый, тошнотворный запах изо рта!

Ела она теперь мало и сильно исхудала, усохла, словно мумифицировалась. Но была по-прежнему опрятной и квартиру содержала в чистоте — все свои салфеточки и коврики, и готовила так же обильно и вкусно.

Они почти не разговаривали и не смотрели друг на друга, но как-то он все же заметил зияющие черные дыры у нее во рту и сказал раздраженно:

— Сходи к стоматологу и сделай зубы. Ты же еще молодая женщина!

Но она только улыбалась своей дурацкой улыбочкой Моны Лизы — не разжимая губ и глядя куда-то сквозь него или в глубь себя. И это раздражало еще больше, словно она знала о нем что-то постыдное, но прощала, потому что любила.

Он начал собственное дело, работал много и напряженно, домой приходил поздно, только ночевать, и Маня перестала готовить.

Однажды глубокой ночью, проходя мимо спальни в свой кабинет, где давно уже существовал автономно, он услышал странные звуки и вошел в комнату, в спертый воздух, насыщенный миазмами перегара. Маня лежала на спине и храпела, отфыркиваясь, как лошадь.

«О Господи! — подумал Андрей. — За что мне все это? Зачем? Какого черта?!»

Вот тогда он и принял свое окончательное решение. И утром, когда Маня встала, чтобы, как обычно, проводить его на работу, сказал нарочито жестко:

— Я подаю на развод. Можешь остаться в этой квартире. А я уйду.

— Зачем же тебе уходить? — Она не удивилась, будто давно ждала этих слов и была к ним готова. — Это ведь твоя квартира. Живи здесь, а я уеду. К сестре в Моршанск. Она давно меня зовет…

Он сам отвез ее на вокзал и, когда поезд тронулся и бледное Манино лицо уплыло вдаль за толстым вагонным стеклом, почувствовал себя так, словно ударил ребенка или собаку. Будто обидеть женщину было менее тяжким грехом. Но почему-то казалось, что ребенка или собаку как-то еще отвратительнее.

Он вернулся в пустую квартиру, открыл форточки, изгоняя запах и воспоминания, и покопался в себе в поисках неизбежного ликования по поводу долгожданной свободы, но душа была пуста, как выстуженная квартира.

Пустота оказалась субстанцией материальной и нещадно давила своей тяжестью. Можно было залить ее водкой, но это лекарство для слабых, а Андрей Шестаков был сильным. Женщины вызывали в нем стойкое отторжение. Работа, как выяснилось, лежала в параллельной плоскости. Оставалось время, в течение которого пустота должна была истончиться и исчезнуть. Или заполниться чем-то новым, значительным и прекрасным, во что пока невозможно было поверить.

Умом он понимал, что тоскует не по Мане, а по тому чистому, сытному и комфортному быту, который она для него организовала. И от этого тоже было так стыдно, словно ударил ребенка или собаку.

4

Андрей пытался подняться, но боль караулила каждое движение, и он все никак не мог найти позу, из которой удалось бы наконец встать с постели.

И это тоже была память о Мане. Когда-то, в первые дни их знакомства, демонстрируя ей свою ловкость и молодую горячую удаль, он без всякой разминки лихо перекувырнулся и взвыл от дикой глубинной боли, мгновенно покрывшись холодным липким потом и до смерти перепугав Марию.

Боль тогда прошла быстро и, поначалу казалось, навсегда отпустила. Но это только казалось. Боль возвращалась с завидной регулярностью, не такая пронзительно-острая, но все же достаточно ощутимая, чтобы он маялся, злился и клял Марию, как будто это она была виновата в его разудалой щенячьей дури.

Потом Маня уехала к сестре в Моршанск, а боль осталась, глодала, вгрызаясь в позвонки, и все никак не могла нажраться. И Шестаков, вконец измученный, перепаханный этой болью, пытался найти в ней некое мрачное удовлетворение, справедливое возмездие за то, что сотворил он с Маниной жизнью.

Дверь со стуком распахнулась, и в палату ввалилась мужеподобная тетка. В одной руке у нее была швабра, в другой ведро.

— Стучаться надо, — раздраженно вскинулся Андрей.

— А у нас здесь не гостиница, — мгновенно среагировала тетка. — И я сюда не в гости пришла, а грязь за тобой вывозить. А то, хочешь, сам вези. Я вот тебе и ведро оставлю. Что смотришь? Не нравится?

Она явно его провоцировала и поглядывала насмешливо, ловко наматывая на швабру мокрую тряпку.

— Не нравится, — холодно подтвердил Андрей. — И Викентию Палычу, думаю, тоже не понравится.

— А ты меня не пугай, — усмехнулась тетка. — Я уж пуганая. Никого не боюсь. Ни там, — ткнула она шваброй в потолок, — ни здесь. А знаешь почему? Потому что Викентиев много, а я одна на три отделения. Гадить-то вы все горазды, говно возить никто не хочет.

Он сделал еще одну попытку перехитрить боль, но та и не думала отступать, заявив об этом так жестоко, что Андрей только ахнул и откинулся на подушку, тихо матерясь. Было стыдно, что он, не старый еще мужик, не может поднять себя с постели, и страшно, что это теперь его участь — жалкая беспомощность перед жгучей болью.

Тетка стянула резиновые перчатки и одним движением — он даже не понял как — поставила его на ноги.

— Ну, иди, куда надо. Спину только не гни, на ногах пружинь. Вот так… — показала она.

Когда Андрей вернулся в палату, Фаина домывала пол.

— Ну что, страдалец, отстрелялся? Давай лечь тебе помогу, — предложила санитарка, вновь снимая перчатки.

— Да нет, спасибо, — отказался он, — попробую сам. Надо же когда-то привыкать к новому положению.

— Ну, ты из себя инвалида-то не строй. Не тот болен, кто лежит, а тот, кто над болезнью сидит. Чуть пришибло, а он уже и крылышки опустил.

— Да что вы понимаете! — досадливо поморщился Андрей. — Что вы вообще знаете обо мне? Я тренер, вся моя жизнь завязана на спорте…

— А я, стало быть, по-твоему, никто и звать никак? — насмешливо прищурилась Фаина.

— Да вы-то тут при чем?!

— А при том, что ты нюни распустил на голом месте. Не всякая болезнь к смерти. Думаешь, я всю жизнь тут шваброй махала? Это было мое призвание? Я, между прочим, мастер спорта по лыжам. Заслуженный и международного класса. Что, не похожа? — перехватила она его недоверчивый взгляд.

— Честно говоря, не очень, — не стал лукавить Андрей.

— А ведь я и золото брала, и серебро сколько раз. Фаина Мазанова. Помнишь такую?

— Фамилия известная. Как же вы дошли до такой жизни?

— А то ты не знаешь! Вышла из возраста, свое отбегала и не нужна стала, будто и не было Фаины Мазановой. Я туда, сюда сунулась — в упор не видят!

— Знакомая история.

— Вот-вот. А у меня ни образования, ни профессии, зато дочка маленькая на руках. Куда крестьянину податься? Была бы еще молодая-красивая, может, иначе жизнь повернулась. А я покрутилась, потыкалась туда-сюда, да и пошла на рынок к азерам фруктами торговать. Там на морду лица не смотрят и образования не спрашивают. Там как раз такие, как я, нужны — лошади ломовые. И, скажу тебе, я на них, на азеров, не в обиде: сами живут и другим дают. А хлеб у них, ты не думай, ой, какой тяжелый! Уж я-то знаю. И на рынке их никто не заменит. Наши, что ли, мужики пойдут туда торговать? Так за неделю все пропьют, просрут и разворуют. А я дочку подняла, на ноги поставила. Теперь у меня за нее сердце спокойно, а сама я нигде не пропаду. Я, знаешь, как считаю? Дал себе человек установку выжить — выживет при всех условиях. А крест на себе поставил, руки опустил, и все — нет человека.

Андрей бросил тоскливый взгляд на кровать.

— Ну чего? Лечь хочешь? — догадалась Фаина и вновь одним мощным движением уложила его в постель.

— Что же вы ушли от своих азеров? — спросил он, пытаясь поудобнее устроиться на своем жестком ложе и морщась от постоянной, непрекращающейся боли.

— А спину сорвала, — пояснила санитарка. — Сколько я там тонн перелопатила, страшно вспомнить! Стояла и в жару, и в лютый холод, ящики таскала. А может, травмы мои старые сказались — не знаю. А только скрутило меня почище твоего — семь дней благим матом орала. Я ж вся побитая, поломанная — живого места нет. То же тело, да клубком свертело. Привезли сюда на «скорой помощи», тут и осталась. На рынок-то теперь дорога заказана, а здесь и кормежка горячая трижды в день, а главное, лечат бесплатно. А мне теперь без этого хана.

— Вам же, наверное, инвалидность положена?

— Выправила я инвалидность. Только рано мне еще на печке-то сидеть, да и не хочется. Скрипит дерево, да стоит. А кто работать стремится, всегда себе дело найдет. Ее вокруг навалом, работы, только оглядись. Не вся, конечно, чистая, но это уже другой коленкор. Не каждому быть начальником, кому-то надо и говно возить, чтоб начальники-то не захлебнулись. А по мне лучше так, чем ныть, побираться да носиться со своими болячками, как курица с яйцом. Увечье не бесчестье.

— Занятная теория, — усмехнулся Андрей. — А как же те, кто долго учился, многого достиг в своей профессии и волею судеб оказался на улице? Им тоже улицы подметать прикажете?

— А это уж личное дело каждого — улицы подметать или обратно на свою горку карабкаться, — в сердцах отмахнулась Фаина. — Слушаешь ты, а не слышишь. Разве я об этом с тобой говорила?

Санитарка подхватила свое ведро и направилась к двери, обиженная непониманием. Но в этот момент в палату вошла Алена.

— Доброе утро, — рассеянно улыбнулась она Фаине, и лицо ее, обращенное к пациенту, тут же приняло холодное выражение.

Это было так ей несвойственно, что заинтригованная Фаина мгновенно притормозила, поставила ведро и, достав из кармана чистую тряпочку, принялась тщательно протирать батарею.

— Сейчас я вам сделаю укол, — сухо произнесла Алена. — В десять часов у вас массаж, а в одиннадцать тридцать пойдете на ЛФК.

— А по-русски вас изъясняться не научили? «ЛФК», — передразнил Шестаков.

— Это всего лишь лечебная физкультура, — сдержалась Алена.

— Вот так и говорите! — оставил он за собой последнее слово.

Алена поджала губы и вспыхнула румянцем.

— Спиной ко мне повернитесь, — сказала она, выпуская из шприца высокий фонтанчик, и в голосе ее прозвучало некое злорадство.

Андрей дернулся было на бок, и задремавшая боль, мгновенно очнувшись, пронзила спину когтистой лапой.

— Лежите, лежите! — испугалась Алена, увидев его исказившееся лицо. — Я вас сейчас в ногу уколю…

— А сразу в ногу уколоть нельзя было? — разозлился Андрей. — Или очень захотелось на жопу мою посмотреть?

— Я могла бы вам ответить, что укол в ягодицу менее болезненный и более эффективный. Но перед лицом такой несокрушимой проницательности остается только смущенно промолчать…

— Извините, — буркнул он.

— Извиняю, — легко согласилась Алена, — поскольку вы больной, а болезнь, она, как известно, и скотину не красит.

И пока Шестаков переваривал информацию, соображая, принять ли ее за оскорбление или отнести на счет народной мудрости, Алена гордо удалилась. Решив, что это все-таки оскорбление, да еще и публичное, Андрей запоздало разгневался и даже хлопнул ладонью по одеялу:

— Вот сучка!

— А ты, друг ситный, эту девочку не обижай, — заступилась Фаина. — Эта девочка дорогого стоит. Таких, как она, раз-два — и обчелся.

— Да бросьте вы чепуху молоть! — досадливо отмахнулся Андрей. — Нашли тоже уникум.

— Хоть брось, хоть подними, — не отступала Фаина. — У нее сердце золотое. И я тебе эту девочку в обиду не дам.

— Послушайте, любезная! — потерял терпение Шестаков. — Направьте свой боевой задор по другому руслу. Я эту вашу дорогостоящую подопечную не знаю и знать не хочу! И уж тем более не собираюсь мотать из-за нее свои нервы. Боже меня от этого упаси…

5

Как уж там получилось, неизвестно (как это вообще получается, хотелось бы знать?), но только все отделение уже ведало, что Ленка Силантьева влюбилась в «крутого» из отдельной палаты. И то ли оттого, что Алену любили, нещадно пользуясь ее добротой, безотказностью и искренним стремлением помочь иногда и в ущерб себе, то ли от неистребимого человеческого желания сунуть нос в чужие дела и устроить их на свой лад, а может, от неодолимого интереса к великому таинству любви, но только «травма» бурлила и волновалась, пребывая в веселом подъеме и даже некоторой ажиотации.

Это был спектакль для двух героев, где вдохновенный зритель не просто играл в массовке, а являлся к тому же режиссером, сценаристом и рабочим сцены. И Алена, захваченная водоворотом всеобщего участия, уже и сама поверила, будто что-то действительно происходит не только с ней, но и с ним, с Андреем, придавая каждому слову, взгляду, движению особый смысл, значение и намек.

Ее неудержимо тянуло в отдельную палату, и она использовала любой предлог, реальный и выдуманный, чтобы там появиться, оправдываясь тем, что ведь Викентий Палыч сам просил присматривать за VIP-пациентом, как за близким родственником.

Дома, поздними вечерами, угомонив непоседливую Мими, которая спала в ее комнате (маленький Сашенька обитал у Вали), Алена ложилась на свою узкую кровать и думала, думала, думала об Андрее. Она представляла себя в кольце его рук, ощущая щекой не подушку, а теплую жесткость мужского плеча, слышала горячий, прерывистый шепот, и вздрагивала, и замирала, рисуя себе смелые, виденные на экране и ни разу в жизни не испытанные прикосновения.

Не то чтобы она слыла «синим чулком», свалилась с луны или не далее как вчера спустилась с дерева, вовсе нет. Была и у нее своя любовная история, и не одна, а целых две. Первая случилась еще в школе, а вторая в медучилище. И целовалась она со своими избранниками не хуже других, и даже позволяла им некоторые вольности, весьма, впрочем, незначительные и кратковременные, поскольку, едва дело выходило за рамки легкого флирта, ее чувства не просто остывали, а мгновенно превращались в свою полную противоположность, то бишь ненависть, граничащую с отвращением. Когда подобная метаморфоза приключилась с ней вторично, Алена расстроилась, усмотрев здесь некую закономерность, и испугалась, что так теперь будет всегда, а значит, путь к долгой и счастливой семейной жизни заказан ей самой природой.

Сейчас же, повстречав Шестакова и заново влюбившись в него, уже не виртуального, а живого, хотя и не совсем здорового, Алена вдохновилась надеждой, что уж теперь-то все сложится, как надо — правильно и без эксцессов, потому что как же еще может сложиться с таким необыкновенным, красивым, с таким настоящим мужчиной? Это вам не торопливые, неловкие и неумелые юнцы, потеющие от волнения и нарочито грубые от страха.

Андрей — это совсем другое. Конечно, нельзя сказать, чтобы он был с ней уж слишком галантен. Но может, она сама виновата? Не улыбнется, не посочувствует, ведет себя как фельдфебель в юбке. А с другой стороны, как тут посочувствуешь, если он держит всех на расстоянии вытянутой руки? Хотя девчонки говорят, что как раз на нее-то он смотрит особенным взглядом и явно выделяет из прочего персонала. Да ей и самой кажется, что в последнее время что-то изменилось. Она, конечно, не сможет сказать, что именно, если, допустим, ее об этом спросят, но есть ощущение…

И потом, он взрослый самостоятельный мужчина и — о чудо! — совершенно свободный — ни жены, ни детей, ни даже женщины, которая бы его любила! Потому что, существуй она в природе, такая женщина, она была бы рядом именно сейчас, когда ему так необходима поддержка, сочувствие, помощь, чашка домашнего бульона, кусочек курочки! Ну что такому мужику больничная бурда? Конечно, Викентий его подкармливает, но это же совсем другое…

А какие у него красивые руки — большие, сильные, с рельефными мышцами, переплетенными голубоватыми веревками вен, с широкими жесткими ладонями, и пальцы длинные, с короткими черными волосками на смуглых фалангах, а ногти квадратные, плоские, коротко остриженные, как у хирурга.

Однажды Алена заметила у одного парня отращенный на мизинце длинный острый ноготь, не очень чистый, между прочим, и это показалось почему-то противным до отвращения. Ей вообще претило в мужиках любое проявление женственности. Длинные волосы, например, не всегда к тому же еще и ухоженные, схваченные в хвостик, заплетенные в косичку или распущенные по плечам жидкими прядями. Одно дело — священники, но ведь это как бы и не мужчины в общепринятом смысле слова. Или, допустим, кольца, цепи, серьга в одном ухе. Ну зачем нормальному мужчине украшать себя побрякушками, спрашивается в задачке, если он, конечно, не дикарь из племени мумба-юмба? Чтобы привлечь к себе внимание хотя бы этим, если уж нет ничего другого? Или показать, что он не такой, как все прочие, особый, избранный? А может, это тайный знак, неосознанная демонстрация глубоко запрятанной непохожести, немой призыв к таким же нетрадиционно сориентированным?

Слава Богу, у ее Андрея единственной «немужской» деталью можно считать ресницы — черные, прямые и такие густые, что серо-зеленые глаза в их тени кажутся совсем темными. И когда она встречается с ними взглядом, сердце сладко замирает в ее груди. И нос у него крупный, мужской, не какая-нибудь там жалкая пипочка. А губы… Алена представляла, как он наклоняется к ней, видела мысленным взором его медленно приближающееся лицо и вздрагивала всем телом, покрываясь холодной «гусиной кожей».

Она прижимала руку внизу живота, в том месте, где томление казалось особенно сильным, и наконец засыпала, чтобы ранним утром проснуться все с той же мыслью — о нем, об Андрее. И мысль эта, как ранняя звезда, озаряла тихим светом суматошные утренние часы. И все казалось не в тягость, а в радость — короткая прогулка с Фунтиком Третьим и в дождь, и в ведро, нехитрый завтрак на скорую руку, веселая перебранка с Мими и басовитый Сашенькин рев.

Потом она летела в больницу, как Золушка на огни королевского бала, торопливо переодевалась и спешила в отдельную палату.

— Доброе утро, Андрей Николаевич, — говорила, переступая порог. — Как вы себя чувствуете? — Но в глаза не смотрела, и в голосе сквозил холодок.

Почему так получалось, Алена не знала. На самом деле ей хотелось впорхнуть в палату с веселой улыбкой, милым щебетом и легким кокетством, как это делала, например, Ольга, которой, строго говоря, вообще здесь нечего было делать.

— В десять часов у вас массаж, и с сегодняшнего дня вам назначено ФТЛ, что по-русски означает физиотерапевтическое лечение, — съязвила она, на сей раз выдержав его сердитый взгляд.

— Вот заноза, — с досадой пробормотал Андрей, когда дверь за палатной сестрой с тихим стуком закрылась.

Что-то странное творилось вокруг него, какая-то ерунда. Он слышал за спиной перешептывания и сдавленные смешки, ловил любопытные взгляды и понимал, что центром этого кипения страстей является именно он, Андрей Шестаков, но ему и в голову не могла прийти истинная причина такой популярности. А уж то, что это связано с дерзкой овцой — его палатной сестрой и какими-то якобы существующими между ними отношениями, не привиделось бы и в дурном сне.

Наконец и Викентий Палыч обратил внимание на охваченную оживлением «травму».

— А что это все у нас так окрылились? — поинтересовался заведующий на очередном утреннем обходе. — Нам что, зарплату повысили?

— Как же! Они повысят, — ощерилась старшая сестра. — Догонят и последнее оторвут вместе с руками.

— А чего народ ликует? Что за праздник? День рождения или помер кто?

— Да Ленка Силантьева крутит шашни с этим вашим из отдельной палаты. А остальные лясы точат — обсуждают, как посмотрел да чего сказал. Им что ни делать, лишь бы не работать.

— Шашни? — обомлел Викентий Палыч. — Какие, к черту, шашни?! — возвысил он голос.

— Ну зачем вы, Раиса Ивановна? — поморщилась терапевт. — Нет ведь ничего — разговоры одни.

— Где Силантьева?! — заорал заведующий.

— Известно где, — усмехнулась зловредная Раиса. — С хахалем своим… разговаривает.

Алена уже уходила (и зашла-то на секунду — положить таблетки), когда дверь с шумом распахнулась и в палату ворвался завотделением.

— Силантьева! — набросился он прямо с порога. — Ты что тут делаешь?!

— Чиню велосипедные колеса, — вспыхнула Алена. — Вы разве не видите?

— Ты не умничай! — прикрикнул заведующий. — И чтобы я больше тебя в этой палате не видел! Понято?

— Как прикажете, — гневно поджала она губы.

— Ты мне ноздри не раздувай!

— Мне нет никакого дела до ваших ноздрей, — холодно обронила она и ушла, плотно прикрыв за собой дверь.

— Да-а, этой особе палец в рот не клади, — усмехнулся Шестаков.

Викентий хрустнул пальцами, не скрывая недовольства.

— Андрей, что происходит?

— А что, собственно, происходит? — удивился тот. — Что случилось?

— Зачем ты ее привечаешь?

— Кого?!

— Силантьеву!

— Да ты же сам ее ко мне приставил, как самую здесь у вас умненькую! Забыл?

— Ничего я не забыл. Но я прошу тебя по-товарищески: не трогай ее, не дури девке голову. Это вовсе не то, что тебе сейчас нужно, в твоем настроении. Эта девочка совсем из другой оперы…

— А кто знает, что мне сейчас нужно? Не подскажешь, костоправ? Или тонкие материи не твоя сфера деятельности? Тебе с зубилом сподручнее?

— А чего ты злишься?

— А чего ты лезешь, куда не надо? Влетел как подстреленный. Сам, что ли, глаз на нее положил? Так успокойся, не уведу — не нужна она мне ни в каком качестве.

— Ты, во-первых, не городи ерунды. Я не сплю там, где работаю.

— Свежо предание, — хмыкнул Андрей.

— Во всяком случае, понимаю, когда это можно.

— Ну, допустим. А во-вторых?

— И во-вторых и в-третьих. Здесь нравственность другая, у этой девочки.

— Да какой девочки-то, Господи ты Боже мой! Она уж сама забыла, наверное, когда девочкой-то была! Ей сколько лет-то, по-твоему? Шестнадцать? Так сейчас уже и в шестнадцать, и в четырнадцать…

— Она же все за чистую монету… В общем, — оборвал он себя, — пока она работает в моем отделении, я за нее отвечаю.

— Да что вы все носитесь с ней как с писаной торбой?

— Потому и носимся, что умница, трудяга. Ей бы дальше учиться, а она не может — обстоятельства не позволяют и совесть не дает. Совестливая она, понимаешь? И душа замечательная. А жизнь тяжелая. И ты ей эту жизнь еще больше не осложняй, не ломай ее, я как друга тебя прошу.

— Слушай, Кеша, я не знаю, что тут у вас происходит, — раздражился Андрей, — какой-то сдвиг по фазе, всеобщее помешательство. А может, это у меня крыша поехала вместе с позвоночником. Но одно я могу сказать тебе твердо: мне нет никакого дела до вашей Силантьевой, я ее не соблазнял, в постель к себе не тащил и, уверяю тебя, не потащу под дулом пистолета. Не в моем вкусе твоя высоконравственная подопечная. У меня на нее не встанет, даже если она очень об этом попросит…

6

Этой ночью приснился Андрею странный сон. Странный, потому что, если верить сомнологам, в снах нам является реальная действительность, не считая, конечно, вещих, пророческих. Все, что нас мучает и томит, пугает, влечет, задевает сознание, причудливо вплетается в химерические ночные видения. А приснилась Андрею его палатная сестра Алена Силантьева. Стало быть, странность заключалась в том, что ни мук, ни кошмаров, ни тем более грез и томлений сия особа в нем ну никак не пробуждала. И сознания не задевала никоим образом, как не задевает его муха, жужжащая на оконном стекле. Разве что слегка раздражает самим фактом своего существования. С чего бы тогда приснилась, спрашивается в задачке?

И ведь как приснилась! Под самое утро, когда в крови играют гормоны. Да вот, собственно, и все объяснение! А присниться могла любая из тех, что мелькают перед глазами. Хоть Фаина.

Андрей улыбнулся, представив в своих объятиях могучую экс-чемпионку по лыжам. Конечно, во сне все переживаешь точно так же, как наяву, и на следующий день смотришь на виртуального партнера другими глазами, словно выискивая на его лице тайные следы пережитого совместно наслаждения.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и Шестаков заинтересованно встрепенулся, но в палату, вопреки ожиданиям, громыхнув ведром, вошла Фаина.

— Занятный старик лежит у нас в шестой палате, — сообщила она вместо приветствия. — Восемьдесят пять лет. Попал под самосвал. Три ребра сломал и морду поцарапал.

— Это, конечно, занятно, — согласился Андрей.

— Да это я так, к слову! — досадливо отмахнулась Фаина. — Ты слушай дальше. «Я, — говорит, — до ста лет обязательно доживу. Дал себе такую жизненную установку». И, слышь, сядет и бормочет: «Я молодой, сильный, здоровый, все смогу, все у меня получится!» Медитирует, значит. А в перерывах шарики воздушные надувает.

— Крыша, что ли, поехала?

— Это у вас у всех крыши поехали, — обиделась за старика Фаина. — А у него-то как раз на месте. Ему врач велела шарики надувать, он и надувает — легкие вентилирует. И такой деликатный! «Простите, — говорит, — великодушно, если я храпел. Вы в следующий раз толкните меня, не стесняйтесь». Вот что значит истинная-то интеллигенция! И старый он, и больно ему, а никого своими проблемами не обременяет — все сам.

— Можно подумать, что здесь кого-то можно особенно обременить, — хмыкнул Андрей.

— А вот ты заметил, чем больше к тебе человек лезет, тем меньше ты хочешь ему помогать, и наоборот. Вот старику этому помогать хочется. А молодые лежат куча кучей, то им подай, это принеси. Тьфу!

— Я вас, кажется, своими проблемами не обременял, — холодно заметил Андрей.

— А я про тебя ничего и не говорю. Я тебе про человека рассказываю, про его жизнестойкость. А ты все на свой счет принимаешь, на себя примериваешь. О помощи попросить не стыдно. Стыдно потерять волю к победе и плыть, как дерьмо по течению.

Фаина, сердито направившись к двери, собралась было еще что-то добавить, но тут в палату влетела Ольга, и нянечка удалилась, бормоча себе под нос и презрительно кривя губы.

— Ну, как мы себя чувствуем? — пропела Ольга обычный больничный речитатив.

— Вам лучше знать, как вы себя чувствуете, — сухо ответствовал Шестаков.

— Мы, как обычно, лучше всех! — заверила Ольга, ничуть не смущаясь демонстративной холодностью больного. — Отныне я ваша палатная сестра. Прошу любить и жаловать. А Ленку вашими молитвами разжаловали в рядовые. И чем уж она вам так не угодила, не знаю.

— Я не имею к этому ни малейшего отношения, — угрюмо открестился Шестаков.

— Так уж и не имеете? — усомнилась Ольга. — А что же тогда на нее Викентий взъелся? Всех собак спустил…

— Послушайте, вы что, сюда поговорить пришли? — сердито опустил он газету.

— Ни Боже мой! Что же, мне больше поговорить не с кем? Я сюда пришла пригласить вас в клизменную. Клизму вам будем ставить.

— Это еще зачем? — вскинулся Андрей. — Что за глупости?!

— Клизма — это не глупости, а очень важная процедура, — назидательно заметила Ольга. — Завтра у вас снимок поясничного отдела, так что пойдемте побыстрее, а то сейчас народ подвалит, придется в очереди стоять.

В клизменной она сняла со стены кружку Эсмарха, наполнила ее теплой водой из-под крана и повернулась к Андрею:

— Ложимся на бочок, сгибаем ножки и расслабляемся.

— Послушайте! — раздражился Шестаков. — Что у вас за дурацкая манера говорить во множественном числе? Вы что, хотите прилечь рядом со мной?

— Хочу, — доверительно поделилась Ольга, прижимая к груди кружку, — но не могу. Так что ложитесь пока один.

— А наконечник стерилизовать вы не собираетесь?

— Зачем? — искренне удивилась медсестра. — Я же вам первому делаю!

— А вчера, позавчера никому не делали? Что-то я не заметил, чтобы вы вскрыли новую упаковку.

— Так я же вам его не в рот совать собираюсь! Какая разница…

На этом интересном месте диалог прервался, потому что в коридоре послышался шум, который, стремительно приближаясь, то распадался на отдельные взволнованные голоса, то вновь сливался в единый жиденький хор.

— Посидите пока! — плюхнула она в раковину кружку. — Я сейчас быстренько разведаю, что случилось, и назад прибегу…

А случилось вот что. В травматологическом отделении, кроме Викентия Палыча, работали еще два хирурга — Олег Иванович Черемушкин и Александр Борисович Семенов. Все трое под стать друг другу — могучие красивые мужики и замечательные врачи.

В тот день дежурил Семенов, а Черемушкин, подавив после сытного обеда диван, поехал на каток в Серебряный Бор за женой и дочкой. Смеркалось, над ледовым полем сияли огни, кружились в морозном воздухе снежинки, и гремела веселая музыка. И настроение сразу стало приподнятым и ностальгически детским. И чего он сам-то не купит себе коньки?

Черемушкин двинулся вдоль снежной кромки, высматривая в пестром калейдоскопе конькобежцев своих девчонок, неловко оступился и упал, рухнул всеми своими девяноста пятью килограммами. Он сразу понял, что сломал лодыжку, а вернее, две: латеральную малоберцовой кости и медиальную большеберцовой, если уж изъясняться строго по-научному.

Никто на корчащегося в снегу мужика внимания не обратил, на помощь не бросился, и Черемушкин, страстно матерясь, пополз к ближайшему от катка кафе. Здесь Олег Иваныч попросил телефон и позвонил в родное отделение дежурному Семенову, а кому же еще?

— Сашка, — сказал он, вытирая платком вспотевший лоб, — я лодыжку сломал. Бери машину…

— Ты дома?

— В Серебряном Бору, в кафе возле катка.

— Еду.

Семенов выскочил во двор, рванул с места новенькую «десятку» и помчался на выручку, но дальше стоянки его не пустили, несмотря на белый халат, объяснения и даже деньги.

— Вызывайте «скорую помощь», — монотонно твердил бесстрастный охранник.

Семенов, кляня его в душе последними словами, припарковался, вылез из машины, гневно хлопнул дверцей, поскользнулся, упал и тоже сразу понял, что сломал голень (как потом выяснилось, перелом оказался не простой, а винтообразный — высшей степени сложности).

— Вызывай «скорую», придурок, мать твою за ногу! — заорал он срывающимся от дикой боли голосом. — Скажи, Семенов из шестьдесят седьмой «травмы»…

«Скорая» приехала быстро, обоих страдальцев привезли в родное отделение и положили рядом в одной палате. Через час прибыл разъяренный Викентий и, как по тревоге, весь прочий персонал в полном составе.

Это уж потом над происшествием потешалась вся больница, а пока могильную тишину отделения сотрясал лишь неистовый рык заведующего. Он, конечно, и прежде не лез за словом в карман, но на сей раз превзошел самое себя. Впрочем, понять Викентия Палыча было не так уж сложно: оба хирурга выбыли из строя в самый разгар травматического сезона, и он остался один на один с не оскудевающим потоком страждущих и жаждущих подмоги. А ведь никто сей поток в другое русло не направит и отделение не закроет не то что полностью, даже частично. Так что придется переходить на военное положение, и прости-прощай относительно нормальная человеческая жизнь. А все из-за этих двух дуболомов! Черт бы их всех побрал, вместе взятых!

Поздним вечером Викентий пришел в палату Шестакова, сел на стул, привалившись к стене натруженной за две операции спиной, уронил на колени большие тяжелые руки.

— Ну что, не всех еще разогнал? — усмехнулся Андрей.

— Да-а, — вяло отмахнулся Викентий.

— Ты че разбушевался-то?

— Че-че, — передразнил тот. — Хрен через плечо.

— Понятно.

— Да ничего тебе не понятно! Понятно ему…

— Ну так объясни по-человечески!

— Да не вовремя все это случилось. Некстати.

— Это всегда некстати. Разве несчастье предугадаешь? — философски заметил Шестаков. — А вот спровоцировать можно.

— Можно, — согласился Викентий и посмотрел задумчиво, словно размышляя, стоит ли делиться с приятелем своими проблемами.

— Ну, давай, давай рассказывай, — поторопил Андрей. — Что там у тебя приключилось?

— Нет! — принял решение Викентий Палыч и даже хлопнул ладонями по коленям, будто точку поставил. — Завтра поговорим. Устал…

И кто знает, как бы могла устроиться дальнейшая жизнь очень многих людей, не отложи он этот не обязательный в общем-то разговор на завтра. Но он его отложил, и случилось то, что случилось.

7

Этот день Алена запомнила во всех подробностях: каждое слово, каждый взгляд — все, до последней детали.

Будильник отвратительно запиликал, она прихлопнула его как назойливую муху и тут же снова заснула. Имела право — накануне вечером позвонил Викентий Палыч, попросил сегодня отработать сутки. Значит, можно прийти попозже. Но поспать, увы, не удалось.

— Дочка, — заглянула в комнату Валя, — отведешь Сашеньку в садик?

— Конечно, — сказала Алена и даже вздохнуть себе не позволила. — Конечно, отведу.

Она растолкала сладко посапывающую Мими, и та в отместку первая залетела в ванную и засела там насмерть.

— Сашенька, — позвала Алена. — Иди, я тебя умою.

Тот вышел в коридор с умильной ангельской улыбкой и незамедлительно пнул мирно спящую Фису. Кошка подпрыгнула как ошпаренная и спряталась под диван.

— Сашенька! — огорчилась Алена. — Зачем ты обижаешь кошку? Разве можно бить животных? Разве тебя когда-нибудь били?

— А разве он животное? — осведомилась из ванной Мими.

— Били, — набычился Сашенька.

— Кто это тебя бил?!

— Ты! — уличил племянник.

— Я?! — изумилась Алена. — Когда это я тебя била?!

— Ты била меня ротом, — сообщил Сашенька и поднял полные укора небесно-голубые глаза.

— Я тебя не била, а ругала за то, что ты рисовал на обоях. Зачем ты рисовал на обоях? У тебя же есть альбомчик.

— Так красивше, — снисходительно пояснил юный художник.

Он был очень славный — беленький, смешливый, такой родной, теплый человечек. В свои два с половиной года Сашенька тянул на все четыре. Видимо, неведомый юрист был настоящим богатырем.

…Они не прошли еще и половины пути до детского сада, а сил уже не осталось.

— Сашенька, — предложила Алена, — давай пойдем за ручку? Все люди скажут: «Вот какой хороший мальчик — маленький, а шагает своими ножками».

— Не-ет! — отказался хитрец. — Так лучше. Все люди скажут: «Вот какая хорошая мама — несет на ручках своего маленького мальчика!»

— Я твоя тетя, — поправила Алена. — А мама — Наташа.

— Нет! — крикнул Сашенька. — Ты! Ты моя мама! — И приготовился заплакать…

Потом Алена вернулась домой, они завтракали, и Мими, уплетая овсяную кашу, смешно рассказывала, как Сашка Семин упал с парты на уроке литературы.

На работе Алена первым делом навестила Семенова с Черемушкиным и привычно закрутилась в хороводе больничных будней, а пробегая мимо отдельной палаты, даже головы в ее сторону не поворачивала. Этот тип оказался еще хуже, чем она о нем думала! Нажаловался на нее заведующему! А что она такого сделала? Не позволила вытирать о себя ноги? И что он, интересно, наплел, что Викентий так возбудился и даже к палате не велел подходить на пушечный выстрел? Да ради Бога! Не очень-то и хотелось…

Алена домывала в перевязочной пол, когда туда ворвалась возбужденная Ольга.

— Я ее по всему отделению с собаками ищу, а она тут горбатится! Бросай свои тряпки!

— А что случилось-то? Пожар?

— Вероника приехала!

— Ой! — обрадовалась Алена. — Я уже заканчиваю. А где вы?

— В клизменной. Давай приходи.

Раньше Вероника была девушкой с комплексами. Вернее, с одним, но большим, вынуждающим ее каждодневно, а то и по нескольку раз в день болезненно осознавать свою неполноценность, заключающуюся пусть в единственном, как она считала, но зато существенном недостатке — ее фамилии.

Вероника Нога — вот как ее звали. Не слишком благозвучное семейное наименование и довольно редкое, можно даже сказать уникальное. Лично Веронике была известна еще только одна женщина с подобной фамилией — Яга Костяная Нога. Хотя и непонятно, к чему такая конкретизация? Видимо, для красного словца.

Интересно, какой выдающейся конечностью отличился ее далекий пращур, чтобы получить эдакую кликуху и осчастливить ею теряющуюся в веках вереницу потомков? Хорошо еще, что особо отличилась именно нога, а не какой-нибудь другой, более пикантный орган, например, из срамной области. Спасибо предку, что она также не Глотка или, допустим, Кишка. Хотя как могли узнать соплеменники, что у человека есть необыкновенная кишка, достойная стать наследственным именем целого рода? Если только при вскрытии.

Хотя и здесь есть свои красивые термины. К примеру, гаустра. Каково? Вероника Гаустра! Что-то испанское, таинственное, жгучее. Никто ведь не знает, что на самом деле это обозначает вздутие ободочной кишки. Ну, или почти никто…

Конечно, в детстве ее нещадно дразнили. А многие и по сей день не отказывали себе в маленьком удовольствии высказаться на сей счет и называть ее исключительно по фамилии. Например, старшая сестра Раиса Ивановна.

— Ты чем это делала? Руками? — сурово интересовалась она, прозрачно намекая, что подобное безобразие Вероника могла сотворить только ногой.

Когда она была маленькая (Вероника, естественно, а не Раиса Ивановна, которая, похоже, и на свет-то появилась сразу в почтенном возрасте, с черной «халой» на голове, колючими глазками и поджатыми тонкими губами), так вот, в те далекие годы у мамы была подружка Наташа Коновалова, и Веронике она очень нравилась — всем, в том числе и фамилией.

— Хочу, чтобы мою дочку звали Коновалова, — размечталась как-то шестилетняя Вероника.

Уж ежели ее постигла столь горькая участь, то хотя бы дочку уберечь.

— Это возможно только в том случае, если у твоего мужа будет такая фамилия, — объяснила мама.

Это стало настоящим откровением! Сияющим лучом надежды, пробивающим плотную завесу неприятностей и указующим выход.

— Хочу, чтобы у меня был муж Коновалов и чтобы он был красивый, — задумчиво сказала Вероника.

И провидение (или кто там, интересно, нас подслушивает?) уловило ее молитву, но, видимо, краем уха, потому что вняло ей только наполовину.

Но ведь жизнь такая непредсказуемая! Ты ждешь от нее награды, а она тебе по лбу, а с другой стороны, там, где видятся одни неприятности, на поверку гнездится счастье.

Как и всем прочим закомплексованным людям, Веронике повсюду мерещились насмешки, шуточки и намеки на ее экзотическую фамилию. Наверное, поэтому у нее и с парнями не слишком получалось. Конечно, она очень ждала того счастливого момента, когда к ней придет настоящая любовь, но не отстраненно, как, например, Ленка Силантьева, мечтательница и домоседка, а заинтересованно, деятельно, с огоньком — ходила на дискотеки, на разные вечеринки. Похвастаться особо было нечем, но ведь игра только начиналась…

«Любовь нечаянно нагрянет, / Когда ее совсем не ждешь», — поется в хорошей старой песне. И это правильно, как говаривал незабвенный Михаил Сергеевич Горбачев.

Ну кто, скажите на милость, ожидает любви, например, в перерывах между уколами, когда перед глазами маячат, сменяя друг друга, одни только пятые точки? Разве что последняя идиотка.

Вероника сделала семь уколов, переезжая с тележкой из палаты в палату, а восьмой сделать не смогла — больного на месте не оказалось.

— Где он? — строго спросила Вероника.

— А что, уже и в туалет отойти нельзя? — заступились соседи по палате.

— Отойти нельзя только в мир иной. В туалет можно, — разрешила она. — Но теперь пусть сам в процедурную приходит. Я его здесь дожидаться не стану. И скажите, чтоб поторопился — у меня смена кончается. Опоздает, вообще без укола останется.

Она уже и думать о нем забыла, когда в процедурную, коротко стукнув, вошел мужчина ее мечты. И так он был хорош, так хорош, что Вероника растерялась и зачем-то сурово спросила:

— Как ваша фамилия?

— Колбаса, — ответил мужчина ее мечты.

— Как? — задохнулась Вероника. — Как?!

— Колбаса! — весело повторил тот и расцвел лучезарной улыбкой.

И тогда она прыгнула на него, как кошка.

Они выпали из процедурной прямо под ноги заведующему отделением. И когда в ходе блицразборки выяснилось, что фамилия больного действительно Колбаса, Вероника расстроенно прошептала:

— Я думала, что он надо мной издевается…

— А мне плевать на то, что ты думаешь, меня волнует, что ты делаешь, — бушевал Викентий Палыч.

— Это она из-за своей фамилии бесится, — снисходительно пояснила старшая сестра. — Все ей кажется, что дразнят…

— А как ее фамилия? — заинтересовался пострадавший, осторожно касаясь расцарапанной щеки.

— Нога!

— Нога?! — изумился он и заржал как конь, обнажая ядреные белые зубы.

И тогда она кинулась на него снова.

Через два месяца они поженились, и на свадьбе гуляло все отделение. Вероника оставила свою девичью фамилию, и, поскольку все познается в сравнении, она больше не казалась ей такой уж неприемлемой.

Семен Колбаса был хирургом-стоматологом, а в травматологическое отделение его привела довольно-таки забавная история.

К нему на прием пришел классического вида браток — пивной живот, златая цепь и пальцы веером, — и Семен, удалив страдальцу зуб, заодно вывихнул ему челюсть, по всем признакам неоднократно и сильно битую. А поскольку обезболивание еще действовало, наработанным приемом тут же вернул ее на место в полной уверенности, что пациент не заметил ничего необычного. Но многоопытный браток смекнул, в чем дело, и на прощание погрозил врачу толстым волосатым пальцем.

Семен давно забыл о нем и думать, когда к концу приема браток, трагически мыча, опять ввалился к нему в кабинет с вывихнутой челюстью и выразительной жестикуляцией.

Немало изумленный эскулап провел обезболивание и, забыв в ажиотаже обмотать полотенцем руку, еще раз вправил многострадальную челюсть. Но тут браток непроизвольно защемил рот с такой нечеловеческой силой, что в глазах у врача потемнело.

С «укушенной рваной раной первого пальца правой кисти», как было записано в истории болезни, а также повреждением подлежащего нерва Семен Колбаса и загремел на больничную койку.

Но это был еще не конец истории. Последний сокрушительный удар браток нанес ему на следующий день, появившись в палате с двумя огромными пакетами жратвы и всевозможных напитков.

— Ты, эта, не серчай на меня, кореш, ну, что я пасть-то захлопнул. Я сам не понял, как это случилось, — винился он, выкладывая на тумбочку зажаренную в духовке курицу, котлеты, батон копченой колбасы, головку сыра «Тильзитер», кусок буженины, сочные ломти «Тамбовского» окорока, маринованные огурчики, свежие помидоры, пучок зеленого лука, фрукты, воду, водку, боржоми и двухлитровую упаковку сока «Моя семья».

— А как получилось, что ты второй раз челюсть вывихнул? — затрепетал ноздрями холостой Семен, вдыхая божественный аромат домашней снеди.

— Ты не поверишь! — хохотнул браток. — Я пацанам рассказывал — все в лежку валялись. Прихожу я, эта, домой, открываю почтовый ящик, а там извещение из венерического диспансера: приглашаем, мол, гражданина Скворцова П.П. — меня, значит, — на обследование по поводу сифилиса. Вроде я с кем-то контактировал, с больным, значит. Ну, то есть какая-то падла меня заразила. Ты понял?! Я охренел. «Ни фига себе, — думаю, — неделя начинается! То зуб, то сифилис». Поднимаюсь домой и Зинке, своей жене, значит, бумажку эту показываю. А сам, эта, слова сказать не могу, ну, будто замкнуло меня на хрен. А Зинка бумажку прочитала, руки в брюки, ну, ты, говорит, блин, даешь! И так мне обидно стало, прям до слез. Схватил я ее за грудки. «Это ты, — ору, — сука, даешь, а я потом лечусь!» А она мне хрясь по морде! Ну и выбила челюсть…

Обитатели палаты весело заржали. Особенно веселился переломанный в дорожно-транспортном происшествии сосед слева — так бурно изнемогал от безудержного хохота и сопутствующей ему боли в пострадавших членах, что металлическая конструкция, удерживавшая его ногу в подвешенном состоянии, ходила ходуном. Не смеялся только Семен Колбаса.

— Так ты что, болен сифилисом? — севшим голосом спросил он, понимая, какие это может повлечь за собой последствия для него, укушенного инфицированным зубом.

— Не-а, — расплылся браток в безмятежной улыбке. — Это дружбан мой, Леха Журкин, пошутил. Разыграл меня первого апреля. А я в почтовый ящик редко лазаю, вот только в мае и нашел…

Трагикомическое происшествие подействовало на него так сильно, что Семен решил сменить ненадежный стоматологический табурет на административное кресло и, утвердившись в новой должности, переманил в свою клинику Веронику. Теперь она трудилась под теплым мужниным крылом, но старых подружек не забывала, приходила в гости.

— Вероника! Какая ты стала! — восхитилась Алена, разглядывая подругу. — Постриглась. Тебе идет.

— А Раиса сказала: «Как курица щипаная». Мы с ней в коридоре столкнулись.

— Раиса скажет, ее послушать…

— Ну, рассказывай, как ты живешь? Как твой… укушенный?

— Вот смотрите, подарил мне вчера, — похвасталась Вероника, демонстрируя массивную подвеску — изящную женскую головку на стройной шее венчал высокий убор, усыпанный крохотными сверкающими камушками.

— Шикарная штучка, — оценила Ольга. — Стоит, наверное, немерено.

— Да это бижутерия, — засмеялась Вероника. — Но тоже, конечно, недешевая. Знаешь, кто это?

— Не-а.

— Нефертити.

— А я и не ферчу, — удивилась Ольга. — Я правда не знаю.

— Была такая египетская царица, — пояснила Алена. — Ее так звали — Нефертити.

— Ален, — повернулась к ней Вероника, — ты какая-то смурная. Случилось что?

— Да нет…

— Я же вижу.

— Да она влюбилась тут у нас в одного, — встряла Ольга. — А он на нее ноль внимания, кило презрения. Он вообще как пес цепной на всех кидается: то ему не так, это не эдак.

— А кто он? Врач?

— Больной!

— Больной?!

— Ну, ты смотри на нее! Сама-то за кого замуж выскочила?

— Да я-то как раз за врача и выскочила, — засмеялась Вероника.

— А этот, Ленкин, лежит в отдельной палате. Приятель Викентия.

— Крутой?

— Не знаю, какой он там крутой, но говнистый — это точно. Викентий к нему Ленку приставил, так он на нее наплел с три короба, ну и ее «в бухгалтерию сослали».

— В бухгалтерию?!

— Господи! — всплеснула руками Ольга. — Да ты там совсем одичала, в своей зубной клинике! Турнул он ее из этой палаты пинком под зад, орал как резаный. Теперь вот я там парюсь с этим гусем лапчатым, а Ленка ходит как в воду опущенная.

— Что же, интересно, ему напели? Ведь он же умный, Викентий?

— Умный-умный, а дурак.

— Слушайте, девчонки, смена кончается, пойдемте куда-нибудь посидим? — предложила Вероника. — Хоть в «Макдоналдс». Поболтаем…

— Я не могу, — отказалась Алена. — Сутки дежурю.

— Чей-то ты? Деньги нужны?

— Викентий Палыч попросил.

— Видала? Люблю, как душу, трясу, как грушу.

— Слушай, Ленка! — озарилась Вероника. — Вот ты этому своему деятелю сегодня ночью и отомстишь!

— Это как же? Накину простыню и испугаю до полусмерти?

— Ты его трахнешь и бросишь!

— Чем трахну? — изумилась Алена и тут же поняла, о чем речь.

— Э-эй! — пощелкала Ольга пальцами под ее носом. — Чего ты зенки-то вылупила? Проснись и пой, девушка! Вероника правильно говорит!

— Завела любимую пластинку! Вероника шутит!

— Да какие уж тут шутки, подруга дорогая?! Тебя давным-давно пора распечатать! Ты ж, наверное, одна такая в Москве осталась. Кого ты ждешь-то, Ассоль?

— Я никого не жду, — холодно начала Алена. — Я просто живу…

— Ну, чего ты завелась? — перебила Вероника. — Я же не предлагаю тебе ворваться в палату, скинуть халатик и задушить его в объятиях. Он, кстати, не в гипсе? — спохватилась она.

— Хондроз, — пояснила Ольга. — Еле ноги таскает. Далеко не убежит.

— Как бы его кондратий не хватил в самый ответственный момент, — прыснула Вероника. — Представляешь картинку?

Они со знанием дела принялись обсуждать возможные последствия несвоевременного приступа остеохондроза, и Алена направилась к двери.

— Ну, хватит! — сердито сказала она. — Я ухожу!

— Все, все, все! — примиряющее подняла руки Вероника. — Давайте серьезно. Если я правильно поняла ситуацию, мы играем в одни ворота: ты влюбилась, а он остался не просто равнодушным, а прямо-таки активно тебя отторгает. Между прочим, он может таким способом выражать свою заинтересованность.

— Очень оригинальный способ выражения заинтересованности, — фыркнула Ольга.

— Так или иначе, а не сегодня-завтра его выпишут и все — рыбка уплыла. И единственное, что мы еще можем сделать в данной ситуации, — это оставить за собой последнее слово.

— Это каким же образом? — скептически поинтересовалась Алена.

— Сразишь его наповал своей молодостью и красотой и гордо удалишься, а он поймет, какое сокровище потерял.

— Ну что за глупости, — неуверенно возразила Алена. — Чем я могу его поразить? Нашли красавицу…

— Я тебе макияж сделаю — полный улет!

— У меня и предлога нет…

Это была уже капитуляция, и Вероника поспешила закрепить успех:

— Скажешь: «Инвентаризация. Надо мебель переписать».

— Ночью?

— Ну ты же к нему не в предрассветных сумерках заявишься, а чтобы он не успел еще свет погасить. Или только он погасит, а ты уже тут как тут: «Извините, мол, подвиньтесь…»

— Что же мне, под дверью караулить, когда он свет погасит?

— Я придумала, придумала, — осияла Ольгу неожиданная мысль. — Я оставлю у него в палате журнал, а ты придешь, как будто ищешь!

— Да он сразу поймет…

Но Ольга уже убежала, вдохновленная замечательной, как ей казалось, идеей.

— А мы пока нанесем боевую раскраску, — сказала Вероника, доставая из сумки внушительных размеров косметичку. — Напрасно ты не пользуешься косметикой, — заметила она через несколько минут, любуясь своей работой. — Будто картинку перевели. Ты же рыжая, тебе это просто необходимо!

Она собрала густые Аленины волосы, скрутила жгутом и прихватила на затылке клешнями большой жемчужно-белой заколки.

— Ё-моё! Красотка Мэри! — нарисовалась в клизменной Ольга. — Почто ветошью прикидывалась? А у меня плохие новости, — без перехода сообщила она. — Журнал накрылся медным тазом. Сунулась я с ним к твоему разлюбезному в палату, а они там с Викентием киряют. Ну я и умылась.

— Вот и хорошо, — пожала плечами Алена. — Нечего ерундой заниматься. — Но в голосе прозвучало некое, едва заметное, разочарование.

Потом они еще немного поболтали о том о сем, и девчонки ушли, а она вернулась на сестринский пост.

Долгий больничный день завершился, в палатах гасили свет, и, если ничего не случится, ей тоже удастся немного поспать в холле на диване. Алена уже подняла руку, чтобы снять заколку, когда в конце коридора показался Викентий Палыч.

— Мы там немного набезобразничали с Андреем Николаичем, — сказал он, проходя мимо. — Попроси утром Фаину, чтоб прибрала.

Сердце тяжело застучало. Она смотрела вслед Викентию, пока тот не скрылся из виду, потом встала и пошла в отдельную палату, а в горле саднило так, будто взбежала на пятый этаж, не переводя дыхания.

Андрей обернулся на стук открываемой двери. Был он в спортивных брюках и белой майке с узкими лямками. Почему-то она не запомнила его лица в тот момент, только торс — широкий разворот плеч, рельефную грудь с густой порослью курчавых черных волос и большие сильные руки.

— Викентий Палыч просил меня здесь прибраться, — соврала Алена и мучительно покраснела, как будто он мог уличить ее во лжи.

— Бутылка ударилась о батарею и взорвалась, как граната, кругом осколки, — пояснил Андрей и в подтверждение своих слов смахнул с постели кусок стекла, но тот, застряв в ворсе больничного одеяла, острым краем рассек ему ладонь. — Черт! — выругался Шестаков, растерянно глядя, как глубокий порез стремительно набухает черной кровью.

Алена метнулась к нему и, выхватив из кармана стерильную салфетку, прижала к ране. Салфетка мгновенно намокла, и она наложила сверху вторую.

— Сейчас остановим кровь, обработаем ранку, и все будет хорошо, — приговаривала она, удерживая на высоте его руку. — Вы новокаин нормально переносите?..

Алена стояла так близко, что чувствовала теплоту его тела, сильный запах коньяка и едва уловимый — одеколона. Когда кровотечение остановилось, она повела его в операционную накладывать швы и, бинтуя ладонь, встретилась с ним взглядом. И снова мучительно покраснела, будто он мог прочесть ее крамольные мысли.

«Как хорошо, что он порезал руку! — думала она. — Ну, то есть не то хорошо, что порезал, а что именно в этот момент. Как хорошо! Спасибо, Господи…»

Потом они вернулись в палату. Алена вымела осколки, протерла пол и поверхность стола. Они о чем-то разговаривали и даже, кажется, смеялись, но это осталось единственной утраченной подробностью того вечера.

А может, это ей только приснилось, привиделось, намечталось? О чем ей было с ним разговаривать и тем более смеяться? И разве не странно, что память утратила именно эту существенную деталь? Уж не фантазия ли разыгралась так бурно, чтобы оправдать все то, что последовало за этими удивительными разговорами? Или ей самой захотелось забыть свою неожиданную раскованность и милое кокетство и даже невесть откуда взявшуюся соблазнительность, как забывает иногда человек свалившееся на голову несчастье, перепахавшее его жизнь, и подсознание услужливо пошло ей навстречу? Ведь если она действительно с ним болтала и даже смеялась, если все это на самом деле случилось — и неожиданная раскованность, и милое кокетство, и даже невесть откуда взявшаяся соблазнительность, — значит, она сама его спровоцировала? Сама себя предложила, и он не отказался…

Но это было потом, все эти мысли. А пока она мыла руки над раковиной и вдруг оглянулась, почувствовав на себе его взгляд. Он смотрел так непонятно, так странно, и глаза, словно угли, прожигали насквозь, запуская сердце на предельную мощность. И оно, воспламененное, опалило огнем всю ее, с головы до пят.

Но она еще не постигла природы этих огненных вихрей, не могла поверить, что его сжигает то же самое пламя. Впрочем, то да не то, ибо она уже любила, а Андрей всего лишь вожделел ее тела.

— У вас не кружится голова? Может быть, все же новокаин…

Она пошла к нему, так и не сумев отвести глаза, и положила на лоб узкую прохладную ладонь. И тогда он резко притянул ее к себе…

8

Вставать не хотелось, но в горле пересохло, как в пустыне Сахара, и Андрей, заставив себя подняться, достал из холодильника бутылку боржоми, свинтив крышку, вылил содержимое в пузатую кружку, на толстом боку которой красовался смешной рыжий кот, и поболтал в кружке пальцем, выпуская из минералки газ. Вода шипела, стреляла щекотными пузырьками и была такой вкусной, холодной, что он, не в силах оторваться, выпил все до последней капли. Потом вернулся к кровати и увидел на простыне под откинутым одеялом небольшое темное пятно. Он включил свет — на простыне была явно кровь. Шестаков взглянул на перебинтованную ладонь, но повязка осталась девственно чистой. Значит, вот оно что…

«Молодец, Андрюха, ох и молодец! Сколько же мы вчера выпили? Бутылку коньяка? И с чего бы тогда так развезло? И надо ж было, чтобы именно она!.. И как это вообще меня угораздило?!»

…Викентий пришел под вечер, принес коньяк, лимон и два яблока, разлил по стаканам густую янтарную жидкость.

— Ну, давай, повествуй, — сказал Андрей. — Что там у тебя приключилось?

— Помнишь, я в прошлом году ездил в Питер на конференцию?

Андрей неопределенно пожал плечами, но Викентию, уже погруженному в собственные воспоминания, подтверждения не потребовалось.

— Со мной ехала женщина. Я, может, и внимания бы не обратил, но она едва не опоздала на поезд. Ворвалась в купе, когда состав уже тронулся, встрепанная, с каким-то немыслимым чемоданом без ручки, кинулась к окну, рукой машет, хохочет. Оказалось, перепутала время, а когда спохватилась в последний момент, поймали с подружкой такси. Водитель, парень ушлый, просек ситуацию и заломил такую цену, что пришлось отдать ему все до копейки. На перроне у чемодана оторвалась ручка. А чемодан огромный, тяжеленный — подружка живет в Германии, привезла подарки. А я устал как собака, глаза слипаются — два часа ночи. Утром, конечно, предложил свою помощь. «Нет, — говорит, — спасибо, меня встречают». «Ну, — думаю, — и слава Богу!»

Тем бы дело и кончилось, но в тот же день к вечеру иду я в гостиницу и вспоминаю свою случайную попутчицу — славная, мол, женщина, веселая — и вдруг сталкиваюсь с ней нос к носу — тащит в ремонт свой дурацкий чемодан. «Ну уж теперь-то, — говорю, — я вам обязательно помогу». «Ну уж теперь-то, — отвечает, — вам не отвертеться».

В мастерской пришпандорили ручку, а жила она в двух шагах от гостиницы. Тогда мне казалось, пару раз перепихнемся — я и думать о ней забуду. Но чем-то она меня зацепила. И начал я мотаться в Питер.

— И чем же ты жене объяснил свои отлучки?

— Сказал, что консультирую в частной клинике. Пока, мол, они мне только дорогу оплачивают, но точку эту терять нельзя, поскольку возможна неплохая перспектива.

— И она этот бред проглотила?

— Проглотила за милую душу — призрак близких денег разгоняет все сомнения. А потом, я ведь не ходок, ты знаешь. И она знала.

— А теперь, стало быть, прозрела? — догадался Андрей.

— А теперь, как говаривал классик, «все смешалось в доме Облонских», — подтвердил Викентий.

— Неужели действительно прозрела? Как же она узнала?

— Да как в кино! Сказать кому — не поверит! У нее сестра в Питере. Препоганейшее существо по имени Эмма. Эдакое обиженное на весь мир, никем не понятое совершенство с претензией на остроумие. И надо же было случиться, чтобы мы с ней столкнулись в многомиллионном городе!

— Главное, вовремя оказаться в нужном месте, — усмехнулся Андрей.

— Увидела нас в метро и не поленилась, проследила до самого дома. И тут же стукнула Нинке. Хорошо, теща, святая женщина, позвонила мне на мобильный, предупредила, мол, готовься к бою.

— Как же это она пошла против дочери?

— Ну почему против-то? Как раз «за». Хотела сохранить семью, внуков. «Не дать разорить гнездо», — как она выразилась. У нас с ней нормальные отношения. Если б мне из них троих выбирать пришлось, я бы, наверное, на теще женился — умная, тактичная, добрая. Нинка моя ей проигрывает, а уж про Эмму эту недоделанную и речь молчит.

— И как же ты вышел из положения? Или еще не вышел?

— Да черт его знает. Приезжаю домой, Нинка сидит — спина прямая, губы поджала. «Ну, — говорит, — рассказывай, как прошла консультация». А сама, вижу, напугана до смерти. Не ожидал я, честно тебе скажу, что она так перепугается, думал, ей уж давно на меня наплевать. Живем каждый сам по себе, как соседи в коммуналке, — общего только крыша над головой. Может, я виноват, может, она или оба вместе скорее всего, но ведь никуда от этого не деться. Хотя, с другой стороны, как бы мне там ни было замечательно, в Питере, я и в мыслях не держал из семьи уходить. Спасибо теще, дала время подготовиться. «Представляешь, — говорю Нинке, — уникальнейший случай, еще одну докторскую диссертацию написать можно. Я эту тетку из рук не выпускал, до дому провожал — все расспрашивал». «И в чем же, — спрашивает, — уникальность?» Ну, я ей и рассказываю, что, мол, сижу в этой самой клинике и вдруг слышу в коридоре шум, топот, крики. Выбегаю из кабинета и вижу — несется мужик ошалевший, а с ним женщина — глаза выпучены, мычит от боли, а изо рта торчит длинная палка. Оказалось, он ей, случайно, конечно, гарпун прямо в глотку засадил. Все растерялись, не знают, что делать: палка мешает — ни посадить ее, пострадавшую, ни положить, малейшее движение — дикая боль. Хотели уже МЧС вызывать. Хорошо, что я рыбак! Как только понял, в чем дело, подбежал и палку эту, рукоятку, отвинтил. Повезли ее в операционную, и, представляешь, выяснилось, что ни один сосуд не задет — выдернули гарпун, как гнилой зуб. А если б чуть вправо-влево или, допустим, повыше попал — все, каюк тетке. А тут, не поверишь, мужу плохо стало, а она своими ногами от нас ушла. Пошел я ее провожать на всякий случай и спрашиваю: как же, мол, у вас получилась такая оказия? И вот она будто бы рассказывает…

— Ты сам, что ли, выдумал все эти страсти? — подивился Андрей.

— Да нет, был у меня в практике такой случай. Только не с дамой, а с братком. Кореша с ним разобрались таким вот экзотическим способом.

— Тебе бы романы писать. «Хроники травматологического отделения». Ну и что она будто бы поведала?

— Уезжает вроде муж на водохранилище, снасти готовит. А она возьми да и расскажи ему анекдот: «Собрался мужик на рыбалку, упаковал снаряжение и спать лег пораньше. А жене не хочется его отпускать. Вот дождалась она, когда тот уснет, сгребла темной ночью все удочки и вынесла на помойку. А сама домой возвратилась, легла в постель, прижалась к теплому мужнину плечу и сладко заснула. Жить ей оставалось ровно сорок минут…» Муж заржал, жена вместе с ним. Рот раззявила, а он в этот момент случайно спусковой крючок на гарпуне и задел…

— И Нинка поверила?

— Нинка за эту версию двумя руками ухватилась. Вижу, что мучается, сомнения ее гложут, но вопросов не задает — боится. Чувствует фальшь, не может не чувствовать, а в душу не лезет, понимает, что, если прижмет меня к стенке и до правды докопается, придется принимать какое-то решение и ей, и мне.

— И что бы ты решил?

— Не знаю. Поначалу-то думал, все — с Питером покончено. А теперь вижу: нет, рано я успокоился. Как прыщавый юнец на распутье: против мамки не пойдешь, а очень хочется.

— Если нельзя, но очень хочется, то можно, — пошутил Андрей.

Но Викентий шутку не принял.

— Я сам себя загнал в ловушку, — с горечью сказал он. — И все — крышка захлопнулась.

— Не понял.

— Да что же тут непонятного? Я не хочу и не могу бросать семью ради женщины, отказаться от которой выше моих сил. Вот и все дела. Тупик.

— А по-моему, банальнейшая история. Каждый хотя бы однажды попадал в подобную ситуацию.

— И ты тоже, стало быть?

— У меня другой случай! — поморщился Андрей.

— У каждого свой случай! — отстоял Викентий собственное право на уникальность. — Я, возможно, подлец, возможно, дурак или кто-то еще, но я такой, какой есть, и ничего с этим нельзя поделать. И вот это мое «я», с одной стороны, не желает терять свое прошлое, нажитое трудом и любовью, и на новом месте созидать счастливое настоящее, а с другой — терять любимую женщину. Но я не могу выдернуть Ларису в Москву — мне здесь негде и не на что ее содержать. Да и не имею права ломать ее жизнь. Но и в Питер мотаться тоже теперь мне заказано.

— Версию с консультированием никто пока не опроверг.

— Нет, нет, это совершенно исключено. Нинка ведь не полная дура.

— Я не понял, ты хочешь услышать от меня какой-то совет или просто душу изливаешь?

— Ну какие тут могут быть советы?!

— Ну отчего же… — усмехнулся Андрей, разливая по стаканам остатки коньяка.

— Расстаться ведь тоже нужно по-человечески. Не просто исчезнуть из ее жизни или позвонить по телефону, сказать: «Прощай, любимая!» — и повесить трубку. Так, конечно, было бы проще…

— А ты сможешь иначе?

— Тут, понимаешь, подвернулась замечательная возможность смотаться в Питер совершенно легально: Генка Бобров пригласил меня на зимнюю рыбалку на пару-тройку дней на Верхне-Свирское водохранилище. И главное, когда звонил, попал на Нинку, заручился, так сказать, согласием. Он бы меня довез до Питера с ветерком, обратно доставил, да еще и рыбой снабдил. Так оба моих хирурга полегли, иху мать! Именно сейчас, в этот самый момент!

Викентий с досадой махнул рукой, и пустая коньячная бутылка, врезавшись в батарею, разлетелась осколками.

— Не трогай, — сказал Викентий. — Завтра Фаина уберет.

— Может, выпишешь меня завтра?

— Хорошо, — легко согласился заведующий, — выпишу.

И ушел.

«Чего это я так напился? — подумал Андрей. — Башка завтра будет трещать…»

Дверь открылась, и в палату вошла красивая девушка. Он даже сразу не понял, что это та самая медсестра, с которой у него почему-то не заладились отношения.

Потом он распорол ладонь и, спьяна не чувствуя боли, с удивлением уставился на залитую кровью руку. А сестричка кинулась к нему, как будто он получил пулю в живот. Она бинтовала ему кисть и стояла очень близко. Андрей чувствовал едва уловимый аромат ее духов, смотрел на точеную нежную шею, на трогательные завитки у основания высоко забранных волос, и ему вдруг ужасно захотелось укусить ее в эту самую шею, там, где она плавно переходит в линию плеча, но не хряпнуть зубами, усмехнулся он, а осторожно сжать челюсти, чувствуя кожей щекотное прикосновение завитков.

Представив ее изумленную реакцию на свой неожиданный порыв, он хмыкнул, а она, расценив это как болезненный стон, заспешила, приговаривая что-то утешительное, повела его в операционную, поддерживая, как раненого бойца, и все беспокоилась, хорошо ли он переносит новокаин.

Потом они вернулись в палату, сестричка замела осколки и даже подтерла пол, и, когда наклонялась, под широкой блузой четко обозначалась талия, перетекая в очертания стройных бедер, туго обтянутых форменными голубыми брючками. И что-то она там щебетала и смотрела зовущим взглядом, и подошла она к нему первая — это он точно помнил, — то есть сама его спровоцировала. Значит, угрызениями совести можно не мучиться. Получила то, что хотела, не отталкивала, не звала на помощь, не молила уберечь ее девичью честь — молчала как рыба и лежала как бревно.

Дверь открылась, и сердце предательски дрогнуло, не потому, что он был смущен или взволнован, просто не знал, как себя теперь с ней вести — не успел подготовиться. Но это была всего лишь Фаина.

— Ты чего простынку снял? Описался? — вместо приветствия осведомилась она.

— Да вот руку порезал, испачкал кровью, — нашелся Андрей, демонстрируя перебинтованную кисть. — Надо бы сменить…

— Сменим, если надо, — пообещала Фаина и, взяв из его рук простыню, взглянула на пятнышко крови в самом центре, пожевала губами, но от комментариев воздержалась, ушла, неодобрительно покачивая головой.

В тот же день Шестаков выписался из больницы, окунулся в свою многотрудную жизнь и больше никогда не вспоминал Алену. Ведь это же так просто — забыть то, о чем категорически не хочется вспоминать.

9

— Ну и погодка! Холодрыга, как на Северном полюсе!

Алена забралась в кресло, зябко кутаясь в большую белую шаль, раскрыла книгу. Кошка Фиса тут же прыгнула следом, потолкалась, отвоевывая себе пространство, и плюхнулась рядом, прижалась теплым боком. Алена запустила пальцы в мягкую шерстку, и Фиса звонко и уютно заурчала.

Дети спали, Валя шила, низко склонившись над машинкой, и Алена видела ее профиль, высвеченный боковым, направленным на работу светом. Очки, съехавшие на кончик носа, заправленная за ухо седая прядь. Вот уже и краситься она перестала. А когда ей? Бедная, бедная мама. Откуда только силы берутся? Жила бы себе, забот не знала — дочки выросли, много ли ей надо? Так вот нет же — тащит на себе двоих внуков, да еще Наташка тянет последнее.

Валя, почувствовав ее взгляд, подняла голову, улыбнулась.

— Ложись, дочка, поздно уже… — И вновь склонилась над работой.

У ног матери тугим клубком свернулся Фунтик, прикрыв нос толстой лапой и пристроив на стоптанную Валину тапку тяжелую лохматую башку.

Сколько Алена себя помнила, в их доме всегда были животные — собака и кошка, неизменные Фунтик и Фиса, и никто никогда не пытался нарушить эту традицию. Одни старились и умирали, и на их место сразу приходили другие. Именно приходили, в буквальном смысле этого слова: будто почуяв, что свято место свободно, к дому прибивалась очередная беспородная живность.

— Я, знаешь, сегодня кого встретила? — нарушила молчание Валя. — Надю Корнилову. Помнишь ее?

— В ателье с тобой работала? Такая яркая блондинка с голубыми глазами? — оторвалась от книги Алена.

— Зацепились с ней языками, больше часа простояли на самом юру. Есть ведь люди — посмотришь на них, послушаешь, и будто воды святой напился.

— Чем же она тебя так воодушевила?

— Сама не знаю. Вот поговорила со мной, ушла, а свет в душе оставила. Ей тетка дом в Родниках завещана, так она квартиру дочке отдала, а сама теперь там живет, в Москву только в гости приезжает да за пенсией.

— А где это — Родники? Слово какое хорошее…

— Где-то в Ивановской области.

— Видно, там родников много.

— Она мне рассказывала, там деревня есть, Борис-Глеб называется. По преданию, на этом месте когда-то нашли икону, поставили часовенку на берегу речки, и забил оттуда родник. Вода из него не портится. За ней со всей округи народ приезжает. А Надя там, оказывается, родилась и выросла, так что не на пустое место поехала. Да она всегда отчаянная была, Надя. Помню, еще мы работали вместе, они с мужем на какую-то речку Ухтохму отдыхать ездили. И сколько лет прошло с тех пор, а не забыла я ее рассказы. Речка маленькая, ледяная. Ловили рыбу, купались, загорали. Палатка, спальные мешки, лодка резиновая, надувная. Суп на костре варили. Эрдель у них был Икар, а из соседней деревни прибегала к ним маленькая собачка-девочка. И когда они уезжали, собачка долго бежала следом.

— Ну, ты, мам, даешь! Такие подробности, — засмеялась Алена.

— Она у нас лучшая закройщица была, активистка, член райкома партии, в хоре пела, читала много, журналы разные выписывала. А какие она нам экскурсии устраивала! Весь Союз мы с ее подачи объездили. Потом ателье наше гикнулось, муж у нее умер, за ним тетка, дочка Света замуж вышла, родила внучку Лидочку — своя жизнь. Вот тут она и решила вернуться к истокам. Уж я, казалось бы, развела натуральное хозяйство, а она и меня переплюнула. И так рассказывает, как будто не тяжкий это труд, а светлый праздник!

— Да ты и сама такая.

— А она-то! Ты только подумай! Завела себе овцу Муську, а та возьми да и принеси трех ярочек — Агашку, Аришку и Акульку. Потом появилась корова Зорька с теленком, поросята, кролики. Это городская-то женщина! Ложилась в двенадцать, вставала в четыре, гнала свое стадо на пастбище через лес. «Иду, — говорит, — песни пою, душа радуется! Солнце встает, птицы щебечут, воздух свежий, аромат, а на голове накомарник!» И хохочет!

Сажала все подряд, только что арбузы не выращивала. Косить научилась, хлева для скотины строить, единственный транспорт — велосипед.

И вот, представляешь: «Я, — говорит, — только сейчас по-настоящему жить начала, каждый день — праздник». Осталось у нее в Родниках шесть подружек-одноклассниц. Даже запомнила, как их зовут: Нина, Эля, Таня, Лиля, Оля и Люся.

— Да как же это ты не забыла? — подивилась Алена.

— Ты слушай, слушай! Все женщины одинокие, кроме Эли. Летом каждые выходные собираются, парятся в бане, потом трапезничают. А стряпают по очереди, и у каждой есть свое фирменное блюдо. У Эли муж рыбак, она готовит шикарную уху и судака как-то по-особенному. Другая печет пироги, третья блинчики фарширует и голубцы, еще одна борщи необыкновенные варит. Кто-то курник делает и пиццу, еще кто-то ватрушки. А одна у них мастерица по салатам, совершенно особенным, уникальным, а больше всего ей фасолевый удается.

Вот, значит, потрапезничают они и песни петь начинают. Приехала как-то дочка, послушала и подарила ей гармошку детскую. И так она на этой гармошке наяривала, что уж брат потом привез ей настоящую гармонь, двухрядку. Еле нашел, в комиссионке купил — вот какой это нынче дефицит. Так ее, представляешь, даже в соседние деревни приглашают поиграть в клубе для старушек.

И вот на этом увлечении родилась у нее новая страсть, стала она песни коллекционировать, от старинных, какие еще бабушка пела (хочется ей, чтобы не умерли эти песни, чтоб узнали их люди), до лирических современных. Ансамбль организовала. Собрала полторы тысячи частушек! И матерных, всяких. Но ведь частушка, она, как песня — слова не выкинешь. Спела мне одну, последнюю. Ну, скажу я тебе!..

— Ну-ка, давай!

— Не могу! Уж больно хулиганская.

— Сама же говоришь — слова не выкинешь. Ну, ты как-нибудь закамуфлируй.

— Да какая из меня певица!

— А ты речитативом.

— Ну ладно, слушай. Вот эта частушка:

Полюбила парня я,

Оказался без уя,

А на уй мне без уя,

Когда с уями до уя…

— Ой, не могу! — прыснула Алена.

Кошка Фиса открыла глаза, укоризненно взглянула и, спрыгнув на пол, истово потянулась, сначала дугой выгнув спинку, а потом, наоборот, низко прогнувшись, далеко отставила задние лапы и по-куриному по очереди потрясла ими. Постояв немного в глубоком раздумье, она решила, что кошачьи дела подождут, и, вернувшись в кресло, попыталась сначала вытолкать Алену, но, не преуспев в этом, пала ей на грудь.

— Вот такая женщина неугомонная, — продолжила между тем Валя. — А знаешь, какое у нее хобби? Вовек не догадаешься! Космос! Послушала бы ты, как она про Млечный Путь рассказывает! Тысяча и одна ночь! «Неужели, — спрашиваю, — тебе не бывает грустно, одиноко?» «Скучно, — говорит, — точно не бывает. Я в шашки играю, в шахматы, пасьянс раскладываю. Да и скучать мне некогда. А грустно, что ж, бывает, конечно. Я, — говорит, — тогда гармошку свою беру и пою: “Эх, загулял, загулял парень молодой…”»

— Ты просто на себя ее жизнь примериваешь, — печально сказала Алена. — Ты бы тоже могла жить весело, интересно и о себе немножко подумать, да вот не получается…

— Ну что ты, дочка… Но, между прочим, навела меня Надя на одну стоящую мысль. Она сейчас приехала кредит взять в банке. «Хочу, — говорит, — дом привести в порядок, чтобы дочке с внучкой осталось приличное наследство». Вот я и подумала: может, нам с тобой тоже кредит оформить? Ремонт бы сделали какой-никакой, пока штукатурка на голову не посыпалась. Только Наталье ничего не говори, а то она быстро лапу наложит. Ты сходи в Сбербанк, узнай, как это делается. Я уж не стала спрашивать у Нади…

Получить деньги в кредит оказалось не так-то просто. Главное, пришлось искать двух поручителей, да чтоб не пенсионеров, да согласных взять на себя денежную ответственность, заполнить кучу бумажек и пойти с ней вместе в банк. Хорошо, подружки согласились — Ольга с Вероникой. А самой сколько пришлось побегать за всякими справками: то одно не так, то другое. Наконец документы в банке приняли, обещали рассмотреть в течение месяца и позвонить — сообщить, что можно взять деньги.

Но кредита они так и не получили, потому что именно в тот момент, когда все необходимые документы были собраны, а формальности соблюдены, оказалось, что Алена беременна.

10

— Лельчик, мне надо с тобой поговорить.

— Ну поговори, — милостиво разрешила Ольга и, обернувшись, увидела лицо подруги. — Ален, ты чего? — всполошилась она. — Случилось что-нибудь?

— Кажется, я беременна.

— Ты?! Ветром, что ли, надуло? — засмеялась Ольга.

Алена молча смотрела ей в глаза.

— Ты ходила к нему в палату! — озарилась подруга. — И молчит, как партизан на допросе! Полтора месяца прошло, ничего не рассказала! Какая у тебя задержка?

— Две недели.

— Ну, это еще ничего не значит. С первого раза вообще не бывает.

— Почему это?

— По кочану. Не бывает — и все дела.

— Я тест купила.

— И что?

— И… все. Положительный результат. И тошнит меня по утрам. Я маме не знаю, как сказать.

— А зачем ей говорить? Ты что, маленькая? Сделаешь аборт, сейчас это просто.

— Я не собираюсь делать аборт.

— Очумела? У вас и так двое, да еще эта гнида Наташка деньги тянет! Зачем нищету разводить? На что вы жить будете? На свои копеечные зарплаты? Детей кормить надо, обувать-одевать, учить — это ведь не куклы. А сейчас, знаешь, каких это деньжищ стоит? Или ты надеешься?.. Ты что, надеешься, что он признает ребенка?

Она пытливо уставилась на подругу, но ответа так и не дождалась.

— Ленка! Да ты просто спятила! Он и думать о тебе забыл! Ну, чего ты онемела?!

— Я просто не знаю, как сказать. Как объяснить и тебе, и себе… Да, я надеюсь, что он признает ребенка, — начала она, мучительно подбирая слова, — надеюсь, что не забыл обо мне думать и то, что случилось, важно для него не меньше, чем для меня. И очень этого хочу. Очень! Но я же понимаю, что на самом деле все по-другому — ничего не будет, и никогда не стану ни искать его, ни напрягать ребенком, ни тянуть с него деньги. Никогда. Он ведь был для меня мечтой. Вот пусть ею и останется.

— Ну правильно! Он останется мечтой, а ребеночек реальностью — вот он, кушать просит. «Мамочка, кто мой папа?» — «Он был моей мечтой, сынок!»

— Я не стану делать аборт.

— Господи! Прямо рок какой-то над вашей семейкой! Особенно над матерью. Кто-то всю жизнь мучается, родить не может, а к вам приплод со всех сторон валит, так и прет! И главное, обе рожают и матери в подолах несут. Рожают и несут!

— Ты только меня с Натальей не равняй. Я своего ребенка не брошу и Сашеньку с Мими никогда не оставлю — это наши с мамой дети.

— Дура ты, Ленка! Он тебе наплел с три короба, а ты и уши развесила. А я читала в одной газете, что американцы обнаружили…

— Неужели газеты читаешь?

— Читаю, читаю. Не одна ты у нас такая умная. Так вот, там написано, что люди во время секса находятся в состоянии измененного сознания и не могут контролировать свои слова и действия. Особенно мужчины. У них, оказывается, в этот момент и потом еще на целый час замирает область мозга, отвечающая за логическое мышление, и выделяются вещества, как у шизофреников в состоянии эйфории. Представляешь? Мы все в руках у идиотов! Мужик в постели может давать любые обещания. Женщина принимает все за чистую монету. А он потом понять не может, почему она от него чего-то ждет!

— А женщины ведут себя иначе?

— Абсолютно! У них такое состояние намного слабее, а способность контролировать себя возвращается сразу после секса.

— А я, ты знаешь, как будто в анабиоз впала. Он только дотронулся до меня, и вся моя жизненная энергия словно вытекла — тряпичная кукла. А потом он сразу заснул, будто его вырубили — отключили от питания. И я тут же ушла. Может, он утром и не вспомнил ничего?

— Ну как же?! Он же должен был понять, что у тебя это впервые?

— Не знаю. Он, по-моему, немного пьян был.

— Час от часу не легче! А если он алкоголик? Ты же о нем ничего не знаешь! Родишь дебила…

— Оль! Я думала, ты меня поддержишь, а ты, наоборот, добиваешь…

— Да поддержу я, поддержу, куда ж я от тебя денусь! Хочешь, вместе к твоей маме пойдем, расскажем?

Она порывисто обняла подругу, и Алена, как это всегда бывает, когда тебя жалеют, горестно всхлипнула.

— Вы чего это? Случилось что?

В кабинет грузно ввалилась Фаина в резиновых перчатках ядовито-оранжевого цвета. Банка с хлоркой в ее руках источала резкий удушливый запах. Алена зажала рот и опрометью кинулась прочь.

— Чего это с ней? — удивилась Фаина.

— Не знаю. Может, съела чего-нибудь, — туманно предположила Ольга.

— Ой, не темни, девка! Говори сразу — все равно узнаю. Неуж залетела?

Ольга неопределенно пожала плечами.

— Кто ее обрюхатил?

— Да этот, Викентия приятель, кто ж еще!

Собственно, это было лишь подтверждением того, о чем Фаина давно уже догадалась.

— Мам, давай сделаем на ужин вермишель со сметаной.

— Со сметаной? — удивилась Валя. — Это что же за блюдо?

— Хочется со сметаной.

— Ну давай сварим вермишель, а уж каждый пусть ест, с чем захочет.

Но ни со сметаной, ни без сметаны Алена вермишель есть не стала. Посидела над полной тарелкой, отодвинула от себя подальше и сказала, как в воду прыгнула:

— Мам, я беременна…

— Ты?! — обомлела Валя. — Как же это так получилось?

— Случайно, — пояснила Алена.

— А кто же отец?

— Один очень хороший человек. И я хочу оставить ребенка.

— Трудно нам будет, дочка, впятером на одну зарплату.

— Я, как только декретные кончатся, сразу на работу выйду. Но я сделаю, как ты решишь, — заторопилась она. — Вот как ты скажешь, так и сделаю.

— Не-ет, — покачала головой Валя. — Мое тут слово последнее. Я-то тебе всегда помогу. А дети, что ж? Где два, там и третий. Если ты, конечно, не бросишь меня, как Наталья.

— Нет, — засмеялась Алена, кидаясь к матери на грудь, — не брошу.

— А что же отец-то, хороший человек? — осторожно поинтересовалась Валя.

— Он ничего не знает. Нет его. И никогда больше не будет…

На следующий день явилась Наталья, выслушала новость, усмехнулась:

— В тихом омуте черти водятся. Или это первоапрельская шутка? Нет? Тогда, конечно, рожай! Говорят, это полезно — организм полностью омолаживается.

Валя гневно поджала губы, но сдержалась, ничего не сказала, потому что и обижаться-то на Наталью вроде как не имело смысла — жизнь без Сашеньки и Мими казалась теперь немыслимой.

— А я денег хотела у вас просить, — небрежно сообщила Наталья, закидывая ногу на ногу. — Тыщ десять.

— А мы думали, может, сама нам немного подкинешь, — покачала головой Валя, потрясенная наглостью старшей дочери.

— Ты чего, не понимаешь?! — заорала Наталья. — Я пытаюсь встать на ноги, начать собственное дело! Мне сейчас только на вас ишачить не хватало!

Сашенька горько заплакал, и Алена, подхватив его на руки, ушла в маленькую комнату. Мими поплелась следом.

— А разве бывают беременные дети? — спросила она, пристраиваясь рядышком на диване.

— Нет, конечно, — удивилась Алена. — С чего ты взяла?

— А вот здесь, на креме от комаров, написано: «Не употреблять беременным женщинам и детям».

— Ох, горе ты мое! — засмеялась Алена. — Где ты его взяла посредине зимы?

— В тумбочке нашла в коридоре.

— Иди в ведро выброси. Он уже просроченный, и Сашенька может случайно открыть.

— Не пойду, — насупилась Мими. — Там эта сидит.

— Не «эта», а мама, — укоризненно поправила Алена.

— Нет, не мама, — упрямо набычилась Мими. — Вы наши мамы — ты и бабушка…

В гостиной зазвонил телефон, и сидевшая рядом Наталья сняла трубку.

— Это вас из Сбербанка беспокоят, — сообщил женский голос. — По поводу кредита. Мне нужна Силантьева Елена Вячеславовна.

— Я вас слушаю, — секунду помедлив, сказала Наталья и, прикрыв рукой трубку, повторила: — Слушаю…

— Здравствуйте, Елена Вячеславовна. Пришли ваши документы, можете приходить за деньгами.

— А что мне нужно иметь при себе?

— Паспорт и копии заполненных документов.

— Это все?

— Подпишете обязательство каждый месяц до двадцатого числа выплачивать рассчитанную сумму с процентами и получите деньги. За каждый просроченный день начисляются пени. Вы это помните?

— Да, да, — согласилась Наталья. — Я помню, спасибо. — И повесила трубку.

Она задумчиво побарабанила пальцами по столу и повернулась к Вале:

— Мам, я, пожалуй, сегодня у вас заночую.

11

Дни шли за днями, за окном опять бушевал апрель, ярилось солнце, в лужах купались крикливые воробьи, и шальной весенний ветер томил и маял душу.

Алена влетела в приемный покой, захлопнула за собой дверь и шумно выдохнула.

— От кого бежим, мамаша?

— Привет, Лельчик! Представляешь, иду на работу, никого не трогаю — солнышко светит, токсикоз дремлет, настроение отличное, — и у самой уже поликлиники вдруг кто-то сзади хватает меня за голову. Да так грубо! Я разворачиваюсь — никого. А на земле сидит ворона, нахохлилась, смотрит так, знаешь, нагло и всем своим видом демонстрирует: «Только мне пикни — долбану клювом, мало не покажется». Я обалдела, говорю ей: «Ну ты даешь!» А сама бочком, бочком — и к двери. Бегу и думаю: «Сейчас догонит!» И так страшно! Понимаешь? Это значит: она летела, оттолкнулась от моей головы, как от трамплина, и на землю спланировала!

— А я думала, ты от кредиторов бегаешь.

— От каких кредиторов?

— От таких. Ты что же, деньги в банке взяла, а процент не платишь? С ума сошла? Мне утром Вероника звонила, вся колотится. Ей из банка извещение пришло, как поручителю, мол, не погасите задолженность, отнимем квартиру.

— Подожди, ничего не понимаю, — остановила ее излияния Алена. — Давай еще раз и помедленнее. Какую задолженность?

— Смотрите на нее! Ты в банке кредит брала? У тебя там пени растут как снежный ком! Мы, между прочим, с Вероникой своим имуществом поручились! Говорила мне мать: «Не соглашайся…»

— Оль, — растерялась Алена, — я не брала никакого кредита. Может, они предупреждают, что истекают сроки и, если сейчас не взять, потом будет поздно?

— Они предупреждают, что расторгают договор и подают на нас в суд.

— На кого?

— На тебя, на меня и на Веронику!

— За что?

— О Господи! У тебя что, предродовая горячка? Или ворона клювом долбанула? За то, что ты не возвращаешь кредит, проценты и набежавшие пени! А если и дальше будешь так себя вести, расплачиваться придется нам с Вероникой, как твоим поручителям. Что тут непонятного?

— Оль! Ты меня слышишь? Я не брала в банке кредит. Документы оформила, а деньги не взяла. Это какое-то недоразумение. Ты успокойся. Давай позвоним Веронике, а после работы сходим в банк и все выясним.

Алене исполнилось пять лет, когда она впервые познала предательство. Две девочки постарше позвали ее играть в соседний двор, и она, польщенная оказанной честью, пошла с ними, сияя от счастья. Но, едва завернув за угол, коварные девчонки избили ее и убежали. И она, маленькая и несчастная, потрясенная их вероломством, рыдала так, что сердце разрывалось на части. И невозможно было ни постичь этого, ни поверить, такой бездонной казалась обида.

И вот теперь, через двадцать лет, это чувство вернулось к ней вновь — невозможность, нереальность произошедшего, дежа-вю.

Сначала она была спокойна и абсолютно уверена, что случайное недоразумение разрешится просто и естественно, но в банке быстро развеяли все иллюзии.

Банковская служащая, худая длинноносая девица, очень старалась сохранять бесстрастность, но не верила ни единому слову — это было ясно как божий день. Разговор велся в параллельных плоскостях: Алена лепетала, что ничего не знает не ведает и денег никаких не брала, а ее визави монотонно озвучивала неприятности, ожидающие нерадивых клиентов.

Ольга шумно вздыхала и закатывала глаза. Наконец ее терпение лопнуло.

— Вы бумаги-то посмотрите! Чего зря воздух сотрясать! Может, это какая ошибка.

— Извольте! — ледяным тоном произнесла девица и, покопавшись в шкафу за своей спиной, достала нужную папку. — Силантьева Елена Вячеславовна — это вы?

— Я, — подтвердила Алена.

— Сто девяносто девять, шестьдесят пять, девяносто один — это ваш телефон?

— Мой.

— Я лично звонила вам первого апреля и сообщила, что можно взять деньги.

— Может, она решила, что это первоапрельская шутка? — встряла Ольга.

— Возможно, но тем не менее пришла в банк и получила кредит.

— И вы помните, что это была именно я?

— Я не обязана никого запоминать! Передо мной проходят тысячи клиентов, мне достаточно их паспорта, правильно оформленных документов и подписи. Это ваша подпись?

— Моя, — упавшим голосом сказала Алена.

— Стыдно! — укорила сотрудница. — Зачем весь этот спектакль? Не можете выплатить кредит — верните деньги. Не хотите возвращать добровольно — вернете по суду.

— Я докажу в суде, что не брала у вас деньги.

— Это ваше право. Только не забывайте, что сумма увеличивается с каждым днем! — прокричала она в спину удаляющимся подругам.

— Если бы я не знала тебя много лет… — осторожно начала Ольга.

— Лельчик! — заплакала Алена. — Я не понимаю! Что это, что?! Поверь мне! Я же не сумасшедшая!

— Так! — посуровела Ольга. — Немедленно вытри сопли и возьми себя в руки! Сейчас мы пойдем к вам домой и все обсудим.

— Нет, нет, нет! — испугалась Алена. — К нам нельзя ни в коем случае! Ты что, хочешь, чтобы мама узнала?

— А ты собираешься от нее утаить? Ты что, ненормальная?..

…Ошеломленная Валя, слушая сбивчивый рассказ дочери, не проронила ни слова. Ольга тоже дипломатично молчала. И когда разговор угас, так и не завязавшись, над столом повисла гнетущая тишина.

— А может, у нее паспорт украли? — раздался из-за двери тоненький голосок.

— Мими! — ужаснулась Валя. — Ты что, подслушиваешь?!

— Молодец! — заорала Ольга. — Как же это я раньше не догадалась! Где у вас документы?

— В стенке, — сказала Алена. — В шуфлятке.

— В какой шуфлятке?

— Ну, в выдвижном ящике. Так баба Шура говорила, — пояснила Алена.

— Так иди смотри! Чего сидишь?!

Вернулась Алена быстро и молча развела руками.

— Что?

— Ничего нет. Ни паспорта, ни банковских документов.

— Вот! — озарилась Ольга. — А теперь я вам скажу, что надо делать. Ты обратила внимание, что в Сбербанке везде натыканы камеры слежения? — повернулась она к Алене. — У нас будет портрет преступника! Но самое главное не в этом, понимаешь?

— Нет, — честно призналась Алена.

Ольга, явно наслаждаясь ролью преуспевающего детектива, выдержала эффектную паузу.

— Главное, что на этой пленке не будет тебя! Понято? Надо немедленно обращаться в суд и в милицию. Пусть ищут преступника! Теть Валь, чего вы молчите?

— Не надо никуда обращаться, — тихо сказала Валя. — Я знаю, кто взял документы.

— Кто?! — вытаращила глаза Ольга.

— Наталья…

— Господи, мама! Да мы ей даже ничего не говорили!

— Когда тебе звонили из банка? Первого апреля? Как раз в этот день Наталья приходили сюда, и я помню, что она говорила по телефону…

— …а потом осталась ночевать, — упавшим голосом продолжила Алена.

— Но она же у вас черненькая, а Ленка рыжая, — постаралась соблюсти объективность Ольга. — Хотя что я говорю! Это-то как раз просто — купила парик, нарисовала лицо. Она же у вас художница. Ей и подпись подделать ничего не стоит. Вот сука! В суд подавайте, пока она все не истратила!

— Надо сначала с ней поговорить. Может, она вернет деньги? Или хотя бы часть. Ведь позор-то какой!

— Ничего она вам не вернет, — отмахнулась Ольга. — Она у вас последнее отнимет и еще на костях ваших попляшет. Вот в это я скорее поверю.

— Все равно надо сначала с ней поговорить, — не отступала Алена.

— Ну хорошо, — нехотя согласилась Ольга. — Только говорить будем мы с Вероникой. Вас-то она быстро вокруг пальца обведет и не поморщится. А мы из нее эти деньги вытрясем, как из Буратино.

— Из Буратино не вытрясли, — напомнила из-за двери Мими. — Он убежал.

— Ничего, — зловеще пообещала Ольга. — От нас не убежит…

Но, как говорится, свежо предание — не на ту напали.

12

К Наталье приехали без предупреждения. Дозвониться не удалось, но это было не так уж плохо, поскольку эффект неожиданности мог при данных обстоятельствах сыграть свою положительную роль.

Они долго стояли на замызганной лестничной клетке, терзая кнопку звонка, и уже потеряли надежду, когда за дверью послышались шаги и недовольный старческий голос спросил:

— Кто там?

— Здравствуйте! — закричала Ольга так громко, что Вероника подпрыгнула от неожиданности. — Нам нужна Наталья Силантьева!

— Ее нет дома.

— А можно мы подождем на кухне? У нас к ней очень важное дело. Это касается ее семьи.

После довольно продолжительной паузы звякнула цепочка, дверь слегка приоткрылась, и в образовавшуюся щель на подруг пытливо уставился небесной голубизны глаз. Видимо, удовлетворившись результатом увиденного, его обладательница распахнула дверь и оказалась вовсе не старушкой в общепринятом смысле этого слова, а изящной пожилой дамой с тщательно уложенными голубыми волосами, эдакой Мальвиной преклонных лет в узеньких брючках, кокетливых домашних туфельках и… ярко-красной майке с лаконичной надписью «Не влезай — убьет!».

— Следуйте за мной! — командирским голосом приказала Мальвина и открыла боковую дверь, откуда в темный коридор мгновенно вырвался золотистый сноп света.

Комната, куда они вошли, оказалась неожиданно огромной, с неправдоподобно высоким потолком и белыми стенами, сплошь увешанными разнокалиберными, писанными маслом картинами.

— Ого! — восхитилась Ольга. — Да у вас тут настоящий музей!

— Естественно! — пожала плечиками Мальвина. — Мой муж достаточно известный художник. Но в последние годы он начал катастрофически терять зрение и вынужден был отказаться от творчества. Навалились проблемы с деньгами, пришлось продать дачу, машину. Хватило ненадолго — жить-то привыкли на широкую ногу. Я предложила сдавать комнату, которая раньше служила ему студией, — доход небольшой, но стабильный. И хотя присутствие в доме постороннего человека тягостно, всегда оставалась возможность отказаться от плохого квартиранта. Но муж решил комнату продать. Никогда себе не прощу, что пошла у него на поводу! Дело в том, что у нас нет детей, и он нарисовал себе идиллическую картинку: молодая хорошая девушка заменит нам дочь, поможет по дому, скрасит старость. А отправившись в мир иной, мы отпишем ей квартиру и все, что у нас осталось. И как я только попалась на эту удочку?!

— Да уж, это точно не про Наталью, — усмехнулась Ольга.

— Сначала она нас просто очаровала: мила, приветлива, любезна, шьет, рисует — то есть близкий по духу человек. И мама такая хорошая, порядочная женщина. Но к нашему горькому разочарованию, на деле все оказалось с точностью до наоборот. Муж называет ее «шалава», и это удивительно верная характеристика. Она ни разу — ни разу! — не убралась в местах общего пользования! Вы можете себе это представить?

— С трудом, — призналась Вероника. — А почему бы вам не составить график дежурств?

— Да она меня отбрила, я еще рот открыть не успела. «Пусть, — говорит, — тот убирается, кто гадит. А меня и дома-то никогда не бывает». А уж кого она только сюда не таскала! Я не ханжа и люблю мужчин, но всему же есть предел! К тому же она беззастенчиво пользуется нашими вещами и даже продуктами из холодильника!

— Ну, уж это совсем ни в какие ворота!

— Все, что она здесь творит, не лезет ни в какие ворота! Когда у нее появился сынишка, мы обрадовались, думали, успокоится, остепенится. Готовы были помочь с ребенком! Но куда там! Наталья быстро развязала себе руки — сплавила сынишку и опять пустилась во все тяжкие. А в последнее время просто удила закусила! Я попробовала призвать ее к порядку, и, знаете, что она мне ответила?

— Нет, — честно признались подруги.

— Пригрозила сдать свою комнату такому уроду, что мы с мужем в ногах у нее валяться станем, умоляя вернуть все на круги своя. — Голос Мальвины прервался от возмущения, но она быстро взяла себя в руки. — Беда в том, что мы уже очень пожилые люди и не можем за себя постоять. Как подумаю, сколько лет за плечами, — сама себе не верю. Жизнь прожила, словно в окошко посмотрела. Есть у меня давняя подруга, Стелла Юльевна, такая же старуха, как и я. А знаете, как мы с ней познакомились? — оживилась Мальвина. — О! Целая история! Случилось это в тысяча девятьсот сорок четвертом году, можете себе представить? Шла война, и было очень голодно. Где-то, не помню, удалось мне разжиться черствым пирожком. И вот сижу я на кровати в общежитии на Стромынке — мы тогда в университете на филфаке учились — и предвкушаю, как сейчас вгрызусь в него зубами. И вдруг вижу, какими глазами смотрит на меня тощая девчонка с двумя косичками. Я разломила пирожок и дала ей половину. С тех пор мы дружим, без малого шестьдесят лет. Так вот она недавно сочинила гениальное четверостишие.

Казалось, этим дням безумным

Конца не будет никогда,

И на пиру у жизни шумном.

Я буду вечно молода… —

с чувством продекламировала Мальвина.

— Здорово, — восхитилась Вероника.

— Вы, девочки, даже представить себе не можете, насколько это верно. Муж мой как-то сказал: «Ты знаешь, Вера, я еле хожу, а по ночам до сих пор в футбол играю». Душа-то остается неизменной! Молодой, как у ребенка. Вот в чем трагический парадокс жизни…

Они немного помолчали, и Ольга незаметно пихнула Веронику, мол, не забывай, зачем мы сюда пришли, но та только сердито на нее посмотрела.

— Извините, что нагружаю вас своими неприятностями, — спохватилась хозяйка, — но мне хотелось бы знать о цели вашего визита. Осведомлен, значит, вооружен. Так, кажется, звучит крылатое выражение? А нам с мужем приходится опасаться самого худшего.

— Нас можете не опасаться, — успокоила Вероника. — Мы такие же жертвы, как и вы.

— Вы сядьте, уважаемая…

— Вера Федоровна, — представилась Мальвина, опускаясь на краешек стула. — Вы боитесь, что ваша информация собьет меня с ног?

— Да мы уже ничего не боимся! Нам бы только достать эту суку!

— И упрятать ее за решетку!

— За решетку?! — ужаснулась Вера Федоровна. — Что же она такого натворила? Ведь у нее же ребенок!

— Ну, если уж быть абсолютно точными, у нее два ребенка, к вашему сведению.

— Два?! — обомлела Мальвина. — Я не знала…

— У нее есть дочь Людмила неполных одиннадцати лет и младшая сестра Алена, которая вместе с тетей Валей воспитывает этих несчастных сирот…

— …и кормит их на свою мизерную зарплату, потому что эта волчиха Наталья не дает им ни копейки.

— Не дает? — презрительно фыркнула Ольга. — Да она с них последнее тянет! Она один раз тетю Валю ударила, когда та ей денег не давала. Мне Ленка рассказала под большим секретом.

— Слушайте, девочки, давайте выпьем чаю, — предложила потрясенная Вера Федоровна. — А то у меня от этих ужасов в горле пересохло.

Они вместе накрыли нехитрый стол: печенье, сахар, абрикосовый джем. Но все равно получилось очень нарядно из-за кружевной вязаной скатерти цвета само, льняных бордовых салфеток и белоснежного чайного сервиза.

— Ну, ну, рассказывайте! — возбужденно поторопила Вера Федоровна, разливая по чашкам душистый напиток. И тут же устыдилась своего нетерпения. — Вы уж простите мое любопытство, — повинилась она. — Но людям, увы, свойственно обсуждать чужие несчастья и даже получать при этом некоторое удовлетворение, наверное, потому, что несчастья чужие. А в данном случае это еще и своеобразная компенсация за все то зло… Ой! — спохватилась она и даже хлопнула себя по губам, осмелившимся произнести столь чудовищные слова. — Что-то я не то понесла! Ведь беда-то коснулась невинных…

— Ничего! — мстительно пообещала Вероника, вгрызаясь в печенье безупречными, отбеленными в дорогой стоматологической клинике зубами. — Наталья тоже свое получит. Мы с ней церемониться не станем. Она нам никто и звать никак.

— Да что же она такого натворила? — вновь не совладала с любопытством Вера Федоровна.

— Ленка, сестра ее, оформила в банке кредит на тридцать пять тысяч, а нас с Вероникой взяла поручителями, — начала наконец рассказывать Ольга. — Деньги немалые, но у них с матерью все развалилось — и сантехника, и холодильник. Ремонт хотели сделать косметический — в общем, заткнуть хоть какие-то дыры. А тут выяснилось, что Ленка залетела, ну, забеременела от одного негодяя, и ребенка решила оставить. Мы и так, и сяк ее уговаривали, что, мол, не надо этого делать, а она уперлась рогом и ни в какую — рожу и баста, люблю, говорит, этого гада! Ну что тут поделаешь? Токсикоз у нее начался жуткий, волнения всякие, то да се, сами понимаете. Тут уж не до грибов — в смысле, что про кредит-то этот все и думать забыли. А документы-то оформлены и в банк сданы! И надо же было такому случиться, чтобы именно в тот день, когда из банка позвонили, что, мол, все готово и можно получать, приперлась к ним Наталья! Она-то гостья нечастая, приходит, когда деньги нужны.

— Дальше идут только наши предположения, — вступила Вероника.

— Да какие предположения, когда все сходится?!

— Доказательств-то нет.

— Нет, так будут.

— В общем, пока дела обстоят так. Мне, как поручителю, позвонили из банка и пригрозили судом и конфискацией имущества за то, что кредит взят, а платить никто не платит. Я чуть в обморок не упала, побежала к Ольге, Ленку за грудки, а она ни сном ни духом — знать ничего не знает. Вот тут тетя Валя и вспомнила, что Наталья, когда у них была, с кем-то по телефону говорила, как раз первого апреля, а потом зачем-то ночевать осталась. Утром тетя Валя с Ленкой ушли на работу, а Наташка еще дрыхла, смылась в их отсутствие.

— Но ведь банк не может выдать деньги первому встречному, не удостоверившись, что это именно тот человек, который оформил кредит! — усомнилась Вера Федоровна.

— Вот в том-то все и дело! — воскликнула Ольга. — В банковском договоре указаны Ленкины паспортные данные и стоит ее подпись. А из дома пропали паспорт и копии документов на кредит. Значит, что получается?

— Что? — испуганно прошептала Вера Федоровна.

— А то! Наташка украла паспорт, нацепила парик — Ленка-то рыжая, — нарисовала лицо, подделала подпись, захапала денежки и слиняла! Вот мы ее сейчас дождемся…

— Не знаю, — с сомнением покачала головой Мальвина.

— Чего не знаете?

— Не знаю, дождетесь ли. Ведь нет ее, Натальи.

— Как это нет?! — опешили подруги.

— А вот так. Уж недели три, как не появлялась. Исчезла, — развела руками Вера Федоровна.

За столом воцарилось тягостное молчание.

— Может, нам ее комнату посмотреть? — неуверенно предложила Вероника.

— Ты что, надеешься, что там лежит ее разложившийся труп? — сердито отмахнулась Ольга. — А сверху тридцать пять тысяч и покаянная записка? Мол, простите дуру грешную, не снесла позора…

— Да нет, ну просто, мало ли… Надо же что-то делать! Вера Федоровна, откроете нам дверь?

— А и открывать нечего. Там не заперто. Она же за все годы никакого добра не нажила, чашки с ложкой не купила. Как говорит мой муж: «Все ее вещи — хуй да клещи». Прошу прощения — народная мудрость. Ведь как в этой комнате стояли наш старый диван, стол да стулья, так до сих пор и стоят. Только машинка швейная и прибавилась.

— И та тети Валина!

— А больше и нет ничего. Пойдемте, сами увидите.

Они двинулись в самый конец длинного коридора, и Вера Федоровна молча распахнула белую облупленную дверь. Представшая их взорам комната являла собой поистине потрясающее зрелище. Годами не мытое окно без занавесок почти не пропускало света. Мальвина щелкнула выключателем, и под самым потолком тускло засветилась лампочка. Замызганный диван, подушка без наволочки, развешанная по гвоздям на стене одежда, старый, набитый каким-то тряпьем чемодан на пыльном полу, стол с засохшими объедками и два заваленных барахлом стула — вот и все убранство.

— Да-а, — только и смогла произнести Ольга, не решаясь ступить через порог, будто в зараженную зону.

Вероника оказалась менее брезгливой.

— Ничего! — бодро сказала она, решительно направляясь к чемодану. — Нам в больницу еще и не таких привозили. — И откинула крышку.

Поверх беспорядочно напиханных вещей, на самом виду, лежала тонкая зеленая папочка с бумагами. Сквозь полупрозрачный пластик просвечивала красная паспортная обложка.

13

Звонок зашелся заливистой трелью, и Валя открыла сразу, как будто ждала под дверью.

— Вот! — торжествующе выдохнула Ольга, помахав перед ее носом конфискованной в Натальиной берлоге папкой. — Можем идти в милицию!

Но тут она встретилась с Валей глазами, папкой махать перестала и молча прошла в квартиру. Вероника, выразительно покрутив пальцем у виска, двинулась следом.

— Что это? — спросила Валя, когда все собрались в гостиной.

— Копии банковских документов и Ленкин паспорт.

— И… где вы их взяли?

— У Натальи, — развеяла Ольга последние надежды.

— Она сама отдала?

— Ее нет, тетя Валя. Соседка сказала, что уж недели три как исчезла. В смысле дома не появляется. Мы к ней в комнату зашли, а документы в чемодане лежали. Мы только крышку подняли и сразу увидели. Ну и взяли, конечно…

— Значит, все же Наталья. Не могу поверить…

— Надо в милицию идти, пока она все деньги не растратила.

— Нет, — сказала Валя, — в милицию мы не пойдем.

— Как?! — опешила Ольга. — А кто же будет выплачивать деньги?! Банк шутить не любит. И ждать не станет. Повыкидывают нас на улицу или в тюрьму посадят. Мы-то с Вероникой за что страдаем?!

— Вы не пострадаете. Я сама выплачу эти деньги.

— Тетя Валя! Да разве так можно?! — всплеснула руками Вероника. — Ведь вы и так концы с концами не сводите, а ее толкаете на новые преступления. Потому что зло должно быть наказано! А иначе оно растет, как тесто на дрожжах!

— Вот когда у тебя будут свои дети…

— Я не позволю им сесть себе на голову и ножки свесить! Ну за что, за что, скажите, вы должны так страдать?! А ваши внуки! Вы о внуках подумайте! Ведь это прежде всего на них отразится! На их здоровье! Тридцать пять тысяч! А с процентами, наверное, все сорок! Ну как, как вы их станете отдавать?! С чего? На что вы будете жить вчетвером?

— Впятером, — поправила Ольга, кивая на Аленин живот. — Эта гадина где-то жирует на халяву, а вы тут, как в блокадном Ленинграде.

Сухой бы я корочкой питалась,

Водичку б я мутную пила,

Тобой бы я, милый, любовалась

И этим бы счастлива была, —

дурашливо пропела она.

— Да им и на корочку не хватит! — досадливо отмахнулась Вероника. — Глупость какая! Нашли кого жалеть! Она небось вас не пожалела! А ты-то что молчишь, Ленка?! Тебя не касается?

— Мам, — подала голос Алена. — Это правда несправедливо. Пусть она хотя бы вернет что осталось.

— Ничего у нее не осталось, и ничего она нам не вернет, — устало сказала Валя. — А позор-то какой — с дочерью судиться! Да и не найти нам ее.

— Вера Федоровна, соседка, обещала позвонить, как только она объявится.

— Она объявится, когда деньги кончатся. А банк, сама говоришь, ждать не станет. Долг-то растет! Сколько там в месяц получается? Давай сюда договор.

Ольга выудила из папки многостраничный договор и протянула его Вале.

— А вот здесь еще, смотрите, график погашения кредита, — сказала она, вертя в руках какую-то бумажку.

Валя протянула руку, но Ольга повела себя очень странно: выпучив глаза, бессмысленно замычала, тыча пальцем в дрожащий листок.

— Ты чего там, смерть свою увидала? — засмеялась Вероника, выхватывая у нее бумагу, и сейчас же, будто копируя или заразившись той же бациллой, выпучила глаза. — Это как же?.. Это что же?.. — залепетала она. — Не может быть!

— Ну-ка дай сюда! — забрала Валя листок из ее трясущихся пальцев, не понимая, чем вызвана подобная реакция, и заметалась глазами по разбегающимся строчкам. Потом еще раз и еще…

Бумага гласила, что в течение двух лет Силантьева Елена Вячеславовна должна выплатить банку 62,5 тысячи рублей.

— Она что же, увеличила сумму кредита? — обрела наконец дар членораздельной речи Вероника.

— Нет, — сказала Алена, забирая у матери график. — Вот же здесь написано: тридцать пять тысяч. Это, наверное, какая-то ошибка. Завтра сходим в банк и во всем разберемся. Мам! — кинулась она к Вале. — Ты что, плачешь?!

Дверь из маленькой комнаты приоткрылась, и в гостиную вошла Мими. Сашенька плелся следом, испуганно выглядывая из-за ее спины.

— Бабушка, но ведь мы справимся?

— Конечно, справимся, — притянула ее к себе Валя, улыбаясь сквозь слезы. — Не переживай, детка.

Сашенька выступил вперед, сжимая в руке красную пластмассовую шашку.

— Я ее убью!

Он сделал зверское лицо и рубанул шашкой воздух.

— Что ты, миленький! — огорчилась Алена. — Никого нельзя убивать. Тем более маму.

— Она не мама! Ты моя мама! А она нам не нужна! Пусть уходит!

— Пусть сначала деньги отдаст, — по-своему рассудила Мими. — На что мы жить будем?

— Попросим, — подсказал Сашенька.

— У кого?

— У людей.

— У каких людей?

— А помнишь, мы в Ухтомскую ехали на электричке, там тетя ходила и у всех просила? Вот и мы так же…

— Не надо было детей посвящать, — расстроилась Валя. — Вот что теперь делать?

— Ничего не делать, — отрезала Ольга. — Спать идти. Мими, ты уже большая девочка, уложи Сашеньку и сама ложись. А мы тут разберемся, вы не волнуйтесь. Все будет хорошо.

— Давайте сядем на кухне, — сказала Валя, когда дети удалились. — От греха подальше…

— А давайте Лешу позовем, — предложила Алена. — Может, он что-нибудь подскажет?

— А кто это — Леша?

— Сосед наш. В МГУ учится, на юрфаке.

— Много он понимает! — фыркнула Ольга.

— Да уж побольше нашего.

Алексей оказался дома, просьбу помочь принял без колебаний и внимательно изучил документы.

— Ты договоры-то читаешь, перед тем как подписывать? — глянул он поверх очков на Алену.

— Я читаю, — ответила та, голосом подчеркивая местоимение «я».

— И этот читала?

— Этот не читала.

— А подписала зачем?

— Я его не подписывала.

— Не понял…

— Наташка, сестра ее, документы выкрала, подделала подпись и денежки прикарманила, — пояснила Ольга, пресекая дальнейшие недоразумения.

— Оба-на! Да это же чистая статья сто пятьдесят девять, часть третья: «Мошенничество, совершенное в крупном размере». Вот! — Он полистал прихваченный на всякий случай Уголовный кодекс. — Наказывается штрафом в размере от ста тысяч до пятисот тысяч рублей… так, так, так… либо лишением свободы на срок от двух до шести лет со штрафом в размере до десяти тысяч рублей… ну, и так далее, — блеснул юридическими познаниями студент. — Подавайте заявление в суд!

— Мама не хочет судиться с Натальей, — покачала головой Алена. — И ты, Леш, не говори никому об этом, ладно?

— Да я-то не скажу, — успокоил сосед. — А вот вы что станете делать?

— Будем выплачивать. Мы только не понимаем, почему первоначальные тридцать пять тысяч вдруг волшебным образом трансформировались в шестьдесят две с половиной. Мы же оговаривали совсем другие проценты. А на эти условия я бы никогда и не согласилась.

— Потому я и говорю, что договоры читать надо! Внимательно изучать, под чем подписываешься. Ты брала кредит под девятнадцать процентов годовых, а то, что помимо этого банк ежемесячно взимает еще двухпроцентную комиссию за ведение счета, проворонила. Вот тебе и получились вместо девятнадцати все сорок три процента! Плюс пени, которые растут каждый день.

— Да это же форменное надувательство! — вскипела Вероника. — Мы тогда вообще платить откажемся!

— А вот этого я вам делать никак не советую.

— Почему же?

— Потому что по закону вы не вправе отказаться выплачивать долг. И если вы опять же внимательно прочитаете договор, то увидите, что здесь очень даже подробно расписаны санкции против таких «отказников». Вот, пожалуйста! Начиная со штрафа и права немедленно погасить весь кредит и заканчивая уголовным преследованием. Статья сто семьдесят семь УК: до двух лет лишения свободы.

— И какой же у нас выход?

— В данной ситуации только один — возвращать долги. А если возможно, погасить кредит досрочно — это единственный способ хоть как-то снизить сумму платежей…

14

Фаина домывала пол в коридоре, когда увидела, что Ольга заговорщицки манит ее пальцем из приоткрытой двери в перевязочную.

— Тетя Фая, у вас есть деньги? — с места в карьер спросила она, едва санитарка переступила порог.

— У меня всегда есть деньги.

— В долг дадите?

— А сколько надо?

— Пятьдесят тысяч.

— Шубу покупать собираешься, — догадалась Фаина. — Весна — самое время. Сейчас на распродаже хорошую норку за полцены взять можно. Только вот что я тебе скажу, девонька: последнее это дело — деньги занимать. Мода нынче у нас такая: весь, мол, мир в долг проживает, и нам подавай того же. А я считаю, неправильно это. Ты сначала заработай, а потом и покупай, что по силам. Жизнь-то она штука сложная. Сегодня ты на коне, а завтра, не приведи, Господи, на паперти. А с долгами шутки плохи — их отдавать надо.

— Да я не для себя прошу.

— Не для себя?! — изумилась Фаина. — А для кого же?

— Для Ленки Силантьевой.

— А у нее что ж, язык отсох? И разве ж ей сейчас о шубе думать надо? Уж от кого, от кого, а от нее не ожидала я такого легкомыслия. Ей бы сейчас о ребеночке своем позаботиться да о собственном здоровье, приданое приготовить для новорожденного, а она шубу за пятьдесят тыщ замыслила! Разве ж это дело! Зарплата крохотная, сама мать-одиночка, да еще двое малых на шее висят…

— О Господи! Тетя Фая! Да не собирается она ничего покупать! Что вас заклинило-то на этих шубах? Тут такие дела — о душе впору подумать, а не о шубе.

— Час от часу не легче! — насторожилась Фаина. — Чего еще случилось?

— Ленка кредит в банке оформила, чтобы дыры залатать, а сестра ее, Наташка, об этом узнала, подпись подделала и смылась вместе с деньгами.

— Как это? Что-то я не пойму…

— Да я уж устала одно и то же рассказывать!

— Да нет, уж ты рассказывай, коли начала. А то пятьдесят тыщ давай и вопросов не задавай, куда, зачем — неизвестно. Как это «смылась»? Это же подсудное дело!

— В общем, так, — обреченно вздохнула Ольга. — Ленка нас с Вероникой поручителями взяла, кредит в банке оформила, а сама залетела. Ну и не до грибов ей тут стало — другие проблемы навалились. А Наташка случайно узнала, сперла документы и Ленкин паспорт, получила в банке деньги и исчезла в неизвестном направлении. Мы живем себе, хлеб жуем и в ус не дуем. И вдруг Веронике приходит из банка предупреждение, что если немедленно не начнем платить, то все — полный абзац, в смысле дальняя дорога и казенный дом, то бишь тюрьма с конфискацией имущества.

— Господи, страсти-то какие! — перекрестилась Фаина. — А тебе не прислали?

— Мне почему-то не прислали. Но это не важно. Ну вот. А времени-то уже прошло ого-го! Там такая пеня наросла, мало не покажется. И растет, главное, каждый день! Мы Ленку за грудки, а она и знать ничего не знает. А в банке ее подпись стоит, и документы с паспортом из дома пропали. В общем, заподозрили мы Наташку. Поехали с Вероникой к ней домой и нашли все у нее в чемодане.

— Что значит все?

— Банковский договор, копии документов на кредит и Ленкин паспорт.

— А сама-то она где, Наташка эта?

— А саму-то ее Митькой звали. Кто же знает, где ее черти носят?

— Так надо розыск объявлять, пока она все деньги не растратила!

— Вот и мы говорим, а тетя Валя, Ленкина мама, ни в какую. Не хочет с дочерью судиться и сор из избы выносить. Позор, мол, и все такое. А чего скрывать? И так уже все, кому надо, знают. Другое дело, что денег-то уж все равно не вернуть.

— Пятьдесят тысяч! — покачала головой Фаина. — Где ж они такие деньги возьмут? Занять легко, отдавать трудно. Да с двумя-то детьми!

— Считай, уже с тремя. Да все дыры, которые залатать собирались, так теперь навечно дырами и останутся. Но тут еще вот в чем фокус. Стали мы договор читать, который у Натальи нашли, а там вместо тридцати пяти тысяч (Ленка кредит на тридцать пять тысяч оформляла) стоит сумма в шестьдесят две с половиной. Мы думали, это Наташка кредит увеличила, а оказалось, нет: банк ежемесячно начисляет еще два процента дополнительно к девятнадцати заранее оговоренным, понимаете?

— Нет, — честно призналась Фаина. — Не понимаю.

— Ну, в общем, она взяла кредит под девятнадцать процентов, а банк в договоре указал еще два за какие-то свои услуги. Ясно? Ленка под такие грабительские проценты, может, и подписываться бы не стала. А Наташке-то что? Подмахнула не глядя и была такова! Да еще пени набежали!

— А в чем же фокус-то, ты сказала? — совсем запуталась не искушенная в банковских премудростях Фаина.

— А в том — это нам один юрист подсказал, — что если сразу, прямо сейчас, кредит погасить, то не придется хотя бы эти ежемесячные два процента выплачивать. Понимаете? А это семьсот рублей в месяц! Представляете, какая сумма набежит за два года? То есть он сказал, платить придется по-любому — договор-то подписан, но можно хотя бы существенно снизить сумму, не шестьдесят две с половиной тысячи выплачивать, а плюс-минус пятьдесят, которые и надо срочно найти.

— Это что же получается? Ленка с матерью жилы рвать станут, а воровка жировать безнаказанно? — все никак не могла смириться с несправедливостью Фаина.

— Ну, хватит вам, теть Фай! — нетерпеливо отмахнулась Ольга. — Это уже вопрос решенный. Что зря воздух-то сотрясать? Вы лучше скажите: деньги дать сможете?

— Да нету меня таких денег, и не было никогда. Я же думала, тебе рублей пятьсот надо или тысячу на крайний случай. А ты — пятьдесят!..

— Ой, беда, беда! Ведь и мы с Вероникой попали, как курицы в ощип. Если Ленка не расплатится, банк за нас возьмется. Мать моя, как узнала, такой вой подняла, хоть из дому беги. «Ты, — говорит, — права не имела без нашего ведома последним имуществом рисковать!» У нее сбережения-то есть. Но разве она даст?! И слушать ничего не хочет. Вообще теперь со мной не разговаривает, как будто я у нее кошелек украла. Может, она, конечно, и права…

— А у Вероники-то неуж нету? Ведь у нее мужик небедный. А Ленка, ты же знаешь, отдаст. Полы мыть будет, а рассчитается.

— Вот-вот! Ей сейчас только полы и мыть! Скоро пузо на нос полезет! У Вероники, конечно, деньги есть. В смысле у стоматолога. Но ведь как получается? Она, выходит, без его ведома распорядилась. «Все, что было нажито непосильным трудом», под удар подставила. Что он о ней подумает, если это откроется? Ведь она ему даже ничего не сказала!

— Откуда же ей было знать, что так получится?

— Вот то-то и оно! Мы ж с ней думали, так, простая формальность, поручительство это. А тут вон как все обернулось. Может она у него пятьдесят тысяч просить под такое дело? Нет, конечно. В общем, все мы теперь в говне — и Ленка с тетей Валей, и я с матерью, и Вероника со стоматологом. Одна только Наталья в шоколаде. Что делать, тетя Фая?

— У наших денег нет, — сказала Фаина. — А если и есть у кого, хрен дадут. Мыслимое ли дело — пятьдесят тысяч! Да и Ленка бедная как церковная мышь. Все же понимают, чтоб такую сумму вернуть, им не есть, не пить, не одеваться, только бабки отдавать. Не-ет, тут нужен другой вариант.

— Да нет никакого другого варианта! Юрист сказал…

— Погоди ты со своим юристом! Я тут, знаешь, что подумала?.. — понизила она голос. — Может, нам этого ее тряхануть?

— Какого «этого»? — тоже невольно перешла на шепот Ольга.

— Какого! — передразнила Фаина. — Того самого! Папашу.

— Да он умер давно! В смысле пропал без вести.

— Найдем! — уверенно пообещала Фаина. — А то действительно все в говне, а он в пенсне на белом облаке.

— Да вы кого имеете в виду? Ленкиного отца?

— Да не отца я имею, а заезжего молодца! Ну что ты рот-то открыла? Разве это не справедливо? За удовольствие платить надо, а то, ишь ты, отряхнулся и пропал без вести! Такую девку испортил! Что ему эти пятьдесят тысяч? У него одна машина стоит в десять раз больше. Я видала! Он и не заметит! А Ленке-то какое облегчение! Гора с плеч! Ты только подумай! А может, он еще и ребенка признает под это дело, а, Оль?

— Тетя Фая! — оглянулась на дверь Ольга. — Да если Ленка узнает…

— А зачем ей знать? — удивилась Фаина. — Мы ей ничего не скажем. Получится — хорошо, а на нет и суда нет.

— Если Ленка узнает, она нам этого никогда не простит!

— Бедная, но гордая, — понимающе покивала Фаина. — Только ей сейчас о детях надо подумать. Их гордостью не накормишь.

— Ну как же… Я даже не знаю… Можно, конечно, попробовать, поднять историю болезни, посмотреть адрес. А если он не поверит? Он, может, и разговаривать с нами не станет!

— А чего ему с нами разговаривать? Мы на него Палыча натравим. Он мужик правильный. Вот пусть своему приятелю мозги и прочистит.

— Викентий Палыч?! Я к нему не пойду! Я даже не знаю, как ему и сказать…

— Не ходи, — разрешила Фаина. — Я сама пойду. Я и как сказать знаю, и терять мне нечего…

15

Викентий был мрачнее тучи. С его приближением все разговоры мгновенно смолкали и медперсонал, как пугливые мыши, разбегался в разные стороны — кто куда. Больные в тихом ужасе замирали под его тяжелым взглядом, послушно выполняя отрывистые команды, как солдатики на плацу.

— Викентию Палычу отвечать надо быстро, — шутили практиканты, но остроты стихали, едва грозный профессор появлялся в пределах видимости.

Доктор Черемушкин, которого Викентий прямо в гипсе заставил встать к операционному столу, с трудом выдержав полуторачасовую экзекуцию, поставил шефу окончательный диагноз: весеннее обострение. И «травма» единодушно согласилась — совсем озверел начальник, кидается на людей как пес цепной.

Не боялась заведующего только Фаина. Впрочем, она давно уже никого и ничего не боялась, жила по принципу «Господь либо выручит, либо выучит». А чего ж в таком случае и бояться? Живи себе да радуйся, постигай науку бытия.

— Здорово, соколик! — сказала санитарка, распахивая дверь начальственного кабинета, и лучезарно улыбнулась в ответ на хмурый профессорский взгляд. — Чего глядишь, будто три дня не евши?

— Чего тебе? — набычился Викентий. — Поговорить захотелось?

— Захотелось, — не стала отрекаться Фаина. — Больше-то мне не с кем. Только с тобой…

— Настроение хорошее? — догадался Викентий. — Так я быстро… поправлю.

— У тебя не заржавеет, — согласилась Фаина. — Да ты меня глазами-то не пугай, я уж пуганая. Не знаю, чем уж ты так маешься которую неделю, а только пора бы остановиться. Гляди, сколько ты народа вокруг себя баламутишь! А в Библии сказано: «Вы в ответе за малых сих». Это, стало быть, начальники за подчиненных.

— Я Библию не читаю, — отмахнулся Викентий.

— Это, конечно, не Донцова, — согласилась Фаина. — В троллейбусе не полистаешь — не так увлекательно. Но ты все же загляни когда-никогда, очень тебе советую. Многие, не глупее тебя, через эту книжку другими глазами на мир глядеть стали.

— Слушай, Фаина, чего тебе от меня надо? — устало спросил Викентий.

— Много надо, Палыч, ой, много! Ведь ты за своими напастями ничего вокруг не замечаешь. А у нас худо. Помощь твоя нужна.

— У тебя есть пять минут. Коротко и ясно, без подробностей и предисловий. Самую суть.

— Э нет, соколик…

— Не называй меня соколиком! — взорвался Викентий. — Ты что? Хлорки нанюхалась?

— Ладно, Палыч, ты только регламентов мне не устанавливай. Речь-то пойдет о человеке.

— О ком?

— О Ленке Силантьевой.

— А что с ней такого приключилось?

— Беременная она.

— Иди ты!

— Мне ходить не за чем. Я уж везде побывала.

— И знаешь, от кого?

— Знаю. И ты его знаешь.

— Слушай, давай без спецэффектов, ладно? — занервничал Викентий. — Кто он.

— Дружок твой.

— Не может быть…

— Может, Палыч, может. В жизни чего только не бывает. Лежал тут у нас, ни рукой, ни ногой двинуть не мог. А вот поди ж ты…

— Ну, для этого дела руками двигать не обязательно, иху мать! И что она, Силантьева, аборт делать собирается?

— Нет, не собирается. Ребенка оставила и к папаше никаких претензий. Но это, Палыч, пока цветочки. Так сказать, преамбула.

— Ни фига себе цветочки! А что же тогда ягодки? Не отделение, а театр сатиры какой-то, честное слово!

— Ты погоди, — остановила намечающийся монолог Фаина. — К отделению это никакого отношения не имеет. Это дело конфиденциальное. Я сама случайно узнала и тебе вот на хвосте принесла.

— Ну, давай рассказывай…

— Значит, Ленкину ситуацию ты знаешь, — издалека начала Фаина.

— Знаю, знаю, — нетерпеливо перебил Викентий Палыч. — Ты давай без экскурсов. К ягодкам переходи.

Но сбить санитарку с толку было не так-то просто.

— Вдвоем с матерью поднимают двоих племянников. Бедность там хоть и благородная, но великая, сам понимаешь. Все в доме рушится. Вот и решили они взять кредит в банке — тридцать пять тысяч на два года под девятнадцать процентов. Ты сейчас поймешь, зачем я тебе так подробно рассказываю, — увидела она его нетерпеливый жест. — Бумаги-то все Ленка оформила, а тут выяснилось, что беременна, про кредит и думать забыли за новыми-то заботами. А сестра ее, чьи дети, узнала, документы с паспортом Ленкиным выкрала и в банке денежки получила.

— Как это? — поразился Викентий.

— Вот так, — вздохнула Фаина. — Когда хватились, ее уж и след простыл.

— Ну, найти несложно.

— А что толку? Денег-то все одно не вернуть.

— Как это что толку? — завелся Викентий.

— Ты погоди, Палыч, не горячись. Это уже закрытая тема. Чего зря воздух сотрясать? Так мать решила, и понять ее можно. Тут дело в другом. Эта самая сестра подмахнула договор не читая. А там, как оказалось, кроме девятнадцати, оговариваются еще ежемесячные два процента за какие-то банковские услуги. И выходит, что выплачивать придется аж пятьдесят тысяч, а с пенями все шестьдесят две с половиной. Пеня-то уже набежала будь здоров, пока они обитали в счастливом неведении. Ты понял? В их-то положении!

— Да это в любом положении, не только в их…

— Но если погасить кредит прямо сейчас, это будет тысяч пятьдесят. Есть разница?

— Ну давай-давай, куда ты клонишь? — поторопил Викентий.

— Поговори с этим своим приятелем. Пусть даст деньги. Он от такой суммы по миру не пойдет. Все ж таки его ребенок…

— Да-а, веселую миссию ты на меня возлагаешь, — усмехнулся Викентий.

— Я бы сама к нему пошла, Палыч, — прижала руки к груди Фаина. — Уж я бы ему сказала! Но Ленка-то как же? Ведь он решит, она меня послала. И никто его не разуверит! Понимаешь, в чем закавыка? Она и знать ничего не должна.

— Как же это можно утаить? — удивился Викентий. — Пятьдесят тысяч на голову свалятся неизвестно откуда?

— Да нам лишь бы свалились! Решим потом откуда. Ему-то, как я понимаю, ни Ленка не нужна, ни ребенок. Хорошо, если деньгами откупится. Главное, чтобы она не узнала, а то еще и не возьмет. Я ее знаю: с виду овца, а на деле кремень-девка. Стержень в ней есть, душа. Гордая она. Подачки не примет.

— А если он захочет признать ребенка?

— Не знаю, Палыч, я ведь с ней не разговаривала. А только не зря она этого ребенка оставила. Ну, не снасильничал же он ее! И сама бы она к нему в постель не прыгнула, это я тебе точно говорю. А уж как там было на самом деле — Бог весть.

— Ну что ж, — вздохнул Викентий Палыч, — попробуем выслушать другую сторону. Попытка не пытка. Хотя даже не знаю, как к нему с этим подступиться.

— Ты ему прямо скажи… — начала было Фаина.

— Ну, ты поучи меня, поучи! — отмахнулся Викентий. — Там, знаешь, тоже не все так просто. Я ведь Андрея еще мальчишкой знал, мы с его старшим братом дружили, с Мишкой. Теперь-то все нивелировалось, а тогда разница в десять лет казалась колоссальной. Но все равно я его прекрасно помню тогдашнего. Он всегда очень целеустремленным был — если чего захочет, добьется во что бы то ни стало.

— Честолюбивый, — определила Фаина.

— Пожалуй, — согласился Викентий Палыч. — Во всяком случае, любую неудачу переносил чрезвычайно болезненно. Потом Мишка в Америку уехал, в Штаты. Долго бедствовал, мыкался, неприкаянный, пока наконец не устроился как человек. Сейчас-то у него все в порядке — работает в частной клинике, зарплата тринадцать тысяч в месяц…

— Долларов? — подивилась Фаина.

— Нет, рублей. Ему туда персонально из России привозят, — съязвил Викентий.

— Во как там врачей уважают! — не стала обижаться Фаина. — Не то что здесь.

— А здесь вообще никого не уважают. Здесь кто смел, тот и съел. В общем, свой дом он купил, обустроился, но как-то отошел от нас за эти годы, отдалился. Звонит иногда, а вот не приезжал ни разу и к себе не зовет. Странно, но факт.

— А может, врет он, что так уж все благополучно?

— Да нет, тут другое. Ну да Бог ему судия. Так сказать, классический отрезанный ломоть. Родителей жалко. Очень они у них славные. После Мишкиного отъезда всю свою любовь, все надежды на Андрее сосредоточили. Переживают сильно, когда у него что-то не ладится. Особенно личная жизнь. А с этим делом как раз все пошло наперекосяк.

— А как же они в больницу к нему ни разу не пришли? Что-то тут у тебя не сходится.

— Да все у меня сходится. Не знали они про больницу, волновать он их не хотел. Я в этом доме часто бываю. Своих стариков давно схоронил, вот они да свекровь вроде как мне их заменили. Это ведь очень важно — иметь такую защитную стену. Рухнет она, и все — пришел твой черед. Нет у тебя такого ощущения? Пока твои старики живы, ты еще и сам ого-го!

— Ну как же, — согласилась Фаина. — Я-то сама давно на передовой. Одна, как куст на ветру. А за мной только дочка. Вроде как я ее прикрываю.

— Отец их, Николай Иванович, хороший врач был, заведовал в нашей больнице гастроэнтерологическим отделением. А когда все разваливаться стало в конце восьмидесятых, открыл свою фирму, начал торговать медицинским оборудованием. И неплохо у него пошло поначалу. Квартиру они Андрею купили, машину хорошую. Потом дефолт грянул, наехали на него, в общем, обычная история. Фирма осталась, но, можно сказать, ничего уже не приносит, никакого особого дохода, так, по мелочи.

— А что ж этот твой приятель так ни разу и не женился? — задала Фаина давно мучивший ее вопрос.

— Вот я как раз к этому и веду. Был он женат, но не по большой, как это принято говорить, любви, а по мгновенной вспышке страсти.

— Это как же так? — подивилась Фаина.

— На сборах где-то увидел девчонку, привез в Москву, женился — и ничего у них не получилось. То ли разные они совсем оказались, то ли она тут затосковала, не вписалась в столичную жизнь. На работу так и не вышла, сидела дома, вела хозяйство. И вот от этой, видимо, тоски, от одиночества, от понимания, что не пара они оказались, или, уж не знаю, от чего, стала она попивать. И тут уж получился замкнутый круг: чем больше она пила, тем стремительнее они отдалялись друг от друга, и наоборот. А впрочем, такие диагнозы ставить сложно — слишком личное это дело, для посторонних глаз никак не предназначенное. У каждого свое, густо замешенное — чужому не разобраться. Себя-то порой не поймешь, где уж тут со стороны.

— А детей-то не нажили?

— Не было детей. Но ему и без них сполна хватило. С нелюбимой, чужой, по сути, женщиной жить тяжело, а уж с алкоголичкой!..

— Что же так долго терпел, не разводился?

— Совестливый, как ты говоришь. Понимал, что, по существу, сломал ей жизнь. Выдернул из привычной среды, как морковку из грядки, а на новой грядке не прижилась. Он и сейчас страдает, может, даже больше, чем прежде. Считает себя виноватым в загубленной чужой жизни. Вот ты смотри, как бывает! Он ведь толковый парень, наполовину ничего не делает. МАИ окончил с красным дипломом и, наверное, многого мог достичь в профессии, но перевесило увлечение спортом. И здесь он тоже многого достиг. Теперь у него свой клуб, своя команда и, увы, серьезные проблемы с позвоночником. Отныне его удел — жизнь под дамокловым мечом.

— Ничего, — поджала губы Фаина. — Он с этими проблемами до ста лет перекантуется. Ведь, ты гляди-ка, с постели встать не мог, а девку испортил и не поморщился. И как он только уговорил ее такую? Какие слова нашел? Видно, богатый опыт у твоего приятеля.

— Богатый не богатый, а печальный — это точно.

— Что так?

— Да вот с тех пор, как развелся, уж больно бабы ему попадались… предприимчивые. У него теперь к женитьбе стойкий иммунитет выработался.

16

Фаина ушла, а Викентий Палыч остался сидеть в своем кабинете, чувствуя, как решимость действовать постепенно сменяется апатией и раздражением.

Почему он должен вмешиваться в чужую судьбу? Решать чьи-то проблемы, когда своих невпроворот? И главное, как он будет это делать? Позвонит Шестакову и скажет: «Андрей, ты не прав. Нельзя безнаказанно лишать невинности скромных девиц, даже если они сами этого очень захотят. За все в жизни надо платить, тем паче за удовольствие. Твое удовольствие стоит пятьдесят тысяч. Отдай их обесчещенной девице, и она больше никогда не потревожит твоего покоя»?

Викентий усмехнулся, представив изумленную физиономию приятеля. Впрочем, тот оправится быстро и пошлет его далеко и надолго. И между прочим, правильно сделает. С чего бы это ему, Викентию, соваться в чужую жизнь, если он и в своей-то собственной напутал так, что не может свести концы с концами? Уж не затем ли он столь подробно расписывал Фаине проблемы Шестакова, чтобы заранее убедить и ее, и себя в невозможности возложенной на него миссии?

А с другой стороны, Андрей имеет полное право знать о существовании ребенка. И должен нести свою долю ответственности. И именно эта ответственность способна наполнить его жизнь особым смыслом.

«А-а, — махнул рукой Викентий Палыч, — нужно только сделать первый шаг, а там уж ноги сами понесут. Тем более что просил же сукиного кота не трогать девчонку!» — придал он себе решимости и протянул руку к телефону, а тот, будто дождавшись момента, так неожиданно и резко зазвонил, что Викентий вздрогнул.

— Слушаю! — сердито бросил он в трубку.

— Здорово, эскулап! — весело пробасил Шестаков, и Викентий только брови вскинул — на ловца и зверь бежит. — Как живете-можете?

— Живем неплохо, а вот можем, увы, не всегда.

— Это потому что работаешь много, — пояснил Андрей. — А я звоню домой, «нет его, — отвечают, — горит на работе». Горишь?

— Горю, — согласился Викентий. — Синим пламенем.

— Ничего, — успокоил Андрей. — Потушим твой пожар в груди. Зальем пивом. Вот прямо в эти выходные и начнем. Старики приглашают в субботу на дачу. Хочешь — с Ниной приезжай, хочешь — один, как тебе лучше. Сможешь?

— Надо подумать…

— Мишка прилетел, — выложил Андрей свой главный козырь.

— Иди ты! Вот засранец! А что же он сам не позвонил, тихушник? Давно приехал?

— Вчера. Как снег на голову свалился. Отсыпается. Хотели тебе сюрприз сделать, да вот видишь, не выдержал, проболтался.

— Ну, как он выглядит?

— Толстый стал, зараза.

— Вписался, стало быть, в американский стереотип.

— Еще как вписался! Важный…

— Ну, мы его быстро научим родину любить! Напомним детство золотое, — весело пообещал Викентий.

— Я сам завтра туда поеду, дом протоплю, мясо замариную, так что встречу во всеоружии.

— Спасибо, — задушевно сказал Викентий Палыч. — Я тоже приберег для тебя кое-что… занятное.

Дача была старая, построенная еще дедом Андрея лет тому сорок пять назад на шести сотках садового товарищества. Но столько было связано с этим домом счастливых воспоминаний, столько вложено в клочок этой земли любви и труда ушедшими и ныне живущими дорогими людьми, что сменить ее на новый большой участок и благоустроенный дом никому и в голову не приходило.

— Нам хватает, — говорила Надежда Никитична. — Один сын далеко, второй тоже нечастый гость, а внуков у нас нет. Так чего ж огород городить? — И смотрела укоризненно — очень хотела внуков.

Вообще это была больная тема — жизненная неустроенность обоих сыновей.

— Не понимаю! — сердился отец. — Мода, что ли, нынче такая пошла: с одной проваландался, с другой, а в итоге ни с какой — один остался? Вроде нормальные вы мужики. Откуда эта легкость в отношениях? Никогда у нас в роду такого не было: кольнуло — женился, потом разженился, бобылем зажил. Мишкины лавры покоя не дают? Ни забот тебе, ни хлопот — порхай себе с цветка на цветок без всяких обязательств.

— Это у Мишки-то ни забот, ни хлопот? — защищал старшего брата Андрей.

— Да ладно тебе, адвокат! — отмахивался отец. — Знаешь ведь, о чем говорю. Только это пока молодой, так-то вот жить весело, а потом все вам бабьи слезки отольются. Думать надо головой, а не… чем вы там думаете.

Но все он, конечно, понимал, отец. Так уж просто ворчал «по-стариковски», страдая за неустроенных в личной жизни сыновей и не имея возможности помочь им в этом сугубо частном, интимном деле.

Хотя с Мишкой, конечно, были вопросы. Веселый, ласковый, как кот Баюн, он очаровывал жертву, обволакивал туманом слов, опалял огнем мгновенно вспыхнувшей страсти и, подарив всего себя без остатка, отпускал с миром. И ведь не сказать, чтоб красавец писаный, атлет или конь-огонь, нет, обычный, ничем особо не примечательный индивид с намечающимся явно брюшком, а вот, поди ж ты, обладал несокрушимым мужским магнетизмом.

Конечно, на Мишку вполне можно было и обидеться: уехал в Штаты и как в воду канул — за столько лет ни одной весточки. Но как на такого обижаться? Захочешь, не получится.

Едва Викентий вышел из машины, как тот уже выскочил неизвестно откуда, будто черт из табакерки, навалился, заключил в медвежьи объятия, не давая шевельнуть руками, засопел в ухо.

— Ах ты, чудище заморское! На кого замахнулся? На Рассею-мать?! — весело взревел Викентий, пытаясь стряхнуть с себя коварного противника.

Но тот не поддавался, не уступал ему в силе, тяжело сопел в ухо, безуспешно стараясь повалить.

— Отъелся там на фаст-фуде! Сейчас я тебя сделаю! — пыхтел Викентий, напрягая могучие плечи.

Наконец ему удалось сбросить Мишку, но тот дал ловкую подсечку, и оба борца рухнули в глубокий, рыхлый, уже напитанный весенней влагой снег.

А день стоял изумительный, ослепительно яркий. И небо было высоким, пронзительно-синим, а снег, еще большой, по колено, сверкал на солнце хрустальными вспышками, и воздух, морозный, свежий, вливался в грудь пахучим густым коктейлем, и звуки только подчеркивали благословенную редкостную тишину.

И Нинка, раскрасневшаяся на апрельском морозце, смеялась у машины в распахнутой рыжей дубленке, и волосы, такие же рыжие, густые, кудрявые, отсвечивали на солнце червонным золотом.

И Викентий со странной, щемящей сердце болью залюбовался ею, такой родной, знакомой каждой прядкой непослушных рыжих волос, каждой веснушкой, с которыми она так яростно и безуспешно всю жизнь боролась, каждой морщинкой у ясных зеленых глаз.

— Нинка! — сказал он сурово. — Надень немедленно шапку! Простудишься! Это тебе не Москва.

И она, расслышав в его голосе эти новые — да что там, старые, но давно уже забытые — нотки, улыбнулась вдруг так растерянно, что Викентий, испугавшись, торопливо отвернулся и ткнул в бок зазевавшегося Мишку.

А с крыльца уже махали, звали в дом, и они, подхватив сумки, пошли гуськом по расчищенной накануне узенькой тропке.

За столом безраздельно господствовал Мишка, рассказывал о своей американской жизни. По всему выходило, что жизнь удалась. И теперь, твердо встав на ноги, он мог спокойно посмотреть в глаза родителям, не обременяя их своими проблемами.

— Ты уж, если что, сынок, не стесняйся, обремени, — сказала Надежда Никитична. — Нам твое молчание тяжельше бремени.

Разговор затянулся далеко за полночь. Подвыпивший Мишка, еще толком не адаптировавшийся к московскому времени, начал клевать носом, и его отправили спать. За ним потянулся Николай Иванович, ушли, перемыв посуду, женщины. Поднялся было и Андрей, но Викентий сделал ему знак остаться.

Было очень тихо, и только запущенный кем-то маятник стареньких ходиков ритмично отбивал время.

— Ну, давай рассказывай, что там у тебя приключилось, — разрешил Андрей в полной уверенности, что речь пойдет о новом повороте незадавшегося Кешиного адюльтера. — Я ведь видел, как ты на меня весь вечер поглядывал.

— Я, Андрюха, вокруг да около ходить не умею, — предупредил Викентий. — Поэтому давай уж сразу, без подготовки.

Он повертел в пальцах пустую чашку, поставил на место — без подготовки не получалось.

— Ну что, чаю тебе плеснуть? — усмехнулся Андрей. — Или чего покрепче?

— Ты, когда у меня лежал, наследил маленько. Хоть я тебя и просил не делать этого, — сказал Викентий первую, самую трудную фразу и нахмурился — не хотел ведь начинать с упреков! Только слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Ах, вот о чем у нас политбеседа пойдет! — сразу ощетинился Шестаков. — Безгрешный эскулап хочет заклеймить позором меня грешного? Ты бы лучше со своими проблемами расхлебался. А со мной у тебя неувязочка выйдет, Кеша. Она сама ко мне в палату приперлась и получила то, что хотела. Я ее за руку в постель к себе не тянул. А то, что она девицей оказалась, не моя вина, да и невелика потеря. В ее возрасте давно детей рожают, а не с девственностью своей носятся.

— Вот и она тоже, Андрей, родить собирается.

— А вот это уже ее личное дело! Я ее и в лицо-то не помню, тем более не знаю, от кого она понесла. А главное, знать не хочу! Не желаю! У нее, может, после меня еще десятеро было! Так что мне теперь, жениться на ней прикажешь?

— Никого у нее нет и не было, — поморщился Викентий. — И жениться я тебя на ней не призываю, хотя и неплохо было бы прежде всего для тебя, дурака.

— А к чему тогда весь этот сыр-бор? Ты что, решил пробудить во мне отцовские чувства? Так я таким бесхитростным способом детей не приживаю.

— Да ты их никаким способом не приживаешь!

— А вот это уже не твоя забота!

— Не моя, — легко согласился Викентий, досадуя, что разговор пошел не тем руслом. — И совсем не об этом я хотел с тобой говорить.

— Неужели? — деланно изумился Андрей. — А это что же? Для разминки?

— Ты подожди, не кипятись. Я хочу тебе ее историю рассказать.

— Не надо мне рассказывать ее историй! Мне это совершенно не интересно!

— А ты все же послушай. Много времени не займет.

— Кеш, чего ты хочешь? Иди спать! Ночь глубокая на дворе. Завтра будешь сказки рассказывать.

Он поднялся, всем своим видом показывая, что не намерен больше попусту терять время. Викентий молчал, понимая, что партию эту заведомо проиграл, неправильно сделав самый первый ход.

— A-а, черт с тобой! — разозлился Шестаков, глядя на его несчастное лицо. — Давай рассказывай! Тебе же это нужно для самоутверждения, я правильно понял? Для галочки: мол, сделал все, что мог, — порок наказан, злодей пригвожден к позорному столбу и даже более того — получил шанс исправиться, но оным не воспользовался, на то он и злодей. — Он рванул стул и уселся на него верхом, сложив руки на гнутой спинке.

Викентий не заставил просить себя дважды.

— Все, что я сейчас скажу, ты воспримешь со знаком минус, поэтому давай договоримся сразу: я не намерен читать тебе мораль и тем паче навязывать судьбоносные решения…

— Боже тебя упаси!

— У меня другая задача, — не дал сбить себя с мысли Викентий. — А посему, прошу тебя, выслушай молча, без комментариев. Я постараюсь быть кратким и схематично обрисовать ситуацию. Итак, славная молодая женщина, умная, способная, порядочная, вынуждена отказаться от личных планов, потому что сестра-кукушка подкинула им с матерью двоих своих детей, и они их вот уже лет десять как воспитывают на свои грошовые зарплаты. Проблемы растут как снежный ком, и они решают взять в банке кредит в тридцать пять тысяч рублей, чтобы заткнуть хоть какие-то дыры. Но в тот момент, когда бумаги оформлены и получили ход, героиня обнаруживает, что беременна, решает оставить ребенка и за новыми большими заботами забывает о кредите. Зато о нем случайно узнает сестра, похищает документы и паспорт, получает деньги и исчезает в неизвестном направлении. Мать не хочет судиться со старшей дочерью и решает выплачивать деньги самостоятельно, видимо, уж совсем переведя себя и детей на хлеб и воду. Но тут выясняется, что возвращать придется аж шестьдесят с лишним тысяч, поскольку в договоре, кроме оговоренных девятнадцати процентов, фигурируют еще два ежемесячных за некие банковские услуги, да к тому же наросли большие пени.

Я узнал обо всем случайно: подруга проболталась, которая является поручителем и, естественно, заинтересована в соответствующем развитии ситуации. Если кредит погасить сразу, сумма автоматически уменьшается до пятидесяти тысяч, поскольку отпадают эти самые два ежемесячных процента. Но таких денег у них нет.

— И ты хочешь получить эти деньги от меня? — догадался Андрей. — Так сказать, в качестве отступного.

— Да, — подтвердил Викентий. — Я хочу просить тебя об этом.

— А с какого хрена мне такая благотворительность?

— Просто потому, что это твой ребенок.

— Да у меня таких детей, может быть…

— Ты сделаешь это, сын. — В дверях кухни, кутаясь в большую вязаную шаль, стояла Надежда Никитична. — В противном случае мы с отцом сами отдадим бедной девочке эти деньги.

17

— Вот! — сказала Мими, протягивая на раскрытой ладошке новенькую десятирублевую монету. — Иду из школы, а она валяется. Я как увидела: «Господи, — думаю, — только бы это был не сон! Только бы не сон!» Теперь мы сможем рассчитаться с долгами?

— Теперь сможем, — расчувствовалась Валя, торопливо шаря по карманам в поисках платка.

— Бабушка, чего ты плачешь? — огорчился Сашенька.

— Это она от счастья, — пояснила Алена. — Шутка ли, такие деньги привалили.

— А кто делает деньги?

— Люди.

— Хорошо им. Наделают себе денег, накупят всего…

— Так не бывает. Все деньги находятся под контролем государства.

— А что такое государство?

— Ну как тебе сказать… — задумалась Алена.

— Царство, что ли, наше?

— Ах ты, мой проказник! — засмеялась Валя. — Мими, веди его мыть руки. Сейчас будем кушать. Я сегодня редиску молоденькую купила. Ты знаешь, что такое редиска?

— Конечно! Это маленькая морковка, — снисходительно пояснил Сашенька.

За ужином Валя молчала, о чем-то сосредоточенно думала, машинально ковыряя вилкой содержимое своей тарелки.

— А я сегодня стихотворение сочинила, — гордо сообщила Мими. — Хотите, прочитаю?

— Конечно, хотим! — обрадовалась Алена. — Читай!

Какое небо голубое!

И тут цветы, и там цветы!

Мне нравится, что мы с тобою

Живем все вместе — я и ты! —

вдохновенно продекламировала Мими и скромно потупила глаза в ожидании похвал.

— Умница! — оправдала ее надежды Алена. — Очень хорошее стихотворение. Рифма есть и настроение, а это уже половина успеха.

— А тебе, бабушка, понравилось?

— Да-да, конечно, — отрешенно покивала Валя.

— Но ты даже не слушала! — обиделась Мими. — Сидишь как чужая.

— Да! — решительно сказала Валя, как будто подводя итог своим долгим внутренним размышлениям. — Другого выхода у нас нет! Придется нам, ребята, продать половину участка в Ухтомской. Иначе не выбраться. А, Ален? Как ты считаешь? — повернулась она к дочери.

— Я уж давно об этом думаю, — призналась та. — Боялась только тебе говорить. А может, лучше тогда уж гараж с машиной?

— Машина наша никому не нужна, — отмахнулась Валя. — Я сама удивляюсь, как она до сих пор бегает. А без гаража ее где держать? За месяц заржавеет. Да и погреб у нас там. А самое главное, как без машины до Ухтомской добираться? На автобусе, метро, электричке и там пешком? С детьми, продуктами, урожаем? Да Фиса с Фунтиком. При таких мучениях никакой дачи не захочешь. Так что, как ни крути, а придется расстаться с половиной усадьбы. Хочешь ты этого или не хочешь…

Они горестно помолчали, не глядя друг на друга.

— Жалко, конечно, последнее у детей отнимать, а что делать? — первой заговорила Валя. — Зато погасим кредит в банке, сделаем ремонт, холодильник с телевизором поменяем, купим стиральную машину, приданое малышу справим, а остальное на книжку.

— Ну ты, мам, губы раскатала! — засмеялась Алена.

— А что? Сейчас, по весне, на землю самые цены. А мы-то сразу за Кольцевой! Каждая сотка на вес золота. Тут главное — не продешевить и на мошенников не напороться. Алешку надо соседского попросить, чтоб помог. Он хоть и студент еще, а парень толковый.

— Ой, мам, а как землю жалко! Все деревца наши, кустики!

— Не говори, дочка, и не рви ты мне сердце. Ведь каждый комочек в руках перетерла!

— Баба! Смотри, смотри! — закричал Сашенька.

Кошка Фиса, встав на задние лапы («На цырлы», — говорила Валя), и вытянувшись в струну, шарила по столу в безумной надежде наткнуться на что-нибудь вкусненькое. При этом она, как обычно, зажмурилась, видимо, полагая, что ежели не видит сама, то и ее дерзкие манипуляции остаются незамеченными. На сей раз Фисе повезло — в почти нетронутой Валиной тарелке она наткнулась на лакомый кусочек — сосиску и, подцепив ее острым когтем, ловко скинула на пол.

— Ах ты, проказница! Я вот тебе сейчас! — шуганула ее Валя.

Кошка Фиса с зажатой в зубах сосиской прыснула из кухни. Фунтик с отчаянным лаем метнулся следом. Сашенька радостно захохотал, а дверной звонок зашелся заливистой трелью.

— Господи! — сказала Валя. — Содом и Гоморра! Сумасшедший дом! Иди, Мими, посмотри, кто там.

Мими послушно отправилась в прихожую и через пару минут вернулась, ведя за собой незнакомую женщину.

— Добрый вечер! Меня зовут Надежда Никитична, — представилась та. — Я к вам по делу.

— Здравствуйте! — хором ответили хозяева и, переглянувшись, засмеялись.

— Поужинайте с нами, — пригласила Алена и потянула Сашеньку к себе на колени. — Иди на ручки, а тетя сядет на твое место.

— С удовольствием! — приняла приглашение гостья, окидывая Алену цепким взглядом.

— Мими, неси, детка, чистую тарелку и приборы, — распорядилась Валя.

— И салфетку, — напомнил Сашенька. — А то некоторые люди облизывают за столом пальцы. Ты не облизываешь?

— Иногда облизываю, — честно призналась Надежда Никитична.

— Это некрасиво, — укорил Сашенька. — Ты, что ли, хочешь завести глистов?

— А руки вы помыли? — поинтересовалась Мими.

— Нет, — устыдилась Надежда Никитична. — Я ведь не знала, что буду ужинать.

— Пойдемте, я вас провожу, — строго сказала Мими. — Когда приходишь с улицы, первым делом следует мыть руки.

— Да уймитесь вы уже, воспитатели! Дайте человеку поесть спокойно. — Валя поставила перед гостьей тарелку с макаронами, положила сбоку сосиски, придвинула поближе плошку с салатом. — У вас ткань с собой? Что вы собираетесь шить?

— Шить я ничего не собираюсь, — ответила странная посетительница. — Я мама Андрея. — И опять внимательно посмотрела на Алену.

Та застыла, ни жива ни мертва, крепко прижимая к себе Сашеньку, и мучительно покраснела.

— Какого Андрея? — спросила Валя, уже понимая, о ком идет речь.

— Андрея Шестакова, — охотно пояснила Надежда Никитична, ловко расправляясь с содержимым тарелки. — Отца нашего с вами будущего внука.

В воздухе повисла тишина. Кошка Фиса, вернувшись на кухню, села рядом с нежданной гостьей и уставилась на нее немигающим взглядом. А поскольку та не реагировала на немой призыв, деликатно тронула ее лапой, мол, имей совесть, поделись сосиской, здесь, кроме тебя, есть еще по меньшей мере два желающих.

Гостья оказалась человеком нежадным, поделилась сосиской и с Фисой, и с Фунтиком, скромно ожидающим своей доли, по-братски разломив ее пополам.

— Мой сын узнал про ваше несчастье, — сказала Надежда Никитична. — И хочет вам помочь.

— А как он узнал? — еще пуще зарделась Алена.

— Ему Кеша сказал, ваш заведующий. Викентий Палыч, — на всякий случай уточнила она, чтобы не оставалось никаких сомнений в источнике полученной информации, поскольку Алена так и сидела, широко распахнув глаза, и даже рот чуть-чуть приоткрыла от изумления. Ну кукла куклой!

— Давайте в комнату пройдем и там поговорим, — вмешалась Валя. — А Мими пока помоет посуду и накроет стол к чаю. А Сашенька ей поможет, правда, милый?

— Правда, — подтвердил Сашенька, сползая с Алениных коленей.

— Вот и отлично! — одобрила Надежда Никитична. — А я вам как раз торт большой принесла. Он в прихожей остался.

— Боюсь, что там остались одни только воспоминания, — кивнула Алена на сладкую парочку — Фису с Фунтиком — и поспешила в прихожую.

Мими с Сашенькой ринулись следом. Но опасения оказались напрасными — торт, большой, снежно-белый, украшенный поверху блестящими сочными вишнями, остался в неприкосновенности и был торжественно воздвигнут на середину стола.

— Ведь это такая компания — ничего без присмотра оставить нельзя, — посетовала Валя. — На Новый год целый противень бедрышек куриных запекла и сверху на плите оставила. Так Фиса все их на пол перекидала, а напоследок еще и противень с жиром опрокинула. Мы на этот грохот и прибежали.

— А зато они потом их долго ели, — заступился Сашенька, обнимая Фунтика за лобастую голову.

— Не даешь своих друзей в обиду? — улыбнулась Надежда Никитична.

— Не-а, — подтвердил Сашенька. — Мы дружная семейка!

— Вообще держать животных в доме не очень гигиенично, — заметила гостья, усаживаясь в кресло, которое Валя торопливо очистила для нее от игрушек и одежды. — Кошки везде лазят, по столу ходят. Собака с улицы грязь на лапах приносит…

— Наша Фиса никогда по столу не лазит, — с чувством возразила Мими. — А Фунтику мы после улицы лапы в тазике моем.

— А вы знаете, — вступила Алена, — я недавно прочитала удивительную вещь… — Она заметно волновалась, пальцы дрожали, и можно было только догадываться, какие невообразимые надежды множились сейчас в ее душе. — Оказывается, вероятность возникновения аллергии у детей, которые в первый год жизни тесно общаются как минимум с двумя животными, на семьдесят пять процентов меньше, чему тех, кто был лишен такой возможности. Причем, когда в доме одно животное, ничего не происходит. Странно, правда? Ведь всегда считалось, что ребенка, предрасположенного к аллергии, надо в первую очередь изолировать от животных. А теперь вот пишут, что дети, выросшие рядом с ними, значительно реже страдают от аллергических заболеваний. Появилось даже новое направление в медицине, приверженцы которого утверждают, что окружающая среда стала слишком чистой, а разные вакцинации и антибиотики так ослабили иммунитет, что расчистили дорогу аллергии и астме.

— Я надеюсь, ты не собираешься экспериментировать на собственном ребенке в смысле дестерилизации окружающей его среды? — поинтересовалась Надежда Никитична.

— Нет, ну что вы, — смутилась Алена. — Просто эта информация показалась мне любопытной. И думаю, в этом есть некоторый элемент истины. Ведь пишут же, что сельские дети гораздо здоровее городских еще и потому, что дышат деревенской пылью.

— Правда? — удивилась Надежда Никитична. — Впервые слышу. Ты, я вижу, много читаешь?

— Каждую свободную минуту, — подтвердила Валя. — Только вот минут-то этих у нее не больно много. От сна отрывает. А что касается стерильности… Мой дед был страшный чистюля. Овощи, фрукты тер щеткой, ошпаривал кипятком. Руки мыл сто раз на дню. И все время маялся животом. Раза три, наверное, лежал в инфекционном отделении…

— А что ты сейчас читаешь? — вернулась Надежда Никитична к интересующей ее теме.

— Сейчас? Да вот… — Алена обернулась, взяла с журнального столика книгу и протянула ее Надежде Никитичне.

«“Медицинские тесты”, издательство Джона Хопкинса, США», — прочитала та и удивленно подняла на нее глаза:

— Зачем тебе это?

— Здесь самые последние достижения, новейшие методы диагностики — очень интересно. Хотя вообще-то я хочу стать хирургом, — пояснила Алена. — Просто пока нет возможности заняться этим серьезно. Но я своего добьюсь…

Надежда Никитична увидела, как омрачилось Валино лицо, и сочла, что пора переходить к делу, ради которого она и появилась в этом доме.

— Ну что же, — вздохнула она, — как я уже сказала, мой сын узнал про ваше несчастье…

— А про какое именно несчастье узнал ваш сын? — изменившимся голосом спросила Алена, которой вдруг представилось, что Шестаков, услышав о ее беременности, прислал мать с требованием избавиться от ребенка.

— Про аферу с деньгами, устроенную твоей сестрой, — пояснила Надежда Никитична, сразу поняв, чего она так испугалась. — Он уполномочил меня передать вам деньги, чтобы вы смогли немедленно погасить кредит и забыть об этой неприятности как о кошмарном сне. — Она потянулась к сумочке. — Вот здесь семьдесят пять тысяч рублей.

Валя и Алена смотрели на нее как завороженные.

— Но нам нужно только пятьдесят тысяч, — первой очнулась Валя.

— Неизвестно, как там дело повернется, а вам предстоят и другие большие расходы.

— Мы не возьмем эти деньги, — сказала Алена. Она побелела как мел, будто ускользающие надежды увлекли за собой все краски жизни. — Я понимаю, он откупается этими деньгами от ребенка. Но пусть не волнуется! Я никогда, ни при каких обстоятельствах…

Голос ее предательски зазвенел и сорвался. В дверях показались перепуганные дети, и Валя, рукой подозвав их к себе, усадила рядом на диване.

— Он откупается, — лишила ее последних иллюзий Надежда Никитична, — зато мы с Николаем Ивановичем не собираемся отказываться от своего счастья. У меня два великовозрастных сына-шалопая, — повернулась она к Вале, — и ни одного внука. Я такая же бабушка, как и вы, и от своей кровиночки ни за что не откажусь. Так что вы, девочки, не пугайтесь. Вместе мы с любой бедой совладаем. А сейчас пойдемте пить чай.

Надежда Никитична решительно поднялась и направилась на кухню. «Дружная семейка» потянулась следом. На кухонном столе, сервированном к чаю, в плетеной хлебной корзинке, свернувшись на белой салфеточке тугим клубком, сладко спала кошка Фиса.

18

Надежда Никитична Шестакова была женщина властная, но умная, поэтому свои диктаторские замашки держала в узде. Иногда, правда, они вырывались на свободу, пробивая жесткий пласт самоограничений редкими ростками, которые, увы, тут же гибли под твердой пятой сыновей и мужа.

Если бы любовь к близкому человеку удалось разложить на составляющие, выявив причинно-следственные связи, стало бы совершенно очевидно, что Надежду Никитичну в роли матери и жены не любить просто невозможно.

Сорок пять лет замужней жизни научили ее золотому правилу: хочешь сохранить в семье мир и покой, смирись с недостатками домочадцев, которые ты не в силах искоренить. Если, конечно, не иметь в виду вещей, не совместимых с нормальной человеческой жизнью. Но справедливости ради следует отметить, что в этом смысле судьба ее пощадила: муж не пил, не бил, дети не кололись, над головой всегда была надежная крыша, в холодильнике вкусная еда, а в кошельке приличные деньги.

Однажды, правда, на заре семейных отношений, на долю Надежды Никитичны выпало весьма серьезное испытание: муж, Николай Иванович, как говорят в народе, «ушел налево». Узнав об этом от сердобольной соседки, она была потрясена до глубины души и оскорблена в лучших чувствах. Боль и ярость разрывали на куски ее сердце, но она оказалась достаточно мудрой, чтобы обойтись без ультиматумов и сцен и не загонять его в угол. И была вознаграждена сторицей — заблудший муж вернулся в лоно семьи, навсегда сохранив в душе неизгладимые чувства благодарности и вины.

Она бодро тащила воз бытовых проблем, и никто из домашних особо не стремился взять на себя роль пристяжного. Считалось, что ей нравится заниматься хозяйством. И это, несомненно, так и было. А иначе могла ли она, работая в солидной организации и занимая там определенную должность, достичь таких высот на семейном неблагодарном поприще?

Она свила уютное гнездо, неустанно украшая его и совершенствуя. На ее образцово-показательной кухне нельзя было пожрать на скорую руку — каждая трапеза превращалась в неторопливый маленький ритуал, от утреннего ароматного кофе до сытного семейного обеда и приема дорогих гостей. А любой гость в ее доме автоматически причислял себя к дорогим, поскольку не для постороннего же человека готовились все эти блюда, накрывался заморской скатертью стол, сверкали хрустальным блеском бокалы и перевязывались ленточками тугие накрахмаленные салфетки?

Она пекла невиданные торты, готовила замысловатые салаты и обожала красивую посуду и все эти милые штучки, изысканные пустячки, которые так украшают квартиру, ласкают взор и греют душу.

Но, таская сумки, воюя с пылью, стирая, гладя не уменьшающиеся груды белья и неустанно набивая утробы троих своих прожорливых мужиков, Надежда Никитична никогда не забывала о себе любимой. Не в этом ли заключался секрет ее неувядающей привлекательности?

Она стриглась у модного парикмахера, регулярно делала маникюр с педикюром, ходила в сауну и секцию «Здоровье» при местном спортивном клубе, своевременно посещала зубного врача и грамотно лечила немногочисленные, к счастью, недуги. Но, лелея собственное тело, Надежда Никитична всегда помнила о душе — много и с удовольствием читала, была в курсе политических, светских и культурных новостей, обожала путешествовать, посещала выставки, ярмарки и концерты и являлась страстной театралкой, не пропускающей ни одной премьеры. Муж и сыновья ее боготворили, эксплуатируя нещадно.

Конечно, были и в ее буднях горькие минуты, неблагодарные родственники, злокозненные коллеги, завистливые подруги и разные сложные обстоятельства, но Надежда Никитична умела отделять зерна от плевел и стряхивать у порога дома шелуху жизни.

Домашние заботы стряхнуть не получалось, да она и не пыталась этого делать и философски осмысливала каждую сердечную занозу, прежде чем вырвать ее твердой рукой или оставить, дать зарубцеваться.

Конечно, холостяцкое прозябание взрослых сыновей чрезвычайно ее огорчало. А еще больше печалило отсутствие внуков — Надежда Никитична страстно мечтала стать бабушкой. Она представляла, как прижимает к груди тяжелое теплое тельце, как при виде ее лица открывается в беззубой улыбке слюнявый ротик, таращатся круглые глазенки, а громкий рев, бессмысленный лепет и веселое гуканье звучали для нее одинаково дивной музыкой. А эти ручки с перевязочками, крохотные пальчики, судорожно сжимающиеся в кулачок, мягкая резиновая попка, которую только и можно целовать из соображений гигиены, эти розовые упругие пяточки, нежный пушок на тяжелой головке и слабый стебелек шейки…

Ах, как она хотела иметь внуков! Ну хотя бы одного! Толстого краснощекого бутуза-мальчишку или тоненькую девочку с льняными волосами, ласковую и игривую, словно шаловливый котенок. Уж она бы нашла для них силы и время: гуляла, кормила, заправляя ложечку с кашкой в распахнутый, как у птенца, ротик и аккуратно подбирая остатки с чумазого подбородка. Мыла в ярком корытце, поливая тельце теплой водичкой, укладывала в нарядную кроватку, обязательно под светлым пологом! И пела колыбельные песни:

Котик, серенький коток,

Котик, тепленький бочок.

Приди, котик, ночевать.

Нашу деточку качать.

Уж как я тому коту

За работу заплачу,

Дам кусочек пирога,

Бутылочку молока…

Уж она бы не стала раздраженно отмахиваться от бесконечных вопросов, терпеливо объясняя пытливому крохе огромный неведомый мир. И читала, читала, читала бы замечательные детские книжки с картинками, коих собрала уже целую библиотеку.

Но что она может сделать с двумя своими оболтусами? Ровным счетом ничего. Даже поговорить на запретную тему, поскольку это, видите ли, их личное дело. И вот теперь, когда сама судьба посылает ей сразу троих малышей, один из которых ее родной внук, она должна сделать вид, что ничего не происходит, и отойти в сторонку? «Нет, дорогой сыночек! Как говорится, накося выкуси! И можешь сколько угодно надувать свои небритые щеки». По всему видать, что это их с Николаем Ивановичем последний и единственный шанс, и уж она его не упустит, будьте уверены, использует на полную катушку.

А что ей еще остается? Мишка в Америке, и нарожай он там хоть дюжину ребятишек, ей до них через океан не дотянуться. И на Андрея надежда плохая, а может, и вовсе никакой. И жениться он теперь вряд ли захочет, и от ребенка шарахнулся как черт от ладана. А годы-то идут! А ведь уже не мальчик, хоть и дурак, прости Господи…

Алена эта ей понравилась. Пока только чисто внешне, конечно. И словам Викентия особой веры нет. На работе она, может, и ударница, а в кровать к больному прыгнула. Это как? Викентий-то за нее головой ручается, и допустим, он прав. Только вот слишком хорошо известно, чем на деле кончаются все эти мгновенно вспыхнувшие африканские страсти. Андрей уже один раз обжегся — до сих пор в себя прийти не может.

И в доме у них как будто чисто, но разбросанные повсюду вещи создают ощущение немыслимого беспорядка, а этого Надежда Никитична решительно не терпела. Она могла смириться с пылью — просто не замечать ее, и все дела, но захламленная кухня приводила ее в ярость. Она уже давно поняла, что быстрее и проще все сделать самой, чем постоянно дергать детей и мужа, получая в ответ гневную отповедь и нулевой результат. Да, уютный дом — это не просто. Но ребенок должен с детства приучаться к порядку, а иначе из него вырастет…

«А вот кто из него вырастет, одному только Богу известно», — усмехнулась Надежда Никитична. Вон Мишка с рождения ел на салфеточках, ножом и вилочкой, а попроси его стол накрыть? Хлеб на скатерть, ножа не существует как такового, колбасу порубил на газетке и вперед. Пока идет по квартире, везде отметится: куртку в кресло, галстук на стол, брюки на кровать, носки на коврик.

Андрей не такой. Тем более его покоробит бедлам в квартире. Если он, конечно, когда-нибудь появится в этом доме. А надо, чтоб появился. И надо, чтобы дом этот стал ему мил. И она очень постарается сделать для этого все невозможное и возможное. Уж у нее да не выйдет?

Надежда Никитична цену себе знала, верила в судьбу и считала, что все в жизни предопределено на небесах. Родилась она под знаком Рака в год Свиньи, и счастливое это сочетание, как она полагала, задало тон всей ее последующей жизни, явившись основой несомненного преуспевания прежде всего на семейном поприще. Имелся даже личный гороскоп, составленный астрологом-любителем, прочитав который Надежда Никитична была изумлена невероятным количеством совпадений и верностью оценок. Гороскоп этот она бережно хранила и время от времени перечитывала, то ли подтверждая правильность своих действий, то ли подпитываясь написанным и стараясь соответствовать привлекательному звездному образу:

«Вы можете быть виноградной лозой, — цитировал любитель заморского мэтра Грана Леви[1], — или опорой для этой лозы в зависимости от обстоятельств». Как марсианский мальчик Бредбери, принимающий тот облик, который хотят видеть в нем близкие люди, вы надеваете маску, приятную окружающим.

Все, за что беретесь, вы делаете с полной отдачей. Не выносите конфликтов и длительных размолвок. Сложные проблемы не заставят вас опустить руки, хотя порой вы действуете под влиянием порыва…

Уверенная в своей правоте, вы не станете спорить и возражать тем, кого любите, не забывая при этом народную мудрость: «Свинью всегда накормят, чтобы она стала жирной как раз к новогоднему столу». Вы легко позволите себя одурачить, безмятежно принимая свои неудачи и терпеливо снося недостатки других. Но под видимой слабостью вы скрываете волю и властность. Долг для вас превыше всего. Эта внутренняя сила столь велика, что ничто не сможет противостоять ей.

Интеллектуальная, чувствительная и ранимая, вы все равно остаетесь материалисткой, не чуждой эпикурейства. Изумительная хозяйка, вы создаете в доме особый микроклимат и позволяете мужу чувствовать себя главой семьи. Но если вы приняли какое-то решение, вас не остановит никто и ничто. Правда, прежде чем его принять, вы долго будете взвешивать все «за» и «против», и может возникнуть впечатление, что вы колеблетесь.

Вершина всех ваших жизненных устремлений — дети. Порой вы, словно хлопотливая наседка, излишне их опекаете, но всегда остаетесь терпеливой, любящей и самоотверженной матерью.

Недостатком является снисходительность к грязи, но ведь вы же все-таки свинья…»

19

В сентябре позвонила Вера Федоровна, сообщила, что объявилась Наталья — худущая, черная, как головешка, с короткой стрижкой.

— И кавалер у нее теперь новый, огромный, как трехстворчатый шкаф с антресолями. И мозгов на эту массу явно не хватает. Слово «здравствуйте» ему неведомо. Идет по коридору — не посторонится, я к стенке жмусь. Где она только находит их? Один другого краше…

— Знает, видно, места, — сдержанно произнесла Валя.

— Мне кажется, она на работу устроилась, — сменила неприятную тему Вера Федоровна. — Уходит каждое утро в половине восьмого вместе со своим бугаем. И раньше десяти вечера не возвращаются, а все больше за полночь. Может, на фирме какой, а он там охранником?

— Дай-то Бог, — вздохнула Валя. — Дай-то Бог… А вы не переживайте. Надолго он у нее не задержится. Уж не знаю, чем она их отпугивает…

— Да нет, этот-то как раз задержится надолго. Силком не оттащишь.

— Почему вы так думаете? — заинтересовалась Валя.

— Потому что это только одна новость, — продолжала интриговать Вера Федоровна, и в голосе у нее послышалось ликование. — А есть еще и вторая. Но я хочу ее пока приберечь. Боюсь сглазить.

— Судя по вашему голосу, новость неплохая? — осторожно полюбопытствовала Валя.

— Не то что неплохая, отличная новость, — подтвердила Вера Федоровна.

— Ну тогда скажите мне ее, и я порадуюсь вместе с вами, — взмолилась Валя. — Я не глазливая, и хорошими новостями меня жизнь не балует. Зато по своей мнительности последний сон потеряю — стану прикидывать так и эдак. Потому что, как ни крути, а выходит, вам во благо все, что моей Наталье худо.

— Ну вы уж скажете, — обиделась Вера Федоровна. — Неужели я произвела на вас такое впечатление?

— Я не то имею в виду, что вы ей зла желаете, а то, что вздохнете с облегчением, если она исчезнет из вашей жизни.

— Это так, — призналась Вера Федоровна. — Что уж тут лукавить? И вы должны меня понять…

— Я понимаю…

— Собственно, в этом и заключается моя новость.

— В чем? — ужаснулась Валя.

— Нет, нет! — заторопилась Вера Федоровна. — Ничего страшного! Наоборот! Я потому и сказала, боюсь, мол, сглазить, что уж больно чудесно все получается. Как в сказке.

— Ну уж говорите, не томите меня.

— Скажу! — решилась Вера Федоровна. — Мы-то с мужем и так, и эдак все обсудили, со всех сторон обвертели. Но знаете, пока с кем другим не поделишься, вроде и радость не в радость. В общем, приходит к нам молодой человек, серьезный такой, воспитанный. Менеджер из риелторской фирмы. И говорит, что один их солидный клиент хотел бы купить квартиру в нашем доме. А дом-то у нас, вы знаете, прямо за Моссоветом, самый центр, старая Москва, а тишина патриархальная, покой, безлюдье, двор зеленый. Говорят, ограду хотят поставить, охрану круглосуточную. Мы еще с мужем боялись, потянем ли. Ведь со всех жильцов начнут деньги вымогать, не посмотрят, что на пенсии. Сейчас разговор короткий. «Не нравится, — скажут, — поезжайте в дом престарелых, там все бесплатно». Вы слушаете?

— Конечно, а как же? Вы рассказывайте.

— Ну вот. А квартира-то у нас сами знаете какая. Стены в метр толщиной, окна огромные, потолки. Раньше ведь как строили? На века! По коридору на велосипеде можно кататься. Кухня, комнаты не чета нынешним клетушкам, одна кладовка чего стоит!

— Да, — согласилась Валя, — квартира ваша — лакомый кусочек. Сейчас и не за такие хоромы стариков на тот свет отправляют.

— Ну, мы с мужем пуганые вороны — сами себя боимся. Только здесь совсем другой расклад получается: сначала на наши счета переводятся деньги, а уже потом оформляются бумаги. Или же мы выбираем себе квартиру в пределах оговоренной суммы, вселяемся в нее и тогда уже продаем эту. Мы, естественно, предпочли второй вариант. Выбрали себе прекрасную двухкомнатную квартиру на Люсиновской улице, и у нас еще осталась приличная сумма на благоустройство и дальнейшую жизнь.

— А вы, случайно, не знаете, какой вариант предпочла Наталья? — осторожно спросила Валя.

— Боитесь, что польстится на большие деньги, просадит их и останется без кола без двора? — догадалась Вера Федоровна.

— Боюсь, — призналась Валя.

— Ну не полная же она идиотка!

— Иногда я в этом сомневаюсь, — горько усмехнулась Валя. — И потом, она же знает, что всегда сможет вернуться к нам…

— …и превратить вашу жизнь в ад.

— Но мы же ей не откажем.

— И между прочим, напрасно! — разгорячилась Вера Федоровна. — Если бы вы научились почаще отказывать, может, она и не распоясалась бы до такой степени.

— Ну что уж теперь говорить… А вы не могли бы ей посоветовать последовать вашему примеру? Взять небольшую квартиру и деньги?

— Да разве она станет со мной разговаривать? — удивилась Вера Федоровна. — У нее теперь есть другой советчик — Сережа, или Серый, как она его называет, что, кстати, очень точно отражает его сущность во всех отношениях. Так вот боюсь, что этот Серый предпочтет именно деньги и сделает все возможное, чтобы их получить.

— А как вышло, что они объявились одновременно с этим риелтором?

Вопрос этот мучил Валю с самого начала. Задавать его было страшно, но и смолчать она не могла.

— Думаете, это афера с целью завладеть нашей квартирой? Мы поначалу тоже опасались, пошли в риелторскую контору — все солидно, семь лет на рынке недвижимости, менеджер наш на хорошем счету. Так что это просто случайное совпадение. Я бы даже сказала, счастливое, потому что без ее участия ничего бы не вышло. А так и нам повезло, и ей, будем надеяться.

— Большие деньги приносят удачу только умному человеку, дураков они губят.

— Ну не такие уж это большие деньги.

— Чтобы жизнь свою пустить под откос, вполне достаточные.

— А сами вы с ней поговорить не хотите? — предложила Вера Федоровна. — Может, она с этой суммы возвратит то, что украла?

— Нет, — сказала Валя, — никогда она нам ничего не вернет. Я свою дочь хорошо знаю. Она и разговаривать со мной не станет. Сейчас, во всяком случае. Объявится, когда снова на мель сядет. И ждать этого, как я полагаю, осталось не так долго. Я лучше с этим вашим менеджером поговорю. Дадите мне его координаты?

Менеджер риелторской фирмы оказался действительно очень серьезным молодым человеком. Внимательно выслушав Валю, он помолчал, постукивая по столу пальцами и, видимо, обдумывая полученную информацию.

— Вы должны понимать, — наконец заговорил он, — что мы не можем влиять на решения клиентов — у нас нет таких механизмов, и это их сугубо личное дело. А покупателю квартиры абсолютно наплевать на дальнейшую судьбу ее бывших владельцев, если он честно выполнил свою часть договора и заплатил деньги. А в данном случае покупатель человек хоть и добросовестный, но к благотворительности абсолютно не склонный. Это мое личное впечатление. Это я к тому, если вам захочется лично с ним встретиться.

— А я-то рассчитывала…

— Даже не надейтесь. Вряд ли вам вообще удалось бы до него добраться. Но даже в этом невероятном случае он не станет морочить себе голову вашими проблемами.

— Значит, выхода нет?

— Ваша дочь должна принять самостоятельное решение, — развел руками менеджер. — Каждый сам хозяин своей судьбы.

— Да если бы это была только ее судьба — полбеды! — в сердцах сказала Валя. — Но ведь двое детей, а я не вечная…

— Но почему вы так уверены, что она предпочтет деньги? А получив их, не купит себе квартиру? Да хотя бы ту же комнату в коммуналке. Ну не бомжом же ей становиться! И прописка нужна. Ведь она же не сумасшедшая! Тем более вы говорите, у нее двое детей.

— Много она думает о своих детях! — вырвалось у Вали, и она, вдруг подавшись к этому совершенно незнакомому, чужому человеку, сказала ему то, в чем никогда бы не призналась даже себе самой: — Я боюсь, что Наталья промотает все деньги, вернется к нам и превратит в кошмар нашу жизнь. Наши жизни, — поправилась она. — И мою, и Ленкину, и несчастных детей. А мне этот воз уже не потянуть. Раздавит он меня и дальше поедет…

20

«Все имеет свой конец, свое начало», — сказал поэт и был абсолютно прав. Пришел конец и Валиной машине — старушка полностью выработала свой жизненный ресурс и реанимации, увы, не подлежала. Теперь это была просто груда ржавого железа, годная только в металлолом. Странно, что она вообще продержалась так долго.

Водить машину Валю научил муж ее Слава, а права она получила уже после его загадочного исчезновения. По Москве, правда, не ездила, только на дачу. Боялась скопления транспорта, хаотичного движения, которое с каждым годом становилось все интенсивнее, неожиданной поломки. Вставали рано, в четыре утра, грузили вещи, сонных детей, тихо ехали пустыми спящими улицами.

Обслуживал машину приятель Славы, Сашка, а теперь уже Александр Васильевич, автомеханик из того же правительственного гаража, осматривал, подмазывал, подтягивал, менял, что нужно, дважды в год — в апреле, перед началом дачного сезона, и в октябре, по его закрытии. Помогал бескорыстно, по старой дружбе. Правда, однажды, много лет назад, вспыхнуло между ними некое чувство. А вернее, затеплилось. Но тут же и погасло, не успев толком разгореться, что, впрочем, не помешало им сохранить ровные, приязненные отношения.

На сей раз прогноз оказался неутешительным.

— Все, Валя, — сказал Александр Васильевич, — отбегалась твоя рухлядь. Я, конечно, могу ее наладить, но не гарантирую, что до дачи доедете без приключений. Встанете посреди дороги, что будешь делать? А ремонтировать капитально — себе дороже. Легче новую купить. Кузов проржавел, отслужила она свое. На запчасти и то не возьмешь. Сдавай в утиль. — И виновато развел руками.

Это был удар ниже пояса. Ведь несчастья, даже ожидаемые, все равно наваливаются неожиданно, как снежный ком, выбивая из привычной колеи. А внезапная потеря машины вызывает особое потрясение, ведомое лишь автовладельцам, скоропостижно лишившимся средства передвижения, перешедшего вдруг в разряд недосягаемой роскоши.

В коридоре высилась груда вещей, собранных для дачи, да плюс банки пустые в гараже и Алена беременная, ей сейчас только тяжести и таскать. Ну не такси же нанимать на всю зарплату! Хотя по нынешним ценам и зарплаты никакой не хватит.

— Да не кручинься ты так, Валентина, — сказал Александр Васильевич. — Перевезу я вас с оказией. Вот только со своими дачниками управлюсь…

И Валя приготовилась ждать оказии, но помощь пришла гораздо раньше и совсем с другой стороны.

Надежда Никитична в новой ситуации освоилась быстро и полностью укрепилась в своих правах. «Дружная семейка» оказалась благодатным полем для ее кипучей деятельности и властной натуры. Здесь не требовалось себя ломать, подстраиваясь под чужие настроения и амбиции. С ее мнением считались, к словам прислушивались и наставления выполняли беспрекословно. И дело было не только в том, что, дав деньги, она могла указать, как их истратить. Просто все проблемы рядом с ней больше не казались неразрешимыми, обиды непростительными, а дела неподъемными. Это ведь генералам подчиняешься по необходимости, а Деду Морозу — с большим удовольствием.

Дети ее обожали за неподдельный интерес, подарки и диковинные, всегда новые торты, которые она приносила. Фунтик — за сахарные косточки. Валя — за то, что впервые за долгие годы могла немного расслабиться, опереться на чье-то плечо, сняв с себя часть непосильного груза. Алене Надежда Никитична нравилась, просто потому что… нравилась и все, а вовсе не из-за того, что была мамой Андрея. И только кошка Фиса не скрывала своего презрительно-высокомерного пренебрежения.

Выслушав расстроенную Валю, Надежда Никитична не стала долгими раздумьями усугублять ее душевные страдания, а немедленно сняла их, как обычно, высветив неприятность чуть под другим углом.

— Беда серьезная, — согласилась она, — но не смертельная. Обещаю вам, что на следующей неделе перевезем все вещи. И будете все лето ездить налегке, как белые люди. Даже продукты таскать не надо: теперь и в Ухтомской все можно купить не хуже, чем в Москве. А то и получше. Две остановки на электричке от Выхина — велико ли дело? Раз-два и на месте! Еще и порадуетесь, что не придется больше в пробках париться. А с машиной этой один расход и головная боль. Отбегалась, и слава Богу!

— Как это у вас получается? — подивилась Валя. — Любую проблему так повернете, что вроде это и не проблема вовсе, а даже как бы и благо?

— Если бы любую! — вздохнула Надежда Никитична. — Но в данном-то случае так оно и есть. В конце мая, как только Мими закончит учиться, перевезем Алену с детьми на все лето…

— У меня декрет только в августе… — начала было Алена.

Но обескуражить Надежду Никитичну было не так-то просто.

— Возьмешь за свой счет, — отмахнулась она. — Тебе сейчас надо за городом жить, чистым воздухом дышать, а не в Москве загазованной задыхаться. Да еще, не дай Бог, заразу какую-нибудь подцепишь от своих бомжей. Хотя какая там у вас природа, в Ухтомской? Одно название, что дача. Может, к нам поедем? Вот уж где красота и покой!

— Спасибо, Надежда Никитична, — отказалась Алена. — Лучше вы к нам приезжайте. У нас просторно — два дома. И ульи, и курочки, и козы у Нюрки. Хорошо!

— Обязательно приеду и Николая Иваныча своего привезу, — пообещала та.

— Плохо только, что ты все лето не будешь наблюдаться в женской консультации, — посетовала Валя. — Не нравится мне это. Мало ли что может случиться, не приведи Господи.

— Ничего не случится! — отмахнулась Надежда Никитична. — Она здоровая молодая женщина. Ей сейчас воздух нужен, солнце и питание полноценное. А в сентябре перевезем на зимние квартиры, к врачам поближе.

— Мими нужно к школе готовить…

— Значит, в конце августа.

А пока требовалось уговорить Андрея сесть за баранку. Но как ни билась Надежда Никитична, тот стоял насмерть и взять на себя роль извозчика категорически отказался.

— Уперся рогом, — сообщила она мужу. — Придется тебе, Коля.

Николай Иванович на все предложения жены обычно отвечал «нет».

— Ну нет, так нет, — легко сдавалась Надежда Никитична.

Однако через какое-то время он либо соглашался с предложением, либо выдавал его за свою оригинальную идею. Надежда Никитична мужа никогда не уличала, а идеи оперативно претворяла в жизнь. Потому что, когда Николай Иванович говорил: «А не сделать ли нам то-то и то-то?» — это означало: «Давай, Надюша! Вперед и с песней!» Делала всегда она — муж давал ценные указания, руководил процессом и критиковал.

— Николаша у нас теоретик, — говорила Надежда Никитична.

И на сей раз Николай Иванович остался верен себе, хотя и в некотором роде любопытствовал, что за пассия уложила Андрюшку в постель, да еще и ребенка собирается ему родить.

А дальше все развивалось по обычной схеме.

— Почему в этом доме все решается за моей спиной?! — кипятился глава семьи. — Ты меня спросила: «Коля, как у тебя со временем? Может быть, ты занят? Куда-то едешь, с кем-то встречаешься, идешь в налоговую инспекцию?» Но нет! Все здесь делают, как им удобно! А Коля — он же ишак! Получил команду и вези без рассуждений!

— Да, — повинилась Надежда Никитична. — Ты абсолютно прав. Я не должна была договариваться без твоего согласия. Извини меня, пожалуйста. Я возьму такси и без всяких проблем перевезу их на дачу.

— Я вовсе не отказываюсь их везти, — еще больше раздражился Николай Иванович. — Просто говорю, что нельзя думать исключительно о своих проблемах, полностью сбрасывая меня со счетов!

— Конечно! — горячо согласилась Надежда Никитична. — Тем более что не столь уж это серьезные проблемы, чтобы морочить голову такому занятому человеку, как ты. Занимайся своими делами, я все прекрасно решу сама. Не надо было даже тревожить тебя по таким пустякам!

— Не смей так со мной разговаривать! — возмутился Николай Иванович. — «Занимайся своими делами»! Я что, не могу отвезти их на дачу? Вечно ты устраиваешь трагедии на пустом месте! Сказал — отвезу, значит, все!

— Что за шум, а драки нету? — осведомился заспанный Мишка, появляясь на кухне.

— Никакого шума, — успокоила Надежда Никитична. — Просто папа хочет отвезти Алену со всем ее семейством на дачу.

— Ничего я не хочу! — мгновенно отрекся Николай Иванович. — Я что, больной?! Она будет генерировать свои дурацкие прожекты, а я должен претворять их в жизнь! И главное, без моего ведома! Да я лучше дома на диване полежу!

«Как я неосторожна со словами, — подумала Надежда Никитична. — Теперь придется идти по второму кругу».

Но по второму кругу идти не пришлось, потому что Мишка охотно вызвался поработать шофером и перед отъездом взглянуть на мать своего будущего племянника.

Звонок разорвал тишину, и Алена вздрогнула всем телом. Со вчерашнего вечера она мучилась вопросом, кто повезет их на дачу — Николай Иванович или… Гнала эти мысли, понимая, что Андрея больше не будет в ее жизни, и все же снова и снова возвращалась к ним и думала: «А вдруг…»

— Привет честной компании! — весело пробасил Мишка, вваливаясь в квартиру и с любопытством оглядывая высыпавшую в коридор «дружную семейку».

— Мой старший сын Михаил, — представила Надежда Никитична.

— Та-ак, — протянул тот, оглядывая сваленную в коридоре груду вещей. — Одним рейсом здесь не обойтись. Давай, мать, сначала тебя отвезем с Валентиной Петровной и ребятами, потом заберу Алену и оставшиеся вещи. А вы нам пока на даче пожрать приготовите. О’кей?

Алена смотрела на него во все глаза, пытаясь отыскать знакомые черты, уловить малейшее сходство между братьями. Но они были абсолютно разными: Андрей, высокий, сероглазый, с тренированной спортивной фигурой и вечно недовольным лицом, и шумный коренастый Мишка с явно намечающимся упругим брюшком и веселыми карими глазами. Для друзей и родных он обречен был до гробовой доски оставаться не Михаилом и тем паче Михал Николаичем, а именно Мишкой — доброжелательным, спокойным и неуправляемым.

— А у меня сегодня день рождения, — сообщил он Алене, когда, уложив оставшиеся вещи, они загнали в машину Фунтика и выехали со двора. — Можешь поздравить.

— Ой, — огорчилась та, — как обидно! Мы вам своим переездом все карты спутали.

— Да, — согласился Мишка. — Теперь вы у меня в неоплатном долгу.

Они, улыбаясь, посмотрели друг на друга.

Алена порылась в сумочке и достала маленький образок.

— Вот, — сказала она, протягивая его Мишке. — Возьмите в подарок. Вы ведь врач? Пусть он принесет вам удачу.

— А кто это? — Мишка взял образок и, мельком глянув, не отрываясь от дороги, положил в нагрудный карман рубашки.

— Сан-Рокко, или Святой Рох, — пояснила Алена. — Считается покровителем аптекарей, врачей, садоводов, больниц и собак.

— Все, что нужно. И за какие же доблести его канонизировали?

— Он родился во Франции в четырнадцатом веке, и Господь при рождении отметил его красным крестом на груди. После смерти своего отца-губернатора он раздал все имущество бедным и в одежде пилигрима ушел в Италию, где в это время свирепствовала чума. Рокко лечил людей целебными травами и осенял крестным знамением. И больные чудесным образом выздоравливали. Но потом он сам заразился чумой и умирал в лесу в заброшенной хижине. Его спасла собака. Она приносила ему еду и зализывала язвы. Поправившись, он вернулся во Францию, но там его приняли за шпиона и бросили в тюрьму, начальником которой был его родной дядя. Но Рокко не открыл своего благородного происхождения и через пять лет умер в своей камере. А после смерти все увидели чудотворный крест у него на груди и поняли, кто это был. Тогда его объявили святым и всегда изображали с собакой.

— Откуда ты все это знаешь?

— Прочитала в Справочнике по лечебной косметике швейцарской компании «Вавасан», — улыбнулась Алена. — И подумала, что это просто мой персональный покровитель.

— Стало быть, подарила мне самое дорогое? — Мишка остановился на светофоре, достал образок и еще раз внимательно посмотрел на него. — Ну спасибо, коли так, — сказал он, вновь убирая подарок, и плавно тронул машину с места. — А ты, мать говорила, тоже хочешь стать врачом?

— Хочу, — пожала она плечами, — но теперь уж точно не стану.

— А что так?

— Ну как же? — удивилась Алена. — Работать надо. Маму же я не брошу с тремя детьми.

— А что же твоя сестра…

— Давайте лучше о вас поговорим.

— Можешь говорить мне ты, — милостиво разрешил Мишка.

— Хорошо. Расскажи, как ты оказался в Америке?

— Сбежал в трюме торгового судна.

— А если серьезно?

— Началось это в доисторические времена, — тоном сказочника заговорил Мишка. — Участвовал я тогда в конкурсе «Лучший терапевт Советского Союза» и познакомился там с двумя очень талантливыми ребятами. Прямые были кандидаты на первое место. А занял его я. И не потому, что был лучшим. Наверное, комиссии больше понравился. Я ведь чертовски привлекателен, не находишь?

— Несомненно, — улыбнулась Алена.

— Ну и вроде открылась передо мной широкая дорога, светлый путь — начал работать в Тореевской клинике в Первом меде, писать диссертацию. А удовлетворения никакого — связан по рукам и ногам, пукнуть не мог без согласования с вышестоящими начальниками.

А оба моих товарища уехали тем временем за кордон — один в Израиль, другой, Сашка, в Штаты. Он до этого в кардиоцентре работал, много печатался, стал известен и получил приглашение в одну частную клинику. А потом и меня позвал.

Дал я подписку, что вернусь (без этого не пускали), и поехал сдавать экзамены. Определил меня Сашка на постой к своему богатенькому пациенту. Я у того двор подметал, машину мыл, чинил кой-чего по мелочи, а он меня за это кормил и покупал учебники.

— А я бы не сумела уехать в другую страну. Даже представить себе не могу. Наверное, для этого надо быть немного авантюристом.

— А знаешь, как я свои первые деньги заработал? Мне тогда лет двенадцать было. Недалеко от нашей дачи перекрыли на ремонт Щелковское шоссе, а километра за полтора щит поставили со схемой объезда. Мы с пацанами этот щит похерили, а схему на бумажки перерисовали. Подъедет водитель к разрытому участку и встанет в растерянности. А мы тут как тут — пожалуйте, дяденька, план объезда за десять рублей. Большие по тем временам деньги, а что делать? Ехать-то надо!

— Предприимчивый ты парень, — подивилась Алена. — А как же тебе удалось остаться в Америке? Ты же давал подписку?

— Был момент, когда я чуть не сломался. После учебы взяли меня практикантом в Пуперовскую клинику. Работал сутками, как папа Карло: принимал, раздевал, диагностировал, лечил. И никто надо мной не стоял — ни совета, ни помощи. Зато за любой промах отвечал по полной программе. И знаешь, что меня тогда удержало на плаву? Я человек, вникающий в чужую боль. Не могу просто прийти и уйти, понимаешь? Три года я так пахал, потом сдал экзамены — и все, тишина. Никуда меня не брали, ни одного приглашения. Жил как нищий, сходил с ума. Родителям не писал, не звонил. Думал, пусть лучше считают меня неблагодарной свиньей, чем узнают, что я здесь гибну. И вот когда я совсем уже отчаялся, пришло приглашение из маленькой частной клиники в Нью-Джерси. Теперь у меня есть все: деньги, имя, дом. Час моих лекций стоит две с половиной тысячи долларов. Родители могут гордиться таким сыном, как ты считаешь? — подмигнул он Алене.

— Вполне!

— Тебя не укачало? — забеспокоился Мишка, заметив, что она прижала руку к горлу.

— Подташнивает немного, но это токсикоз.

— Я тебе пришлю хороших таблеток.

— Да пока они дойдут, я уже родить успею, — засмеялась Алена.

— Не успеешь, — заверил Мишка, — я завтра улетаю.

— Все равно не надо, — отказалась Алена. — Не хочу пить лекарства. Пусть все будет естественно. Не так уж я и страдаю.

— А знаешь, — оживился Мишка, — я тебе оставлю координаты одной своей знакомой. Как с дачи вернешься, сразу ей позвони. Скажешь, что от меня. Мы с ней вместе в школе учились, за одной партой сидели. Она сейчас занимается биорезонансной диагностикой. Знаешь, что это такое?

— Догадываюсь.

— Главное, что Агнесса не станет пичкать тебя лекарствами. Только гомеопатия, витамины и диета, исключающая пищевые аллергены. Будешь как новенькая.

— А я читала, что американские ученые обнаружили, будто витамины сокращают жизнь человека примерно на десять лет.

— Правда? Впервые слышу. Но вообще она толковая баба, кандидат медицинских наук, стажировалась во Франции и все такое. Так что доверять ей можешь безоговорочно.

21

В какой момент своей жизни Агнесса Полищук из талантливого специалиста превратилась в ненасытную стяжательницу — неизвестно, но когда Алена, вернувшись в конце августа с дачи, ей позвонила, метаморфоза уже произошла.

Сначала появился страх. Заронили его два приятных молодых человека. Они пришли к ней в офис и сказали, что наслышаны про ее метод и восхищены его результатами. У них тоже есть свои оригинальные идеи и кое-какая аппаратура, но сегодня так трудно пробиться. Да и зачем, собственно, биться, если уже сейчас сразу можно ковать совсем неплохие деньги. Для этого нужно просто объединиться — и вся недолга. Жаль, если она не согласится. Это ведь налаживать собственное дело трудно, а потерять его ничего не стоит. Хорошо еще, если при этом удастся сохранить жизнь или хотя бы здоровье, что тоже немаловажно. Потому что какая же жизнь у калеки? Или, допустим, дети. У нее ведь, кажется, дочка? Но это все так, к слову. Не стоило и говорить. Их триумвират обречен исключительно на успех. А схема самая простая: своих многочисленных клиентов она направляет к ним для углубленного исследования, а дальше уже дело техники, потому что есть вещи, ради которых человек пойдет на все.

— У вас есть лопата? — напоследок спросили гости.

— Зачем? — растерялась Агнесса.

— Чтобы грести деньги! — весело засмеялись молодые люди, но глаза смотрели холодно и жестко.

Схема действительно оказалась очень простой. Она добросовестно выполняла привычную работу, после чего передавала пациента «ассистентам».

— Дальнейшее обследование требует специальной аппаратуры, — говорила она.

И жертва доверчиво устремлялась в распахнутые объятия шарлатанов, летела, как бабочка на огонь, с надеждой во взоре, ибо нет на земле таких денег, которые даже трижды скупой пожалел бы на свое здоровье.

Агнесса не задавалась вопросом, что происходит за стеной соседнего кабинета. Она исправно получала свою долю, и постепенно страх, неловкость и стыд сменились чувством глубокого удовлетворения и даже неким азартом, поскольку чем больше страждущих алкало помощи, тем полноводнее становился зеленый ручеек, струящийся в ее карманы. А сколько нужно денег, чтобы насытить наконец пустую душу? Несть числа…

— Надежда Никитична? — Алена старалась держать себя в руках, но горло сдавило волнение, и голос предательски дрогнул.

— Что случилось? — мгновенно уловила ее состояние потенциальная свекровь. — Где ты?

— Здесь, неподалеку. Можно мне зайти? Не хочу, чтобы слышали мама и дети.

— Ну естественно! О чем речь?! — Она понизила голос, прикрывая трубку ладонью, и оглянулась через плечо.

Андрей жадно ел борщ, обжигаясь и жмурясь от удовольствия. Обвинений в том, что ситуация спланирована заранее, можно было не опасаться: приехал он без предупреждения, ввалился минут пятнадцать назад и прямо с порога весело заявил:

— Ма, я голодный как волк!

Конечно, она не рассчитывала, что при виде беременной Алены в холодном сердце сына вдруг прорастут нежные всходы запоздалой любви, но немного обескуражить его хотела.

— Кто звонил? — поинтересовался Андрей.

— Соседка, — мгновенно нашлась Надежда Никитична.

— А что у нее случилось?

— Ничего! Почему у нее что-то должно случиться?

— Ну ты же сама возопила на всю квартиру: «Что случилось?!»

— Ах это! Внук у нее импульсивный мальчик. Представляешь, дед задремал на диване перед телевизором, а он шарахнул его стулом по голове и отбил кусочек зуба.

— Пьяный, что ли?

— Кто? Дед?

— Внук! При чем же тут дед?

— Да ему всего четыре года!

— Кому? Внуку?

— Ну, не деду же!

— За что же он так не любит своего дедушку?

— Да он просто играл!

— Ах это теперь игры такие у малышей, — развеселился Андрей. — А я и не знал. И ты, стало быть, мечтаешь о подобной участи?

— Если чей-то неуравновешенный ребенок случайно ударил дедушку стулом, — холодно произнесла Надежда Никитична, — это еще не значит, что мы с отцом откажемся от идеи иметь собственных внуков.

— Следуя твоей логике, можно выдернуть с улицы любого беспризорника и счесть его своим гипотетическим внуком.

— Лучше взять с улицы беспризорника, чем отказаться от собственного сына.

— Какого сына, ма?! О чем ты! Где доказательства…

— Давай не будем начинать все сначала, — отмахнулась Надежда Никитична, досадуя, что этот разговор зашел так некстати. — Ешь зразы.

— Это ж надо так обидеть блюдо, — подивился Андрей, с облегчением меняя щекотливую тему, и придвинул поближе тарелку с румяными сочными котлетами. — От такого названия последний аппетит пропадает.

— Не хочешь — не ешь. Никто не неволит.

— Еще как хочу!

— Тогда не выпендривайся.

Но тут прозвенел звонок, и Надежда Никитична отправилась открывать дверь, мучимая запоздалыми сомнениями, нужны ли Алене на сносях подобные совершенно непредсказуемые сюрпризы.

Алена была так явно расстроена, что Надежда Никитична испугалась.

— Господи, моя девочка, что случилось?! — кинулась она к ней, помогая снять широкую Валину куртку.

— Случилось, — подтвердила Алена. — Сейчас я вам все расскажу. Николай Иванович дома?

— Николай с утра уехал в Касимов за каким-то своим оборудованием, а дома… Андрей. Я не стала говорить тебе по телефону, побоялась, что не захочешь подняться.

— А Андрей знает?..

— Нет, — повинилась Надежда Никитична. — Я и ему не сказала. Даже не знаю, из каких соображений…

— Наверное, испугались, что сразу убежит, — усмехнулась Алена.

— Он там обедает на кухне. Хочешь, пойдем в комнату?

— Да нет, — сказала Алена, — нельзя же всю жизнь прятать голову под крыло. Когда-то надо расставить все точки над i и больше к этому не возвращаться.

И, не дожидаясь, пока Надежда Никитична осмыслит информацию, она решительно прошла к кухне и прямо с порога зазвеневшим вдруг голосом произнесла:

— Здравствуй, Андрей!

Тот вскинул голову и застыл с открытым ртом. С вилки сорвался и шлепнулся в тарелку кусочек зразы.

На его мгновенно поглупевшем лице, сменяя друг друга, отразились испуг, затем растерянность, мелькнула досада и наконец разлилось холодное отчуждение. Он сунул в рот вилку, обнаружил, что та пуста, и раздраженно отшвырнул ее прочь. И если у Алены еще и оставались какие-то иллюзии, то именно в этот момент им суждено было развеяться окончательно.

— Андрей, давай объяснимся раз и навсегда, — сказала она и, увидев, что он поморщился, заторопилась: — Я не держу на тебя зла. Напротив, чрезвычайно признательна, что ты подарил мне ребенка. Это правда, поверь. В отчаянную минуту твои деньги спасли нас от большой беды. Я этого никогда не забуду и, как только сумею, постараюсь вернуть долги. Так что я кругом благодарна и не имею к тебе никаких претензий. Да и какие могут быть претензии? Это мой ребенок, и обещаю, что никогда в жизни мы не нарушим твоего покоя.

— Что значит твой? — тут же поднялся на защиту собственных прав Андрей. — Ты что, понесла от Святого Духа?

«Вот болван! — с досадой подумала Надежда Никитична. — Весь в отца».

— Нет, конечно, — мягко сказала Алена. — Ты успокойся…

— Вот только не надо говорить со мной как с буйно помешанным!

— Я просто не понимаю, отчего ты злишься, — пожала она плечами. — Мне от тебя ничего не надо.

— А я тебе ничего и не предлагаю. Речь идет о ребенке.

— В каком смысле? — растерялась Алена.

— В самом прямом. Это и мой ребенок тоже, и я не собираюсь от него отказываться.

— Вот и отлично! — вмешалась Надежда Никитична. — А пока дай ей перекусить и рассказать наконец, что случилось.

— Да ради Бога! — поднялся он, резко отодвигая тарелку.

— Останься, Андрей, — попросила Алена и даже за руку его придержала. — Я хочу, чтобы ты тоже послушал.

Он демонстративно отдернул руку, но все же сел с видом мученика. И Алена начала рассказывать, так и не прикоснувшись к борщу, поставленному перед ней Надеждой Никитичной.

— В начале беременности меня мучил ужасный токсикоз. И я обратилась к одной женщине, врачу, которая занимается биорезонансной диагностикой.

— А что это такое? — спросила Надежда Никитична.

— Это когда специальным аппаратом, по-моему, аппарат Фоля он называется, улавливают биоимпульсы организма. Прикрепляют металлические стержни к точкам на руках и ногах, а стрелка показывает допустимый диапазон. И врач таким образом определяет состояние органов и выявляет пищевые аллергены. Тогда мне действительно сняли токсикоз. А может, он к тому времени и сам прошел.

— А я и знать ничего не знала, — упрекнула Надежда Никитична.

— Да я и была-то там всего два раза, еще в мае. А потом зашла в конце августа и думать забыла об этой биорезонансной диагностике. И никогда бы не вспомнила, если бы Агнесса Михайловна…

— Кто это?

— Врач, которая со мной занималась. Она мне на днях позвонила и попросила прийти. Так настойчиво, что отказаться было просто неудобно.

— А если в следующий раз тебя так же настойчиво попросят сигануть с десятого этажа? — полюбопытствовал Андрей.

— Сигану, конечно, какие вопросы? Ты подожди, — остановила она его, — у тебя еще будет возможность блеснуть красноречием. В общем, слово за слово, спрашивает она меня о самочувствии. Я отвечаю, мол, все в порядке, только спина немного побаливает, поясница. Она очень озаботилась. «Так, — говорит, — я и думала». Стала меня расспрашивать, головой качает, хмурится. А потом говорит, что ее аппарат в данном случае бессилен, нужно более серьезное обследование и совсем другая аппаратура. Но не надо отчаиваться, потому что все это имеется у ее коллег в соседнем кабинете. Я перепугалась и, конечно, пошла за ней ничтоже сумняшеся.

— Куда?

— В этот самый соседний кабинет. Там оказались два парня, очень внимательных, в белых халатах, все честь по чести, какие-то приборы, сплошная латынь, все очень серьезно, диагноз неутешительный, угроза ребенку, но давайте не падать духом, убедимся на сто процентов, проверим на генном уровне, сделаем анализ ДНК. Триста долларов все удовольствие. Я уже ни жива ни мертва, голова кругом, готова на все. Взяли кровь, срезали ногти, прядь волос. Велели прийти за результатом и с деньгами на следующий день — время не терпит. Я ночь не спала, дома, конечно, ничего не сказала, сняла деньги с книжки и пошла. Вот тут они меня и огорошили. «Мужайтесь, — говорят, — у вас саркома пятого позвонка».

— О Боже! — выдохнула Надежда Никитична.

— «Нужно, — говорят, — немедленно купировать процесс, иначе ребенок погибнет. Но мы решим проблему. Это будет стоить тысячу долларов. А когда родите, займемся вашим позвоночником. Главное, не паниковать — мы вам поможем. При одном условии — к другим врачам не обращаться и четко выполнять все наши требования, иначе неминучая смерть. А первым делом будем вас в церкви отчитывать, поскольку сначала нужно очистить душу от скверны и только потом лечить тело».

— Боже мой, моя девочка!.. — начала было причитать Надежда Никитична.

— Подожди, мать! — резко оборвал ее Андрей и развернулся к Алене: — Послушай, ты что? Полная дура? Зачем ты туда поперлась? Кто дал тебе адрес?

— Ваш Миша настоятельно посоветовал.

— Мишка?! Вот мудак!

— Перестань, Андрей! — возмутилась Надежда Никитична. — Что толку сейчас потрясать кулаками, когда такая беда?!

— Какая беда?! Я просто не могу понять, как образованная современная женщина клюет на средневековые бредни!

— Так ты думаешь, что это афера? — изумилась Надежда Никитична.

— А ты думаешь, саркома пятого позвонка? Как можно было попасться на эту удочку? — повернулся он к Алене. — Или ты пришла за деньгами?

— Ну что ты городишь! — вступилась Надежда Никитична. — Что же здесь непонятного? Ведь они использовали ключевые слова — смертельная болезнь, жизнь ребенка. И все — человек полностью парализован. Удивительно, что она смогла усомниться и уйти из-под их власти уже на этом этапе!

— Там остались мои волосы, — сказала Алена. — Боюсь, как бы они не использовали их мне во вред.

— А как, по-твоему, они могут их использовать? — саркастически осведомился Андрей. — Сплетут удавку и повесятся от отчаяния тебе назло?

— Ну есть же черная магия. Ведь есть? Ты же не станешь этого отрицать.

— Я сама туда поеду, — решительно заявила Надежда Никитична. — Заберу волосы и пригрожу им…

— Давай, мать, без самодеятельности, — поморщился Андрей. — Ты что, не понимаешь? Это же своего рода мафия! Качают деньги из богатеньких дурачков. Но не брезгуют и бедными дурочками, — покосился он на Алену. — А ты у нас женщина впечатлительная и к паранормальным явлениям неустойчивая.

Надежда Никитична знала, на что намекает сын. Был в ее жизни один странный случай. Она сажала на даче бархатцы, когда к калитке подошла незнакомая улыбчивая женщина и предложила купить меда. Надежда Никитична мед не любила, никогда его не ела и тем более не покупала трехлитровыми банками.

— Спасибо, — отказалась она, — не нужно.

— А мы продукты возим для ветеранов, — приветливо сообщила незнакомка. — Вон у нас там машина на горе стоит. Может, надо вам чего? Гречка, картошка отборная, яблоки «Симиренко», масло подсолнечное кубанское — вкусное!

И назвала цены неправдоподобно низкие — для ветеранов.

На что уж купилась Надежда Никитична — неизвестно. На халяву ли, как считали Николай Иванович с Андреем, или на то, что нужные недорогие продукты доставят прямо на дом, но только калитку она открыла и впустила женщину в дом. Составив внушительный список заказанных продуктов и пообещав доставить их ровно в шесть часов вечера, гостья выставила на стол из объемистой сумки две трехлитровые банки с густым темно-коричневым содержимым.

— А пока купите медок, чтоб обратно не тащить. Вот все, что осталось. Соседи ваши шесть банок у меня взяли. Попробуйте, какой вкусный! Гречишный.

Надежда Никитична послушно лизнула тягучую липкую жидкость из серой, видавшей виды крышки и выложила на стол восемьсот рублей.

И только проводив до калитки велеречивую гостью и глядя в ее удаляющуюся спину, будто прозрела, недоумевая, зачем купила шесть литров нелюбимого меда, который и медом-то никогда не был, в лучшем случае патокой, и понимая прекрасно, что ни дешевых ветеранских продуктов, ни их лживую распространительницу не увидит больше никогда в жизни, как своих ушей без зеркала.

— Будто гипноз какой на меня напустила, — смущенно оправдывалась она потом перед близкими. — А как ушла, словно пелена с глаз спала. Смотрю ей вслед и думаю: «Вот зараза!» Но не бежать же следом!

— Если они используют гипноз, — предостерегла Надежда Никитична, — с ними и по телефону-то говорить опасно.

— Не надо ни с кем говорить! — возвысил голос Андрей. — Неужели непонятно?! Сняла трубку, услышала, кто звонит, и тут же отключилась. Ясно?

Алена охнула и откинулась на спинку стула, прижав руку внизу живота.

— Что с тобой? — испугалась Надежда Никитична. — Тебе плохо?

— Наверное, я перенервничала. Весь день сегодня какие-то неприятные ощущения. И мне кажется, они усиливаются.

— Да у тебя схватки! — всполошилась Надежда Никитична.

— Нет! — улыбнулась Алена. — Врач сказала, еще дней десять как минимум.

— Эта шарлатанка?

— Нормальная врач, из женской консультации. Я вчера была на приеме.

— Много они понимают. Давай время заметим. Если через двадцать минут повторится — точно схватки.

— А если через тридцать или пятнадцать? — саркастически поинтересовался Андрей. — Надо ехать в больницу, а не гадать на кофейной гуще.

— Правильно, Андрюша! — с чувством согласилась Надежда Никитична. — Ехать, и немедленно! Вези ее в роддом.

— Я?! — опешил Андрей.

— А кто же? — удивилась Надежда Никитична. — Папа римский? Ты отец, ты и вези…

Боль нарастала, сгибала клюкой и теперь уже не оставляла сомнений, что это действительно схватки.

В роддоме кричала какая-то женщина, протяжно выла, как дикий раненый зверь. И от этого жуткого воя было так страшно, что подгибались колени.

— Андрей! Не уходи, Андрей! — отчаянно цеплялась за него перепуганная Алена.

И он, растерянный и потрясенный, сжимал ее дрожащие ледяные пальцы. И потемневшие от ужаса и боли глаза казались огромными на побледневшем ее лице.

Около полуночи Алена родила девочку. Андрей узнал об этом от толстой усатой медсестры.

— Просыпайся, папаша! — бесцеремонно растолкала она его. — Дочка у тебя родилась! Ну чего глядишь как баран на новые ворота? Беги домой, выпей за ее здоровье…

22

— Мими, посмотри за Анькой, а я открою. — Звонок звенел не переставая, и Алена поспешила в прихожую. — Иду, иду! Кто там такой нетерпеливый?

Фунтик тоже пару раз тявкнул, но без особого рвения, вяло продемонстрировав, что службу знает и несет исправно.

Алена открыла дверь и застыла — на пороге стояла Наталья.

— Илья Ефимович Репин. «Не ждали», — усмехнулась та. — Дашь войти или будем на лестнице загорать?

— Извини, — посторонилась Алена. — Замерзла? Нос красный. Раздевайся, я тебя чаем горячим напою с малиновым вареньем.

— Лучше дай пожрать чего-нибудь.

— Ой, — огорчилась Алена, — мы сегодня с Анькой полдня в поликлинике проторчали, ничего не готовили. Мими в школе пообедала, у Аньки своя еда, а я за одной подъела, с другой чайку попила — в общем, акридами и мокрицами. Сейчас я что-нибудь придумаю.

— Ладно, — отмахнулась Наталья, — давай чаю. Замерзла я как собака. Мать придет — поужинаем. А твою стряпню все равно есть нельзя. Разве что под угрозой смерти. Да и то неизвестно еще, что предпочтешь.

Из комнаты вышла недовольная Фиса, кончик ее поднятого трубой хвоста нервно подрагивал. За ней, повизгивая от удовольствия, топала годовалая Анька, безуспешно пытаясь этот самый хвост поймать.

— Какие люди! Ни фига себе время идет! — дурашливо подбоченилась Наталья. — Я-то думала, дите пузыри пускает, а она уже за кошками гоняется!

Анька шлепнулась на пол и заорала басом.

— Мими! — позвала Алена, ставя ее на ноги. — Иди сюда! Мама пришла…

— Привет! — Мими, красная как рак, вышла в коридор, глянула на Наталью и тут же отвела глаза.

— О, здорово! — весело откликнулась та, не сделав даже попытки приласкать дочь. — Ну ты и вымахала! Как дела в школе?

— Нормально.

— Ну и молодец!

— Вы поиграйте, — сказала Алена. — А мы пока чайку попьем. А хочешь, пойдем с нами на кухню.

— Нет! — сделала большие глаза Мими. — Мы лучше поиграем…

— Это что за бурда? — поморщилась Наталья. — Я пакетированный чай не пью.

— Это зеленый. Очень хороший, баночный. «Китайский лимонник» называется. Понюхай, как пахнет.

— Ладно, наливай, — разрешила Наталья. — И хлеба мне белого отрежь. Хлеб-то есть, я надеюсь? — Она спрятала озябшие руки под мышки и огляделась на кухне. — Ты смотри-ка! Стиральную машину прикупили. Холодильник поменяли! Разбогатели, что ли? — Она открыла дверцу новенького «Стинола». — Ё-моё! А на жратву что, денег не хватило? Пусто, как на Северном полюсе, и так же темно.

— Да я сама не знаю, как так получилось. Лампочка давно перегорела, а заменить все руки не доходят. А продукты мы с мамой обычно в выходные закупаем на всю неделю. А сегодня пятница…

— А по пятницам у вас разгрузочный день? Сами не жрете и детей не кормите?

Алена сдержалась, молча накрыла на стол.

— А на работу ты выходить не собираешься? — осведомилась Наталья.

— Пока не собираюсь.

— Что так? Отдай девчонку в ясли и иди работай. Чего ж у матери на шее-то сидеть?

— Мы не сидим у мамы на шее. Нам помогает Анькин отец. Он хочет, чтобы хотя бы до трех лет она побыла дома.

— Иди ты! — изумилась Наталья. — Так он что же, признал ребенка?

— Видимо, признал, — подтвердила Алена.

— «Видимо»! А почему же тогда не женится?

— Наверное, потому что не признал его мать.

— То есть тебя? — уточнила Наталья.

— То есть меня.

— Ну ты и дура! — поразилась сестра. — Всегда была дурой, дурой и осталась. Надо было сразу брать его, пока тепленький!

— Он мне не нужен ни тепленький, ни холодный!

— Врешь! Нужен! Вот по тому, как ты это сказала, вижу, что нужен. Только ты, дорогуша, упустила время. Часто он здесь бывает?

— Раза два в месяц. К нам его мама приезжает, Надежда Никитична.

— «Мама»! — передразнила Наталья. — Ну теперь-то он точно не женится. Зачем ему хомут на шею надевать, если и так хорошо? Ребеночек есть, а забот никаких. Отстегнул деньжат — и свободен. Много он тебе дает?

— Мне он ничего не дает. Он дает Аньке. А мне от него ничего не надо!

— Вре-ешь! — усмехнулась Наталья. — Тебе от него многое надо. А где ж вы трахаетесь?

— Ну что ты мелешь?! — Алена плотно прикрыла кухонную дверь. — Там же дети!

— А то они не видят!

— Ничего они не видят! У нас совсем другие отношения! Мы… друзья.

— Ты что, сериалов насмотрелась? Спустись на землю! Захомутает его нормальная баба, и кончится вся твоя дружба, а вместе с ней и денежные вспомоществования. Сумела развести мужика на деньги — молодец! А теперь жми из него, сколько сможешь, пока другая не присосалась. Неизвестно, как завтра жизнь обернется, так что хватай сегодня и будь что будет.

— Интересная философия, — согласилась Алена. — Спасибо за науку. Я подумаю…

— Вряд ли у тебя получится.

Дверца ходиков со скрипом распахнулась, и кукушка звонко прокуковала четыре раза.

— Ой, Господи! — подпрыгнула Наталья. — Испугала, зараза!

— Пора в садик идти за Сашенькой, — спохватилась Алена. — Пойдешь с нами?

— Еще чего не хватало! Я вас здесь подожду.

— Мы обычно еще гуляем часа полтора.

— Да хоть два.

Алена собрала Аньку, отправила их с Мими на лестничную площадку, оделась потеплее и, секунду поколебавшись, забрала с собой деньги и паспорт. На всякий случай.

В саду после крепкого декабрьского морозца было жарко, и Алена расстегнула дубленку.

— Давай, Сашенька, побыстрее.

— Почему побыстрее?

— А как же? Мими у нас совсем замерзнет. Пока мы с тобой на улицу выйдем, она уже успеет в сосульку превратиться.

— А Анька в кого превратится?

— Анька ни в кого не превратится. У нее одеяло теплое.

— А мне сегодня Ирка Довженко стукнула по печени каблуком. Нам эта Ирка всем уже в группе надоела. Гад она, а не ребенок.

— Ты плакал?

— Поплакал-поплакал и перестал.

— Сейчас не болит?

— Сейчас уже не болит. А что такое грех?

— Грех? — удивилась Алена, натягивая на Сашеньку теплые рейтузы. — Это когда человек делает что-то плохое. Ведет себя неправильно. Понял?

— Понял. А что такое гнида?

— О Боже! — засмеялась Алена. — Какой любознательный почемучка. Где ты только всего этого набираешься? Ну, слушай. Есть такие маленькие насекомые-паразиты.

— А почему паразиты?

— Потому что живут за чужой счет. Называются вши. А яйца, которые они откладывают, называются гниды.

— А из этих яйцев можно делать яичницу?

— Нет, нельзя. Они совсем крохотные, как песчинки.

— А гниды варят из них яичницу?

— Ну как же можно? Это же их будущие детки…

Смеркалось. Ветер стих, с неба посыпался снежок, и сразу стало теплее. Анька сладко спала в своей коляске, Сашенька с Мими с визгом носились по детской площадке, катались с горки. Домой идти не хотелось, и вместо обычного часа они прогуляли почти два, как и напутствовала Наталья.

В сгущающихся сумерках Алена видела, как у подъезда остановилась «скорая помощь». «Кому-то стало плохо, — подумала она. — Кому же?»

— Иди сюда! Покатайся с нами! — звали Сашенька и Мими.

Дубленка была старая — не жалко. Алена поставила коляску так, чтобы не залетал снежок, поднялась на высокую горку и скатилась вниз.

— А теперь я! Теперь я! — звонко кричал Сашенька. — Ловите меня!

— Чур, моя очередь!

Мими съехала на ногах, врезалась в Алену, и обе они рухнули в мягкий, наметанный у горки сугроб. Сверху навалился полный восторга Сашенька, и все трое долго барахтались в снегу, хохоча и вновь, и вновь опрокидывая друг друга.

Из подъезда вынесли носилки, задвинули в машину, и «скорая помощь» уехала. Сердце не дрогнуло, не оборвалось в груди, душа не замерла в холодном страшном предчувствии.

«Почему, почему? — корила она себя потом. — Как я могла не понять, что это вынесли маму? Что ее больше нет?! И хохотала, каталась с горки, валялась в снегу…»

Но разве можно было поверить? Понять эту чудовищную несправедливость, нелепость? Принять, смириться? Разве думалось, гадалось, мерещилось, что и тебя не минует сия горькая участь? И тебя постигнет невосполнимая утрата, случится то же, что и со всеми? Со всеми понятно, но с тобой! С тобой?! Так преждевременно, так неожиданно, так внезапно? И уже ничего ни вернуть, ни исправить. И не успеть сказать, отчаянно крикнуть: «Не уходи! Не оставляй меня, мама! Потому что без тебя я осиротею на этой земле! И кому же еще я нужна здесь, кроме тебя? И как мне вынести такую непомерную боль и ужас одиночества, и неизбывную, пронзительную тоску по тебе?..»

23

— Жизнь трагична изначально. Близкие уходят, и мир вокруг стремительно пустеет. Ты теряешь корни и сама превращаешься в корень, питаешь новую поросль. И уже не берешь, а даешь. Цепочка мироздания…

Сейчас тебе очень тяжело, и даже мысль, что когда-то снова будешь смеяться и чувствовать себя счастливой, кажется кощунственной. Но поверь мне, так и будет. И это вовсе не забвение дорогого тебе человека, не предательство его памяти — это благо. А иначе жизнь превратилась бы в непреходящий кошмар. Помнишь, «печаль моя светла»? Не горечь, потому что мамы больше нет, а радость, оттого что она была у тебя такая. Печаль останется, но вот эта острая боль «на разрыв аорты» уйдет, надо только пережить этот страшный период. Пройти через него, продраться и жить дальше спокойно и счастливо. Ведь мама этого для тебя хотела…

Надя Корнилова приехала в Москву к дочери и, узнав, что Вали Силантьевой больше нет, пришла к Алене поддержать ее в трудную минуту.

— Ты слышишь меня, девочка?

— Да-да, конечно, — отрешенно улыбнулась Алена, будто знала нечто такое сокровенное, другим непосвященным неведомое, что открывается лишь в минуты острого горя, а потом забывается, стирается из памяти за ненадобностью, ненужное и лишнее в повседневной поверхностной жизни.

— Как же ты управляешься одна с тремя малышами?

— А я не одна. Подруги мои приходят, соседка Лира Владимировна, женщина одна с работы, тетя Фаина, и Надежда Никитична жила с нами до сороковин.

— А кто это — Надежда Никитична?

— Это… мама Анькиного отца.

— А сам-то он появляется?

— Появляется. Собственно, мы и живем все на его деньги. Он Аньку очень любит. И она его. Как увидит, начинает прыгать в кроватке как сумасшедшая.

— А тебя? Тебя он любит?

— Меня не любит. Ну, то есть не любит как женщину. Мы с ним друзья.

— А ты его любишь?

— Я… стараюсь не думать об этом. Было бы смешно и нелепо… Особенно сейчас. Мне никто не нужен. Да и я вряд ли кому понадоблюсь с тремя детьми, — горько усмехнулась она.

— А что же Наталья? Сестра твоя? Ведь это ее дети? Неужели даже сейчас не собирается их забрать?

— Наталью я последний раз видела на похоронах и, надеюсь, долго еще не увижу. Детей я ей ни за что не отдам, хотя и права-то на них не имею. Единственное, что меня в этой ситуации успокаивает, так это то, что вряд ли она когда-нибудь захочет утвердиться в своих правах.

— Но она вам хотя бы помогает?

— Да она и на похороны-то ни копейки не дала, — в сердцах сказала Алена.

— Но ты могла бы через суд…

— Нет! Мама с ней судиться не стала, и я не хочу. Бог ей судия. А дети ее не любят и не знают. Это мои дети.

— Но ведь тяжело тебе с троими! По всем статьям тяжело.

— Мими уже большая, двенадцать лет. Она мне как подружка — во всем помогает. И Сашенька — послушный мальчик…

— А хочешь, поживи у меня в Родниках? Дом большой, теплый, всем места хватит. И школа у нас хорошая, и садик…

— Ну что вы, тетя Надя, спасибо вам большое. Все не так уж сложно, как кажется, правда. Мы не одиноки. И родители Андрея детей не разделяют, относятся ко всем троим одинаково, как к своим внукам, и ко мне, как к дочке. Другое дело, что ведь у всех своя жизнь, свои проблемы, заботы, печали. А у меня моя жизнь. И я полностью отдаю себе отчет, что ничего в ней больше не будет, кроме детей и иже с ними. И учиться я дальше не смогу, и хирургом никогда не стану, и никто на меня не позарится — нищую многодетную мать-одиночку. Я не прячу голову под крыло, не зарываю в песок и рта на чужой каравай не разеваю. Мне бы со своим управиться. Вот отныне мой удел. И я его принимаю. Но я ведь не потому страдаю! Я по маме очень тоскую…

— Я, Аленушка, никаких параллелей проводить не хочу — разные у нас с тобой судьбы, разные обстоятельства. Но знаешь, когда муж мой умер, а мы с ним тридцать лет душа в душу прожили, мне тоже поначалу показалось, что мир рухнул и жизнь моя кончилась. Светка взрослая, сама уже мама. Она, конечно, замечательная дочь, умная, добрая. Но у нее свой мир. Ей важен сам факт моего существования. Но наши жизни текут параллельно. Она любит своего мужа, а я его не люблю. Для меня он так и остался чужим человеком, вторгшимся на мою территорию. Неприятие это взаимное, ни на чем в общем-то не основанное, но оно есть и приходится с этим считаться. Я и в Родники-то уехала, чтобы не путаться у них под ногами и, не дай Бог, не навредить — таков был первоначальный импульс. И вдруг оказалось, что я так интересно, так содержательно, как сейчас, и не жила никогда. Каждый день у меня словно праздник. Я глаза открываю, говорю: «Господи! Спасибо тебе, что даешь мне так много! Что вижу, слышу, ноги таскаю. Что кусок хлеба у меня есть и крыша над головой. Что людей так много хороших вокруг меня, так много интересного…»

— Мама рассказывала, как вы живете, говорила, вы космосом увлекаетесь?

— Еще как увлекаюсь! Только представлю себе на минуточку бездну эту бездонную — и мороз по коже. Одна только фраза «Вселенная бесконечна» чего стоит. Душа замирает от сладкого ужаса! Ну да мне нельзя на этого конька садиться — заговорю. А только чтобы интерес свой в жизни найти, так далеко ходить не надо. Вот дети рядом с тобой растут, и каждый из них — вселенная.

Я ведь что тебе хочу сказать, девочка: счастье — оно внутри человека. Один и в раю превратит свою жизнь в кошмар, а другой в аду отвоюет себе тихую пристань. Вот я как-то прочла в одном журнале о закрытой касте тибетских монахов. Живут в пещерах высоко в горах, ходят в рубище зимой и летом, едят гнилое мясо. А рядом только собаки, пожирающие их экскременты, и Бог на небесах. И счастливы они своей особой, недоступной нашему пониманию духовностью. Всегда и везде можно найти, чем утешиться.

— Да, — согласилась Алена, — я это хорошо понимаю и даже думаю так же — что не калека, не урод, здоровая, сильная. Но ведь молодая еще, молодая! Вот вы все в своей жизни успели. А я ведь ничего еще и не видела. Горько мне сознавать, что не будет у меня ни семьи, ни профессии, ни любви.

— А может, Андрей-то…

— Нет, — покачала головой Алена. — Я для него в этом качестве не существую. Он благородный человек — тянет чужих детей. Но ведь рано или поздно в его жизни появится женщина, свой ребенок, ну в смысле еще один ребенок, но уже от любимого человека. И что тогда? То есть вы не подумайте, что я настроилась навечно усесться ему на шею и ножки свесить. Ни в коем случае! Как только Анька пойдет в сад, я тут же начну работать и сниму с него этот камень. Но просто он… просто он в этом случае навсегда исчезнет из нашей жизни, потому что какая же женщина потерпит на стороне соперницу, даже такую бесперспективную, как я?..

24

— Ты мой кто? — спросил Сашенька, удобно устраиваясь на коленях у Николая Ивановича.

— Я? — растерялся тот. — Я… твой дедушка.

— А это у тебя что? — лукаво осведомился внучок, запуская ручонку в распахнутый ворот рубашки, откуда буйно выбивалась жесткая седеющая поросль.

— Это волосы.

— Не-ет, — снисходительно пояснил Сашенька. — Волосы на голове, а это нитки. — И интимно поинтересовался: — А писька у тебя с волосами?

В комнате воцарилась тишина. Мими, зажав рот ладонью, метнулась за дверь. Андрей резко встал и отошел к окну. Алена видела, как в беззвучном смехе вздрагивают его плечи.

— Ты видишь, у меня все с волосами, — нашелся Николай Иванович, пытаясь сохранить невозмутимость.

— Бабуленьку и дедуленьку я обожаю больше всех на свете! — И, умильно посмотрев на деда, Сашенька порывисто обнял его за шею и прижался всем своим тельцем, дрожа от усердия и всеми силами стараясь показать, как сильно он его любит.

Николай Иванович закрыл глаза, и по лицу его растеклась блаженная улыбка.

В комнату вошла заспанная Анька и застыла, пораженная обилием людей.

— Что это она у тебя спит совсем голая? — вскинулся Андрей. — Ведь не лето на дворе.

— А ты попробуй одень ее. Она все с себя снимает, говорит, жарко.

— Ты что у нас, закаленная? — протянул он к дочке руки.

— Какая же я закаленная? — удивилась та, бросаясь к нему в объятия. — У меня же нет колес.

Он подхватил ее на руки, и Анька, подломив тонкий стебелек шейки, уронила тяжелую головку ему на плечо. Андрей потянул носом и сладко зажмурился.

— Откуда ты только взялась?

— Из цветка, — прошептала Анька и доверительно поведала: — Я родилась в цветке.

— А ты помнишь, что у тебя сегодня день рождения?

— Помню.

— А сколько тебе годков исполнилось, знаешь?

— Три годика! — продемонстрировала она растопыренные пальчики. — А подарки ты мне принес?

— Принес. Только сначала пойдем оденемся.

— Как хорошо она букву «р» выговаривает, — заметила Надежда Никитична.

— Это ее Ольга научила. Показала, как надо ставить язык, и Анька сразу схватила.

— Ну, именинница проснулась, давайте садиться за стол. Я уже и кур вытащила из духовки, пока они там совсем не засохли.

— Ой-ей-ей! — заволновалась Алена. — А вот это вы напрасно сделали! Мы же вам рассказывали…

Надежда Никитична побежала на кухню, и глазам ее открылась ужасающая картина: обе курицы, с любовью запеченные до золотисто-румяной корочки, валялись на полу, а над ними самозабвенно трудились Фунтик и Фиса.

— Ах, мерзавцы! — возопила Надежда Никитична. — Вы что же наделали?!

Ворюги ускорили темп, не удостаивая досадную помеху даже взглядом. Зато противень, каким-то чудом державшийся на краешке плиты, со страшным грохотом низвергся на пол, заливая его тягучим мутным жиром.

Фиса стремглав вылетела из кухни, за нею рванул Фунтик, сжимая в зубах уворованную добычу.

— Куда?! — попыталась преградить дорогу Надежда Никитична, но пес пошел на таран, и пришлось позорно отступить.

Пока шумно и весело обсуждали происшедшее, пока отмывали кухню, разыгрался зверский аппетит. И хотя основное блюдо было утрачено безвозвратно, стол получился обильный, и все остались сыты и довольны.

За чаем Алена, пошептавшись с дочкой, сообщила:

— А у нас есть маленькая тайна.

— А я знаю какая! Знаю! — закричал Сашенька.

— В компании секретов нет, — устыдила Надежда Никитична.

И Алена рассказала, что Анька вот уже несколько дней ходит в садик, пока, правда, только на четыре часа — привыкает, но ей там так нравится, что домой уводить приходится с боем. Так что недельки через две и сама она, Алена, выйдет на работу.

— А еще годок не посидишь? Ведь болеть начнет, жалко! — огорчилась Надежда Никитична.

— Тебе, может, денег не хватает? Так ты скажи. Что там у вас платят в больнице — три копейки.

— Дело не в деньгах. Не только в деньгах. Все равно когда-нибудь придется это сделать. Почему не сейчас?

— Трудно тебе будет.

— А мама моя всегда говорила: «На работе женщина отдыхает», — засмеялась Алена. — Мими утром в школу, я Сашеньку и Аньку в садик — и в больницу. Работать буду с восьми до четырех, в начале пятого заберу малышей из сада — и снова все дома.

— Как у тебя все просто получается! Ну смотри, тебе решать…

В дверь позвонили.

— Мими, откроешь? — попросила Алена.

— Что я вам, швейцар, что ли? — огрызнулась та, но открывать все же пошла.

— Какая она стала агрессивная, — покачала головой Надежда Никитична.

— Пройдет, и следа не останется, — успокоил Николай Иванович. — Вспомни, наши какие были в этом возрасте.

— Да-а, — согласилась Надежда Никитична. — Это трудно забыть.

— Называется «переходный возраст», подростковый криз, — пояснила Алена. — Эмоциональная неустойчивость, желание освободиться от опеки и контроля взрослых, стремление к самоутверждению. Но это опасно, когда родители злоупотребляют своим авторитетом. Я не злоупотребляю, — засмеялась она.

— А ты и не родитель, — определил ее статус Андрей.

— А кто же она, по-твоему? — ехидно осведомилась Мими. — Именно что родитель. Других у нас нет…

Она вошла на кухню, держа в руках большую шестиструнную гитару. Следом за ней шел высокий улыбающийся парень с огромным рыжим медведем и букетом нежно-розовой гвоздики-шабо.

— О! — обрадовалась Алена. — «Все флаги в гости к нам»! Знакомьтесь, пожалуйста — это наш сосед и друг Алеша. А это, — повернулась она к столу, — Надежда Никитична, Николай Иванович и Андрей… Анькин папа.

— Почему Анькин? — обиделся Сашенька. — Это наш всехний папа. — И тревожно заглянул в глаза Андрею: — Правда?

— Естественно! — подмигнул ему тот.

— Мишка мне? — Анька решительно вернула разговор в нужное русло и на всякий случай подошла поближе к Алеше.

— Тебе-тебе! — засмеялся сосед, протягивая игрушку. — Держи, именинница! А это маме. — Он вручил Алене букет, поцеловал руку и, не выпуская из ладони ее пальцы, коснулся губами щеки. — Твои любимые…

— Спасибо, Леша, — зарделась Алена. — Садись за стол. Мими, ухаживай за гостем.

— Я что, официантка? — надменно осведомилась та.

— Так-так! — многозначительно посмотрел на нее Алексей. — Придешь ты ко мне еще раз задачки решать…

— Да ладно! — мгновенно спохватилась Мими. — Чего тебе положить?

— Клади все подряд, — милостиво разрешил Алексей.

— А ты сегодня будешь петь? — спросил Сашенька, дергая гитарные струны.

— Обязательно. Только вот подкреплюсь сначала немного.

— Оставь ты гитару в покое! — взмолилась Надежда Никитична, затыкая истерзанные резкими звуками уши. — Возьми у него, Алена, пока у нас барабанные перепонки не лопнули. — И повернулась к гостю: — Вы музыкант?

— Я юрист, работаю в банке. А гитара — мое увлечение, хобби. Люблю бардовские песни. Сам немного сочиняю. Вот Алену пытаюсь приобщить к нашему движению, но ей, конечно, пока не до песен.

— И часто вы здесь бываете? — осведомился Андрей.

— Да почти каждый день. Мы же родились в этом доме и всю жизнь живем, можно сказать, близкие родственники.

Алексей отодвинул тарелку, промокнул губы салфеткой и взял гитару.

— Ну, что будем петь?

— А вот эту: «Я хочу, чтоб ты стала…» — попросила Мими и бросила на Андрея выразительный взгляд.

Алеша тронул струны, подкрутил колки и проникновенно запел неожиданно низким, красивым голосом, задумчиво посматривая на Алену:

Я хочу, чтоб ты стала моею женой,

Я хочу, чтоб была ты все время со мной,

Чтоб делила всегда без усталости —

Все надежды, печали и радости.

Ты мне сына подаришь, а может быть, дочь.

Она будет на маму похожа точь-в-точь,

Сероглазая, светловолосая

И, как мама, немного курносая…

— Браво! — зааплодировала Надежда Никитична, с удовольствием наблюдая, как все больше мрачнеет Андрей, и дивясь женской хитрости ушлой Мими.

— А теперь спой, знаешь, какую?.. — начала было юная интриганка.

— Колыбельную, — подсказал Андрей. — Время позднее, детям давно уже спать пора.

— Но сегодня же праздник!

— Анька вон уже носом клюет.

Он налил себе изрядную порцию коньяка, выпил одним глотком и кинул в рот ломтик лимона.

— Ты же за рулем! — упрекнула Надежда Никитична. — Будто ребенок, честное слово! Ну как ты поедешь?

— А я, пожалуй, здесь заночую, места много. Чего мне через весь город тащиться? Завтра воскресенье. Если, конечно, не прогонят. Не прогоните?

Надежда Никитична украдкой переглянулась с мужем. Алена растерянно застыла. Анька сосредоточенно мяла в руке пирожное «картошку».

— Нет, нет! Ни за что не прогоним! — восторженно возопил Сашенька.

А Мими сурово спросила:

— А презерватив у тебя с собой есть?

— А зачем тебе презерватив? — опешил Андрей.

— Да не мне, а тебе.

— А мне зачем?

— А затем, — вразумила его Мими, — что еще одного ребенка мы уже не потянем…

25

«Мы совершенно разные люди, — думала Алена, глядя в книгу невидящими глазами. — Чужие духом. Иначе нам было бы легко молчать вдвоем. Не мучиться в поисках темы, не маяться от неловкости, а просто спокойно безмолвствовать вместе.

Сидим, как древние супруги, прожившие бок о бок тридцать лет и три года, когда все уже сказано и понятно без слов, а за плечами долгая общая жизнь. А мы? Что связывает нас? Анька? Случайно зачатый ребенок. Кого это может удержать? Никого!

Что я вообще знаю об этом человеке, кроме того, что услышала от его матери? Ничего! Вот он сидит, уткнувшись в телевизор, неведомый, как пришелец с далекой планеты, такой же враждебный и холодный. А с детьми веселый, открытый. И они его обожают. Вот только Мими сегодня взбрыкнула. Почему, спрашивается в задачке? Потому что остался и она его по-детски ко мне приревновала?

А почему остался? Впервые за четыре года, что мы знаем друг друга? Неужели прошло четыре года? Как быстро летит время! Лечит раны и нивелирует чувства. Вода точит камень, а время любовь. А мою любовь тоже сгладило время? Уравняло с привычкой? Нет…

Так почему он все-гаки остался? Выпил коньяка и не решился сесть за руль? Устал? Или, может быть, дело в Алеше? Повел себя как собака на сене: сам не гам и другим не дам?..»

— Зачем приходил сюда этот парень? — будто прочел он ее мысли.

— Ты имеешь в виду Алексея? — подивилась Алена.

— А что, сюда ходит не только он?

— Он поздравил Аньку с днем рождения, — сдержалась Алена. — Разве это не очевидно?

— А по-моему, мама интересует его гораздо больше, чем дочка.

— И что из этого следует? — приняла она вызов.

Он отвел глаза первым, и Алена снова открыла книгу. Пауло Коэльо. «Пятая гора». Открыла наугад и выхватила глазами строки:

«Пусть так, все равно она будет любить его, ведь впервые в жизни она поняла, что это свобода. Она может любить его, даже если он никогда об этом не узнает. Ей не нужно его согласие, чтобы скучать о нем, думать о нем день-деньской, ждать его к ужину и беспокоиться…»

«Что это? — поразилась Алена, медленно перечитывая напрямую обращенные к ней слова, как ответ на сомнения, таинственный, мистический знак, предопределяющий судьбу, перст Божий, указующий путь. — Разве могут быть такие совпадения?»

Она украдкой покосилась на Шестакова. Тот сидел хмурый, сосредоточенно глядя на экран телевизора.

— Из этих цветов, милая, делается мое молоко. В них свежесть летнего утра и сила природы, — проникновенно вещал добродушный усатый дядька в высоком поварском колпаке и белом фартуке.

«Внимает как оракулу, — поджала губы Алена. — Вперился в ящик, и можно больше ни о чем не думать».

Но она сильно заблуждалась на его счет, потому что на самом деле ему в высшей степени было наплевать, из каких цветов получается молоко, и усатого добродушного дядьку он в упор не видел, а как раз думал, и не о ком-нибудь другом, а именно о ней, об Алене. О том, что выставил себя полным болваном, ибо никакого права не имеет влезать в ее личную жизнь. Или все-таки имеет? Тогда чем оно обусловлено, это право? Его деньгами? Но не так уж их много, этих денег. Да и вообще при чем тут деньги? Абсолютно ни при чем! Глупость какая! А в чем тогда дело? Чего он вылез со своими дурацкими претензиями? Кто он такой, чтобы задавать вопросы? Анькин отец? Но это влечет за собой не права, а обязанности, которые он не слишком торопится возложить на себя в полном объеме. А ей он кто, Алене? А главное, почему его так задело появление соседа в этом доме? Потому что это одновременно означает появление мужчины в ее жизни? А он надеялся, что она проживет свою жизнь весталкой? И какое ему вообще до этого дело, до ее жизни?

Дверь из маленькой комнаты отворилась, и на пороге гостиной нарисовалась голая Анька.

— Пить хочу! — заявила она.

— А вон на столе твоя кружечка стоит, — показала Алена. — Попей…

Анька прошлепала к столу, ухватила кружку за ручку и потянула на себя. Кружка наклонилась, и на бежевый палас выплеснулась лужица морса.

Андрей перехватил Аленин взгляд и подмигнул ей, мол, молчи, поглядим, что она станет делать дальше.

Анька воровато глянула на родителей и, убедившись, что никто на нее не смотрит, старательно затерла лужицу голой пяткой.

— Что-то случилось, заяц? — поинтересовался Андрей.

— А! — отмахнулась Анька и небрежно пояснила: — Это мама нассала…

Андрей схватил с дивана газету и уткнулся в замятые страницы, похрюкивая от едва сдерживаемых пароксизмов смеха. Алена прикрыла лицо книгой, вторя ему тоненькими повизгиваниями.

— Мамочка, ты плачешь? — удивилась Анька.

— Нет-нет… — едва выдавила Алена.

Анька еще немного постояла в раздумье, отобрала у отца газету и забралась к нему на колени. Тот вытер ладонями мокрые от слез глаза, подхватил ее под мышки.

— Пойдем, уложу тебя в кроватку?

— Пойдем, — согласилась Анька и погладила его по обросшей щеке. — А когда у тебя эти колючки выпадут?..

— Хорошо воспитываете подрастающее поколение, Елена Вячеславовна, — насмешливо сказал Андрей, возвращаясь в гостиную. — Один озабочен оволосением лобка, вторая клевещет на родную мать, да еще и использует ненормативную лексику в столь юном возрасте.

— Да это все издержки детского сада, Андрюш, — оправдалась Алена. — Ты же понимаешь, где они этого набираются.

— Вот потому я и прошу тебя посидеть с Анькой дома еще хотя бы год.

— А что изменится через год, Андрей?

— Ну на работе у тебя уж точно ничего. А если и изменится, невелика потеря.

— Это ты так считаешь?

Она нервно стянула заколку и тряхнула головой, освобождая собранные на затылке волосы.

— Да, это я так считаю! — набрал децибелы Шестаков. — А если твой многомудрый сосед придерживается иного мнения, то мне на него положить с прибором, понято? — И, глядя на ее изумленное лицо, не удержался, добавил: — Можешь захлопнуть рот, я уже все сказал.

Алена вспыхнула, развела крылья заколки и одним резким движением защепила его ненавистный наглый нос.

Это было очень больно. Ну, то есть, очень! Так, что в первый момент он даже не понял, что именно его ослепило — боль или ярость. Но она так перепугалась, так искренне ужаснулась содеянному, что он, осторожно трогая изувеченный нос, только спросил:

— Ну и что я теперь скажу на работе?

— Может быть, сказать, что тебя укусила собака? — робко предложила Алена.

— Остроумно, — согласился Шестаков.

— Ой! — спохватилась она. — Сейчас я тебе ранки обработаю.

— Перестань! — отмахнулся Андрей. — Не хватало мне только прийти с коричневым носом! Или, еще того хуже, с зеленым.

— Ничего подобного! — успокоила его Алена. — Это новое средство без цвета и запаха и совсем не жжет. «Эплан» называется. Я его специально для детей держу.

— Так ты и детям носы прищемляешь, когда они себя плохо ведут?! — притворно ужаснулся Андрей.

…Она так осторожно обрабатывала его многострадальный нос, как будто это была открытая рваная рана. И очень близко стояла. И пахло от нее Анькой и чем-то еще, едва уловимым, но таким нужным, важным, что без этого не то что дышать, а и жить-то нормально невозможно. И он, задыхаясь, рванул ее к себе, вжимаясь лицом, вбирая это неуловимое нечто, но оно все ускользало, не давалось, и нельзя было отпустить ее ни за что на свете, пока не найдешь, не ухватишь, не наполнишься до краев и дальше, через край, не отрываясь.

И Алена вспыхнула как спичка, мгновенно загорелась от первого же его прикосновения. И это ее преображение, чудесная метаморфоза, стремительная готовность принять его ласку и сторицей вернуть обратно потрясли Андрея до глубины души. Вот так когда-то хмельная Маруся из застенчивой тихой простушки превращалась вдруг в разнузданную вакханку. А теперь вот Алена…

Из каких семян взошли, с чьим молоком впитались, где тлели-дремали и неожиданно пробудились эти тайные знания и искушенность, эта пронзительная нежность и неутомимая страстная изобретательность?..

…На узком диване лежать было неудобно, и он осторожно освободил затекшую руку.

— Пойду в душ. А хочешь, ты первая?

— Нет, нет, иди. Я за тобой…

Она чуть-чуть полежала, потерлась щекой о валик, еще хранивший его тепло и запах. Потом разложила диван, постелила чистые простыни и, немного подумав, достала вторую подушку. Сегодня они уснут вместе. Сегодня и завтра — и ныне, и присно, и во веки веков.

И разве может быть иначе после того, что с ними было? А главное, как это было! И будет еще… Она и думать не думала… Да и она ли это? О Господи! Неужели?..

Она спряталась на темной кухне и, когда Шестаков вышел, шмыгнула в ванную.

Он вернулся в гостиную и хмыкнул, увидев две подушки, лег с краю, закинул за голову руки. На диван бесшумно прыгнула Фиса, долго возилась, устраиваясь в ногах.

Он тронул прикушенную Аленой губу. Не хватает только синяка под глазом для полноты картины! Хорош он будет в понедельник, ничего не скажешь.

Нет, но какая поразительная эволюция! Лежала ведь бревно бревном — он помнил! — а теперь просто жрица любви! Конечно, за четыре года можно многому научиться, особенно если учителя были хорошие. Натаскали по полной программе, отточили мастерство. Вот и разгадка метаморфозы. Все просто…

Пришла Алена, скинула халатик, скользнула под одеяло. Он видел, как в лунном свете молочной белизной высветился ее силуэт.

Кошка Фиса недовольно фыркнула, но не ушла. Фунтик поднялся со своей подстилки в углу, поскреб палас лапой, покрутился волчком и тяжело плюхнулся, как груда костей.

Алена, секунду помедлив, пристроила голову на плече у Андрея, закинула прохладную ногу, обняла поперек живота и зажмурилась от удовольствия, затихла. Но он был уже совсем на другой волне.

— И часто сюда захаживает твой сосед? — холодно осведомился Шестаков, и очарование пропало. Лопнуло как мыльный пузырь.

— Ты уже спрашивал, Андрей.

Она еще лежала на его плече, но вся напряглась. Он это почувствовал и расценил по-своему.

«Боится, — решил Шестаков. — Стало быть, попал в десятку».

«Ну не дурак?!» — разозлилась Алена.

— Зачем ты пригласила его сегодня? Что за зуд такой неистребимый?

— Я его не приглашала.

— Неужели? — усомнился Андрей. — Тогда какого же черта он приперся?

— Мы пошли по второму кругу. Он пришел, чтобы поздравить Аньку с днем рождения. По-моему, это очевидно.

— «Очеви-идно», — передразнил Шестаков. — Плевать он хотел на Аньку с высокой колокольни! Он к тебе приходил!

— Андрей! Ну сколько тебе лет? Что за глупости!

— Это не глупости! Я не слепой и не глухой! Я видел, как он на тебя смотрел, и слышал, что он пел!

— Да я-то тут при чем?!

— Мужчина позволяет себе ровно столько, сколько готова принять от него женщина!

— Да-а, — усмехнулась Алена. — Знакомая теория. «Если курочка не захочет, петушок не вскочит». Так, кажется, она формулируется?

— Ты лучше помолчи! — прикрикнул он. — Если не понимаешь элементарных вещей, слушай, что тебе говорят!

Алена села на диване и сжала кулаки. Слишком нелепым был этот разговор в постели и слишком быстрым переход от счастья к этой самой нелепости.

— Андрей! Ты не смеешь разговаривать со мной подобным тоном! Я завишу от тебя материально, но это, во-первых, легко исправить, а во-вторых, не распространяет твои права на мою личную жизнь.

— Твоя личная жизнь перестает быть лично твоей, пока ты несешь ответственность за детские судьбы!

— Послушай, чего ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы сюда перестали захаживать посторонние мужики.

— Ну что ж, будь по-твоему, — легко согласилась Алена. — Тогда прямо сейчас и начнем. Быстро одевайся и уходи отсюда на все четыре стороны. Скатертью дорожка…

26

«Если тебя настигнет стрела, ты погибнешь, в остальном остается уповать на Бога. Если же тебя настигнет любовь, дальнейшее зависит от тебя самого»[2].

Алена опустила книгу на колени и задумалась. Нет, ничего от тебя не зависит. Потому что есть еще второй, тот самый, любовь к которому тебя настигла. Он ведь тоже играет в эту игру. Только по собственным правилам. А еще потому не зависит, что ты не властен над своими чувствам и нельзя приказать себе любить, а уж тем более разлюбить любимого. Отвергнуть, обидеть, высмеять — да, но разлюбить по собственному желанию невозможно, ибо запретный плод, как известно, сладок.

«Господь слышит молитвы тех, кто просит забыть о ненависти. Но он глух к тем, кто хочет убежать от любви».

А она? Разве она хочет убежать от любви? А разве нет? И разве это любовь?

Стоп, стоп, стоп! А вот с этого места еще раз и помедленнее. Хочется ли ей убежать от любви? Сначала она бежала навстречу, но налетела на стену и расшибла себе лоб. Кто знает, из чего построена эта стена — из раздражения, непонимания или ревности? Но разве это атрибуты любви?

И что такое ревность? Мучительные сомнения, как трактуется в словаре? Не-ет! Мучительно сомневается тот, кто действительно любит. А ревность совсем другое. Это слепая ярость собственника, несовместимая с любовью. «Мое!» При чем же здесь любовь?

И чем она сподобилась разбудить эту ярость? Открыла дверь соседскому парню, с которым сидела на одном горшке, играла в одной песочнице и всю свою жизнь прожила на одной лестничной клетке? Знал бы Лешка, какие шекспировские страсти разыгрались по его бедную душу!

То, что он в нее влюбился, или ему кажется, что влюбился, ровным счетом ничего не значит. Пройдет и следа не останется. Что же ей теперь из-за этого, гнать его от дома поганой метлой? Зато, что смотрит глазами преданной собаки и поет хорошие песни? Какая чушь! Шестаков не поет и не смотрит, зато ведет себя с ней как с нерадивой прислугой, кругом виноватой. Можно подумать, что он так разумно устроил собственную жизнь, что теперь имеет полное право наставлять на путь истинный таких недоумков, как она!

С Алешкой в итоге все сложится нормально. Рано или поздно он встретит девушку своей мечты, полюбит ее по-настоящему и навсегда забудет свои вымышленные чувства к соседке. Все вернется на круги своя, и ничего между ними не изменится. Впрочем, между ними и сейчас ничего не меняется, потому что кому же нужна нищая медсестра с тремя детьми? Если это, конечно, не Ротшильд. Хотя зачем Ротшильду чужие дети, спрашивается в задачке?

А Андрей? Что им движет? Ну допустим, любовь. Представим на минуточку, предположим. Рассмотрим как одну из версий, пусть самую невероятную, но все же ведь имеющую право на существование?

Вот, например, Ольга считает, что все мы в руках у идиотов. То есть каждый второй вокруг тебя идиот, и это еще в лучшем случае. И чтобы выжить в таком сумасшедшем мире и обеспечить собственную безопасность, нужно всегда быть готовым к любой неадекватной реакции, чтобы успеть от нее защититься. Такая вот интересная теория. Не самая, между прочим, бредовая, если почитать газеты и посмотреть телевизор.

Стало быть, даже самую невероятную версию не стоит сбрасывать со счетов. Ведь признал же Андрей Аньку. И двух чужих детей тоже признал как своих собственных, хотя никто его об этом не просил и даже в мыслях не держал. И три года вел он себя безупречно, как отец и настоящий друг. И подарил ей семью, ну, или иллюзию семьи, что тоже немаловажно. И разве не могло случиться, что за три этих долгих года в его сердце зародилось некое чувство, сначала подспудное, неосознанное, которое вдруг вспыхнуло, ослепив его своим ярким светом так, что он не совладал с собой и дал ему волю? Могло, конечно. Только что это за чувство, если даже на пике свободы он не сказал ей ни единого ласкового слова? Она, правда, тоже не ораторствовала, но повела себя красноречивее всяких слов. Может быть, он просто обалдел от неожиданности? Вот открывает, допустим, человек табакерку, а оттуда выскакивает черт. Что тут скажешь?

Она и сама не ожидала от себя такой прыти. Кинулась на него, как собака на кость. Собака голодная, косточка сахарная, прямо из супа.

А может, это и есть его реакция — как у собаки на кость? Представил, что станет грызть кто-то другой, и пришел в ярость?

Тогда, в больнице, она словно впала в транс, едва он к ней прикоснулся. Замерла от счастья, от его количества. Утонула в нем, захлебнулась. А когда вынырнула на поверхность, он уже крепко спал. Очнулся — рядом никого, словно приснилось — «то ли девочка, а то ли виденье». Решил, что именно видение, так проще, с девочкой хлопот не оберешься.

Надежда Никитична — женщина умная, вопросов не задает, в душу не лезет. Делает вид, что ничего не происходит. А ничего и не происходит. Просто вариации на старую тему. Неизвестно только, что же он на сей раз себе напридумывал. Обиделся, что указали на дверь? Или гневается на распущенность нравов между соседями? В доме не появляется, даже деньги через мать передает. Может, это такой способ вычеркнуть их из своей жизни? Надоело играть в благородного отца семейства?

Ну что ж, вольному воля. Никто не держит, не заплачет и не пропадет. Она теперь работает, и мир, как видите, не рухнул, не перевернулся. Совсем даже наоборот. Все-таки, когда сидишь дома, самооценка сильно понижается. Хотя куда уж ниже! Ниже некуда, поскольку нет такого понятия «благородная бедность». Вернее, понятие-то есть, а вот бедности благородной нет и быть не может. Потому что бедность — это клеймо, которое мгновенно выделяет тебя из толпы, если, конечно, это истинная бедность, то унизительное состояние, когда все нельзя, когда слаще морковки ничего нет, когда ни одеться, ни обуться, ни вставить зубы.

Или это уже нищета беспросветная? А бедность, это когда хочется индпошива, а хватает только на ширпотреб в пределах прожиточного минимума, потому что они там, наверху, поливая друг друга шампанским по полторы тысячи евро за бутылку, решили, что две чайные ложки сахара в день — это как раз та самая норма сладости, при которой жизнь не покажется уж слишком горькой?

А если ты еще молод и полон неутоленных желаний? И утолить их требуется именно сейчас, именно пока ты молод и томим, потому что на кой тебе хрен в сорок лет все эти красивые вещи и вкусная еда, и крепкие белые зубы, если жизнь все равно уже кончилась, ничего не светит, не надо и не хочется, кроме как торчать перед телевизором и посыпать в парке дорожки собственным песком! И ведь ты не сидишь на печи, не грабишь в переулках старушек и не стоишь на Тверской, а крутишься как белка в колесе, бьешься как рыба об лед, вкалываешь не покладая рук, как папа Карло. А вместо достойной зарплаты получаешь милостыню от государства! Разве это справедливо?

Любимая Ольгина тема. Мама называла это «крысиные мысли», улыбнулась Алена. У нее-то, конечно, совсем другой случай, не такой крайний. И дети, слава Богу, сыты-одеты. Не ее, правда, в этом заслуга. Но она даже в мыслях не посягает на их деньги. Ну в смысле на деньги, которые Шестаков дает детям. Не ей же. Она и так не пропадет. Руки на месте — и шьет, и вяжет, только что сапоги не тачает. Но на сапоги уж как-нибудь заработает.

Главное, правильно организовать пространство и время. Потому что в быту человека, дополняя незабвенного Антона Павловича, все должно быть столь же прекрасно, как и в нем самом. А иначе какой же смысл переполняться высокими мыслями? Нельзя гармонично существовать в захламленной среде — это было ее твердым убеждением.

— Порядок! — сердилась Ольга. — Ordnung! Ordnung! Лучше бы морду красила, чем стулья!

А Алена покрасила стулья веселой желтой краской и сшила на них сиденья, тоже веселые, с меленькими желтыми ромашками, и такие же занавески на кухню под названием «Кошкин дом». И изумительной красоты лоскутное покрывало на старенький диванчик. Благо чего-чего, а лоскутков в доме было более чем достаточно. И выкинула все ненужное, отжившее свое, годами копившееся по шкафам и антресолям, а старую одежду отнесла в церковь. И все отчистила, отдраила до блеска и даже потолки вымыла и стены, как в операционной. А при маме никогда этого не делала, даже в голову не приходило. Жила себе и жила.

— Это был ее мир, — объяснила Фаина. — Ее жизненное пространство. А теперь это твой дом, и ты устраиваешь его под себя. Все правильно. Не переживай.

И все она успевает, и совсем не чувствует себя нечастной, ненужной, отвергнутой и забытой. И дети у нее замечательные. Просто прелесть что такое, а не дети! Вот полюбуйтесь, пожалуйста, на эту идиллическую картинку — каждый занят своим делом! Мими учит уроки, Сашенька рисует, склонив головку и высунув от усердия кончик языка, а Анька восседает на горшке с книжкой-раскладушкой. Есть у нее такая счастливая особенность, у Аньки — если посадить ее на горшок и дать в руки книжку, может часами рассматривать яркие картинки и тихонько скрипеть себе под нос толстым голосом. Интересно, в кого это она такая усидчивая? В папашу, наверное…

— Хочешь, я тебе загадку загадаю? — вывел ее из задумчивости Сашенька.

— Конечно, хочу! Загадывай.

— Что такое: морда собачья, а хвост, как у петуха?

— Не знаю, — растерялась Алена.

— Волк!

— А почему же хвост, как у петуха?

— Так он его пришил! А что такое: дом стоит, а в нем помидор лежит?

— Овощехранилище?

— Собачка!

— Ты же сказал, помидор!

— Так собачку так зовут, — пояснил Сашенька и энергично покрутил пальцем у виска. — Ты шевели мозгами-то! Мозги-то тебе для чего даны? Вот и шевели ими…

27

Мобильный зазвонил, как всегда, не вовремя, и Андрей, не отрывая глаз от дороги, нашарил его на сиденье свободной рукой и раздраженно бросил:

— Я слушаю!

— Пап, тебя в школу вызывают, — раздался в трубке тоненький девичий голосок.

— Кто это?! — изумился Шестаков, резко перестраиваясь в правый ряд.

— Это Людмила.

— Какая Людмила? Ты, наверное, девочка, номером ошиблась.

— Ну Мими это, Господи! Ты что, меня не узнаешь?

— Мими, это ты?

— Ну я, я! А кто же еще?

— Что случилось?

— В школу, говорю, тебя вызывают!

— А почему меня?

— Ну я подумала, Алена такая молодая, несолидная. А ты крутой, красивый. Она тебя только увидит, сразу забудет, зачем вызывала.

— Ничего не понимаю! Кто «она», и что наконец случилось?

— Да Господи! Ну училка у нас по истории така-ая ду-ура! Бешеная! Ее весной собака укусила, ей сорок уколов в живот делали. Ей, может, вообще нельзя в школе работать, пока она всех детей не перекусала.

— Ну и что? Кто кого укусил — ты ее или она тебя?

— Скажешь тоже! — засмеялась Мими. — Больно мне надо ее кусать! Мы с девчонками в коридоре сидели на подоконнике и придуривались, будто курим. Знаешь, есть такая жвачка, как сигареты? А она мимо шла и решила, что правда курим. Как заорет: «Какой класс?!» А я ей отвечаю: «Буржуазия!» Ну пошутила, что ж тут непонятного? А эта дура пятнами пошла, за шкирку меня и к директору.

— Ясно, — усмехнулся Шестаков, притормаживая у обочины.

— «Она, — кричит, — курила на подоконнике». Я говорю: «Врет она все, не курила!» Но кому первому поверят — мне или историчке? Директриса вся аж затряслась. «Я, — орет, — сорок лет в школе проработала, такого не видела, чтобы на подоконнике курили!» Классную вызвала. «Завтра, — говорит, — без родителей в школу не пущу». А классная вылезла: это, мол, у нас девочка из неблагополучной семьи. Я ее мать отродясь не видала. Их с братом тетка воспитывает. А директриса: «Значит, пусть тетка приходит. Мы еще посмотрим, можно ли этой тетке вообще детей доверять». Представляешь? Ну тут уж я не выдержала и говорю: «Тогда завтра придет мой папа». А классная: «Нет, — говорит, — у тебя никакого папы!» А я ей: «Что ж, меня, по-вашему, в капусте нашли или аист прикатил?» Что тут началось! Ты не представляешь!

— Ну отчего же? Очень даже хорошо себе представляю.

— И ты… пойдешь со мной в школу?

— Конечно, пойду. Знаешь поговорку: «Сам пропадай, а товарища выручай»? Кто это сказал, помнишь?

— Робин Гуд?

— Александр Васильевич Суворов это сказал, великий полководец.

— А ты скажешь, что ты мой папа?

— Естественно! Какие вопросы?

— Только Алене ничего не говори, ладно? — повеселела Мими. — Она и так ходит как в воду опущенная. Почему ты к нам больше не приезжаешь?

— Я? — смешался Андрей. — Работаю много, устаю…

— Ты приезжай. А то Алена плакала ночью, я слышала. Прибежала к ней, а она говорит: «Мне страшный сон приснился». Врет, конечно. Это она по тебе скучает. И Сашенька, и Анька тоже…

Что же, черт возьми, с ним происходит? На кого он обиделся, взрослый, адекватный вроде мужик? На одинокую молодую женщину, мать своего единственного ребенка, которую жизнь с завидным упорством пробует на излом да все никак не сломает? Что и кому он собирается доказать? Ей? Себе? Мол, я тертый калач и голыми руками меня не возьмешь? Да ведь никто и не пытается, не посягает на его драгоценную свободу ни словом, ни взглядом. Или он боится наступить на старые грабли и еще раз получить от жизни по лбу? Прежний горький опыт удерживает от новых ошибок?

А в чем же он может ошибиться? В том, что возьмет на себя ответственность за трех отверженных детей? Но это давно уже его дети. Он успел приручить их и не собирается потерять, вот ведь в чем парадокс! Стало быть, все дело в Алене? То бишь именно ее не хочет он ни видеть, ни слышать, ни есть из ее рук, ни спать в ее постели, ни жить с ней под одной крышей? Не нужна она ему ни в каком качестве — ни в горе, ни в радости, ни в здравии, ни в болезни?

«Врешь, Шестаков! Нужна! Хочешь ты ее и видеть, и слышать, а главное, спать с ней в одной постели, топить пальцы в густом шелке волос, целовать опущенные веки и губы — сначала жадно, стукаясь зубами, а потом медленно и долго. И скользить ладонями по вздрагивающему телу, и слушать, как она стонет, и слышать, что она шепчет. И сладкая эта отрава уже влилась в твои уши, впиталась со слюной, проникла через поры и растеклась по всему телу, забродила и крутит тебя так, что сводит скулы и ломит больной позвоночник.

И за три года ты все про нее понял. И то, что когда-то говорили Викентий и экс-чемпионка по лыжам Фаина Мазанова, и то, в чем убеждали мама с Мишкой и даже отец, от которого доброго слова дождаться, как от козла молока. И не было никакой вспышки страсти, затмившей рассудок, как когда-то с Марией, если, конечно, не считать последнего досадного инцидента, но речь сейчас не об этом. И высокое светлое чувство не застит тебе глаза — ты трезво на нее смотришь и трезво оцениваешь. Ты вообще последнее время только и делаешь, что занимаешься самокопанием, и дорылся уже до таких глубин — заглянешь, мало не покажется. Впрочем, про это тоже как-нибудь в другой раз.

А про что же тогда сейчас? Все уже думано-передумано, а толку чуть. «Просто ты ходишь по кругу, — объяснил он себе. — Как мерин за клочком сена, а надо по спирали, как учит диалектика. Диалектический материализм. Помнишь, что это такое? Вот если сейчас удастся совершить рывок от мерина к диалектическому материализму, тогда, может, круг и разомкнется».

Он закинул руки за голову, потянулся, потер затекшую шею. Что за чушь лезет в голову? Идиотская привычка все усложнять! Задуривать до такой степени, что простейшие вещи превращаются во вселенскую неразрешимую проблему. Нет неразрешимых проблем! Есть неудобные выходы, которые не хочется рассматривать, но это уже совсем другое дело. А надо просто додумать все до логического конца, не лукавя с самим собой, найти эти выходы и выбрать из них тот самый, единственно для себя приемлемый.

Итак, что мы имеем в данном конкретном случае? А имеем мы женщину, не слишком, правда, красивую — не королеву красоты. А нужна ли нам королева? Ни Боже мой! На фига, как говорится, козе баян?

Поехали дальше. Женщина эта молодая и умная, несмотря на свою обманчивую кукольную внешность. Хотя при чем здесь, елы-палы, ее внешность? Вот тоже странную вывели закономерность! Если красавица, значит, обязательно дура или в лучшем случае стерва. Или стерва — это худший случай? А ежели крокодилица, следовательно, умница-разумница и душа-человек. Как будто интеллект и привлекательность, как гений и злодейство, две вещи несовместные. Две большие разницы, как говорят в Одессе.

Послушал бы сейчас отец его бредни! То-то бы разъярился, усмехнулся Андрей. Он терпеть не мог словоблудия, всех этих лирических отступлений от главной темы и приходил в страшное негодование, едва разговор уходил в сторону.

— Тебе бы только получить информацию! — обижалась Надежда Никитична. — Я же не на допросе! Такое впечатление, что я общаюсь со следователем, а не с мужем. Что, где, когда и с кем — все! Слово вправо, слово влево — расстрел! А прелесть разговора состоит именно в подробностях, во всех этих бесчисленных вариациях на заданную тему, в случайных ассоциациях, в неожиданно проснувшихся воспоминаниях. Вот в чем смысл общения, а вовсе не в обмене голыми фактами!

Впрочем, вернемся к нашим баранам. Стало быть, имеется симпатичная, молодая, умная женщина без жилищных проблем и вредных привычек, с востребованной профессией, характером Золушки, стойкостью Оловянного солдатика и тремя детьми.

Это с одной стороны. А с другой — осел, козел, или кто там у нас ходил за пучком соломы? Сивый мерин? И есть у этого мерина как минимум парочка застарелых комплексов, которые перевешивают все вредные привычки, вместе взятые.

Так что же мешает ему сойти с круга и рвануть по спирали в светлое будущее? Страх еще раз потерять свой дом? Лишиться убежища, разрушить крепость, разорить гнездо? Впустить в него чужие запахи и звуки? И в итоге пережить еще одно перерождение царевны в лягушку? В холодную, мерзкую, бородавчатую жабу? И раздавить ее в конце концов, не в силах побороть отвращение, и вышвырнуть ошметки, и мучиться потом ночами за бессмысленно, безвинно загубленную Божью тварь…

28

Почему это сырость пробирает почище любого мороза? Вползает, проникая до самых костей. Еще вчера светило солнце, небо было пронзительно-голубым, ветер теплым, пахучим, и казалось, что весна необратима. А сегодня зима вернулась или даже не зима, а промозглая поздняя осень со всеми своими неизбежными атрибутами: небо заволокло тяжелыми серыми тучами, задул холодный пронизывающий ветер, пошел дождь вперемешку со снегом, и температура упала ниже нуля, а заодно с ней и настроение, и так-то в последнее время не слишком радужное.

Вообще-то Алена не страдала зависимостью от плохой погоды в отличие, скажем, от Ольги, которая немедленно впадала в уныние, раздражалась по пустякам и бросалась на всех, как некормленая злая собака. Но уж слишком неожиданным и резким был переход от тепла и света к серому мозглому ненастью. Словно внезапный поворот судьбы. Или это неоправданное сравнение? Хотя, конечно, с какой стороны посмотреть. Вот, например, со стороны дубка за окном, еще вчера покрытого молодыми нежными листочками, вместо которых сегодня повисли черные съежившиеся тряпочки, словно поникшие траурные флаги. Чем не удар судьбы?

Пришлось с утра пораньше доставать шубы и шапки, так опрометчиво вычищенные и запакованные до будущей зимы, и преодолевать бешеное сопротивление Сашеньки и Мими, категорически не желающих утепляться. И только Анька безропотно позволила себя укутать.

— Зима напрасно злится, — приговаривала Алена, натягивая на дочку толстые вязаные рейтузы, — прошла ее пора. Весна в окно стучится и гонит со двора.

— Гонит, гонит, да никак не прогонит, — ворчала Мими, в десятый раз выглядывая в окно, — боялась, что Андрей не приедет, забудет или не захочет, и она одна пойдет в школу. И все поймут, что нет у нее никакого папы, нет, никогда не было и не будет. И это такой позор и обида, что страшнее ничего не придумать.

Но он не забыл и точно в назначенное время посигналил у подъезда. В квартиру не поднялся. Мими чуть не вывалилась из окна от счастья — махала рукой, кричала, что уже бежит, и мгновенно выстудила всю квартиру, выпустила остатки тепла, еще сохранившегося после морозной ветреной ночи.

Какие-то у них секреты. Алена пыталась выведать, но не смогла — Мими молчала, как партизан на допросе. Правда, вечером обещала все рассказать. Но Алена понимала — все будет зависеть от того, как эти самые секреты реализуются. Наверное, это хорошо, что у Мими с Андреем есть свои тайны. Но с другой стороны, это означает, что ему она доверяет больше, чем ей. Или ей вообще не доверяет? Вот это была бы уже беда.

Она заспешила, торопясь выйти, пока они еще не уехали, но какое там! С этими копушами на собственные похороны опоздаешь. Странный все-таки человек Андрей. Ну ладно, не желает он с ней общаться, но с детьми то хоть мог поздороваться!

Дубленку доставать не было уже ни времени, ни сил — надела курточку на синтепоне и вперед! Курточка, между прочим, новая и очень красивая, можно даже сказать шикарная. Надежда Никитична подарила, сказала, что подруга привезла в подарок из Германии, а размер не угадала, выручай, мол, Алена, не пропадать же добру. Но это она, конечно, все придумала.

— Вау! — восхитилась Ольга и даже руки к груди прижала. — Какие люди и без охраны! Дом моделей! А это что за диво? Ну ты даешь, подруга! При такой-то куртке и такие опорки! Ты бы еще боты напялила. Здесь шпильки нужны. Вот такие, — показала она для пущей наглядности. Получилось весьма впечатляюще.

— Да брось ты! — отмахнулась Алена.

— Хоть брось, хоть подними, а только без каблуков эту куртку носить нельзя. Вид не тот. Получается, как на корове седло.

— Да я на них и ходить-то не могу — не умею.

— Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Ты же женщина, значит, надо страдать.

— Кому надо? — уточнила Алена.

— Что значит кому? Всем! И тебе в первую очередь, чтобы ощущать себя женщиной.

— А сейчас я, по-твоему, кем себя ощущаю? Животным?

— Ну и погодка! — громыхнула пустыми ведрами Фаина, протискиваясь в узкую дверь. — Сейчас бы на печку, настоящую, русскую. Или в баньку деревенскую на верхний полок да с березовым веничком, косточки попарить — все суставы ноют.

— Вот-вот! — с готовностью подхватила Ольга. — На дворе колотун, а наши мудрецы отопление отключили точно по графику, как будто сами сидят на другой планете или у них индивидуальный обогрев. Уж чего, казалось бы, проще? Живи по погоде! Холодно — топи, жарко — отключай! Так нет! У них, видите ли, график, сверху утвержденный такими же мудрецами, и ладненько. Зато самими думать не надо — уже хорошо.

— Тебе бы в народные депутаты баллотироваться, — засмеялась Алена. — Такой трибун пропадает.

— Точно! — не поддалась ложной скромности Ольга. — Самое там мне место. Вот это работка, я понимаю! Сиди себе в государевой Думе, чеши языком в свое удовольствие, греби лопатой жизненные блага. Это вам не бомжей обмывать за три копейки.

— Много ты их обмываешь! — фыркнула Фаина.

— Много не много, а заразы на всех хватает. То чесотка, то открытый туберкулез, то сифилис, а теперь вон боевые учения проводят, как с чумой управляться. А у тебя дети, — повернулась она к Алене. — Притащишь домой чуму бубонную — мало не покажется!

— Ты что сегодня воюешь с утра пораньше? С матерью опять поругалась?

— Ой, да ни с кем я не ругалась! Это на меня погода так действует. Ну вот скажи, — повернулась она к Алене, — можно с ней по-человечески разговаривать? Сижу сегодня на кухне, завтракаю. Настроение нормальное, самочувствие отличное. Входит мамашка — морда заспанная, волосенки дыборем, халат на пузе не сходится. «Растолстела, — говорит, — ты, Олька, как корова. Поперек себя шире». Это она вместо «доброе утро». «И лицо, — говорит, — у тебя стало круглое, чистый колобок!» Я ей по-хорошему, мол, отвянь, зараза, чего ты мне с утра пораньше мозги канифолишь? «А кто, — говорит, — тебе еще правду скажет, если не мать? Ты, — говорит, — Степашина давно в последний раз видела?» «Какого еще, — спрашиваю, — Степашина?» «Председателя Счетной палаты». Прикинь заявочки? «Ну допустим, недавно, — отвечаю. — И что из того?!» «А то, — говорит, — что лицо у тебя стало точно, как у Степашина. Такое же круглое, один к одному. Я как на кухню вошла, прямо обалдела — ну, вылитый Степашин!» Хоть стой, хоть падай! «Ничего себе, — думаю, — приложила мать родная с утра по полной программе». Прям как в анекдоте: «Девушка, вам никто не говорил, что вы похожи на Мерилин Монро? Нет? И правильно! Потому что вы вылитый Армен Джигарханян». Я говорю: «Мать, ты вообще соображаешь, что несешь? Мне еще целый день с людьми работать, такими же, между прочим, как ты, антропофагами, а уже сейчас жить не хочется».

— Это кто ж такие будут антропофаги? — полюбопытствовала Фаина.

— А людоеды, вроде моей мамашки, которые пока кровушки человеческой не напьются с утра пораньше, так им и день не в радость. «Уйди, — говорю, — дай хоть поесть спокойно!»

— А она что?

— «Надо, — говорит, — есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть. Если ты, конечно, собираешься когда-нибудь замуж выскочить». Представляешь? Я спрашиваю: «У тебя с головенкой-то все в порядке? О батарею, случайно, не шибанулась?» А она мне: «О! Хорошо, что напомнила! Что я тебе рассказать-то хочу! Я на днях в газете прочитала, что, мол, ежели во сне цифры какие привидятся, их надо обязательно запомнить, чтобы, значит, в жизни чего важного не пропустить. Так мне сегодня цифры приснились! Вот! Я их даже записала, чтобы не забыть, гляди — один, девять, девять, семь, семь, семь, девять!» И бумажку протягивает. Я говорю: «Ну, мать, у тебя точно крыша поехала! Это же мой рабочий телефон!» Ну вот что с ней делать?

— А ты, девонька, на мать хвост не поднимай, — укорила Фаина. — Она ж не со зла. Она тебе добра желает.

— А мне ее добро без надобности. У меня своего девать некуда. А ее забота мне давно известна — как бы меня поскорее из дома выпихнуть.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в образовавшуюся щелку заглянул усатый дядька в полосатой, невесть каким образом сохранившейся со стародавних времен пижаме.

— Там у вас старушка на каталке в коридоре лежит…

— Ну и что из этого следует? Хотите прилечь рядом? — хмуро поинтересовалась Ольга.

— Стонет она, — беззлобно пояснил усатый. — Вы бы посмотрели, может, плохо ей или надо чего.

— А у нас еще рабочий день не начался, на старушек смотреть. Мы еще на себя в зеркало посмотреть не успели.

Но Алена уже вышла из кабинета, поспешила на помощь.

Старушка оказалась маленькая, с пушистыми белыми волосами — божий одуванчик. На сморщенном, словно печеное яблочко, личике лучились незамутненные голубые глаза. Левая рука была по локоть упакована в гипс.

Увидев подошедшую Алену, старушка цепко ухватила ее за край халата.

— Отведи меня в сортир, доченька! Самой мне никак не дойти.

— Так давайте я вам «утку» подам.

— Нет, нет, нет! — заупрямилась старушка. — Ни в коем случае! Как же это можно? В коридоре, прилюдно…

Алена помогла ей встать с каталки, надеть вытертый больничный халатик, стоптанные тапочки не по размеру и повела в конец длинного больничного коридора.

— А мне сто пять лет, — доверительно сообщила старушка.

— Да быть того не может! — подивилась Алена. — Вы так замечательно выглядите!

— Еле хожу, — пожаловалась та. — Ноги последнее время словно чужие.

— С чего бы это? — съязвила, обгоняя их, Ольга. — В таком цветущем возрасте еще бы бегать и бегать.

Алена проводила ее укоризненным взглядом.

— Как же вы, бабушка, руку сломали?

— Меня зовут Екатерина Юрьевна, — поправила старушка. — А руку я сломала по собственной глупости. Кошелек у меня украли. Денег там было не бог весть сколько, а все равно пришлось пересесть на хлеб и кашу, чтобы, значит, до пенсии продержаться. Пришла я в магазин, сумочку держу крепко, а что ступеньки мокрые — внимания не обратила, вот и упала. Зато теперь уж точно до пенсии дотяну на казенных-то харчах. Нет худа без добра.

— Харчи-то не густы.

— Да много ли мне надо? Курочка по зернышку клюет…

Она остановилась отдохнуть, тяжело опираясь на Аленину руку, вгляделась ясными голубыми глазами.

— Какая ты красавица! И лицо твое хорошее. Ангельское. У меня друг есть — батюшка — душевный человек. Мы с ним вместе за тебя помолимся. И ты молись, доченька. Молитва, она большие чудеса делает — и исцелит, и утешит, и дорогу укажет. С ней все свои тяготы одолеешь.

— А вам кажется, у меня есть тяготы? — улыбнулась Алена.

— Есть, милая, есть. И будет еще немерено. Только ведь нам дается по силам нашим. Каждому по своим — кому сколько вынести. И тебе за добро воздастся полною мерой. Ты помни об этом в горестях-то…

29

Вот и пойми, утешила ее старушка Екатерина Юрьевна или, наоборот, напугала до полусмерти грядущими многими бедами? А кто сказал, что в жизни будут только праздники? Как поется в одной хорошей песне, «это праздник со слезами на глазах». Палка о двух концах. С одной стороны все прелести бытия, а с другой — невосполнимые утраты, болезни, разочарования, обиды и одиночество. Но, если ты сыт и имеешь теплую нору, где можно укрыться с хорошей книжкой… тебя все равно будут терзать воспоминания о невосполнимых утратах, точить болезни и мучить обиды. Конечно, болезни можно лечить, обиды прощать, а к разочарованиям, одиночеству и невосполнимым утратам отнестись философски. Но это уж у кого что получится.

Как, например, философски отнестись к маминому уходу? Сказать себе: «Все мы смертны, и тебя не минует чаша сия»? И что? Станет легче?

Вот она отнесла в гостиную мамину фотографию, убрала в стенку, поставила на полочку за стекло, а раньше держала на столике в изголовье кровати. И каждый раз при виде мамы мучилась и долго не могла заснуть. И утром, открывая глаза, смотрела на мамино лицо, и сердце сжималось от боли.

Конечно, любой психолог скажет, что она поступила правильно. Но что же получается? С глаз долой — из сердца вон?

Она теперь часто перебирала старые снимки — первое время не могла, сразу начинала плакать. Фотографии Славы душу не бередили. Наверное, потому, что она совсем его не помнила и ничего про него не знала — биологический отец, не оставивший следа в ее жизни. В семье никогда о нем не говорили, и только однажды Алена слышала, как Наталья кричала матери:

— Это ты виновата, что папы больше нет! Ты, ты, ты! Из-за тебя он от нас ушел!

Все это было так далеко от нее. Размытый призрак из далекого прошлого и канувшая в Лету тайна его загадочного исчезновения не будоражили воображение. Мало у нее своих насущных, животрепещущих проблем! Пока однажды, уже после смерти матери, перетряхивая квартиру снизу доверху, она не наткнулась в антресолях на старый чемодан, полный обрезков ткани, на дне которого притаился небольшой газетный сверток, перевязанный бечевкой.

Газета была старой, датированной августом 1983 года, и пожелтела от времени. Внутри свертка оказались черно-белые фотографии и аккуратная пачка писем, которые Алена прочитала со смешанным чувством жгучего интереса, щемящей грусти и неловкости, будто заглянула в замочную скважину.

3 июня 1972 г.

…У тебя есть твоя гитара, а моя дома, да и то разбита, а и песни петь — только плакать, и память, как злой волшебник, время — бесконечность, и тоска впилась — не отпускает. Бросить все, забыть — и к тебе сломя голову, быстро, как в сказке, чтобы зажмурить глаза, а потом открыть их — и ты! Я видела тебя во сне; проснулась с ощущением невыносимого счастья…

12 июня 1972 г.

…Тысячу лет ждал твоего письма, наконец сегодня получил сразу три. Валька! Ты не представляешь себе, как я рад! Я ужасно скучаю без тебя! Благо взял твои фотографии. Когда становится совсем тяжко, сижу и гляжу, гляжу на тебя…

21 июня 1972 г.

… Что это такое? Что за тоска?! Все не так, неправильно! И этот дождь противный! Целый день стучит в окно, как по нервам палками. Надо видеть тебя сейчас, немедленно! Но знаю, что невозможно. Буду умницей, буду ждать…

30 июня 1972 г.

…У меня остался след твоих губ на таком маленьком, солнечном, украшенном букашками платочке, который ты мне подарила. А еще прядь волос — шелковистый блестящий локон одной красивой девушки по имени Валюшка. (Говорят, в сентябре она станет моей женой…)

7 июня 1973 г.

…Знаешь, я решила, когда появится маленький, буду каждый день делать гимнастику для живота, чтобы к твоему приезду у меня снова была хорошая фигура. И я очень многое постараюсь изменить, чтобы быть лучше — чтобы тебе было со мной лучше. Вот я сейчас все вспоминаю, и мне так горько, что иногда я была не права и несправедлива к тебе, вела себя как вредная дурочка и раздражалась по пустякам. Я люблю тебя все больше и больше, хотя кажется, что это уже невозможно…

16 июня 1973 г.

…Сейчас самое время находиться возле тебя, помогать тебе, поддерживать, а мы в разлуке. Помнишь, в прошлом году ты мне писала, что разлука еще больше сближает людей? Сейчас я, как никогда, чувствую глубину и правильность этих слов…

10 июля 1973 г.

…Я вот все думала, как мы с тобой прожили этот год, и пришла к выводу, что чем больше времени были мы рядом, тем становилось все лучше и лучше. Сначала, сразу после свадьбы, было немного чудно: вдруг мы начали жить вместе, и все стало общим, и спали на одной кровати, что-то покупали для дома, для семьи. И помнишь, мы с тобой частенько ссорились? Теперь-то уж ясно, это вовсе не потому, что ты или я о чем-то жалели или, как говорят, «не сошлись характерами», а просто два разных человека должны были в определенных обстоятельствах приходить к одному решению, а это иногда бывает трудно — не научились еще уступать друг другу, вставать на чужое место, пытаться понять, стараться при плохом настроении не испортить его другому (это, наверное, в основном относится ко мне…). И потом, сразу появились новые обязанности: правильно распределить деньги, купить продукты, постирать, приготовить еду. И часто ничего не получалось, валилось из рук, потому что не привыкла, да и просто многого не умела. И злилась, и ты был не доволен, и отсюда противные мелкие стычки, и мои слезы по ночам, когда мы ссорились. Плакала, потому что боялась, что тебе плохо, неуютно, а у меня по-другому не получается. А ты думал, что это я жалею себя, и тебе было обидно, а меня обижало, что ты так думаешь. Но ведь это было счастливое время, правда? Беззаботное и удивительное, потому что мы вдруг стали вместе! Но оно было омрачено нашими размолвками, а поэтому, знаешь, хорошо, что оно прошло. А потом мы узнали, что будет ребенок, и помнишь, приуныли? Я свалилась на целых три месяца, и ты, мой родной, совсем сбился с ног. Славчик, я так благодарна тебе за твою заботу, за то, что ты не уставал тогда ухаживать за мной (а вернее, сумел не показать мне свою усталость), за выполнение всех моих капризов. Я никогда не забуду этого. А потом ко мне вернулся аппетит, и я вернулась к жизни! И все стало еще лучше. Впрочем, с каждым днем я упорно превращалась в неповоротливую корову (что, однако, не мешало мне трепать твои нервы и терпение по магазинам…). Как нам было чудесно! Вспоминаю, как я была счастлива, и даже не верится, что такое возможно, что это снова вернется. Вот сижу сейчас и думаю: хоть бы в ссоре, но рядом. Или нет? Лучше все же без ссоры. Но, знаешь, до того хочется быть с тобой вместе, видеть тебя, хоть на стенку лезь!..

31 июля 1973 г.

… Миленький мой! Все уже позади, и мы с тобой папа и мама! Где-то вдали раздается кошачий младенческий писк — не наша ли девочка там попискивает? А знаешь, она такая смешная — глазки темненькие, волосики черные, а сама фиолетовая! Когда мне ее показали, я дивно усмехнулась. Ты не огорчайся, что у нас дочка. Она будет хорошая девочка. А потом я подарю тебе сына обязательно, чего бы это ни стоило. Я вновь стройна, как кипарис! А грудь!! А попка!!! Готовься к бою…

28 мая 1979 г.

…Главное, это то, что у меня есть ты и Наташка и что мы семья. В этом основное счастье, и это знаем и ты, и я, и наша дочка. Без вас в квартире воцарилась тишина, неприятная, не успокаивающая душу тишина. Работы у меня сейчас прибавилось вдвое, но я этому даже рад, ведь за работой время летит быстрее и приближает ваше возвращение…

3 февраля 1981 г.

…Сейчас уже вечер. Уложил Наташку, посмотрел по телевизору фильм и собрался ложиться спать, но надумал немного поиграть на гитаре, а потом решил написать тебе письмо в роддом. Начнется рабочая неделя, все завертится в сумасшедшем ритме и не останется времени поговорить с тобой по душам. Интересно, чем ты сейчас занимаешься? Вряд ли спишь — в больнице плохой сон. Не буду описывать, как опустел без тебя наш дом и как мне сейчас тоскливо и тревожно за тебя и малышку. Давай назовем ее Аленка? Спасибо тебе за дочку! Спасибо за то, что ты есть! Твоя любовь ко мне и моя к тебе не оставляют меня…

Отец словно вынырнул из небытия, обрел плоть и кровь, но все равно остался таинственным незнакомцем. Кто ей расскажет, каким он был? Наталья, которая старше на восемь лет и должна что-то помнить? Подруга маминой юности Надя Корнилова? Соседка Лира Владимировна — Лешкина мама?

Вот он смотрит на нее с фотографий — молодой, красивый, уверенный в себе человек, любящий и любимый. Куда уходит любовь? Когда она ушла от ее родителей, такая нежная, сильная, настоящая? И почему, почему? Каким страстям уступила место?

Или это было что-то другое? Что случилось в тот черный день, когда ее отец не вернулся из гаража домой? А главное, что ему предшествовало, этому дню? И эта странная записка: «А Валю я все-таки любил», о которой под большим секретом ей рассказала Наталья. Что она означает? Какие мысли и чувства, какие поступки скрываются за этими словами? Что значит «все-таки»? Любил, несмотря на что? И почему мама никогда об отце не говорила, не вспоминала, не рассказывала? А фотографии и письма не выбросила, спрятала на антресолях в старом чемодане с лоскутками ткани. Почему?

А мама? Выходит, и о ней она ничего толком не знала? И теперь уже никогда не узнает…

И где сейчас отец, официально признанный судом умершим? Но ведь никто не видел его мертвым. Куда он ушел в тот роковой день? Некого спросить.

Но теперь он появился в ее жизни, будто сойдя с пожелтевших, исписанных мелким острым почерком страничек.

Она увеличила фотографию, ту, где он стоит как хозяин жизни, небрежно привалившись к блестящему черному боку огромного правительственного «ЗИЛа», как будто это его собственная дорогая игрушка, купила красивую рамку и поставила на полочку рядом с Валиным фото. Теперь они снова были вместе.

— Кто это? — подозрительно осведомилась Мими, разглядывая лицо неизвестного мужчины, пока Алена осторожно вскрывала рамку, чтобы вставить снимок.

— Это ваш дедушка Слава, — торжественно объявила она.

— А разве бывают такие молодые дедушки? — усомнился Сашенька.

— Просто это очень старая фотография. Он тогда был еще молодой.

— Наш дедушка — Коля, — нахмурился Сашенька.

— Дедушка Коля — папа Андрея. А это мой папа, Слава, — пояснила Алена.

— А где он сейчас?

— Я не знаю, — честно призналась Алена. — Но ведь он у меня был. И пока мы о нем помним, он живет в наших сердцах.

— А к нам твой папа Слава приедет? — с надеждой осведомилась Анька.

— Нет, — вздохнула Алена, — к нам он уже никогда не приедет.

Но она ошиблась, потому что однажды поздним вечером зазвонил телефон и глухой мужской голос сказал:

— Здравствуй, дочка. Это говорит твой отец…

30

Господи, как же она их ненавидела — всех этих сытых, наглых, с ног до головы упакованных людишек, которые смотрели на нее — да что там! сквозь нее! — как на пустое место, словно она фантом, бездушный робот, послушно выполняющий чужие команды.

За что ей это, Господи! За то, что не сумела ухватить фортуну за хвост? Ей тридцать три года, она живет в обшарпанной однокомнатной «хрущобе», работает на капризную заносчивую суку и спит с ее охранником.

Почему не наоборот? Потому что капризная сука ловко выскочила замуж за богатенького замухрышку, щедро финансирующего все ее прожекты? А ей по жизни попадались одни только инфантильные козлы, которые тянули с нее деньги, а потом исчезали в неизвестном направлении, оставив самое дорогое — очередного ребенка?

И вот она буксует на обочине, а мимо проносится счастливая безмятежная жизнь. Это она-то — умная, сильная, беспощадная! Будь у нее начальный капитал и мужчина, на которого можно опереться, она пошла бы по трупам, но достигла многого, гораздо большего, чем эта тощая мымра, на которую вынуждена горбатиться.

Как такое вообще могло получиться?! Сначала она подгоняла дешевые шмотки на ее костлявую фигуру, и сука лебезила и заискивала — боялась потерять хорошую портниху. А была-то говно на палочке, секретарша в офисе, доска — два соска — грудь просит силикона, а лицо силиката. И выходит, что она, Наталья, своими руками простегала ей дорожку в новую сказочную жизнь! Задрапировала торчащие во все стороны мослы так искусно, что начальник сделал стойку на эту жердь, как собака на кость.

Единственное утешение, что ни кожи у этого начальника, ни рожи, и танцор он, видимо, отменный, судя по тому, с какой кислой мордой появляется по утрам худосочная сука. Но ведь, как известно, некрасивых мужиков не бывает, а бывает мало денег. А денег у этого танцора немерено — куры не клюют.

А с какой невиданной скоростью ничтожная секретутка утвердилась в своих новых правах! Откуда что взялось. Вчера еще месила грязь в Луховицах, папа долбежник, мама мотальщица, дед маразматик, брат олигофрен — все в хоромах барачного типа. А сегодня гонору, словно ее бабушка английская королева. Из грязи в князи.

Очарованный неизвестно чем, замухрышка осыпал свою ненаглядную швабру бриллиантами, окутал мехами, приставил охрану, как будто кто-то может польститься на ее сомнительные прелести, и подарил салон женской одежды, где она, словно красное солнышко, появляется пару раз в неделю. Естественно! Ведь есть дела куда более интересные — фитнес, парикмахерская, шопинг — чем там еще занимаются богатенькие бездельницы?

А она, Наталья, сидит за машинкой как привязанная и подгоняет шмотки, которые эти сумасшедшие суки скупают мешками. И пока она не создаст пусть маленькое, но свое собственное дело, ничего не изменится. Не зря говорят: «От трудов праведных не построишь палат каменных». Получай она хоть в десять, хоть в двадцать раз больше, все равно останется наемным работником, сквозь которого можно смотреть пустыми глазами, на которого можно орать благим матом и в любой момент выгнать на улицу, как паршивую провинившуюся собачонку.

Ненависть подступала как тошнота, захлестывала с головой, давила тяжелой тугой подушкой, не пропускающей ни воздуха, ни света. Если бы можно было высказать, выкричать, выорать в ошеломленные ухоженные рожи все, что скопилось в душе и неудержимо рвалось наружу! А потом разгромить к чертовой бабушке весь этот гребаный салон, разодрать в клочья дорогие заморские шмотки и уйти с гордо поднятой головой! Но нельзя, нельзя! Что изменится? Что она выиграет? Ровным счетом ничего. Потешит свое уязвленное самолюбие и останется с носом. На ее место тут же возьмут другую рабыню — вон их сколько понаехало со всей Руси Великой, а еще больше из сопредельных нищенствующих окраин бывшей могучей империи — молодых, ушлых, готовых на все, лишь бы только выжить, зацепиться, а если повезет, найти себе богатенького Буратино, хорошо бы, конечно, молодого, красивого и трезвого, но это уж как получится — сойдет любой подержанный замухрышка, только бы с деньгами, чтобы все и сразу, чтобы весь мир в кармане, и плевать тогда на всех с высокой колокольни, а потом будь что будет.

Разве это не ее философия тоже? Пожалуй, кроме, конечно, вот этого сакраментального «будь что будет». Уж она бы не стала плыть как дерьмо по течению, полагаясь на авось и слепой случай, подготовила себе запасной аэродром со всеми удобствами.

Но все это пустое сотрясение воздуха. Так что придется засунуть в задницу свои амбиции глубоко и надолго, лучше бы, конечно, кому-нибудь другому, но придется себе. И горбатиться за машинкой, вплетая ненависть в каждый шов, и улыбаться, принимая подачки, и спать с очередным охранником, таким же неприкаянным неудачником, как и она.

Нынешнего охранника звали Костя. «От слова “кость”», — усмехалась Наталья. Худосочной суке он приходился каким-то там дальним родственником и был таким же тощим и мосластым. Наверное, вся порода у них такая.

Выбрала она его на безрыбье — неумного, некрасивого, завистливого, такого же обиженного на всех и вся, как сама. Но во-первых, надо же с кем-то спать, а во-вторых, родственник обладал одним неоспоримым преимуществом — многое знал о худосочной суке и охотно делился информацией.

А ведь всем давно известно — осведомлен, значит, вооружен. Хотя с кем это она намылилась бороться? Со слоном? Так Моська хотя бы лаяла, а она и пикнуть не смеет. Так, распускает перья перед охранником. И перья, и сопли, и нюни, потому что как-то так получилось, что в тридцать три года, кроме этого охранника, нет у нее никого на всем белом свете. Мать умерла, с сестрой они не общаются, и та, зараза, настраивает против нее Сашеньку и Мими. Приходишь с ними повидаться, а дети шарахаются от нее как черт от ладана!

А этот Костя тупой и примитивный, как рязанский лапоть! О чем с ним разговаривать? О чем вообще можно разговаривать с человеком, который в свободное от своей «интеллектуальной» работы время либо дрыхнет, либо жрет пиво в компании таких же дружков, либо качается? О бицепсах и трицепсах? О том, как душевно они с пацанами вчера посидели, а Витек так надрался, что вырубился и нассал в штаны? Что видал он «их всех» в гробу, имел в рот и хотел бы на них насрать?

И все-таки они говорили, потому что нельзя же все время исходить желчью и злобой, и очень важно раскрыть кому-то душу и поведать, какой ты на самом деле умный и тонкий, какой справедливый, глубокий, замечательный человек. И вспомнить всех, по-настоящему и бескорыстно тебя любивших и свято веривших, что ты и есть самый лучший, достойный этой настоящей, бескорыстной любви.

— Я когда пацаном был, у бабки в деревне отдыхал, — рассказывал Костя. — Бабка старая была, ласковая, Котенькой меня называла. Бывало, положит руку на голову, ладонь сухая, теплая, и так хорошо мне, покойно, будто в гнездышке под крылом.

Деревня была большая, в один порядок, тянулась вдоль речки на крутом бережку. А за речкой луга заливные далеко, до самого леса. Бабка говорила, никто в тот лес не ходит, а кто пойдет — не воротится, в болоте утопнет. И мне казалось, те сказки, что она рассказывает про всякую нечисть, — из этого леса. Наш-то, за деревней, стоял сухой, светлый, в нем жили добрые звери. А в том дремучем, черном — Змей Горыныч, Кощей Бессмертный, Баба-яга да Кикимора болотная. Страшно было! Я все туда поглядывал, боялся, не вылетит ли кто, не выползет, не унесут ли меня, маленького, гуси-лебеди.

Помню, пес жил у бабки, Жулька, рыжий, веселый, лицо мне лизал, прыгал. А потом вдруг умер или убил кто по злобе. Как я плакал! Ткнулся бабке в живот, а она травами пахнет, хлебом…

Наталья слушала и дивилась, как из светлого того мальчика вырос нынешний серый Костя, примитивный, недобрый, завистливый, чьими стараниями?

И она тоже рассказывала, как училась в школе, а потом в институте, и была самая умная, искусная, талантливая, а таких, как известно, не любят, отторгают, выталкивают, потому что боятся, что на их ярком фоне отчетливо проступит собственная ничтожность.

Вспоминала деда с бабкой, как жила у них, маленькая, в Ухтомской, как дед по утрам делал зарядку, «ломался», говорила бабушка и хохотала, когда он ходил вприсядку, «гусиным шагом», смешно выкидывая в стороны ноги. Как дед стучал в потолок шваброй, пробуждая ее от сладкого утреннего сна, и сердился, когда бабушка подсовывала внучке самые вкусные, лакомые кусочки.

Но главным героем воспоминаний неизменно оставался отец, который с течением времени становился в ее глазах фигурой все более значительной, трагической, почти былинной.

— Ты хоть понимаешь, где он работал?! — горячилась Наталья. — Кого возил! И сколько всего про них знал!

— Ну и чего? — таращил глаза Костя. — Его, чё, убили?

— Его не убили только потому, что не успели, — терпеливо объясняла Наталья. — Он вовремя почуял опасность и сумел убежать от них, скрыться.

— Ну, и чё?

— Хрен через плечо! — орала Наталья. — Ты что, совсем больной или прикидываешься, что ничего не понимаешь?! Он слишком много знал и спрятался в безопасном месте, чтобы спасти свою жизнь, а заодно и наши! Суд признал его умершим, но я верю, что он жив! Жив, понятно тебе?! И когда отец вернется, мы им всем покажем, почем фунт лиха…

31

Надежда Никитична, задумчиво побарабанив пальцами по столу, махнула рукой и решительно набрала рабочий телефон младшего сына.

— Андрюш, это ты?

— Да вроде я.

— Здравствуй, сынок! Ты завтра свободен?

— Смотря для чего, — осторожно уклонился от ответа Шестаков.

— Отвезешь меня утром в «Детский мир»?

— А что, пришла пора обновить гардеробчик? Впадаешь в детство? Не рановато?

— Пальто надо Аньке купить демисезонное, — не позволила Надежда Никитична сбить себя с заданного курса. — Вчера старое померили — рукава совсем короткие. А в шубке уже жарковато. Мы бы с утречка пораньше…

— Я… сам куплю, — помедлив, сказал Андрей.

— Купи, — охотно согласилась Надежда Никитична. — Знаешь, такое дутенькое, из непромокаемой ткани. А можно курточку купить со штанами, тоже неплохо. И сразу им отвези, чтоб она уже в понедельник в сад надела.

— А больше никому ничего не надо? Сашеньке, Мими?

— Да вроде нет.

— Ладно, там разберемся…

Серым субботним утром Андрей подъехал к «Детскому миру» на Лубянке, заранее раздражаясь от неизбежной душной людской толчеи, хорошо памятной с детских лет. Но огромный магазин оказался на удивление безлюдным, и томимые скукой продавщицы набросились на случайно забредшего в это сонное царство симпатичного мужика, как стая изголодавшихся ворон на подмокшую в луже булку. В итоге к машине ошеломленный Шестаков вернулся, как Дед Мороз, с большими разноцветными пакетами в обеих руках.

Получасом позже, паркуясь во дворе Алениного дома, он заметил стильную темноволосую девицу на высоченных каблуках и даже проводил ее взглядом, неторопливо шествующую небрежной подиумной походкой как раз к нужному ему подъезду. Нагнав, он галантно распахнул перед красоткой дверь, пропуская ее вперед, и усмехнулся, поймав быстрый призывно-оценивающий взгляд. Но только выйдя вместе с ней из лифта и направившись к одной квартире, Шестаков понял, что перед ним Наталья.

Она тоже догадалась, кто этот импозантный попутчик и, скрывая невольное разочарование, бросила:

— Кажется, мы заочно знакомы…

— Похоже на то, — вежливо согласился Андрей, дивясь про себя, как разительно отличаются друг от друга родные сестры.

Алена, открывшая дверь, застыла в немом изумлении, но дети уже бежали навстречу с веселым шумом, пихая друг друга, висли на Шестакове, Фунтик истерически лаял, от избытка чувств приседая на задние лапы, а Фиса как подкошенная рухнула на бок и в изнеможении прикрыла глаза, что, по всей видимости, означало высшую степень неприятия этого бедлама. А может, наоборот, тихую умиротворенность. Поди-ка разбери, что там на уме у этих непостижимых созданий.

Многочисленные пакеты перетащили в гостиную, мгновенно наполнив ее обрывками яркой упаковочной бумаги, счастливыми возгласами, смехом и яростной дележкой подарков.

Наталья, на которую никто не обращал внимания, презрительно поджав губы, села в кресло и закурила тонкую коричневую сигарету, небрежно закинув ногу на ногу. Сапоги она так и не сняла.

— Наташ, ты бы здесь не курила. Все же дети… — упрекнула Алена.

— Ничего, — отмахнулась та. — Пусть привыкают. В России живут, не во Франции.

Андрей бросил на нее хмурый взгляд, но вмешиваться не стал.

Розовое Анькино пальто, все простеганное маленькими, расшитыми бордовыми розочками квадратиками, оказалось велико как минимум на два размера.

— Может, рукава подвернуть? — расстроенно предложила Алена.

— И веревкой перевязать, чтобы по земле не волочилось, — фыркнула Наталья. — Видать, папаша-то здесь не частый гость. Это ж надо так с размерчиком промахнуться!

Шестаков мог бы ей, конечно, кое-что ответить насчет частоты визитов или, допустим, совести и материнской любви, но, поймав умоляющий Аленин взгляд, смолчал, сдержался.

— Ну что, Анька, — бодро сказал он, притягивая к себе готовую заплакать дочку, — поедем в «Детский мир» менять пальто?

— Поедем! — задохнулась от счастья Анька. — На машине? А голубые польты бывают?

— Нужно говорить «пальто», — поправил Андрей. — Разве тебя мама не научила? А пальто всякие бывают, даже серо-буро-малиновые.

— Не хочу серо-буро! — надулась Анька. — Хочу голубое! Я теперь только голубой цвет люблю, а розовый не люблю. Ненавижу!

— Это мы вчера пластинку слушали «Голубой щенок», — пояснила Алена, натягивая на дочку шубку. — Так что, боюсь, одним голубым пальто тебе не обойтись.

— А что же ей теперь, два пальто покупать? — удивился Сашенька.

— Ш-ш-ш! — приложила палец к губам Алена и заговорщицки ему подмигнула: — Боюсь, как бы она не потребовала еще и щенка!

— Живого?! — замер от восхищения Сашенька.

— Ну Бог с тобой! — сделала большие глаза Алена и прошептала одними губами, чтобы не услышала хитрая Анька: — Голубого…

— Слышишь, пап? — лукаво осведомился Сашенька, и Наталью передернуло от этого неожиданного обращения.

— Ничего, — успокоил его Андрей. — Нас голыми руками не возьмешь.

Закрыв за ними входную дверь, Алена поманила Мими в коридор и тихонько спросила:

— Погуляешь с Сашенькой часок?

— Я что, гувернантка?

— Мне с твоей мамой поговорить надо.

— Хватит уже называть ее моей мамой! — зашипела Мими. — Сколько можно повторять одно и то же?!

— Ладно, успокойся. Гулять пойдешь?

— Да уж конечно, пойду! С этой, что ли, сидеть буду…

— Тогда помоги, пожалуйста, ему одеться и отчаливайте. — Она вернулась в гостиную, где Наталья продолжала безучастно курить, и позвала: — Пойдем на кухню, у меня там рассольник доваривается.

Наталья лениво поднялась, затушила бычок в горшке с сансевьерой, двинулась следом. И Алена, обернувшись на пороге кухни, натолкнулась на ее недобрый пристальный взгляд.

— Выпьешь чаю, пока я обед приготовлю?

— Наливай. — Она с хрустом разломила баранку, кинула в рот кусочек и придвинула поближе вазочку с вареньем. — Тебе что, деньги нужны? Так у меня их нет. Напрасно губы раскатала.

— Мне ничего от тебя не нужно! — раздражилась Алена. — Я позвонила, потому что… Даже не знаю, как сказать. Ты только не волнуйся…

— А я и не волнуюсь, с чего ты взяла? — удивилась Наталья. — Давай говори, зачем звала, и хватит уже комедию разыгрывать.

— Понимаешь, я только тебе могу это сказать, никому другому…

— Ну так говори уже, в конце концов! Сколько можно?!

— Мне позвонил… наш отец…

— Кто?!

— Наш отец. Слава…

Наталья открыла рот, и кусочек баранки мягко плюхнулся в вазочку с вареньем.

— Ты чего, белены объелась? — почему-то шепотом спросила она.

— Ничего я не объелась!

— Давай рассказывай все по порядку!

— Он позвонил вечером, дети уже спали, я взяла трубку, а он говорит: «Здравствуй, дочка, это твой отец». А я, понимаешь, в последнее время очень много о нем думала. О них с мамой. Даже фотографию его на стенку поставила. И вдруг он словно материализовался из моих мыслей! Я чуть с ума не сошла, представляешь?

— Я тоже много о нем думаю в последнее время, — задумчиво сказала Наталья. — Именно о нем, а не о матери. А почему он тебе позвонил? — ревниво спросила она.

— Ну а кому же еще он мог позвонить? — удивилась Алена. — Телефон-то остался прежний, а твоего номера он не знает. Да он вообще ничего о нас не знает! Столько лет прошло!

— А что он сказал? Он из-за границы звонил? Про меня он спрашивал?

— Он ни о чем не спрашивал, даже о маме. Мы вообще почти не говорили. Он только сказал, что пока появиться не может, мол, это опасно, что попал в беду и срочно нужны деньги, хотя бы тысяч двадцать, он потом обязательно вернет, а за деньгами пришлет надежного человека. Вот, собственно, и все.

Наталья безучастно смотрела куда-то мимо нее.

— Таких денег у меня нет. Да и вообще никаких нет. И взять их не у кого. Он же, наверное, доллары имел в виду, а не рубли. У тебя, я думаю, тоже нет такой суммы. — Алена вопросительно посмотрела на сестру и, не дождавшись ответа, продолжила: — Но ведь мы не можем остаться безучастными к его судьбе. Это же наш отец. Когда он позвонил, я так растерялась, что ничего толком не сообразила, ну, ты понимаешь. А потом пришла в себя, все обдумала и вот что решила. Я хочу пригласить его сюда, к нам. Во всяком случае, он будет сыт и окружен родными людьми. А потом мы все вместе что-нибудь придумаем. Если же это опасно, он может жить в Ухтомской. Это ведь дом его родителей. А мы, станем помогать ему продуктами, одеждой. Но если и этот вариант окажется неприемлем, придется продать половину участка. Это же его законная доля. Но для этого требуется согласие всех прямых наследников, я узнавала. Единственная проблема в том, что это длительное дело, а деньги ему нужны уже сейчас, срочно. Вот я тебе и позвонила…

— Я всегда знала, что ты дура, но не думала, что процесс так запущен, — сквозь зубы процедила Наталья. — Даже если бы у меня были такие деньги, да не такие, а в сто раз большие, я все равно не дала бы ему ни копейки! — Она покраснела и уже почти кричала. — Кто он такой?! Где был все эти годы?! Что для нас сделал?! А теперь, смотрите-ка, радость какая! Здравствуй, Маша! Я Дубровский! Положи деньги в дупло и живи спокойно, пока мне опять не понадобится твоя помощь!

— Наташ, но ведь это наш отец! И он попал в беду…

— Вот дура! Ну и дура! С чего ты взяла, что это наш отец? Кому поверила? Он что, показал тебе результаты генетической экспертизы? Прошло двадцать два года! Ты вдумайся в эту цифру своей тупой башкой! А если завтра еще один проходимец назовется твоим отцом, ты его тоже у себя поселишь? Или деньги вручишь на блюдечке с голубой каемочкой?

— Но кто же может знать?.. Да нет! Ну что ты говоришь! Кто станет так подло шутить?!

— Ладно, хватит кудахтать! Когда он должен тебе перезвонить?

— Сегодня в два часа. — Она взглянула на кухонные ходики. — Уже скоро. Я думала, ты приедешь на неделе и мы все обсудим.

— На неделе я работаю. Меня в отличие от некоторых никто не содержит. В общем, так. Я сама с ним поговорю. Ответишь на звонок, а потом просто передашь мне трубку.

Это был крах еще одной мечты, еще одно предательство, насмешка судьбы. Не то чтобы она всерьез верила, что вдруг в ее жизни объявится отец, да не простой, а богатый и могущественный. Но тайна его загадочного исчезновения как бы не исключала такого же чудесного возврата, воскрешения из небытия. А вместо этого является какой-то нищий оборванец и собирается повесить на них свои проблемы, а взамен забрать то немногое, что еще осталось и что, кстати, можно обратить в реальные деньги — как она об этом раньше не подумала! — и наконец-то выбраться из болота!

Телефон грянул как гром небесный, они обе подпрыгнули и бросились к аппарату.

— Да, — сипло выдавила Алена, и Наталья увидела, как побелели от напряжения костяшки ее пальцев.

Она выдрала у нее трубку и прижала к уху.

— Здравствуй, дочка! Ну как ты, сможешь мне помочь?

Она сразу узнала этот голос и онемела — таким сильным оказалось потрясение.

— Алё, алё! — заволновался мужчина. — Ты меня слышишь?

Наталья усилием воли стряхнула оцепенение, сунула Алене трубку и зашептала:

— Скажи, что деньги будут. Встреча завтра у метро «Электрозаводская», там один выход. Про меня ни слова. Ну!

— Алло! — выдохнула Алена. — Здравствуй… папа…

— Я говорю, ты поможешь мне, дочка?

— Да… Встретимся завтра у метро «Электрозаводская». Там один выход. — Она взглянула на сестру, и та показала ей три пальца. — В пятнадцать часов… В три часа дня… А как я узнаю твоего человека?

— Придет парень в камуфляжной форме с черной спортивной сумкой «Адидас». Скажет, что от Славы, ну, от меня, значит…

Наталья быстро собралась, даже обедать не стала. Алена не решилась спросить, откуда она возьмет такие деньги, сочла, что это неудобно.

Все-таки старшая сестра — это вам не кот начихал! Взяла на себя такую проблему! Не такая уж она и плохая, Наталья, не такая равнодушная, как кажется. Ей ведь тоже несладко живется, вот в чем загвоздка.

Она высунулась в окно на кухне и закричала:

— Сашенька! Мими! Идите обедать!

В половине четвертого позвонил Андрей, весело сказал:

— Мы тут с Анькой попали на детский праздник, приедем попозже. Ты не волнуйся.

— А я не волнуюсь, — заверила Алена. — Она же с тобой…

Шестаков захлопнул крышку мобильного и отыскал глазами свою дочку. Счастливая Анька восторженно смотрела на увешанного бубенчиками клоуна, ловя каждое его слово. Они зашли в детское кафе выпить чаю с пирожными, и Анька тут же вписалась в компанию такой же восторженной малышни, собранной на чей-то день рождения, получила на голову бумажный колпак с кисточкой и забыла обо всем на свете.

А Шестаков вдруг с удивлением заметил, что с великой гордостью взирает на свою прелестную малышку, такую красивую, нарядную, словно маленькая принцесса, и даже победно оглядывается по сторонам, будто призывая всех присутствующих разделить с ним эту его великую гордость, восхищение и восторг.

Столько драгоценного времени потеряно зря! Больше он не станет валять дурака, сколько можно? Какое было лицо у Алены, когда она, открыв дверь, увидела его на пороге! Он помнил, как остро захотелось взять в ладони это ее лицо и осыпать его быстрыми поцелуями. И он бы, черт возьми, сделал это, если бы не Наталья, так некстати возникшая на горизонте.

Но что-то саднило душу, царапало как заноза — ускользающая мысль или размытый образ, — отвлекало, не давало покоя, пока, уже подъезжая к дому, он вдруг не понял.

— Анька, — повернулся Шестаков к дочке, — а что это у вас за новая фотография появилась? Кто этот мужчина?

— В стенке? — деловито уточнила та и лукаво прищурилась: — А-а-а, это наш новый папа Слава…

32

— Странный он человек. Перепады настроения с такой амплитудой, что не успеваешь перестроиться. В субботу поехал с Анькой менять пальто. Звонит веселый, все отлично, я ужин приготовила. Возвращается мрачнее тучи, в глаза не смотрит, лицо каменное. В чем дело, что случилось, какая муха его укусила — неизвестно.

— Да пошел он на фиг! — возбудилась Ольга. — Проку от него как от козла молока, только нервы мотает. Гони его в шею!

— Ну что ты мелешь? — вступилась за Шестакова рассудительная Вероника. — Он Анькин отец, дети его обожают. И живут они, между прочим, на его деньги.

— А чего ты тогда нос повесила? — накинулась на Алену Ольга. — Уж который год эта бодяга тянется, и конца-края ей не видно. Что ты пригорюнилась, как Аленушка на камне? Замуж за него хочется? Так смирись — не возьмет он тебя замуж, это давно ежу понятно! Уже расслабься и получай удовольствие!

— Ты что, с цепи сорвалась?

— А чего она зациклилась на этом споем Шестакове? Как будто других мужиков нет.

— Но ведь других-то действительно нет.

— Нет и не надо! Прошли, слава Богу, времена, когда баба без мужа вроде и не человек. Нашли тоже счастье! У тебя, Ленка, между прочим, самый лучший вариант. Дети есть, квартира отдельная, деньги он дает — живи, не хочу. Как говорит моя мамаша: «В браке днем меняешься дурным настроением, а ночью дурными запахами».

— То-то она спит и видит, как бы тебя поскорее замуж выдать.

— Ну и что в этом хорошего? Зачем это надо? Лично я прекрасно себя чувствую! С мамашкой бы еще разъехаться — и полный улет! Никто не зудит, не храпит, не воняет, права не качает — сам себе режиссер! А эта ненормальная мечтает хомут на себя нацепить, замуж выскочить! И за кого?! За психопата, который ее в упор не видит! Конечно, может, психопатам стирать носки особенно приятно, я не знаю…

— Все сказала? — холодно осведомилась Вероника.

— А я еще и не начинала.

— Да ладно вам, не будем ссориться! — попыталась умиротворить подруг Алена.

— А мы и не ссоримся. Я просто хочу, чтобы ты наконец поняла, что из всех возможных вариантов в сложившихся обстоятельствах у тебя самый лучший, — опять завелась Ольга. — Чтобы ты не расстраивалась на пустом месте.

— Да я совсем не потому расстраиваюсь, не из-за Шестакова. Это я так, к слову сказала.

— А что случилось? Дети заболели?

— Дети здоровы, но кое-что случилось…

— Ты что, опять беременная?!

— От кого? От Святого Духа?

— Да говори уже, не томи! Вот тоже привычка дурацкая! Заинтригует и водит как козла на веревочке.

— Не хочу я об этом говорить на ходу.

— А зачем тогда начала? И разве с тобой можно по-другому? — удивилась Вероника. — С работы домой несешься как угорелая, в гости не ходишь, в кафе тебя не вытащишь. Уже стоишь на низком старте, — уличила она, — на часы поглядываешь. Я вообще больше к вам не приеду!

— Ну не обижайся, — обняла ее Алена. — Ты же все про меня понимаешь.

— Ну что, твоя Анька один разок до шести в саду не посидит? Обязательно в половине пятого ее надо забрать! Давай сходим куда-нибудь? Я приглашаю.

— Да разве в деньгах дело? Ну не могу я, девчонки! Ну что вы, не понимаете?

— Тогда сейчас говори, что случилось! — отрезала Ольга и решительно направилась к двери. — Пока не скажешь, не выпущу!

— Ну ладно, — кивнула Алена, набрала побольше воздуха и выдохнула: — Мне отец позвонил…

— Чей?

— Мой отец. Слава.

— Так он же… — ахнула Вероника. — И что?!

— Я чуть в обморок не упала. А он сказал, что пока прийти не может, потому что это опасно, — у него неприятности, и нужны деньги, много, двадцать тысяч долларов. Я Наташке позвонила — больше ни с кем об этом говорить не могла. Она сначала разозлилась, когда узнала про деньги, а потом сказала, что поможет. Мне кажется, она его голос узнала — как услышала, просто в лице переменилась. Они должны были вчера встретиться возле метро «Электрозаводская». Я думала, она мне позвонит, расскажет, а она молчит. А сама я звонить боюсь…

В комнате повисла тишина. Подруги молча смотрели на нее, одинаково вытаращив глаза и приоткрыв рты.

— Мне трудно описать свое состояние. Но радости я точно не чувствую. Это, наверное, плохо, да? Словно за помощью обратился совсем чужой человек, а я помочь не могу, и мне неловко. Но я, конечно, все для него сделаю, что в моих силах. Я Наталье сказала, пусть он живет в квартире, на даче, где захочет. Я и дачу готова продать, чтобы дать ему денег. Но ведь это долгий процесс, а нужно уже сейчас. И если бы не Наталья, просто не знаю… Я чуть с ума не сошла…

— Ни фига себе заявочки! — протянула Ольга. — Ну и приключения ты находишь на свою задницу! Одно другого интереснее…

— Главное, я недавно их письма прочитала, его и мамины. И была совершенно потрясена. И может быть, впервые ощутила, что у меня был отец. Ну в смысле есть, — поправилась она. — Человек, о котором я, в сущности, ничего не знаю. А с этих страничек он будто сошел в мою жизнь и оказался очень близким мне по духу. Я даже фотографию его поставила и словно притянула его к себе. И это так странно и… страшно…

— Бедная ты моя! — потянулась к ней Вероника. — И валится на тебя, и валится. Тебе развеяться надо. Хоть немного отвлечься. Нельзя же все время вариться в собственном соку — работа, дом, дети, работа, дом, дети.

— А как, как?!

— Как-как! Каком кверху! — включилась Ольга. — Мими уже большая! Можешь на нее малышей оставить на несколько часов, ведь не младенцы, грудью кормить не надо.

— Слушайте! — внезапно озарилась Вероника. — Я знаю, что мы сделаем! Ты только сразу не возражай, — повернулась она к Алене. — Выслушай спокойно. По-моему, это гениально!

— Ну, говори, — вздохнула та, украдкой взглядывая на часы, но бдительная Ольга выразительно погрозила ей кулаком.

— Значит, так! — увлеченно начала Вероника. — Моего Семена все время приглашают на разные презентации. Иногда мы с ним ходим, иногда нет. А вчера одна тетка принесла приглашения на презентацию духов в ночном клубе «Министерство»…

— В ночном клубе? — ужаснулась Алена, уже понимая, куда она клонит.

— А что такого-то, Господи? Обычное кафе, только работает до утра. Уложишь своих гавриков и поедем часов в десять, они и знать ничего не узнают. А часа в два вернешься.

— А если что-то случится? Ты только представь себе на минуточку!

— Никогда ничего не случалось, а тут, скажите, пожалуйста, случится! Ну соседку еще предупреди на крайний случай. Ленка! Чего ты кобенишься? Сидишь как репка, света белого не видишь. Развеешься хоть немного, посмотришь, как люди отдыхают. Это же интересно!

— Вот именно, вот именно! — возбужденно подтявкивала Ольга.

— Да мне и надеть-то нечего…

— Ерунда! Джинсы, блузка какая-нибудь — и все дела. А бижутерию я тебе привезу. Это же клуб все-таки, а не ресторан «Астория». В общем, так! — решительно подытожила она. — В начале одиннадцатого выходите с Ольгой на крыльцо. Семен отвезет нас в клуб и уедет, а часа в два заберет и развезет по домам. Понято?

И надо ж было ей поддаться на эту авантюру! Но она поддалась. Покормила детей, уложила спать, сто раз проинструктировав Мими, чрезвычайно гордую возложенной на нее ответственной миссией, предупредила соседку Лиру Владимировну и замерла перед скудным своим гардеробом, волнуясь и трепеща, словно Наташа Ростова перед первым балом.

Выбирать было особенно не из чего: старые джинсы, переделанные в капри и расшитые по шву замысловатой шелковой вязью, высокие сапоги на шпильках, купленные по настоятельному требованию Ольги и под ее руководством, собственноручно сшитая и ни разу еще не надеванная маленькая черная блузка с блестящими мелкими пуговками, а к ним чудесные рыжие волосы, легкий макияж — вот, собственно, и все.

— А теперь настройся на праздник! — сказала Вероника, распахивая перед ней переднюю дверцу темно-синего «рено».

И она настроилась, смотрела во все глаза. И ночная Москва была чудо как хороша — лучилась огнями, сияла витринами, пестрела красочными транспарантами. И клуб оказался шикарным, с множеством мальчиков-секьюрити, и кроме этих мальчиков и их троих здесь больше никого не было.

— Так рано же еще! — объяснила бывалая Вероника.

— Это в двенадцатом-то часу рано? — удивилась Алена.

Вероника окинула ее оценивающим взглядом, расстегнула блузку чуть ли не до пояса, обвешала сверкающими безделушками и, кажется, осталась довольна увиденным.

— Берем коктейли, занимаем лучший столик и отрываемся по полной программе! — задорно провозгласила она.

— А руки здесь можно помыть? — спросила Алена, оглядываясь в поисках туалета.

Она вошла в кабинку, но тут же выскочила оттуда как ошпаренная.

— Ты чего, на мужика, что ли, напоролась? — прыснула Ольга.

— Это невероятно, но дверь абсолютно прозрачная!

— Так это она с той стороны прозрачная, дремучая ты моя! — развеселилась Вероника. — А отсюда тебя никто не увидит.

— Все равно неприятно. Что за глупости? Сидишь как на лобном месте.

— А по-моему, клево.

Она сели за столик, свет в зале погас, зазвучала музыка, и на подиуме появились три полуголые девицы. Наверное, то, что они делали, означало эротический танец, но зрелище казалось вульгарным, смотреть на них было неловко, но Алена все же смотрела, не в силах отвести глаз.

Потом они заказали еще по коктейлю и кофе с пирожными, и Алена едва не подавилась, увидев случайно, сколько это стоило.

— Спокойно, Склифосовский! — угомонила ее Вероника. — Фирма платит!

А время незаметно истекло, и пора было возвращаться с бала, так и не дождавшись обещанной презентации духов.

Публика между тем только еще начинала прибывать. В два часа ночи! Когда все, казалось, давно уже спят в своих теплых постелях и видят сны. И эта неведомая, параллельная, ночная жизнь завораживала и потрясала своей молодостью, ослепительной, бесстыдной роскошью и космической, ирреальной недосягаемостью.

— Кто эти люди? — недоуменно вопрошала Алена, когда Семен Колбаса мчал их пустыми в этот час улицами к дому. — С какой планеты? Где они прячутся днем? Я в жизни не видела таких машин, таких нарядов!

— А где ты могла их видеть? — усмехалась Ольга. — На бомжах в приемном покое? Или наша Фаина ездит на работу на собственном «бентли»?

Было почти три часа ночи, когда они остановились у Алениного дома и Семен вышел проводить ее до лифта.

Андрей стоял у темного кухонного окна и видел, как они скрылись в подъезде.

В минувшую субботу, потрясенный неожиданно открывшимся Алениным вероломством, он позвонил матери и вылил на нее весь свой гнев относительно «ничтожной, безответственной вертихвостки, которая на глазах у детей позволяет себе крутить хвостом и таскать в дом своих полюбовников».

— Ничего не понимаю! — растерялась Надежда Никитична. — Кто куда кого таскает? Ты о чем?

— Да все о твоей распрекрасной протеже! Превратила квартиру в грязный бордель!

— Ты пьян? — осторожно осведомилась мать.

— Да лучше бы я был пьян! — заорал Шестаков. — Но к сожалению, я трезв! И не надо делать из меня идиота!

— В таком случае успокойся и объясни мне толком, что происходит.

— Анька мне рассказала, что появился некий «папа Слава», «новый папа», каково? И до того он полюбился нашей мнимой скромнице, что она даже его фотографию на стенку поставила.

— Вот если бы ты не был таким самоуверенным болваном и почаще бывал в этом доме, а главное, если бы она тебе хоть немного доверяла, ты бы знал, что фотография эта принадлежит Алениному отцу — только и всего.

— Как отцу? Он же, насколько я знаю, исчез много лет тому назад?

— Он исчез, а фотография осталась. Что же здесь удивительного?

— Так, значит, это фотография ее отца?

— С тобой приятно разговаривать, — похвалила Надежда Никитична. — Все схватываешь на лету…

В воскресенье он еще выдерживал характер, а в понедельник, в начале одиннадцатого, позвонил, зная, что дети уже спят, а Алена, как обычно, читает. Пришел с работы, устало потер виски, представил, как она сидит в уголке дивана, поджав под себя ноги, и набрал номер. Но трубку сняла Мими.

— А ты почему до сих пор не спишь? — удивился Андрей.

— Кино смотрю, — зевнула она.

— Какое еще кино в такое время?

— «Секс в большом городе», — вызывающе ответила Мими.

— Понятно. Ну-ка дай мне Алену!

— А ее нет.

— То есть как это нет? А где же она?

— Ушла потусоваться. У нас каждый человек имеет право на отдых!

— И часто она так отдыхает?

— Пап, ну чего ты? У нас все нормально! Я уже большая…

— Так! — металлическим голосом сказал Шестаков. — Сейчас я приеду. Если что, немедленно звони мне на мобильный!

— Если что? — сердито вопросила Мими, но он уже бросил трубку.

И вот теперь Шестаков стоял у темного кухонного окна, смотрел, как эта тихушница, эта мнимая скромница в три часа ночи выпархивает из крутой иномарки и ныряет в подъезд с каким-то хреном, «новым папой», или как там его еще называть!..

Алена не успела вставить ключ в замочную скважину, как дверь квартиры стремительно распахнулась и чья-то сильная рука резко втащила ее в прихожую. В следующую секунду перед распахнувшимися в мгновенном ужасе глазами возникло искаженное гневом лицо Шестакова. Они чуть не стукнулись носами, так близко притянул он ее к себе за скомканную в кулаке куртку.

— Ты что себе позволяешь?! Где ты была?! Какая ты мать, если оставила ночью детей одних, чтобы удовлетворить свои низменные потребности?!

Она бешено извивалась в его руках, пытаясь вырваться, но Шестаков держал крепко. Это было так унизительно, так несправедливо и обидно, что она, напрочь утратив природную деликатность и застенчивость, злобно зашипела ему в лицо:

— Немедленно отпусти меня, ты, мерзкий жирный индюк!

— Жирный?! — задохнулся от возмущения Шестаков. Против индюка он, по всей видимости, не возражал. — Я лишу тебя материнских прав!

Он резко оттолкнул ее, и Алена едва удержалась на ногах.

— Ну это мы еще посмотрим, — холодно сказала она. — А пока убирайся из моей квартиры! И из моей жизни…

33

К «Электрозаводской» Наталья приехала задолго до назначенной встречи. Прямо напротив выхода из метро находился игровой клуб «Рио». За его стеклянными дверями она и выбрала себе место для наблюдения.

Весна наконец вернулась на оставленные было позиции. А куда ж ей деваться? Небо взметнулось высоко вверх, налилось густой аквамариновой синью. В грязной луже шумно плескались и гомонили ошалевшие от радости воробьи. Люди, толпами вываливаясь из подземки, жмурились от яркого солнца.

Говорят, весна вернется,

Расцветет природа вновь,

Все воскреснет, оживится,

Не вернется лишь любовь, —

вертелась в голове назойливая мелодия.

Ее любовь не вернется уже никогда. Да и не было никакой любви, о чем это она? Элементарная физиологическая потребность. Издержки одиночества. Она его просто использовала. Употребляла. А он, ничтожество, посмел воспользоваться ее минутной слабостью, пораскинул куриными, траченными молью мозгами, пока она метала перед ним бисер. Значит, сама и виновата. Ну ничего, она исправит ошибку. Раздавит этого слизняка, разотрет по асфальту. И насладится триумфом. Она невольно улыбнулась, представив его обескураженную рожу.

Наталья увидела его сразу, едва он появился из метро, и содрогнулась от ненависти — тощая, нескладная фигура в камуфляжной форме, высокие армейские ботинки, черная шапчонка на узколобой голове. Строит из себя крутого Уокера, тупица, ничтожество, мразь, урод. Небось уже потирает потные ладошки, не сомневаясь в успехе своего предприятия. Просчитался, ублюдок. Придется худосочной суке искать себе нового охранника.

Она решительно распахнула дверь, легко сбежала с высоких ступенек. Подошла сзади и весело спросила:

— За денежками пришел, Костик? Что сумку маленькую взял? Все-таки двадцать тысяч…

Он резко повернулся, и Наталья с удовольствием увидела, как вытянулось, наливаясь бледностью, его лицо.

Новая порция пассажиров выплеснулась из метро, обтекая их со всех сторон, задевая плечами, локтями, случайно или нарочно толкая.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Но он на удивление быстро взял себя в руки и спросил с насмешливой злобой:

— Догадалась?

— Это было нетрудно, — ответила Наталья тоже насмешливо, но без злобы.

Потому что стоило ли на него злиться, когда он и так в полной ее власти — захочет, казнит, захочет, помилует. Конечно, в милицию на него не заявишь и в суд не подашь — нет доказательств. А жаль! Хотя в общем-то ей это и не надо. Зачем? Достаточно того, что он теперь болтается у нее на коротком поводке и служить станет верой и правдой из страха разоблачения.

Это были новые ощущения в ее жизни — полная и безграничная власть над другим, зависимым от тебя человеком, пусть даже таким ничтожным, как Костя. И власть эта оказалась приятной, грела душу и придавала собственной значимости.

— Все твои действия просчитываются на два шага вперед, потому что ты примитивный, — все так же насмешливо пояснила она. — Так что будь послушным мальчиком, если, конечно, не хочешь вернуться к себе в Урюпинск пасти гусей. Или чем ты там занимался?

У него были некрасивые руки — широкие крестьянские ладони с вялыми, похожими на тонкие сосиски пальцами. (Какое странное и смешное слово «сосиски».) И вот этими своими вялыми пальцами он неожиданно больно схватил ее за предплечье и потащил к мусорным бакам у высокого бетонного забора, за которым вырастал огромный диковинный торговый центр.

— Только пикни, — зловеще предупредил Костя, приблизив к ней прыщавое лицо. — Скажу сеструхе, вылетишь с волчьим билетом.

— Я ведь тоже могу кое-что сказать, — напомнила Наталья, невольно отшатываясь от его нечистого дыхания.

— Можешь, — согласился Костя, заметив это ее брезгливое движение и стервенея еще больше. — Но не скажешь, потому что она тебя и слушать не станет.

И Наталья вдруг отчетливо поняла, что ведь действительно не станет. Да и о чем, собственно, она могла бы поведать ненавистной худосочной суке, взрастившей свою нынешнюю надменность из недавней зияющей пустоты, о которой Наталья знала, и уже в этом была глубоко и непоправимо виновата? О том, что спала с ее скудоумным охранником и зачем-то открыла ему душу, поведала о самом сокровенном? Зачем, спрашивается в задачке? Что надеялась получить взамен? Сочувствие? Понимание? Поддержку? От кого, Господи, от кого?!

Но ведь был когда-то белоголовый застенчивый мальчик, жался к старой бабке, ласковой, вкусно пахнувшей хлебом, плакал по рыжей собаке Жульке, боялся страшных гусей-лебедей из дремучего топкого леса за заливными лугами, куда никто и не ходит, а если пойдет — не воротится? Где все это? Куда девается? Почему? Неужто теряется безвозвратно?

Был мальчик, да весь вышел. Осталось плешивое, предприимчивое чмо. И обидно было не то, что это чмо попыталось развести ее на деньги. Вряд ли такое вообще кому-нибудь удастся. Убивал собственный дебют в роли лоха, нелепый, никому не нужный душевный стриптиз. Ах, какая дура! Какая дура!

— Короче, я все сказал, — подытожил между тем Костя. — Только вякнешь — и все, закрывайте крышку гроба. Врубилась? — дернул он ее за рукав, грубо возвращая к действительности из мира горьких мыслей.

— Да пошел ты знаешь куда?! — заорала Наталья. — Ублюдок хренов! Ты сначала сопли подотри, прежде чем кулачонками-то размахивать!

— Захлопни пасть!

— Суши сухари, — зловеще предупредила Наталья и, оттолкнув его, независимой походкой направилась к метро.

Костя с ненавистью смотрел ей вслед. Черт! Черт! Черт! Не стоило затевать всю эту бодягу. Но халява казалась такой верной! Протяни руку и возьми. Грех было не воспользоваться. Сама же, сука, говорила, что сестра Богом убитая и они совсем не общаются. И вот на тебе! Как только она его вычислила, зараза?

Но пусть сначала докажет! Ничего у нее не выйдет. Он тоже кое-что имеет в запасе, сеструхе будет интересно послушать. А он расскажет! Прямо сегодня и начнет. Да еще и от себя немного добавит, оживит, так сказать, пикантными подробностями. А все, что потом напоет зараза, сеструха воспримет как попытку отомстить за разоблачение. Короче, надо давить гадину первым, пока она его не опередила…

Вот этого Наталья не учла. Решила, что схваченный за руку и пристыженный Костя трусливо забьется в угол, а тот бросился в атаку.

Конечно, взятый в охранники из милости, Костя сильно преувеличивал свое мифическое влияние на недосягаемую сеструху, но все же как-то сумел донести до ее отвлеченного сознания свою информацию. И Наталья поняла это сразу. От места ей, конечно, не отказали — кто же в здравом уме и твердой памяти останется без искусной портнихи, не найдя ей замену? — но в очередной раз на это место поставили, и поставили жестко. Так жестко, что она поняла: долго ей здесь не усидеть, а значит, надо уходить сегодня и самой, не ждать, пока завтра вышвырнут на улицу пинком под зад, вдоволь поглумившись.

Но разве это выход — уйти и хлопнуть дверью? По большому счету что это изменит в ее жизни? Ровным счетом ничего. Найдет еще одно место, еще одну швейную машинку и такую же надменную суку, худосочную или жирную, какая, в сущности, разница? Никакой. Так и будет горбатиться с утра до вечера, подгоняя под корявые телеса дорогие эксклюзивные шмотки.

Надо открыть собственное дело и стать наконец хозяйкой своей судьбы! Или, еще того лучше, вложиться в какое-нибудь процветающее предприятие и жить себе припеваючи на бесперебойно капающие дивиденды. Но для этого нужны деньги. Деньги, черт побери все на свете! И немалые, не какие-то жалкие двадцать тысяч. Не какие-то жалкие двадцать тысяч…

Истина была проста, как все гениальное, и лежала на поверхности. Осталось только протянуть руку и взять то, что ей, Наталье, принадлежит по праву.

34

К Фисе ночью приходил кот и истошно орал под окном — вызывал на прогулку. Фиса тоже орала нечеловеческим голосом, металась по комнате и бросалась грудью на окно, но ее, естественно, не выпустили, и кот под утро удалился несолоно хлебавши. Соседи мужественно вынесли суровую экзекуцию, а вот оскорбленная в лучших чувствах Фиса обиды не снесла и накакала в кухне. Алена утром наступила…

В отделении уже ждала старшая сестра Раиса Ивановна, жевала губами.

— Опаздываешь! Давай-ка пошевеливайся, — одарила хмурым взглядом. — Все похватали больничные, как сговорились, и твоя вертихвостка Олька в том числе. Придется тебе покрутиться. Ты да Нинка из операционной — остальные болеют.

Алена еще не успела переодеться, когда в сестринскую заглянула нейрохирург Алиса Ивановна.

— Давай быстро в операционную! Тяжелый случай…

Случай действительно был тяжелый. Такого Алена за всю свою достаточно уже обширную практику не видела никогда. Девчонка-лимитчица, презрев технику безопасности, не убрала волосы под косынку, и их затянуло в бетономешалку, на которой она работала.

Когда Алена прибежала в операционную, ее глазам предстало жуткое зрелище: на каталке лежало девичье тело в бесформенной рабочей одежде с кроваво-серой застывшей массой вместо головы и лица. Они даже растерялись вначале, не зная, как подступиться к несчастной и с чего начать.

— Ну, с Богом! — выдохнула Алиса Ивановна. — Давай новокаин.

Срезав волосы, они по кусочкам отколупывали затвердевшую кровавую корку, постепенно обнажая, обрабатывая и зашивая раны. Бетон залепил все, что только можно, забился в нос, рот и уши.

— Ослепла девка, — одними губами шепнула Алиса Ивановна, кивая на глаза, которых, собственно, и не было — одна сплошная закаменевшая маска.

Какого же было их удивление, когда под коркой, под окровавленными веками открылись серые глазные яблоки, оказавшиеся неповрежденными, едва они вместе со слизистой (иначе не получалось) удалили затвердевший бетонный слой!

Девчонка была в сознании и вела себя совершенно спокойно, наверное, потому, что находилась в полушоковом состоянии. А глаза у нее оказались карие, с яркими рыжими крапинками по краешку радужной оболочки.

— Как зовут-то тебя, бедолага? — наклонилась к ней Алиса Ивановна.

— Катя Коржикова, — шевельнула она разбитыми губами и даже попыталась улыбнуться.

— Ну держись, Катерина! Видать, ты в счастливой рубашке родилась, что так отделалась. А до свадьбы все заживет…

Нейрохирург «размылась», отказалась от предложенного Аленой чая и ускакала по своим делам. А та залила кипятком пакетик ромашки, устало плюхнулась в кресло, с наслаждением вытянула ноги на журнальном столике и сделала первый, самый вкусный глоток. Но тут дверь с грохотом распахнулась, и перед ее изумленным взором предстал возбужденный Викентий Палыч.

— Силантьева! Ты чего тут расселась, как у себя дома?! Сидит, иху мать, ноги кверху! Нашла, тоже мне, время! Немедленно беги в операционную к Черемушкину! У нас тяжелый случай…

«А то мы тяжелых случаев не видали, — раздраженно подумала Алена, собирая себя из кресла. — Тяжелее уж, кажется, и не бывает».

Оказалось, бывает…

То, что она увидела в операционной, полтора часа тому назад являлось бульдозеристом Прутиковым Аркадием Петровичем и продолжало бы им оставаться, если бы «железный конь» бульдозериста не врезался на полном скаку в бетонную стену складского помещения по причине его, то бишь Прутикова Аркадия Петровича, полной невменяемости.

Удар, к счастью, пришелся по касательной, но был такой сокрушительной силы, что целой осталась только сама черепная коробка. Сорванный скальп разодрало на мелкие кусочки, брови, веки, нос, губы и уши были оторваны — сняты, как скальп, вместе с кожей и мышцами, обе челюсти сломаны, а яма рта забита кровавым месивом зубов и костей.

Пока Черемушкин возился с переломанными конечностями, Алена с операционной сестрой Ниной сшивали на столе из кусочков скальп бульдозериста, потом надели ему на голову, как шапочку, и пришили, залатав все, что еще можно было залатать.

Злосчастная жертва «зеленого змия», бульдозерист Прутиков был в сознании, но столь мертвецки пьян, что как бы и в беспамятстве или под глубоким наркозом, так что обошлись без новокаина. Интересно, что трезвый человек в подобной ситуации наверняка не собрал бы костей, а этот собрал, хоть и поломанные, и даже что-то мычит запитой по самые оторванные уши утробой, уж не песню ли? Вот уж поистине пьяного Бог бережет! Хотя на самом-то деле не Бог, а черт. Больно нужны они Богу, бессмысленные, зловонные, омерзительные уроды, от которых столько зла на земле, столько горя и слез.

— До утра в реанимацию, а утром в челюстно-лицевую хирургию! — отрывисто приказал Черемушкин, когда все было кончено.

— Есть, товарищ командующий! — щелкнула каблуками Алена, вскидывая ладонь к виску.

— Ладно, иди уж отдыхай, — усмехнулся хирург. — Устала, белая как мел.

Она вышла из операционной и увидела маявшуюся у окна Фаину.

— Ну наконец-то! — заспешила к ней та. — Я уж не чаяла дождаться.

— А что случилось?

— Из сада тебе звонили. Велели прийти.

— Анька? Сашенька? — Ноги стали ватные, а в животе мгновенно образовалась сосущая пустота, и Алена судорожно прижала к нему руки.

— Ничего не знаю. Раиса разговаривала, она ж не спросит. А как тебя из операционной вытащить? Вот стояла, ждала. Ты беги, — говорила она уже на ходу, едва поспевая за летящей по длинному больничному коридору Аленой. — Да не волнуйся раньше времени. Если б что плохое, они бы сразу сказали. А так, мало ли…

Но та не слушала, охваченная ужасом, лихорадочно переодевалась, путаясь в рукавах, пуговицах, кнопках.

— Жалко, нет ни одной машины, — сокрушалась Фаина. — И Палыч куда-то уехал, и Черемушкин сегодня безлошадный. Может, выйти с тобой, поймать?

— Не надо, здесь же рядом, быстрее добегу. Спасибо, Фаина Михайловна!

— Ты хоть позвони потом, расскажи, что стряслось! — крикнула та вслед.

Но Алена уже не слышала, бежала, проклиная высокие каблуки, на которых и ходить-то толком не умела, не то что бегать. И путь до сада растягивался в бесконечность, свиваясь беговой дорожкой, — кажется, летишь как птица, а на деле ни с места.

Первое, что она увидела, ворвавшись в детсадовскую раздевалку, была Анька, застывшая столбиком между коленей Шестакова, который сидел на низенькой дерматиновой скамеечке и пытался завязать у нее под подбородком тонкие тесемки вязаной шапочки.

Алена бессильно привалилась к дверному косяку, «хорошенькая», как никогда: красная, потная и расхристанная. Сбитое дыхание с шумом и свистом вырывается из груди, пересохший язык не помещается во рту, коленки дрожат от напряжения и пережитого ужаса, хотя вот же она стоит, Анька, живая и на первый взгляд невредимая!

Она беззвучно открывала рот как рыба, вытащенная из воды, но Шестаков, и сам испытавший нечто подобное, когда ему неожиданно позвонили из сада, не спешил прийти к ней на помощь, уязвленный тем, что сам он примчался бог знает откуда, невзирая на пробки и занятость, а она — мать называется! — работает за углом и далеко не заместителем министра здравоохранения, а явилась вот только что.

— Мамочка! — подала голос Анька, кося глазами и старательно задирая голову под неумелыми пальцами Шестакова. — У меня швы!

— Швы?! — испугалась Алена. — Ты ударилась? Упала?

— Да вши у нее, вши, — пояснила, появляясь в дверях раздевалки, воспитательница Элеонора Юрьевна.

— Вши?! — обомлела Алена. — Что значит вши?!

— Педикулез, — развеяла невежество молодой мамаши воспитательница. — Сразу у троих обнаружили — у вашей, у Иры Довженко и у Лени Зеленова. Друг друга заразили, а где подхватить умудрились, ума не приложу.

— Если по ночным клубам болтаться, можно и не такую заразу в дом принести, — охотно подсказал источник заражения Шестаков.

Алена бросила на него испепеляющий взгляд, но промолчала.

— Мы, как обнаружили, сразу вам позвонили, — повернулась к ней Элеонора Юрьевна. — Но вы были в операционной, и вас не позвали. А нам же нужно срочно изолировать эту троицу, чтобы они нам тут всю группу не перезаразили. Хорошо, с отцом удалось связаться, сразу приехал. Значит, завтра у нас санитарный день, будем помещение дезинфицировать — такое ЧП! Так что сидите дома. Вот вам хлорка, — протянула она Алене пол-литровую, замотанную полиэтиленом банку, — будет чем заняться. Обработайте все поверхности, но в первую очередь займитесь, конечно, волосами, в том числе своими.

— Не надо никакой хлорки, что за каменный век! — досадливо поморщился Шестаков. — Есть масса современных средств!

— Есть, — не стала спорить воспитательница, — но эффективнее хлорки пока еще ничего не придумали. По мне, так лучше вонью немного подышать, чем со вшами маяться… в космическом веке, — не удержавшись, подколола она.

До дома шли молча, и только Анька щебетала без умолку, потрясенная невероятным, неведомым счастьем — идти между мамой и папой, крепко держать их за руки и виснуть на этих руках, лететь и дрыгаться, и качаться.

И только у самого дома Андрей сказал:

— Вы поднимайтесь, а я зайду в аптеку, куплю, что нужно.

С его возвращением работа закипела — все головы, исключая Андрееву, коротко стриженную, намазали едучим снадобьем, замотали полотенцами, засучили рукава и принялись за уборку. Потом мыли головы, сушили их феном. Тут-то и обнаружилось, что Анькины волосы сплошь усеяны гнидами — теми самыми пресловутыми яйцами вшей, из которых потом и выводятся «вшивые» детки. А кто его знает, погибли они или остались жизнеспособными?

Решили не рисковать и уничтожить пораженные волосы как класс. Вооружились с Андреем ножницами, посадили Аньку в ванну на табуретку и в четыре руки полтора часа обрезали каждый волос, соприкасаясь то пальцами, то боками.

Потом ужинали и уже весело смеялись над неожиданно свалившимся приключением и над Анькиной «тифозной», ободранной головой, и все вместе убирали со стола и мыли посуду.

— Анька! Ты что же это грязную вилку в стол кладешь?

— А я ее облизала…

— Сашенька! Смотри, у тебя сейчас сметана с ложки капнет! Быстро оближи!.. А теперь тарелку давай.

— Может, мне ее сначала тоже облизать?..

А потом уложили детей спать, и наступил момент «икс», когда требовалось либо уйти, либо остаться. И надо было, конечно, остаться. И оба этого хотели, но не нашли нужных слов и действий…

35

А весна уже бушевала вовсю — распускались набухшие листьями почки, прорастала трава, пронзая землю тонкими зелеными стрелками, захлебывались радостным криком воробьи, и уже нестерпимо остро хотелось на дачу. Проверить каждое деревце, каждый кустик — пробудились ли от долгой зимней спячки. Погрузить руки в теплую землю, вогнать в нее лопату, выворачивая черные влажные комья. И надышаться теплым, напоенным солнцем воздухом, насмотреться на лесную просыпающуюся красоту, наслушаться разноголосого птичьего гомона, отоспаться вволю в тишине и покое.

Конечно, Ухтомская — это вам не муромские глухие леса, но все же и не улица Вершинина.

И пора было уже намечать день отъезда, покупать семена, паковать пустые, оставшиеся от прошлогоднего урожая банки и что там еще скопилось за долгую зиму. И радоваться предстоящим весенним хлопотам, предвкушая грядущее лето…

Но у каждой медали, как известно, есть своя оборотная сторона, и дачный вопрос, потеснив пресловутый квартирный, успел испортить москвичей почище первого.

А что же тут удивительного? Такие деньги! А Ухтомская, считай, та же Москва — каждая сотка на вес золота. Странно другое! Как такой простой, замечательный, а главное, совершенно законный и естественный вариант до сих пор не приходил ей в голову?! Ведь лежал на самой поверхности! Словно морок какой на нее напал, нашло затмение. Ну ничего — все хорошо, что хорошо кончается. Она быстро исправит недоразумение и получит все, что ей причитается по праву. До последней копейки.

А может, не так уж и плохо, что она спохватилась только сейчас? Цены на недвижимость прут как на дрожжах. А что там было бы вчера, еще бабушка надвое сказала. В любом случае надо жить сегодняшним днем и брать от него по максимуму…

— Как бы мне найти Елену Силантьеву?

Высокая черноволосая девица смотрела с демократичной приветливостью, как обычно смотрят высшие существа ни заведомо низших, когда в силу необходимости приходится ненадолго снисходить до их уровня.

— А что вам нужно?

— А я обязана перед вами отчитываться?

Фаина пожала плечами и двинулась по своим делам, независимо погромыхивая пустым ведром. Она знала, что это за девица, хотя никогда раньше ее не видела, но нутром почуяла — Наталья, мать-кукушка, злой Аленин гений.

— Я ее сестра, — сдалась черноволосая.

— Она в операционной, — соврала Фаина первое, что пришло в голову. — И долго еще не освободится.

— Да она мне, собственно, без надобности. Мне нужно взять ключи, чтобы попасть в квартиру.

Фаина подобралась, судорожно соображая, где сейчас может быть Алена и как бы ее понадежней задержать в том самом месте, потому что эта простодыра наверняка отдаст ключи своей предприимчивой сестрице. А в том, что сестрица о-го-го какая предприимчивая и замыслила очередную аферу, Фаина нисколько не сомневалась, ни на йоту — это же ежу понятно! Ей и просить-то особенно не придется — просто скажет: «Дай!» — и на тебе, пожалуйста. Иди хозяйничай, пока никого нет, бери, что понравится.

Но предпринять она ничего не успела, потому что Алена уже шла по коридору, катила перед собой жалобно поскрипывающую тележку с таблетками, уколами и прочими больничными прибамбасами. Она увидела Наталью и бросилась к ней как к живительному источнику в знойной пустыне, чуть тележку свою не опрокинула.

— А я уже не знаю, что и думать! Ты не звонишь…

— Сама бы позвонила, телефон известен.

— Боялась чего-то, а чего — и сама не знаю. Но ты скажи, как… он? Как все было?

— Потом поговорим. Дай мне ключи, я тебя дома подожду.

— Да-да, конечно. Одну минуточку…

Она прошла мимо Фаины, не замечая ее выразительного взгляда или делая вид, что не замечает. Конечно же, ей не хотелось, чтобы Наталья хозяйничала в квартире в ее отсутствие. Но даже если бы там было чем поживиться, могла ли она не дать ей ключи? Родной сестре? Абсолютно исключено.

А Наталья, как и предполагала умудренная жизненным опытом Фаина, времени понапрасну терять не стала и с порога кинулась на поиски дачных документов, чтобы разговор по разделу имущества вести со знанием дела. Цель у нее была вполне конкретная — разделить участок на две равные части, вступить в права собственности и продать свою долю. По ее подсчетам, десять соток земли в Ухтомской и добротный дом с газом и водопроводом могли потянуть тысяч на сто «зеленых». А может, и больше? Ведь разработанный участок, сад, все ухоженно…

Перспективы были самые радужные, мечты зашкаливало, и пальцы дрожали от нетерпения. Второй раз она глупости не сделает, не пустит по ветру счастливо обретенное богатство, не прожрет, не просрет, не прогуляет, как тогда, с квартирой на улице Неждановой. Вот она, зеленая папочка! И даже бумажка соответствующая приклеена — «Дачные документы». Аккуратистка хренова!

Она так увлеченно рылась в бумагах, что даже не слышала, как пришла из школы Мими и застыла на пороге, потрясенная открывшимся зрелищем.

— Привет! — заметила ее Наталья. — Собери чего-нибудь пожрать. И чайник поставь.

Мими молча удалилась в свою комнату, готовая лучше умереть голодной смертью, но только не кормить неожиданно свалившуюся на ее голову мамашу. Впрочем, необходимость в этом отпала сама собой, потому что в тот самый момент, когда готов был прозвучать вопрос, вскипел ли чайник, Наталья наткнулась на бумагу, из которой следовало, что ухтомские угодья целиком и полностью принадлежат Алене.

Валя Силантьева была женщина умная, жизнью многажды битая, и уроки эти жизненные она хорошо усвоила, сделав из них единственно правильные выводы. Двадцать соток ухтомской земли, два дома, сараи и прочая-прочая, отписанное ей стариками и нажитое своим трудом, она завещала Алене.

Это был удар ниже пояса, но еще не крах. Не крах! Потому что любое завещание можно оспорить! Мать не смела поступить с ней так подло, но она просчиталась. Любой суд учтет ущемленные права прямого наследника. Но до суда дело лучше не доводить, а решить все полюбовно. Она прижмет эту суку Алену так, что та даже пикнуть не сможет. Надо только все как следует обдумать, не наломать сгоряча дров. Можно было бы использовать и легенду с отцом, но нет, лучше все оформить официально, чтобы комар носа не подточил и ничего уже нельзя было отыграть назад.

Единственное, что стоит использовать наверняка, как аргумент, это двадцать тысяч, которые она якобы отдала, а уж кому — отцу или заезжему молодцу, не Ленкино собачье дело.

Мими слышала в своей комнате, как беснуется в гостиной Наталья, кляня последними словами Алену и бабушку, и сердце стучало быстро-быстро и замирало от ужаса, что вот сейчас она ворвется к ней, жуткая, как панночка из повести Гоголя «Вий», которую она вчера дочитала. Она даже чуть не описалась от страха и, когда наконец пришли Алена с Анькой, кинулась к ним навстречу с такой радостью, словно они по меньшей мере восстали из мертвых.

— Обедали? — спросила Алена, ошеломленная столь бурным проявлением чувств.

— Что ж ты меня не предупредила, что эта припрется? — тихо зашипела уже пришедшая в себя Мими.

— Да я и сама не знала, — так же тихо ответила Алена. — Что же ты маму не накормила?

— Была охота…

— И Сашеньку не взяла, — упрекнула она.

— Да возьму я твоего Сашеньку, возьму!

— Теперь уж поешь сначала.

Из гостиной показалась хмурая Наталья, и Мими мгновенно слиняла, а Анька осталась, но смотрела без улыбки, чуя затаенную в гостье угрозу.

— Мойте руки, — бодро сказала Алена. — Мне только разогреть…

За столом, так и не дождавшись от сестры ни слова, она спросила:

— Ну как прошла встреча? Приходил тот парень?

— Забудь об этом, — отмахнулась Наталья.

— Ну как же забудь?..

— Я сказала: забудь, значит, все! Или потесниться не терпится? Так я тебе это в два счета устрою.

— О чем ты?

— Да все о том же! — с пол-оборота завелась Наталья. — Тебе не кажется странным, что я сижу в однокомнатной «хрущобе», а ты тихой сапой захапала трехкомнатную квартиру со всем ее содержимым, справедливая ты моя? Или чужие проблемы праведников не ебут? А? Если, конечно, самому на голову не капает?

— Ты что, Наталья? — изумилась Алена. — Во-первых, выбирай выражения. А во-вторых, здесь же живут твои дети!

— А не слишком ли много ты стараешься загрести под эту гребенку? Де-ети, — передразнила она. — Ловко это у тебя получается! Дети, стало быть, мои, а квартиру трехкомнатную себе захапала!

— Странная какая-то логика, — поморщилась Алена.

— Мамочка! — потянулась к ней Анька и трагическим шепотом спросила: — А эта тетя не кусается?

«Нет, — хотелось ответить Алене, — только лает». Но она, сдержав невольную улыбку, строго сказала:

— Ты давай-ка доедай поскорее.

— Не могу.

— Почему же?

— У меня живот прокис от рыбы, — доверительно пояснила Анька.

— Тогда иди в свою комнату и порисуй. А ты, — повернулась она к Мими, — забери Сашеньку и погуляй с ним часок, ладно?

— Я тоже хочу на у-улицу! — заныла Анька.

— Возьмешь ее? А мы тут пока поговорим…

Она пошла провожать девочек, и Наталья в ярости сжала зубы. Нельзя было допускать этого перерыва в разговоре! Никак нельзя! Теперь придется все начинать сначала. А все потому, что поспешила. Не могла дождаться, когда девчонки уйдут из-за стола и они останутся с глазу на глаз! Сверло у нее в заднице! Ведь от этого разговора зависит все. Все! Качество жизни. Да что там! Сама жизнь! Либо она получает деньги и поднимается на ноги, либо ставит на себе большой жирный крест. Второй попытки не будет.

И ведь как хорошо все продумала! Надавить с квартирой, припугнуть переделом, потом махнуть рукой: ладно, мол, живи, чего уж теперь копья ломать, не чужие мы люди. Но отдай мне хотя бы законно причитающуюся половину дачи! Разве я не такая же наследница, как и ты? За что же меня так? Или мы не сестры?

И если она правильно понимает эту клушу, все сработает. Ну а ежели нет? Что ж, придется пустить в дело тяжелую артиллерию. Она, правда, пока не знает какую, но об этом подумает после. А пока надо взять себя в руки. Злость и ненависть плохие помощники. Сейчас ей требуется абсолютное спокойствие, точный расчет и жесткий напор, чтобы вырвать обещание и сразу начать действовать — оформлять документы, пока Ленка не передумала, а то ведь советчиков много, напоют в уши, и дело затянется.

Одна отрада, что Ленка — дура. Причем дура порядочная, в смысле честная. А впрочем, во всех смыслах, усмехнулась Наталья. Дура, она и есть дура.

36

— А почему, когда я писаю в ванну, у меня писи тонкие и длинные, а когда в горшок, то толстые и короткие?

— А когда это ты писала в ванну? — рассеянно спросила Мими.

— Когда мне мама ноги мыла. А твои ноги, между прочим, гораздо грязнее, чем мои. Потому что они большие, значит, и грязи на них больше.

Но Мими ее не слушала. Постояв несколько секунд в раздумье, она решительно потащила сестренку вверх по лестнице.

— Куда ты? Куда?! — завопила Анька, хватаясь за перила. — Мама велела на улице гулять!

— Не ори! — прикрикнула Мими, дергая упирающуюся Аньку. — Зайдем на минуточку к тете Лире и пойдем гулять.

— А зачем? — мгновенно успокоилась та.

— Позвоним папе по телефону, чтобы он к нам приехал.

— А зачем?

— Ты что, глупая? Не понимаешь, что эта гадюка хочет отнять у нас квартиру?

— Га-дю-ка, — с чувством повторила Анька и мечтательно вздохнула: — Какое красивое слово…

Мими вдавила кнопку звонка и не отпускала до тех пор, пока дверь не открыла разгневанная Лира Владимировна.

— Вы чего это? — всполошилась она. — Случилось что?

— Теть Лир, можно я позвоню от вас папе?

Не дожидаясь ответа, Мими протиснулась в квартиру и, на ходу сбросив туфли, рванула к телефону. Анька кинулась было следом, но соседка ее перехватила.

— Что у вас стряслось?

— Гадюка хочет отнять нашу квартиру, — пояснила Анька. — А папа приедет, ка-ак даст ей палкой! Она и улетит вверх кармашками!

— Какая гадюка? Уж не Наталья ли к вам пожаловала?

— Наталья, — подтвердила Анька и таинственно сообщила: — А я умею через ветер ходить.

— Ах ты, умница какая, — похвалила Лира Владимировна, прислушиваясь к взволнованному голосу Мими из комнаты. — И Лешки, как назло, нету.

— А где он? — заинтересовалась Анька.

— Кота нашего повез к врачу прививку делать на лето.

— А как его зовут?

— Кота?

— Врача.

— Ветеринар.

— А у нас в саду — Галина Александровна. А я буду жениться на Мишке Севастьянове.

— Вот как хорошо, — порадовалась соседка. — Он твой ровесник?

— Нет, — гордо ответила Анька. — Он мой друг!

— Ну все! — появилась из комнаты довольная Мими. — Сейчас папа приедет, покажет «этой», как родину любить! Спасибо, теть Лир, мы пойдем, а то нам еще Сашеньку надо забрать. Он уж там, наверное, последний остался. А потом встретить папу…

Какое же это было вкусное слово — «папа», какое важное, самое главное на свете! И хотелось повторять его снова и снова, к месту и не к месту. А главное, она теперь имеет на него полное право — все уже знают, что она не врет и не сочиняет. Он и в школе так сказал: «Я отец Людмилы Силантьевой», — то есть ее, Мими. И все это слышали. А то, что он с ними пока не живет, так это Алена виновата, больно гордая. Но даже если и так? Что ж с того? Стоило ей только позвонить, и он бросил все свои дела и едет. Так и сказал: «Уже выезжаю!»

— Папа сказал: «Не волнуйся, дочка! Я уже выезжаю!» — слегка приврала Мими, чуть-чуть, самую капельку. — Пойдем, Анька!

— Да подожди ты минутку! Объясни хоть толком, что случилось!

— Ой, теть Лир! Я так перепугалась! Прихожу из школы, а она в шкафу роется! Представляете? Я в комнате закрылась, а она стала про бабушку с мамой орать. Матом! Потом Алена с Анькой пришли, а она и говорит: «Я, — говорит, — в одной комнате живу, а вы в трех! Убирайтесь, — говорит, — отсюда быстро, я, — говорит, — теперь сама здесь жить буду!»

— Господи, страсти какие! — обомлела Лира Владимировна. — Только этого нам и не хватало! А Надежде Никитичне с Николаем Иванычем ты не позвонила?

— А зачем? — удивилась Мими. — Папа сам ее выгонит. Полетят клочки по закоулочкам, — мстительно пообещала она.

— Ну, ты не больно хвост-то поднимай! Все ж-таки она тебе мать.

— Ничего и не мать! Она мне никто!

— Она курит и в цветки наши тычет, а пепельциной не пользуется, — наябедничала Анька.

— Ну ладно, ладно! Может, мне к вам спуститься, пока отец-то не приехал?

— Спуститесь, теть Лир! — обрадовалась Анька, подталкивая Аньку к двери. — А то Алена у нас больно интеллигентная, «эта» ее зараз обманет…

Когда Шестаков въехал во двор, вся троица, словно нахохлившиеся воробьи, сидела на лавочке у подъезда. Анька спала, приткнувшись под мышку Мими, а Сашенька о чем-то сосредоточенно размышлял, качая ногой в ботинке с ободранным носом. Мими толкнула его локтем и указала глазами на приближающегося Шестакова, и тот, соскочив со скамейки, полетел навстречу, раскинув руки. Андрей подхватил худенькое, легкое тельце, прижал к груди и замер, охваченный нежностью, глубокой, до слез, до горлового спазма.

— Ну, рассказывай, что тут у вас приключилось?

— Злая тетка выгнала нас из дома, — возбужденно сообщил Сашенька, внутренне торжествуя от неминучей теперь победы добра над злом.

— Сейчас мы с ней разберемся, — уверенно пообещал Шестаков.

— Я ка-ак возьму саблю, ка-ак дам ей по башке! — расхрабрился Сашенька и даже зубы сжал от избытка бойцовских чувств.

— Ах ты какой Аника-воин! — засмеялся Андрей. — Но давай мы все же сначала попробуем обойтись без оружия.

Он опустил его на землю и жестом остановил Мими, готовую разбудить Аньку.

— Пусть спит! Я ее сейчас возьму осторожненько…

Но Анька проснулась, едва оказавшись у него на руках, захлопала глазами и умиленно спросила:

— Ты мне приснился?!

Шестаков тихонько дунул ей в ушко, и Анька залилась звонким смехом, закрывая лицо ладошками.

— Что же это вы Алену на съедение оставили? — шутливо укорил он, направляясь к подъезду. — А сами тут на лавочке отсиживаетесь?

— Анька с Сашенькой боятся, — оправдалась Мими. — «Эта» как начнет орать…

— Так чего она все-таки хочет? По какой причине сыр-бор разгорелся? — спросил Андрей, придерживая тяжелую металлическую дверь.

— Говорит, что у нее квартира однокомнатная, а у нас трехкомнатная, и это несправедливо.

— Прямо как в сказке, — засмеялся Шестаков. — Помните? «Была у лисы избушка ледяная, а у зайца лубяная. Пришла весна, у лисы избушка растаяла. Пришла она к зайцу, да его и выгнала». Только у нас с вами этот номер не пройдет, правда? Будем биться за свое место под солнцем, а, бойцы?

— Будем! — хором ответили бойцы.

Три пары широко распахнутых глаз преданно смотрели на него снизу вверх.

— А не забоитесь? — нарочито усомнился Шестаков.

— С тобой не забоимся, — за всех ответила Мими. — Ты же наш папа!

— Ты будешь петух, а мы все зайчики! — восторженно приняла игру Анька.

— Тогда вперед!

37

Все складывалось совсем не так, как она рассчитывала. Сначала оплошала сама — сорвалась на крик, а главное, поспешила, не дождалась подходящего момента. И упустила фактор неожиданности — ошеломить и уделать, пока Ленка не оклемалась, не поняла, что к чему.

И только она успокоилась и взяла себя в руки, как притащилась эта тупая соседка, угнездилась неохватной задницей на диване и пустилась в воспоминания, восходящие к Рюрику. До чего же бесцеремонны бывают люди! Это же надо! Вломиться в чужую квартиру и нести ахинею, не закрывая рта! Пересказала всю свою тусклую жизнь с момента зачатия и плавно перетекла к недугам какого-то дурацкого кота, чтоб он сдох!

Наталья томилась от ненависти, давно перестав вымученно улыбаться и делать вид, что слушает, посылая идиотке сигнал за сигналом: «Пошла вон, старая зараза! Колыхай отсюда своими целлюлитными бедрами!» Но та сидела прочно, как репка.

А время неумолимо истекало. Вот-вот припрутся «цветы жизни», и нужного разговора уже не получится. Впрочем, теперь его не получится при любом раскладе, не стоит на сей счет и обольщаться. Придется действовать как-то иначе. Но действовать, черт возьми, действовать, а не болтаться здесь как куча дерьма! И первым делом выставить за дверь эту старую перечницу, черт бы ее побрал вместе с котом и целлюлитом! Детей им вместе не крестить, а значит, нечего и церемониться.

— Ну все! Хватит! — решительно сказала Наталья и рывком поднялась из кресла.

Но тут позвонили в дверь, и предпринятое наконец-то наступление захлебнулось в собственном поту. И беда заключалась даже не в этом, а в том, что вслед за крикливой оравой в квартиру ввалился этот пидор Шестаков. «Вот радость-то какая, Господи ты Боже мой! Только его здесь нам и не хватало! И принесла же нелегкая именно сейчас, сегодня, мать его за ногу! Ну не гадство ли это?! Бросить, что ли, все к чертовой матери, отложить до лучших времен, раз уж так фатально не задалось с самого начала?»

Вот тут-то она и заметила брошенный на нее украдкой торжествующий взгляд Мими. И все поняла, отказываясь верить в эту невероятную подлость, неслыханное вероломство, чудовищное предательство! А как, как еще это прикажете называть, если ее же родная дочь могла так поступить?! И с кем?! С ней, своей собственной матерью!

Теперь понятно, каким ветром занесло сюда старую перуанку и этого нахального козла. Значит, сегодня разговору не бывать… Хотя, если подумать, что изменится завтра? Ни-че-го! Ни завтра, ни послезавтра, ни в туманном будущем. Они же теперь никуда не денутся, сумасшедшие материны подружки, как акулы, почуявшие запах крови, и этот Ленкин трахатель вместе с ними. Зачем же тогда откладывать разговор? Какой в этом смысл?

Она приняла решение и сразу успокоилась. Не то чтобы перестала злиться, просто больше не дергалась. Потому что кто это сказал, что злость плохой советчик? Отнюдь! Это добренький до гробовой доски пыхтит у своего корыта, всем довольный, а злой ломает мир и переделывает его под себя. Здоровая злость — вот настоящий двигатель жизни. Злость и зависть — догнать и перегнать, вырваться из безликой толпы и оставить ее далеко позади.

Вот только в данном случае о зависти и речи не идет! Кому здесь можно позавидовать, спрашивается в задачке? Уж не Ленке ли? Амебе, влачащей растительное существование, которая слаще морковки ничего не едала и даже не хочет попробовать? И это только кажется, что жизнь ее наполнена особым смыслом и кто-то там спешит на помощь по первому зову, и этот не самый завалящий мужик таскается сюда не только ради своей дочери. Но ведь не ради же Ленки! Этой мокрой, примитивной курицы, функционирующей на уровне простейших инстинктов!

Вон она стоит, глаза вытаращила. Дура дурой! Увидела хрен в штанах и вся взмокла — бери ее голыми руками. Тьфу! Смотреть противно!

— Ба! Знакомые все лица! — расплылся в радушной улыбке Шестаков. — Что ж ты меня не предупредила, что у нас гости? — повернулся он к Алене. — Я бы купил чего-нибудь вкусненького.

— Нет, нет, нет! — заспешила Лира Владимировна. — Я уж и так тут у вас засиделась сверх всякой меры. Пора и честь знать. И Лешка с Маркизом, наверное, давно вернулись, головы ломают, куда это мать запропастилась в одном халате.

— А мы посидим по-родственному, поокаем, — лучился добродушием Андрей. — Правда, девчонки? Как там у классика говорится? О делах наших скорбных покалякаем.

— Покалякайте-покалякайте, — разрешила соседка. — А я вот детишек к себе заберу, чтобы не мешали.

— Нет! — завопили Анька с Сашенькой. — Мы с папой останемся!

— Конечно, с папой! — успокоила Лира Владимировна. — Мы ему только сюрприз приготовим и сразу обратно вернемся.

— Какой сюрприз? — мгновенно заглотили приманку малыши.

— Это я вам у себя дома расскажу, — пообещала искусительница, — а то папа услышит. Вон у него уже ушки на макушке.

Она выразительно посмотрела на Мими, мол, давай помогай, включайся в игру, и общими усилиями маленькая компания удалилась, строя самые невероятные предположения по поводу обещанного сюрприза.

Как только дверь за ними захлопнулась, улыбка на лице Шестакова сменилась обычной мрачностью.

— Ну, что тут у вас происходит? — хмуро спросил он, усаживаясь в кресло напротив Натальи.

— А тебе какое дело? — насмешливо осведомилась та. — Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? Это наши семейные проблемы, тебя абсолютно не касающиеся. Ты ведь явление временное, если я правильно разбираюсь в заезжих молодцах, сегодня есть, а завтра нет — Митькой звали. Но это завтра, а пока ты просто никто и звать никак — сбоку припека. Так что гуляй, солдатик, без тебя разберемся.

— Красиво говоришь, — одобрил Андрей. — Это что же, экспромт? Или домашняя заготовка?

— Это отказ от адвоката. Или отвод прокурора. Кем ты там себя воображаешь?

— Да никем я себя не воображаю, — прикинулся веником Шестаков. — Я просто хочу понять, с какой целью человек приходит в мой дом.

— В твой дом?! — задохнулась Наталья. — Так вот оно в чем дело! Товарищ не просто залудил нам ребеночка! Он еще и жилплощадь собирается под это дело оттяпать!

— Не понимаю, о чем ты. Лично тебе я ничего не лудил и на твое чрево никогда не посягну, можешь быть абсолютно спокойна. Но я вправе знать, какие намерения привели тебя в мою семью и чего ты хочешь от моей жены.

— От какой жены? — тупо уставилась на него Наталья и перевела взгляд на Алену. — Вы что, поженились?!

— Мы живем в гражданском браке, — небрежно пояснил Шестаков. — Официально свои отношения пока не оформляли, если тебя интересует именно это. Но думаю, в ближайшее время мы все поправим. Правда, детка? — повернулся он к Алене и хмыкнул, увидев ее лицо.

Наталья саркастически усмехнулась, вытряхнула из пачки сигарету, не спеша закурила.

— А знаешь, мне насрать, врешь ты сейчас или говоришь правду. Так что кончай свой спектакль. Ты мне в любом случае не помеха — то, на что я претендую, не имеет к тебе ни малейшего отношения. Завянь, понял?

— И на что же ты претендуешь, если, конечно, не секрет? Так, из чистого любопытства.

— Мне нужна половина дачи в Ухтомской. Я имею на это полное право. Не знаю, каким образом тебе удалось задурить матери голову, — повернулась она к Алене, — но это завещание недействительно, и я его оспорю.

— А что в завещании? — полюбопытствовал Андрей.

— Мама отписала мне участок, — пояснила Алена. — Но я узнала об этом только после ее смерти, правда, когда разбирала бумаги.

— Расскажи кому-нибудь другому, — фыркнула Наталья.

— Здорово, видать, ты матери досадила, — охладил ее пыл Шестаков, — если она тебя без наследства оставила. Или это она таким образом внуков пыталась защитить?

— Ну вот что! — зловеще процедила Наталья. — Шутки в сторону! Если вы не отдадите мне мою половину добровольно, я затребую ее по суду. Конечно, с богатым судиться, после каяться, — ядовито усмехнулась она, — но я все же попробую. Ну а если вы лишите меня и этой малости, я… заберу детей.

— Что-что? — развеселился Шестаков. — Это ты нас так пугаешь, что ли? Да забирай! Хочешь, прямо сейчас чемоданы соберу?

— Да ты что, Андрей! — закричала перепуганная Алена. — Что ты говоришь?! Наташа! — кинулась она к сестре. — О чем мы спорим? Разве я стремлюсь отнять у тебя твою половину? Бери что хочешь! При чем тут дети?

— Перестань, Алена! — попытался остановить ее Шестаков. — Она же блефует! Неужели ты не понимаешь? Зачем ей дети? Да она лучше удавится, чем возьмет на себя такую обузу.

— Андрей! Не смей так говорить! Ты все портишь! Я не знаю, почему мама так поступила. Вернее, знаю, догадываюсь, мне кажется… Но это не важно! И если разменной монетой становятся дети, мне ничего не нужно!

— Так! Все! Хватит! — гаркнул Андрей. — А теперь слушайте сюда! Обе! И будет именно так, как я сказал! О какой половине ты говоришь? — повернулся он к Наталье. — Кроме тебя и Алены, есть еще трое детей, значит, речь может идти только о пятой части. Я доходчиво объясняю? И эту пятую часть мы готовы тебе уступить, но только через суд. И знаешь почему? Не такой ты человек, с которым можно заключать полюбовные соглашения. Нет у тебя ни чести, ни совести, и интересы детей для тебя пустой звук. Перешагнешь через них и не оглянешься. Вот именно этого и боялась твоя мать, как я понимаю.

— А не пошел бы ты… — вызверилась Наталья, с ненавистью глядя ему в лицо.

— Нет, я бы не пошел. А вот ты иди, если тебе, конечно, надо. И вот когда суд определит, что кому причитается и в каком количестве, мы все нотариально оформим. Причем не только дачный участок, но и опекунство над твоими детьми. Уверен, ты не станешь нам в этом препятствовать, поскольку сама понимаешь, какая ты мать и сколько людей могут это официально подтвердить. Понимаешь ведь, верно?

Наталья молча затушила окурок в цветочном горшке, поднялась и пошла в прихожую. Алена рванулась было следом, но Андрей удержал ее и держал до тех пор, пока не хлопнула входная дверь. Только тогда он отпустил ее руку и сказал:

— Между прочим, как говорит Анька, я сегодня весь день ничего не ел…

— Андрей! — перебила Алена. — Ты не должен был так с ней говорить! Ты ничего не знаешь! Я понимаю, что мама написала это завещание под влиянием минуты. Но она умерла внезапно и, думаю, десять раз бы его переменила. Ей бы не понравилось то, что сегодня здесь произошло. И я не смогу владеть всем единолично, даже если бы мама действительно так хотела, понимаешь? Это несправедливо. Наталья должна получить то, что ей причитается, и ее право распорядиться этим по своему усмотрению.

— Твоя мать защищала интересы детей!

— Я тоже их защищаю! Я не хочу, чтобы она, Наталья, ими спекулировала! Дети должны жить спокойно, а не сидеть на пороховой бочке. Я и так все время боюсь, что их у меня отнимут в любую минуту. Тебе этого не понять!

— Да ты сама не понимаешь!

— Андрей…

— Послушай! — тряхнул он ее за плечи. — Именно для того, чтобы этого не случилось, чтобы ты ничего не боялась и Наталья не шантажировала тебя детьми по поводу и без повода, я хочу решить дело через суд, раз и навсегда, ясно тебе? А когда ей определят долю, мы ее выкупим, и все останется незыблемым!

Он продолжал держать ее за плечи, и она смотрела на него широко открытыми глазами снизу вверх. Горло перехватило, и Шестаков вспомнил, что сегодня с ним уже было нечто подобное, странное, совершенно ему не свойственное. Дежа-вю. Наверное, потому, что он сегодня весь день ничего не ел…

В квартиру позвонили, и они отпрянули друг от друга, как будто занимались чем-то предосудительным или собирались это сделать.

Едва распахнулась входная дверь, как в прихожую ворвался дивный запах только что испеченного, еще горячего пирога.

— Папа, папа! — закричала Анька. — Скажи: «Крибле-крабле-бумс»!

— Крибле-крабле-бумс! — торжественно произнес Андрей.

Сашенька сдернул салфетку с большого керамического блюда, которое держала Мими, и восхищенным взорам присутствующих открылось потрясающее зрелище — пышная, румяная, блестящая от масла, благоуханная кулебяка.

— С чем? — выдохнул голодный Шестаков.

— С капустой! — хором ответили дети и изумленно разинули рты, глядя, с какой стремительной быстротой уменьшается в размерах их сюрприз, еще секунду назад казавшийся неистребимо огромным.

Слегка заморив червячка, Шестаков с сожалением оторвался от кулебяки, а вернее, от ее оставшейся половины, и предложил переместиться на кухню, где и продолжить славное пиршество. Там он великодушно поделил остатки угощения на пять равных частей и прозрачно намекнул насчет чая, который весьма бы украсил импровизированный ужин.

— Да ты ешь, пап, — снисходительно разрешила Мими. — Мы у тети Лиры пили чай с пирогами.

— Во, гляди! — звонко похлопал себя Сашенька по тугому толстенькому животу.

— Впечатляет! — одобрил Шестаков.

— Ты покушай, покушай! — посоветовала Анька. — У тебя тоже такой будет.

— Да-а, — мечтательно протянул Андрей, — для таких пирогов и фигуры не жалко. Это вам не яичница с колбасой.

— Наша Алена тоже пекчи умеет, — горячо заступился Сашенька. — Еще и получше тети Лиры.

— Правда? — театрально удивился Шестаков. — А я думал, она только каши варить мастерица.

— Пап, а ты какой полосой думаешь? — деловито осведомилась Анька. — Верхней или нижней?

— Ну, допустим, верхней.

— Значит, головой.

— А если нижней? — заинтересовался Андрей.

— Тогда жопой, — авторитетно пояснила дочурка.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Американский астролог.

2

Пауло Коэльо. «Пятая гора».

Content

Инна Туголукова
Всем сестрам по серьгам

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Примечания