Озеров Михаил Витальевич

От Гринвича до экватора

1. Отыщи всему начало. Вместо вступления

…В который раз я прихожу сюда.

И смотрю, смотрю не отрываясь на узкую металлическую ленту, бегущую по земле.

Отсюда вроде бы легче или, может быть, кажется, что легче, окинуть взглядом земной шар.

С этой железной струйки начинается отсчет географической долготы, она — нулевой гринвичский меридиан.

«Начнем с нуля». Как часто мы произносим эти слова! А в окрестностях Лондона, в Гринвиче, постигаешь и буквальный смысл фразы. Задумываешься о том, что такое начало. Вспоминаешь ироническое и меткое высказывание Козьмы Пруткова: «Отыщи всему начало, и ты многое поймешь».

Пытаешься отыскать начало, дабы понять — нет, не многое, на это не надеешься! — хотя бы кое-что.

Тем более что в Гринвиче есть и еще одна точка отсчета — нулевой часовой пояс.

Узкая металлическая лента пробегает мимо кирпичной стены, в которую вмурованы часы. Их установили в 1851 году, в золотую для Британии пору. Они отсчитывали гринвичское время, по которому сверяли свои планы и действия короли, президенты, дипломаты, финансисты Европы и Америки. Разница между ним и обычным среднеевропейским составляла один час.

В 1968 году гринвичское время отменили. Но сохранили под часами старую табличку, она с гордостью провозглашает: гринвичское время — основа международной системы временных поясов. А рядом прикреплена другая табличка «Out of order» (не работают).

Однако, хотя знаменитые часы больше не отсчитывают минуты, ход истории здесь не только отчетливо слышен, но и виден.

Гринвич. Вот эта узкая полоска отделяет Восточное полушарие от Западного

К небу вздымаются три мачты парусника «Катти Сарк». Это было самое быстроходное торговое судно прошлого века, оно привозило чай из Китая, ходило в Австралию, другие дальние края.

Теперь парусник стоит на приколе. Вокруг него автомобили, автобусы. Полмиллиона туристов посещает ежегодно этот своеобразный музей. Купив за тридцать пенсов билет, гость поднимается на палубу из дерева коричневого цвета — «тика», где все выглядит так, как в XIX столетии, потом рассматривает в трюме тюки с шерстью, которые парусник доставлял из Австралии.

«Катти Сарк» — отнюдь не громадина, она чуть побольше речного трамвая. Представляешь, как «трамвайчик» кидало в шторм с волны на волну где-то в океане, и становится жутковато. А именно на таких суденышках английские купцы избороздили весь земной шар.

В том, что с Гринвича начинается «морская вотчина» Британии, убеждаешься и в Национальном морском музее, среди моделей кораблей, составлявших славу Англии, наводивших ужас на ее врагов.

Когда-то Гринвич был самостоятельным городом, фешенебельной резиденцией знати. Там, в королевском дворце, любил отдыхать Генрих Седьмой, родился Генрих Восьмой, он обручился в Гринвиче с двумя из своих шести жен и подписал смертный приговор второй — Анне Болейн. Но дворец обветшал, и на его месте построили новый.

Дворец обветшал… На вечном приколе стоит «Катти Сарк»… Сломались знаменитые часы…

Вот-вот канет в Лету и то немногое, что еще осталось от былого Гринвича.

На черной доске возле часов — палки: длинная, покороче, совсем короткая. Это английские меры длины: ярд, фут, дюйм. Эталоны мер сделаны из специальных сплавов, которые не подвластны влиянию температуры. Но не влиянию истории. В магазинах уже довольно давно отмеряют ткани метрами, на указателях часто написаны две цифры: расстояние в милях и в километрах. Власти собираются совсем отказаться от английской системы мер и перейти на общепринятую. Тогда и черная доска останется лишь данью прошлому.

Сейчас Гринвич — район Лондона. Самый обыкновенный район, правда отдаленный. В центре его парк. В Лондоне парки повсюду, их называют «легкими города». Ровно подстриженные лужайки, тишина, простор. Англичане любят эти зеленые островки, проводят на них уикэнд — субботу и воскресенье: лежат на траве, пускают воздушных змеев, играют в футбол, целуются, вяжут, едят сандвичи, запивая чаем из термосов.

В этом парке англичан поменьше, чем в других, они уступили место гостям. Хотя Гринвич уже не тот, однако нулевой меридиан отсюда никуда не делся, и он по-прежнему привлекает полчища туристов.

Увешанные фото- и кинокамерами, они взбираются на крутой зеленый холм. Травы на вершине нет — вытоптана тысячами ног. Тут царит оживление. Даже ажиотаж. Шведка лет под восемьдесят в ярко-красном брючном костюме без лишних слов отодвигает меня в сторону от железной ленты, ставит левую ногу в западное полушарие, правую — в восточное и командует мальчику, вероятно, внуку, а может быть, и правнуку: «Снимай!»

Атлетического сложения американец стоит на меридиане на четвереньках — видно, считает, что так он фотогеничней.

Металлическая полоска начинается у телескопа, установленного в Старой королевской обсерватории — здании с куполообразной крышей. Как и «Катти Сарк», обсерватория давно музей. Ее построили три столетия назад. Здесь родилась английская астрономия. Труба из дерева длиной в четыре метра — первый телескоп, сделанный в 1730 году. А вот портрет астронома Джона Флемстида, автора первого в истории «Морского альманаха», где гринвичский меридиан был нанесен на карты, и навигаторы стали ориентироваться на него.

Туристы толкаются, щелкают аппаратами. А я не отрываясь смотрю на узкую металлическую ленту. И вижу, явственно вижу, как она рассекает парк, Темзу, Лондон, устремляется все дальше и дальше. Будто в детской сказке о волшебном клубочке (помните: клубок разматывался, а девочка спешила за ним?), иду следом.

Окидываю мысленным взглядом страны, где побывал, перебираю в памяти прошедшие года… Стараюсь разобраться в том, что увидел, понять наиболее важное для сегодняшнего дня.

Зримо вспоминается в Гринвиче, на нулевом меридиане, другая — тоже нулевая — точка отсчета земных географических координат, делящая нашу планету на северное и южное полушария. Речь идет об экваторе: я работал несколько лет в Шри Ланке, ездил в соседние страны.

Этот край постоянно ошеломлял меня. Ошеломлял сочностью и богатством красок, буйностью природы, несметными сокровищами: в земле щедро рассыпаны драгоценные камни; там и тут среди тропической растительности возвышаются великолепные храмы, дворцы, «возраст» которых — многие века; холмы окутаны изумрудной шубой кустов чая, справедливо считающегося одним из лучших в мире; в джунглях бродят дикие слоны, леопарды, другие, ставшие редкими, животные.

Мир сказочный, но в то же время вполне реальный, такой же осязаемый, как изящные катамараны, легко разрезающие острым носом волны, как шоколадные мальчишки и девчонки, бегающие по улицам.

Я искренне полюбил эту страну вечного лета и живущих в ней людей — открытых и отзывчивых, с горячими сердцами, темпераментных…

Почему бы мне, по примеру туристов, не встать одной ногой в восточное, а другой — в западное полушарие? Необязательно для этого отталкивать остальных.

Встаю.

Восток и Запад. Хорошо известны строки Киплинга: «Запад есть Запад, Восток есть Восток». Но что такое сегодняшний Восток? Скажем, Юго-Восточная Азия, Вьетнам, Кампучия? Я бывал во Вьетнаме; и в мирные дни после победы над американцами, и когда против него вели войну. Не раз бывал и в Кампучии — заново родившейся стране, которая освободилась от самого чудовищного в послевоенной истории режима.

А Запад? Он тоже не тот, что при Киплинге. Каков его нынешний житель? Скажем, испанец, или итальянец, или австриец — по земле каждого из них довелось походить. А может быть, сделать следующее: попробовать понять один западноевропейский народ и на основании этого хоть как-то представить себе образ жизни, обычаи, нравы, царящие в том мире? Мне, пожалуй, легче всего сделать это на примере страны, где провел не один год, — Англии.

Но в балладе у Киплинга есть совсем другие строки: «Нет Востока, и Запада нет». Может быть, они вернее, чем те, с которых начинается стихотворение? Нужно ли жестко разграничивать планету, особенно в наш век, когда все переплетено и взаимосвязано?

Вопросы, вопросы, вопросы… А ответов на них железная струйка Гринвича не дает. Решай сам.

Восток и Запад — не только географические понятия, ими подчас обозначают две системы: социалистическую и капиталистическую. Как они сосуществуют? И как та, другая система сражается за умы людей, пытаясь остановить ход Истории? Кого она использует для этого? На что уповают заокеанские «крестоносцы», эти сегодняшние герои того же Киплинга, неужели они всерьез надеются, что в нашей стране будет подниматься «пыль, пыль, пыль, пыль — от шагающих сапог» американского солдата?

Вообще, с чем связаны приливы и отливы в международных отношениях, потепление и похолодание политического климата?

Задаю себе и еще один вопрос: в состоянии ли кто-нибудь изменить ход Истории? Перед глазами проходят события, очевидцем которых был. События международные. И международного значения. События, которые доказывают: мир движется, хотя и не без трудностей, в правильном направлении.

Думаю, прикидываю, вспоминаю. А узкая металлическая лента бежит и бежит по земле…

2. Каков ты, Альбион?

Зачем человеку заборы?

Шесть часов мы пересекали Ла-Манш, добираясь с континента в Англию, и теперь стоим на перроне в Дувре. Ждем-ждем, но поезда на Лондон все нет. Он опоздал на сорок минут. Вот тебе и хваленая английская точность!

В вагоне новая неожиданность. Почти в каждой книге об Англии идет речь о том, как автор энное количество часов путешествует в поезде, и все это время его соседи хранят полное молчание. А тут — шум, смех, веселье. Впечатление, будто возвращаешься с дачи в Москву в воскресной электричке. Группа парней поет под гитару. Трое мужчин и женщина громко спорят, какой город красивей: Манчестер или Бирмингем. Сидящие рядом со мной мать, отец и двое ребятишек раскрыли корзинку, аккуратно расстелили на коленях салфетки и принялись за еду. Мальчик протягивает мне сандвич. Я отказываюсь, родители начинают дружно уговаривать не стесняться. Познакомившись, мы всю дорогу говорим без перерыва. Вопреки моим ожиданиям попутчики оказались общительными и живыми, а отнюдь не чопорными и угрюмыми.

Район Лондона, который я решил первым делом посмотреть, был Сити. Очень уж хотелось скорее взглянуть на эту квадратную милю, где сконцентрированы не только несметные богатства, но подлинная власть страны, этот не только город в городе, но и государство в государстве (даже королева в качестве официального лица не имеет права въехать в Сити без специального разрешения лорд-мэра).

Брожу по Сити часа полтора, но не вижу ни одного джентльмена в котелке, черном сюртуке, брюках в полоску, с тростью и газетой «Файнэншл таймс» в кармане — «типичного» британского бизнесмена. Прохожие одеты обычно, разве чуть строже, чем в других районах столицы. Да мужчин побольше, чем женщин…

Я сознательно начинаю рассказ об Англии со своих первых, самых первых наблюдений. За границей на человека поначалу наибольшее впечатление производит то, о чем он читал, слышал, что видел на фотографиях, в кинофильмах. Именно о поезде, о Сити я вроде бы все знал, и именно они особенно поразили. Поразили своей похожестью и одновременно непохожестью на то, что я себе представлял.

Сити. Государство в государстве

Первые впечатления были, конечно, поверхностны, довольно наивны — на то они и первые! — ведь я еще смотрел на Лондон глазами туриста. И все-таки они оказались в общем верными, позже я не раз убеждался в этом.

Порой мои представления об Англии при знакомстве с ней совпадали с действительностью, но чаще было наоборот. И где-то через полгода после приезда я уже не особенно удивлялся, читая, скажем, заметку о результатах исследования, проведенного журналом «Визион»: на Британских островах самое большое в Западной Европе количество радиоприемников, самые крупные тиражи газет, самое малое число несчастных случаев и — кто бы мог подумать! — в Лондоне выпадает меньше осадков, чем в любой другой западноевропейской столице.

Бытует мнение, что Англия известна лучше других стран — каждый назовёт Ричарда Львиное Сердце и Робин Гуда, Шекспира и Диккенса, Тауэр и Вестминстер — и будто ничего нового о ней не расскажешь.

Оправданная точка, зрения? Вряд ли. «Нет маски более загадочной, чем это, казалось бы, открытое лицо Англии, — писала Мариэтта Шагинян. — И нет более интересной задачи для журналиста-международника, нежели разгадать эту загадку Англии, разгадать так, чтобы можно было представить себе ее будущее».

Я не взял бы на себя смелость разгадать полностью загадку Англии. Это не только сложная страна, в которой переплетены в тугой узел многовековая история, острые политические и экономические проблемы, богатейшая культура, но еще и очень «закрытая». Глубоко-глубоко запрятаны пружины, приводящие в движение британский механизм, координирующие и направляющие его работу. Здесь не принято объявлять во всеуслышание о своих заботах или планах, выплескивать наружу эмоции. «Все, и, в первую очередь, людские души, на крепких запорах», — заметил знакомый шведский журналист. Я бы добавил, что особенно наглухо двери заперты перед иностранцем. Наверное, нигде в мире иностранцу не бывает настолько трудно сблизиться с коренными жителями, как в Британии. Они будут с вами вежливы и общительны, будут рассказывать анекдоты, смеяться, шутить, но всячески уходить от того, что мы называем «разговором по душам».

А если уж Англия «раскрывается», то перед каждым по-разному и разными гранями.

Кроме того, на Британских островах, как, впрочем, везде от Гринвича до экватора, все меняется поистине с космической скоростью.

Чего-только не повидал за свои девять веков Тауэр! Построенный Вильгельмом Первым Завоевателем, он был и крепостью, и королевским дворцом, и тюрьмой для наиболее опасных преступников, и монетным двором Англии, и арсеналом вооружений, и местом хранения драгоценностей.

Здесь находились в заключении Томас Мор и Эдуард Пятый, архиепископ Кентерберийский и Рудольф Гесс — «правая рука» Гитлера.

В Тауэре Генрих Восьмой впервые обручился. Подписав в Гринвиче, о чем я уже упоминал, смертный приговор «неверной супруге» Анне Болейн, он казнил ее тут, в своем другом дворце. Король расправился в Тауэре и с пятой женой — Катерин Хоуэрд. Вот плаха, вот топор палача.

Теперь Тауэр известен еще одним — у его древних стен на площади регулярно проходят митинги студентов, требующих повышения стипендии…

Улица газетчиков Флит-стрит окутана паутиной старинных переулков и двориков. Переулочек под названием Винный Двор шириной с метр. По нему не протиснешься, тем паче что туристы образуют длинную очередь у входа в таверну «Старый чеширский сыр».

Посетители, дождавшись своего часа, садятся за дубовые, грубо сколоченные столы, за которыми рождались новые замыслы у Диккенса и Вольтера, Конан Дойла и Теккерея, Марка Твена и Чарли Чаплина; окунаются в царившую здесь четыре столетия атмосферу застольных песен, острых споров, шуточных эпиграмм; пьют эль, едят кровавые бифштексы или лучший, по мнению знатоков, на Британских островах пудинг, которым восхищались, наведываясь в таверну, короли и президенты. Пудинг готовят в пышущем жаром огромном котле, установленном посредине зала. Самым везучим считается тот гость, кому достается скамейка Сэмюэла Джонсона. По вечерам автор первого толкового словаря английского языка приходил сюда, и его место никто не занимал.

Недавно таверна на Винном Дворе родилась как бы второй раз. Она уже не только аттракцион для туристов, в ней снова собираются писатели, художники, общественные деятели, члены парламента. Опять, как в XVIII и XIX веках, название «Старый чеширский сыр» замелькало на страницах газет. В здании обосновалась штаб-квартира организации «За выход Англии из «Общего рынка».

…Да, много трудностей стоит перед журналистом, стремящимся «раскрыть» Альбион. Но надо дерзать! И прежде всего я стал приглядываться: что же за люди меня окружают?

Следуя совету

Перед отъездом в Лондон родственники и друзья буквально засыпали меня советами: что брать с собой, как держаться, дабы не выглядеть белой вороной, где первым делом побывать. Большинство «указаний» я не выполнил. А кое-какие пригодились. Особенно одно. Товарищ, который не раз бывал на Британских островах, порекомендовал: «Почаще шути и хвали собак».

Знакомясь с бизнесменом или писателем, депутатом парламента или профсоюзным деятелем, я почти наверняка знал: собеседник рано или поздно с гордостью скажет, что юмор присущ английскому характеру и в подтверждение процитирует Диккенса или Свифта, Шеридана или Джерома К. Джерома.

В сегодняшних английских романах, повестях, рассказах у положительного героя нередко веселый огонек в глазах либо «юмористический» склад рта.

Со стен домов на вас смотрят рекламы с забавными надписями, из радиоприемников, словно из рога изобилия, сыплются шутки. Ежедневно по телевидению транслируют комедийные фильмы и спектакли. Подчас они сопровождаются записанным на пленку «запланированным смехом». Когда, по мнению режиссера, происходит особенно занятный эпизод, с экрана звучит прямо гомерический хохот.

Это запланированное веселье поначалу меня раздражало. Но постепенно я привык и через год порой уже смеялся не столько удачной реплике, сколько потому, что дружный смех всегда заразителен. В общем, стал заправским английским телезрителем.

Мы с женой как-то раз пошли на вечер в лондонский танцевальный зал «Лицеум». Нас тогда удивила бурная реакция зала на остроты конферансье. Стоило ему, предположим, заговорить с иностранным акцентом, и зрители чуть не падали с кресел. Казалось, зал взорвется хохотом, если конферансье просто покажет палец.

Может быть, нам не понятен английский юмор? И, утешая себя, мы припомнили английские анекдоты, которые действительно весьма своеобразны. Я рассказал жене историю об испанских студентах-филологах. Они приехали в Лондон собирать анекдоты. Домой вернулись с толстыми тетрадями, исписанными мелким почерком, и… разочарованные. «Нам показались смешными лишь несколько шуток», — сказал журналистам один из студентов. Другой был еще категоричней: «У англичан странное чувство юмора».

Наверное, тут есть доля истины. Но главное в другом. Способность веселиться по пустякам — отличительная особенность англичан. Этому способствует пропитанная шутками атмосфера (к примеру, — «запланированный смех»), которая вырабатывает у людей своеобразный рефлекс на юмор. Услышав слово «теща», зрители смеются автоматически. Кое-кто энергично выражает свое веселье и потому, что боится: вдруг соседи по залу подумают, будто у него отсутствует чувство юмора. А что может быть страшнее подобного подозрения! Вы можете признаться в десятках слабостей, но только не в этой.

Об английском юморе написаны научные исследования, книги, статьи. Их авторы отмечают, что британцы — отнюдь не нация балагуров и весельчаков. Юмор нередко служит щитом, за которым они прячут чувства.

В последнюю минуту пожарник вытаскивает студента из охваченного огнем здания. «Спасибо. Вы поспели вовремя, я как раз обнаружил, что у меня нет мази от ожогов», — благодарит студент своего спасителя.

Англичане пытаются скрыть за остроумием грусть по прежним временам, тревогу за завтрашний день. И все чаще смеются над самими собой.

— Джон Хиггинс, обозреватель «Обсервера», того самого еженедельника, который скоро никто не будет читать, — представился мне сотрудник воскресной газеты.

Мрачная шутка. Впрочем, у Хиггинса были для нее веские основания: влиятельная газета находилась на грани банкротства. Позже еженедельник, со всеми его сотрудниками, купил американский нефтяной концерн «Атлантик Ричфилд».

Не назовешь веселой и карикатуру в «Дейли экспресс»: члены правительства и банкиры несут гроб. В нем — фунт стерлингов. Премьер-министр, одетый в сутану священника, изрекает: «Я кое-что все-таки делаю в связи с финансовым кризисом, вот написал надгробную речь».

Ехидные замечания вызвало наследство миссис Блэкхерст. Эта дама скончалась в преклонном возрасте — восемьдесят пять лет. Вряд ли ее смерть произвела бы сенсацию, если бы все свое имущество и сбережения миссис Блэкхерст не оставила в наследство… кошке. «Для меня кошка дороже всех на свете. Я хочу, чтобы она была счастлива», — говорится в завещании.

«Сорок тысяч фунтов стерлингов наличными, два дома в окрестностях Шеффилда и несколько слуг — это, пожалуй, достаточно, чтобы любой кот замурлыкал от удовольствия», — иронизировала газета «Дейли мейл». И продолжала уже серьезно: «Между прочим, на эти деньги можно построить дома для сотен бездомных».

В книге «Англичанин» известный британский писатель Дж. Б. Пристли замечает: «Считается, что англичане добрее других народов. Действительно, многие из них — особенно женщины — думают о лошадях, собаках, кошках. Но не о людях, детях».

В Англии царит культ четвероногих. С детства друзьями британских граждан становятся мышонок Микки Маус и кролик Питер Рэббит. Популярна телевизионная передача «Время в зоопарке». Издаются специальные газеты и иллюстрированные журналы для тех, кто имеет собак или кошек. Прилавки магазинов ломятся под тяжестью банок и коробок с едой для домашних животных. Сурово наказывают автомобилиста, если он наехал на собаку. Однако и без этого британский водитель предпочтет направить машину на фонарный столб, нежели задавить щенка или котенка. А когда идет дождь, то англичанин, гуляя, нередко держит зонтик не над своей головой, а над собакой.

В Доме для собак в лондонском районе Баттерси — четыреста пятьдесят шесть благоустроенных индивидуальных конур. Непременные принадлежности каждой конуры — специальные постели, лампы инфракрасного излучения, обогреваемый пол.

Это дом для тех четвероногих, которые слабы здоровьем. А на сильных, породистых и холеных псов можно поглядеть в крупнейшем зале столицы «Олимпия-холл», там ежегодно проводится выставка собак. Зал заполняют поджарые доги и мохнатые шотландские терьеры, медлительные важные сенбернары и чао-чао с фиолетовыми языками. И, конечно, бульдог, его считают национальным псом Англии. Раньше бульдожьи бои были широко распространены, их официально запретили в середине прошлого века.

В «Олимпия-холл» одна сцена забавнее другой: мужчина кормит пуделя бутербродом с ветчиной, ребятишки причесывают рыжего колли…

В киосках и лавочках продаются фотографии четвероногих, их статуэтки. Цена достигает трехсот фунтов.

— Неужели кто-нибудь платит такие огромные деньги? — спросил я продавца.

— Выставка открыта всего полтора дня, а мы уже получили сто семьдесят заказов, — ответил он.

И я представил себе картину: на диване лежит хозяин, рядом с ним собака, а на стене ее портрет. Идиллия!

Правда, не каждый может себе позволить подобную роскошь. Большинство англичан довольствуются живой собакой. Повсюду в парках люди гуляют с животными. Причем те хорошо воспитаны: лай раздается редко.

Я уже писал, что на Британских островах человек не мыслит себе жизни без парков. «В душе каждый англичанин — деревенский житель», — убеждены авторы книги «Англии — с любовью» Дэвид Фрост и Энтони Джейн. «Сколько бы лет, — продолжают они, — англичанин ни жил в городе, он по-прежнему не считает, что действительно принадлежит ему. Выглядывая из окна своей квартиры и видя лишь кирпич и бетон, он мечтает о том времени, когда будет жить в коттедже с розами вокруг крыльца и цветами в саду, дышать свежим воздухом неиспорченной деревни. Это любовь на расстоянии. Чем больше времени и большая дистанция отделяют его от деревенской жизни, которой он в последний раз наслаждался, тем желаннее она становится».

Герои фильмов Диснея встречают посетителей у кинотеатра, где идут ленты этого режиссера-мультипликатора.

Мои соседи по улице в свободные часы возились в своих садиках: поливали цветы, вскапывали клумбы, что-то сажали. Старушка из дома напротив забиралась на дерево, чтобы подрезать ветки. Ей было трудно, но я слышал, как она ругала внуков, которые, решив ей помочь, срезали несколько веток. «Это мое дело», — твердо заявила старушка.

На уик-энд многие уезжают в загородные домики, на берег моря.

Правда, в последнее время любовь к деревне становится все более платонической, неразделенной. Деревни исчезают, их поглощают города, фабрики, заводы. Сельские жители вместе с городскими возмущаются, посылают письма протеста. Но редко чего-нибудь добиваются.

Я ехал в Манчестер. Ехал через небольшие города и деревни. И вдруг попал в поистине райский уголок. Изящные коттеджи под черепичными крышами. Много зелени, большой чистый пруд. Я остановил машину и долго ходил по поселку. Заглянул в церковь, которая выглядела снаружи как средневековый замок, побывал в построенных лет триста назад таверне и кузнице. Покидая поселок, записал в дневник: «Деревня Бартомли, пожалуй, самое чудесное в Англии место».

Спустя полгода прочитал в газетах, что поселок будет снесен с лица земли. Вместо узкой однорядной дороги, по которой я добирался в Манчестер, намечено построить автостраду, и она пройдет через деревню.

Жители Бартомли, узнав об этом плане, поспешили в Лондон. Они вручили министру по делам окружающей среды петицию: «В 1643 году во время гражданской войны между парламентом и королем наша деревня была уничтожена. Мы не намерены допустить повторения этого. Бартомли — краса и гордость Англии, и ее надо беречь».

Однако автостраду через поселок проложили. И ныне вы не найдете на карте название «Бартомли».

Бывает, правда, и по-другому.

В деревне Хирвон, что на юге Уэльса, возле жилых домов, школы и больницы начали сооружать огромное газохранилище. «Подумайте о нашем здоровье, не загрязняйте воздух!» — попросили женщины деревни. Но ответа от властей не получили. Тогда они стали пикетировать строительную площадку, никого не пропускали туда.

Так продолжалось два года. Каждое утро в любую погоду женщины устраивали пикеты.

Однажды против них бросили полицию. Но мужчины Хирвона, встав рядом с матерями, женами, сестрами, преградили дорогу полицейским.

В конце концов строительство газохранилища было отменено.

«Это мое!»

Аккуратные и чистенькие садики — не чета улицам, автобусам, метро. Все триста с лишним станций лондонской «подземки» под стать друг другу: облупившиеся стены, на полу — обрывки бумаги, газеты, коробки. В вагоне, даже если на нем висит табличка «Для некурящих», пассажиры дымят сигаретами и бросают окурки под ноги.

То же самое в кинотеатрах. Когда после сеанса зажигается свет, кажется, будто зрители устраивали в зале вечеринку, а не смотрели фильм.

Лучший из концертных залов Лондона — «Ройэл фестивал холл». Он возвышается за Темзой в районе модерновых зданий. Зал удобный и просторный, с прекрасной акустикой, мягкими бархатными креслами, к спинке которых прикреплены бинокли. Однако зрители сидят в пальто. Хотя внизу во вместительных гардеробных можно раздеться без всякой очереди.

Но вот после концерта англичанин приходит в гости к знакомому. Тщательно вытирает ноги о половик у двери. Вешает пальто в прихожей. Во время обеда у него и мысли не появляется швырять на пол использованную салфетку или стряхивать пепел на ковер.

Собственность, причем и свою и чужую, в Англии уважают. «Мое», — заявляет трехлетний малыш, и дети не трогают его игрушку. А мальчик повторяет эту фразу всю жизнь. И обносит свою собственность заборами, обтягивает проволокой, развешивает таблички с грозным словом «прайвит» — «частный».

«Многие народы могут жить без заборов, но не британцы. Символ Британии — не роза или породистая лошадь, как иногда принято считать, а скорее забор, — пишет лондонский публицист Энтони Глин. — Если самолет снижается, прорываясь сквозь облака, и пассажиры вдруг видят ландшафт, разрезанный на квадраты толстой зеленой изгородью, то стюардессе нет надобности объявлять, что через несколько минут самолет приземлится в Лондоне или Манчестере, и так ясно, что это не Франция, или Бельгия, или Голландия».

Читал я эти строки, а в голове вертелась веселая песенка, которую слышал когда-то на Клязьме, под Москвой:

Зачем человеку заборы?

Заборы мешают людям.

Я верю, что очень скоро

Заборов у нас не будет.

Позже я неоднократно переводил этот куплет англичанам. А они неизменно удивлялись:

— Неужели заборы мешают?!

Да, на Британских островах заборы и в прямом, и в переносном смысле повсюду. Англичанин не протестует, если его сосед, любитель поп-музыки, по вечерам на полную мощность включает магнитофон: тот волен слушать у себя дома что хочет и когда хочет.

Как-то я совершил кощунственный, с точки зрения англичанина, поступок.

Я шел по улице и вдруг почувствовал сильный удар по плечу. Оглянулся — передо мной загорелый юноша.

— Простите. Я ошибся, думал, это мой приятель… — Юноша был явно смущен.

— У вас, видно, крепкие приятели, раз они выдерживают такие удары, — сказал я, потирая плечо.

От смущения юноши не осталось и следа. Своей репликой я вторгся в его «прайвит лайф» — личные дела, что считается недопустимым, особенно среди малознакомых людей.

— Это уж мое дело, как обращаться с моими друзьями, — бросил он.

У нас в стране в праздник люди высыпают на улицы. Веселый шум, песни, гитары и аккордеоны. Тысячи москвичей приходят на Красную площадь, во власти пешеходов улица Горького, не протолкнешься к сверкающему огнями иллюминаций Центральному телеграфу.

В Англии в праздник на улицах ни души, его отмечают дома, каждый за своим забором.

Любовь к дому, к семье, конечно, не может не вызвать уважения. Как и нежелание влезать в чужие дела. Но продолжение этих достоинств: душевная замкнутость, равнодушие друг к другу. Не потому ли англичане так привязаны к собакам и кошкам, что им не хватает человеческой близости?

Лондонские газеты пестрят сообщениями о трагической судьбе одиноких людей. Шестидесятилетнего Ричарда Виллера нашли мертвым в его квартире. Врач установил, что смерть наступила восемь месяцев назад. Тело вдовы Рэчил Пейдж было обнаружено спустя семь месяцев после ее смерти.

В почтовых ящиках Виллера и Пейдж скопились счета, которые электрические и газовые компании им аккуратно посылали. И ни одного письма, ни одной открытки. Никто не заходил к ним за эти месяцы.

Тут мне хочется сделать небольшое отступление.

В Риге неподалеку от вокзала начинается улица Кришьяна Барона. Улица обыкновенная, по ней еще грохочет трамвай. Дом номер 31-а тоже обыкновенный — кирпичный, семиэтажный, внизу фотомастерская.

Кто в нем жил? Рабочий, медсестра, домохозяйка, журналист… Были и знаменитости: народный артист СССР Карл Зариньш, герой гражданской и Отечественной войн генерал Игнатьев, революционерка, подпольщица Амалия Деглав. Но меня интересовала квартира на втором этаже, где у дверного звонка висела табличка: «Софья Суна».

Статная, с гордо посаженной головой, прямой спиной. Лицо интеллигентное, строгое и немного печальное. Говорила неторопливо, внешне спокойно.

Можно ли ее назвать Джульеттой? Пожалуй, да. Джульеттой двадцатого века — века бурного, стремительного, полного катаклизмов…

Они все еще носили общую фамилию, но жизнь прибила их к разным берегам. Однажды открыв им глаза в мир, судьба потом не испрашивала их желаний. Попробуй пронести любовь через фашистскую неволю, лагерь перемещенных лиц, тридцатипятилетнюю разлуку, сомнения, непонимание!

Десятого мая сорок первого они сыграли свадьбу. А через шесть недель грянула война. Гестаповцы, захватив Ригу, арестовали мужа. Софья ждала месяц, год, второй… Растила сына, рассказывая ему об отце, повторяя про себя: он должен, обязательно должен быть жив!

Он остался в живых. Годы фашистского плена. Его, простого латышского парня, удалось обмануть, запугать, и он не вернулся в Латвию. Поселился в Лидсе, в Англии, обзавелся новой семьей.

Тридцать пять лет он молчал. А потом прислал письмо: «Я боялся писать тебе, Софья, но теперь решился. Умерла жена, она была англичанка, мне очень трудно на чужбине. Приезжай, Софья, я по-прежнему люблю тебя».

Она бросила все: дом, работу, семью и помчалась в Лидс. Полгода прожила с ним и… уехала. На прощание сказала: «Я тоже по-прежнему люблю тебя, но все равно прощай».

Почему Софья так поступила? Почему уехала? Ради ответа на эти вопросы я и оказался в Риге, в доме 31-а по улице Кришьяна Барона.

«Муж встретил меня на вокзале Лидса, — рассказала Суна — Стол в его доме был празднично украшен, в ведерке стояло французское шампанское «Отметим твой приезд», — сказал он. «Тут две тарелки, разве твои дочь и сын не сядут с нами?» — удивилась я «Они пообедают позже, — ответил муж — Они уже взрослые, сами зарабатывают, поэтому питаются отдельно»

Я была поражена, но вскоре убедилась: так принято в Англии во многих семьях, а от порядка там никогда не отступают.

На следующее утро я предложила пойти на кладбище, где похоронена его жена Муж согласился Сын же пробурчал: «Не могу — по телевизору футбол» А дочь хмыкнула «Большая радость смотреть на могилы. Если бы на Фрэнка Синатру или Тома Джонса!» Я хотела сказать им, что три-четыре раза в год бываю на могиле родителей, но промолчала. Зачем лезть со своим уставом в чужой монастырь?

Из дома я часто получала письма. А муж и его дети все удивлялись: надо же, сколько бумаги и чернил тратят попусту!

Когда ехала в Лидс, думала: я привыкну, даже попробую на старости лет выучить незнакомый язык. Но скоро поняла, что я совершенно чужая и что все вокруг мне чуждо.

Как-то я встретила женщину, тоже латышку, которая заявила: «Тут хорошо: Англия — полный стол!» Я пожала плечами. Нет, полный стол — это еще не родина! У меня руки стали трястись, я словно заболела.

Муж решил развлечь меня и повез в Лондон на парад по случаю избрания нового лорд-мэра столицы. Красочное шествие! По улицам двигались открытые автомобили, с них выступали артисты. Лихо маршировали стройные мажоретки, играла бравурная музыка. А мне слышалась наша латышская мелодия, и сами по себе капали слезы.

Тогда муж сказал: «Ты смотришь на все глазами родины». Я ответила: «У меня других глаз нет».

Вернувшись в Ригу, я стала замечать, понимать и, главное, ценить многое, что раньше воспринимала как совершенно естественное».

…Душевная холодность, отчужденность — об этих чертах английского характера часто говорят иностранцы. В каком-то журнале, кажется, американском, я прочитал: «В начале своей жизни англичане узнают, что родились на острове. Потом они привыкают к тому, что их дом и семья — тоже острова. В конце концов каждый из них сам становится островом».

Тем не менее внешне англичане держатся не только вежливо и предупредительно, но и доброжелательно.

Едешь за рулем по Лондону и будто участвуешь в конкурсе на самого вежливого водителя. Тебя пропускают, уступают нужный тебе ряд. Совершил ошибку (скажем, дал указатель правого поворота, а повернул налево) — и не услышал в спину оскорбительных окриков. И в следующий раз уже ты будешь спокойно ждать, пока другой водитель заведет заглохнувший мотор, или испытаешь истинное удовольствие от собственной галантности, когда, заметив в переулке машину, притормозишь и мигнешь фарами, что означает: я хоть и еду по главной дороге, однако пропускаю вас.

Однако если возникает проблема, где «припарковать» автомобиль, ситуация меняется. В центре города практически повсюду вдоль тротуара идет желтая полоса — следовательно, стоянка запрещена. «Митеров» — счетчиков, около которых можно остановить машину, — мало. На поиски вакантного счетчика иной раз уходит больше времени, чем на проезд через полгорода. Подземные и наземные гаражи не спасают положения, они переполнены.

Обнаружив освобождающийся «митер», водитель «форда» устремляется к нему. Однако его теснит к тротуару «ягуар», который тоже надеется завладеть счетчиком. С противоположной стороны на всех парах мчится юркий «фольксваген». Если, заблокировав друг друга, ни один из автомобилевладельцев не добивается успеха, начинается спор: кто первым подъехал к счетчику. В этой ситуации англичанин тоже не выходит из себя, но от вежливости и предупредительности ничего не остается, ведь затронуты его интересы.

Особенно трудно поставить машину во время крупных спортивных соревнований. В Британии родились многие виды спорта и по сей день очень популярны футбол, крикет, бокс, теннис… Помню, как я однажды отправился на Уимблдонский турнир, неофициальное первенство мира по теннису, оно проводится ежегодно в двадцатых числах июня — начале июля. Километрах в восьми от стадиона на Баттерси-бридж, одном из семнадцати мостов через Темзу, увидел ярко-желтый указатель «На Уимблдон». Потом он попадался все время, так что с дороги я не сбивался.

Когда до теннисного городка осталось километра четыре, появились новые указатели: «К стоянке государственных автомобилей», «К зарезервированной стоянке». У гаражей для частных машин — табличка «Мест нет». А «митеры» заняты с утра!

Я уже потерял надежду «припарковаться». Но вдруг на обочине шоссе показался священник. Он махал рукой. Я остановился. Священник предложил въехать внутрь церковного двора. Там была организована стоянка для автомобилей под названием «Гараж святой Мэри». Такса вполне «божеская» — 30 пенсов за четыре часа.

С тех пор, приезжая на Уимблдон, я всегда оставлял машину под надзором предприимчивых святых отцов.

Предприимчивость

Вроде бы по отношению к британскому характеру это слово не особенно подходит. Столетиями идеалом англичанина из высшего общества были аристократ и воин, политик, наконец. Но ни в каком случае не торговец, промышленник, финансист. Настоящие джентльмены сражались в армии или на флоте, вели тонкую дипломатическую игру в Индии и на Ближнем Востоке, правили Британской империей.

Однако постепенно имперские завоевания теряли свою ценность, огромные затраты на содержание армии и флота превращались в непосильную для страны ношу. Становилось все очевиднее, что битву за будущее Британии надо вести не с помощью кораблей или бомб, а станками, электронным оборудованием, сталью, нефтью — то есть экономикой, которую снобы привыкли пренебрежительно именовать «торговля».

В Оксфорде и Кембридже до сих пор иногда сверху вниз поглядывают на промышленников и финансистов. Пресса по-прежнему предпочитает отводить целые полосы политическим деятелям, актерам, спортсменам, преступникам, забывая об изобретателях, шоп-стюардах, менеджерах. Тем не менее уважение к тем, кто «делает» промышленность и сельское хозяйство, неизмеримо возросло. И англичане стали весьма успешно развивать такие качества, как предприимчивость и деловитость.

— Когда меня спрашивают о достопримечательностях Лондона, я не называю Тауэр или Биг Бен, они и без меня известны. А с НРДК советую познакомиться.

С профессором Дэвидом Кентом я встретился месяца через два после приезда в Лондон и не рискнул признаться, что ничего не слышал о подобной достопримечательности. Но вскоре четыре загадочные буквы опять попались мне на глаза.

«Сколько открытий и изобретений не увидели бы света, если бы не НРДК!» — прочитал я в «Файнэншл таймс». Влиятельный орган британских деловых кругов расшифровывал: НРДК — сокращенное название Национальной корпорации по развитию исследований.

И вот я в здании из стекла и бетона на улице Виктория-стрит. Это почти центр города, рукой подать до Гайд-парка. Холл на первом этаже — не меньше сорока квадратных метров. На столах, диванах, даже на полу лежат брошюры.

Открываю одну: «Цель корпорации — внедрение изобретений в промышленность. За четверть с лишним века мы довели до производственного освоения свыше 1300 изобретений, в том числе электродвигатели постоянного тока с изменяемой амплитудой колебаний, различного типа дизельные моторы, сельскохозяйственное оборудование, медицинские препараты и т. д.»

Но разве говорит это сухое перечисление о том, как появились, например, катера на воздушной подушке?

Их предложил английский инженер Кристофер Кокерелл. Однако промышленники не хотели связываться с необычной идеей. «Ваш проект не имеет отношения к самолетам, обращайтесь к тем, кто строит корабли», — заявляли Кокереллу владельцы авиакомпаний. «То, что вы предлагаете, не корабль, поэтому идите в авиацию», — рекомендовали в судостроительных фирмах.

Тогда Кокерелл отправил схему катера в НРДК. Вскоре его пригласили в корпорацию. Пожилая секретарша с торжественным видом провела инженера в святая святых — зал заседаний совета директоров. В нем собрались все двенадцать членов совета — крупные бизнесмены, знающие, что такое выгодная сделка. Побеседовав с Кокереллом, они приняли решение создать комитет по производству катеров на воздушной подушке.

Спустя год на воду было спущено первое судно необычного вида.

Внедрение этого изобретения пошло на пользу британскому транспорту, да и другие страны взяли его на вооружение…

НРДК — уникальная организация, фирма такого типа, занимающаяся и поисками открытий во всех отраслях науки, и их реализацией, есть еще только в Индии, но там она гораздо меньше.

Корпорация отбирает перспективные научные идеи через министерства, университеты, исследовательские центры. Разыскивает и талантливых изобретателей-одиночек. Купив право на патент, заключает соглашение с промышленной компанией, которая реализует открытие. Иногда сама берется за претворение в жизнь изобретения, как было с идеей Кокерелла.

Велик объем работы. А в НРДК меньше двухсот сотрудников. Как же им удается быть в курсе творческих изысканий в Англии, да еще за рубежом? Выручает высокая квалификация, хорошие связи, энергичность. Специалисты с высшим образованием, они проводят на Виктория-стрит примерно одну восьмую часть рабочего дня, а остальное время — в университетах, на предприятиях, на научных симпозиумах и конференциях, в зарубежных поездках. Их средний возраст — 40–45 лет, а трудовой стаж в НРДК — 15 лет.

Но и они тоже не маги и не волшебники. Проекты, в том числе даже те, что близки к завершению, довольно часто гибнут. Почему? Иногда лишь потому, что корпорация, основная задача которой — получить побольше прибыли, не находит выгодного промышленного партнера. Бывает, что научная идея устаревает еще до внедрения ее в производство, так как НРДК слишком долго торгуется с компаниями или слишком скрупулезно взвешивает на весах коммерции, за какую сумму можно продать изобретение. Тем не менее эта организация пытается в хаосе изобретений, присущем Западу, планомерно «вести» открытие от его рождения до реализации в машины, станки, лекарства…

Такие сравнительно новые для англичан качества, как предприимчивость и деловитость, успешно сочетаются с традиционными: солидностью, добротностью. Кто не слышал о стойком английском характере, не читал об Англии — стране мануфактуры, угля, стали! Ныне Великобритания не только производит прочные долговечные вещи, будь то фотокамера или мужской костюм, автомобиль или детская игрушка, но и поставляет их в нужный момент и в нужном количестве на внешний рынок, подчас забивая в конкуренции другие западные государства.

А как насчет законопослушности, дисциплинированности, приверженности традициям — этих широко известных черт жителей Альбиона?

Кредо миллионов британцев — порядок есть порядок. Никто не пробивается к прилавку без очереди. Никто не едет на красный свет, хотя полицейских, регулирующих движение, почти не видно. Никто не протестует, если в полупустом автобусе кондуктор загораживает вход, командуя «фулл ап» — «полон» (запрещается, чтобы в автобусе стояло больше пяти человек).

Районы Лондона и те «знают свое место»: они строго разделены по классовому и профессиональному признакам. Врачи сконцентрированы на Харли-стрит, портные на Савилл-роуд, газетчики на Флит-стрит, букинисты на Чаринг кросс-роуд, владельцы увеселительных заведений — в Сохо, продавцы автомобилей на Грейт Портланд-стрит. Преуспевающие дельцы живут в Кенсингтоне, Мэйфейр, Белгравии, рабочие — в Ист-Энде.

Две трети из тех, кто покоится в Вестминстерском аббатстве, — аристократы. Один москвич, которого я привел сюда, долго пытался найти мемориальную плиту Чарлза Дарвина. Наконец мы разыскали полустертые буквы, эта плита, как и многие другие, устилает пол, на нее ступали миллионы ног. А рядом возвышается роскошная мраморная скульптура, воздвигнутая в честь абсолютно ничем не знаменитого графа.

Что уж говорить о королях! Вход в аббатство бесплатный. Но в глубине касса: если хотите посмотреть на трон для коронации монархов — платите.

Монарх и парламент

Королева — человек номер один в Англии, глава государства. Официальное наименование страны — Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии, государственный строй — парламентская монархия. Государственный гимн начинается словами «Боже, храни королеву». А национальный праздник отмечается 12 июня в день рождения нынешнего монарха Елизаветы Второй.

Королева — глава Содружества и всех стран, входящих в него (их больше тридцати). Поэтому Елизавета Вторая на правах «первого человека» Канады открывала Олимпийские игры в Монреале.

Монарх назначает премьер-министров и послов Англии, является главнокомандующим британскими вооруженными силами. Несколько раз в день туда, где она находится, — в Букингемский или Виндзорский дворцы, загородную резиденцию в Сандригеме, замок Балморал или на яхту «Британия» (это, собственно, не яхта, а корабль водоизмещением почти шесть тысяч тонн), — доставляют небольшие красные ящики.

В них решения кабинета, переписка с главами государств, военные секреты.

Ее величество каждый год в одни и те же дни, в одни и те же часы устраивает балы и приемы.

Когда наблюдаешь, как королева торжественно следует в карете на открытие сессии парламента или как бравые гвардейцы в высоченных меховых шапках и красных мундирах встают на караул у ворот Букингемского дворца, когда приезжаешь в частную привилегированную школу, в которой дети ходят в соломенных шляпах канотье и галстуках особой расцветки, то повторяешь за С. Я. Маршаком: «Люблю англичан, из них каждый третий — чудак».

Смена караула у Виндзорского дворца

Однако дело не в чудачестве. Эти и многие другие традиции призваны утвердить незыблемость вековых устоев, напомнить пусть о былом, но величии Британии. Они нужны тем, кто правит страной, и их тщательно оберегают.

Одна из удобных традиций — отсутствие конституции. В стране нет основного закона, ею руководят сотни законодательных актов, причем некоторые приняты двести — триста лет назад. Поэтому английский фермер или рабочий часто не знает, какие у него есть права. Можно сказать, что Британия — урожайное поле для адвокатов и темный лабиринт для простых людей. Когда же общественность поднимает вопрос о создании документа, определяющего права и обязанности граждан, им отвечают: так издавна повелось, таков порядок…

В начале лета я получил конверт с печатью Букингемского дворца. В нем тисненное на золоте приглашение. Оно направлено от имени лорда Чемберлена.

«Не имеет ли этот лорд отношения к британскому премьеру, который пошел на сговор с Гитлером и согласился, чтобы Германия оккупировала Чехословакию?» — подумал я. Встреча Гитлера, Муссолини, Чемберлена и французского премьер-министра Даладье в сентябре 1938 года вошла в историю как мюнхенская сделка.

Мне объяснили, что в данном случае лорд Чемберлен — не имя, а титул: это гофмейстер королевского дворца. Гофмейстер управляет дворцовым хозяйством, ведает придворными церемониями.

Лорд Чемберлен по указанию ее величества приглашал пожаловать 17 июля в 16 часов 00 минут на летний прием в сад Букингемского дворца. В конверте были также пропуск для автомобиля, план дворца и предупреждение, чтобы приглашение ни в коем случае не передавалось другому лицу.

Наступил день приема. Прохожу через несколько залов королевской резиденции — стены увешаны портретами монархов, князей и графов, в сервантах старинный фарфор, в коридорах навытяжку стоят гвардейцы с алебардами в руках (жаль, нельзя снимать, фото- и кинокамеры запрещено проносить внутрь дворца, это рассматривается как вторжение в личную жизнь монарха) — и попадаю на залитую солнцем огромную поляну. Она заполнена джентльменами во фраках, серых цилиндрах, с гвоздиками в петлицах, дамами в шляпах, перчатках, с сумочками и зонтиками, священниками в сутанах до пят, военными в парадных мундирах. Одни чинно расхаживают по ровно подстриженной траве. Другие сидят за столиками, попивая чай с маленькими бутербродами и пирожными. Третьи образовали большое кольцо на середине лужайки.

Я успел обойти парк, попробовать угощения, а людское кольцо было на том же месте. Лишь в начале шестого оно зашумело, задвигалось. В центре кольца появилась Елизавета Вторая в светло-зеленом платье и такого же цвета пальто и шляпе, с массивной бриллиантовой брошью на воротнике, с жемчужными серьгами. За нею следовали ее муж, герцог Эдинбургский, и другие члены королевской семьи. Королева время от времени останавливалась, чтобы обменяться фразами с тем или иным гостем. В задних рядах вставали на цыпочки, вытягивали шеи, надеясь услышать хоть слово.

Елизавета Вторая прошествовала вдоль лужайки до королевского павильона, где ее ждали самые почетные гости, включая послов разных стран, и кольцо распалось, приглашенные стали расходиться.

— Вы часто бываете на королевских приемах. Изменилось ли на них что-нибудь за последние годы? — спросил я знакомого лорда.

— Без сомнения, изменилось. Посмотрите хотя бы на гостей. Еще недавно все без исключения мужчины одевались соответствующим для данного случая образом. Теперь по меньшей мере половина — в обычном костюме, а не во фраке. А разве раньше было возможно, чтобы, когда ее величество обходила гостей, некоторые преспокойно пили под навесами чай!

Да, отношение к монарху, как и его роль, полномочия, уже не то, что прежде. Теоретически королева имеет право распускать парламент и назначать премьер-министра, но ни того, ни другого она не делала ни разу за последние сто лет.

С незапамятных времен премьер-министр каждый вторник приезжает на аудиенцию в Букингемский дворец. Уильям Питт, возглавлявший кабинет в конце XVIII века, кланялся, по свидетельству очевидцев, настолько низко, что между колен был виден его длинный нос. Спустя сто лет Уильям Юарт Гладстон, которого В. И. Ленин называл «героем либеральных буржуа и тупых мещан», уже не кланялся, но разговаривал с королевой Викторией только стоя. Ныне премьер-министр беседует с монархом сидя. Почему бы и нет? Теперь прежде всего он, вкупе с государственными чиновниками и бизнесменами Сити, решает дела страны, управляет ею, а не монарх и не парламент.

Парламент… Англичанам с детства внушают, что он — вершина, на которую поднимаются лишь лучшие, символ британского демократизма. Как же, избранники народа обсуждают проблемы страны!

В действительности Вестминстер все больше превращается в анархизм, и никому уже не приходит на ум давнее изречение: «Парламент может все, что захочет, он бессилен лишь превратить мужчину в женщину».

…Бас, достойный Шаляпина, протрубил: «Спикер»[1]. Я вздрогнул. И невольно взглянул на потолок: не обвалится ли? — очень уж могуч был голос полицейского, который таким образом предупреждал депутатов палаты общин о начале заседания. Мимо прошествовала необычная процессия. Пожилой мужчина в средневековом камзоле и чулках с трудом тащил увесистый золоченый жезл. За ним следовал сам спикер в черной мантии и седом длинном парике. Некто, тоже облаченный в средневековое одеяние и числящийся по штатному расписанию пажем, нес за спикером полу его мантии.

Спикер вошел в зал. Заседание началось.

Позже печать описала его в глумливо-снисходительном тоне, высмеивая и ораторов, и их речи. Впрочем, в подобной манере часто подаются заседания палаты общин. Под язвительным пером «парламентских корреспондентов» (в каждой центральной газете есть такая должность, одна из самых высоких в журналистской иерархии) дебаты предстали даже не старомодным театром, а цирком, балаганом.

Тон естественный: что толку от палаты общин? Скажем, 19 февраля 1979 года в Вестминстере прошли прения. Точная дата имеет значение, потому что именно 19 февраля британский министр промышленности улетел в Пекин, чтобы подвести итоги переговорам о поставках Китаю истребителей «Харриер» и другого современного оружия.

Члены палаты общин обсуждали и эту проблему. Одни призывали ускорить продажу «харриеров», другие — отменить ее.

Депутаты дискутировали, а министр тем временем летел в Пекин с уже готовыми планами и решениями! И знаменательно, что в этот самый день, 19 февраля, в палате общин прозвучало заявление: «Мы не в состоянии контролировать правительство».

В еще большей степени эти слова относятся к другой палате парламента.

Когда законопроект принимается палатой общин, его направляют к лордам. Членов верхней палаты никто и никогда не избирал : две трети из них унаследовали свое звание, поскольку родились в семьях лордов, а остальные получили его от правительства и восседают на длинных, обитых красной кожей скамьях, несмотря на то что не являются «благородными» по рождению.

Однако те, кто принадлежит к этому богоугодному заведению, пользуются всевозможными привилегиями и считаются по рангу выше членов палаты общин.

В ноябрьский день шестерка вороных выкатывает из ворот Букингемского дворца золоченую карету королевы. Ее сопровождает эскадрон конной гвардии. Кавалеристы в парадной форме, какую носили еще при битве под Ватерлоо, со сверкающими кирасами. Во дворе Вестминстера ее величество выходит из кареты и под звуки фанфар поднимается в палату лордов, где занимает место на троне. Вслед за королевой садятся лорды, они в пурпурных мантиях с горностаевыми воротниками. В эту минуту гонца посылают за членами палаты общин. Но мест для них нет, и лишь два-три десятка депутатов протискиваются в проход. Остальные стоят за дверью, внимая тронной речи королевы. Эту речь пишет премьер-министр, она открывает ежегодную сессию парламента.

Но хотя лорды сидят, а депутаты стоят; хотя у первых пышные епископские облачения и они до конца дней своих имеют возможность дремать на заседаниях в Вестминстере, а у вторых обычная цивильная одежда, прозаические визитки и никакой уверенности в том, изберут ли их на следующих выборах; хотя верхняя палата настоящий дворец: дубовые панели с ажурной резьбой, золотой трон, готические окна с цветными витражами, — когда говорят о британском парламенте, имеют в виду палату общин, палата же лордов, которую Ф. Энгельс метко окрестил «инвалидным домом английской буржуазии», окончательно изжила себя.

Премьеры и министры не раз высказывались за ее упразднение. А писатель Чарлз Сноу (он был удостоен титула лорда за заслуги перед страной) без усмешки вообще не говорил об этом учреждении:

— Я могу там находиться максимум часа три в неделю. Во-первых, тоскливо. Во-вторых, это бессмысленная говорильня. Когда я туда прихожу, то стараюсь не сидеть в зале, а с кем-нибудь общаться в коридорах. Для меня палата лордов — нечто вроде клуба: старомодного, малоинтересного, но в котором надо иногда появляться.

Сноу показался мне суровым и неприступным: крупный, с большой седой головой, он пронизывал собеседника взглядом сквозь очки, произносил фразы медленно и с таким видом, будто растолковывал непонятливому школьнику азбучные истины. Что ж, думал я, ведь он мэтр британской литературы, создатель эпопеи «Чужие и братья», которая под стать «Человеческой комедии» Бальзака, со страниц одиннадцати романов этого гигантского труда встает картина Англии за последние полвека. К тому же Сноу — почетный член многих зарубежных академий и университетов, в прошлом видный ученый и государственный деятель. Но постепенно я убедился, что Сноу — добрый, мягкий человек со своеобразным юмором: иногда нелегко разобраться, шутит он или настроен серьезно.

— Знаете, когда я бываю в палате лордов? Если у меня паршивое настроение. В таких случаях я выступаю по проблемам нашей экономики. Известно: если где-то хуже, чем у тебя, ты не так горюешь. А с экономикой у нас дела обстоят плачевно. И после речи настроение улучшается.

Тем не менее даже Сноу — писатель с широким кругозором, умный, ироничный — был вынужден считаться с тем, что Англия крепко затянута в корсет традиций. На приеме по случаю его семидесятилетия собрался цвет Лондона: бывший премьер-министр Гарольд Макмиллан, депутаты парламента, книгоиздатели, писатели. Речи произносили Макмиллан и юбиляр. И любопытно: обращаясь к присутствующим, оба вначале говорили «лорды», а уже потом «леди и джентльмены»…

Несмотря на протесты, призывы, откровенные насмешки, заседания верхней палаты продолжаются, их по-прежнему ведет лорд-канцлер, который сидит на мешке с шерстью (мешок повелел положить еще в XIV веке Эдуард Третий в напоминание о том, что именно шерсть открыла Англии дорогу от натурального хозяйства к товарному производству).

Однако по радио уже транслируют заседания в Вестминстере, делая то, что раньше казалось чуть ли не святотатством, покушением на неприкосновенный британский парламентаризм. Приближается, судя по всему, и пора «телегласности» дебатов. Один из депутатов не без ехидства заметил: «Пообедав, парламентарии обычно уходят с заседаний, а если, благодаря голубому экрану, повысить уровень и активность прений, они, глядишь, будут оставаться». Радиостанция Би-Би-Си распространила анкету: допускать ли телевидение в стены парламента? Почти шестьдесят процентов опрошенных ответили утвердительно.

Внешне Вестминстерский дворец вроде бы не особенно меняется. Правда, Биг Бен на башне дворца, бывает, барахлит; стрелки главных часов королевства несколько раз замирали — изнашиваются от времени шестеренки, ломаются какие-то оси.

Отлаженный столетиями британский государственный механизм подобен Биг Бену: скрытые пружины и рычаги тоже стали нередко выходить из строя; маятник двухпартийной системы раскачивается явно неравномерно, с перебоями; предохранительные клапаны для охлаждения опасного накала страстей не всегда срабатывают. Износился механизм, который объявляли образцовым, он уже не отвечает требованиям сегодняшнего дня.

Напористый ветер времени. Кто в Англии не сталкивается с ним, какие порядки не меняются!

Когда я хотел посмотреть Английский банк внутри, служитель вежливо, но решительно преградил дорогу:

— Мы больше не пускаем посторонних. Сами знаете, в Лондоне неспокойно, там и тут рвутся бомбы.

«Старую леди с Триднидл-стрит», как именуют банк, закрыли для публики и из-за другой «бомбы»: при нынешнем экономическом кризисе финансистам Сити стало не до посетителей.

Английский банк издавна считается одним из столпов Британской империи, он символизирует капитал. Другой столп — собор святого Павла, символ религии.

Вид на Лондон с собора св. Павла

Двери собора, расположенного в двух шагах от банка, открыты для всех желающих. Любуешься чудесными фресками и росписями, которые изображают эпизоды из жизни святого Павла, смотришь на надгробные памятники адмиралу Нельсону и герцогу Веллингтону[2], прозванному «железный», задыхаясь взбираешься по крутой узкой лестнице на самый верх, откуда открывается изумительный вид на Лондон, и повсюду наталкиваешься на копилки с надписями «Пожертвуйте что-нибудь», слышишь призывы священнослужителей проявить широту души.

— Раньше перед нами не стояла эта проблема, но сейчас мы остро нуждаемся в средствах. Все меньше англичан посещает церкви, пожертвования сокращаются, — вздыхает настоятель собора.

Почти детектив

Вздохом встретил меня и директор почтового музея. Он тоже, подобно служащему банка и настоятелю собора, не скрывал своего огорчения переменами, которые происходят вокруг, тем, как они отражаются на его учреждении. Впрочем, о музее стоит рассказать подробнее.

В детстве я был заядлым филателистом. Сэкономив на школьных завтраках и выпросив у родителей два-три рубля, мчался на Кузнецкий мост в магазин марок. Потом с гордостью показывал друзьям свои приобретения. Постепенно коллекция разрасталась, появлялись все новые альбомы и кляссеры. На научные рельсы я поставил это занятие, когда купил у букиниста пятитомный каталог марок «Липси», вызвавший жгучую зависть в нашем дворе. Годам к восемнадцати филателистический пыл утих, но по сей день мне не пройти равнодушно мимо магазина, где продаются марки.

В Лондоне же, помимо магазинов, есть и Национальный почтовый музей. В музее собраны, по сути дела, все марки, выпущенные за последние сто лет, — больше двух миллионов.

Было приятно узнать, что на втором (после английских) месте по количеству выставленных марок идут почтовые миниатюры нашей страны: русские марки, марки, выпущенные Советской Россией в 1917–1918 годах, серия «Помощь голодающим Поволжья», военные и космические серии, марки, посвященные ученым, флоре и фауне, спорту…

Марки хранятся в выдвигаемых из стен металлических щитах. Под советскую экспозицию отведено двадцать пять щитов. У США их девять, у других государств еще меньше.

С марками обращаются чрезвычайно бережно. В залы не проникает дневной свет. Специальные приборы автоматически контролируют интенсивность электрического освещения. Поддерживается ровная температура и одинаковая влажность воздуха.

Спустившись на первый этаж, я увидел у киоска, в котором продают марки, длинную очередь. Тут проводилось спецгашение. Были открыты специализированная выставка «Юный коллекционер» и экспозиция инструментов для изготовления марок.

В библиотеке можно получить книги на разных языках. А по соседству с ней справочная, где собрано четыреста томов филателистической документации.

Я осмотрел вроде бы весь музей. Но где же самый уникальный экспонат-лист первой в мире марки? Он состоит из двухсот сорока почтовых миниатюр и оценивается в триста с лишним тысяч фунтов стерлингов.

— Лист теперь не выставляют на обозрение публики, — объяснил сотрудник музея.

Вот это да! Неужели мне не удастся увидеть сокровище мировой филателии? Надо попытать счастья.

Я едва начал излагать свою просьбу, как директор музея Риго де Ригхи перебил:

— Простите, но ничем помочь не могу. Мы никому не показываем лист по соображениям безопасности. Нельзя рисковать, чтобы бесценная вещь была похищена.

Директор замолчал, давая понять, что разговор окончен. Но я объяснил, что пришел к нему не ради праздного любопытства, а поскольку собираюсь написать о музее для советской прессы. Рассказал, как широко распространено в нашей стране коллекционирование марок, что страстными филателистами были А. П. Чехов, М. В. Фрунзе, академик И. П. Павлов. Даже процитировал И. Ильфа: «Можно собирать марки с зубчиками, можно и без зубчиков. Можно собирать штемпелеванные, можно и чистые. Можно варить их в кипятке, можно и не в кипятке, просто в холодной воде. Все можно».

Моя настойчивость не пропала даром. Директор наконец уступил:

— Хорошо, я сделаю исключение.

Он запер дверь кабинета, набрал по телефону трехзначный номер и тихо сказал в трубку:

— Открываю.

Потом повернулся ко мне:

— Мы установили в музее аппаратуру наблюдения за посетителями. Агенты по безопасности видят, что происходит в каждом зале. Тем не менее, мой кабинет охраняется особенно тщательно, ведь именно в нем мы держим наиболее дорогие экспонаты. В окнах здесь пуленепробиваемое стекло.

Потайная дверь оказалась в нескольких сантиметрах от того места, где мы стояли. Я не понял, как она открылась. Может быть, хозяин кабинета передвинул на столе пепельницу?

Вроде бы комната как комната: кремовые обои, стол, кресла, торшер в углу. И вот выясняется, что в ней скрыты хитроумные механизмы, телекамеры, сигнализирующие устройства!

Директор вошел в хранилище и вскоре показывал мне лист картона сантиметров в семьдесят длиной, заклеенный одинаковыми марками с изображением королевы Виктории.

Я стал внимательно разглядывать его.

— Не тратьте время, — улыбнулся Риго де Ригхи, — это не подлинник, а умело сделанная копия. У нас пять имитаций листа. Если необыкновенно ловкому грабителю удастся пробраться в хранилище, то он почти наверняка возьмет копию. А теперь я покажу подлинник.

Мы рассматриваем лист, и директор рассказывает его историю. Первая марка мира стоимостью один пенни была выпущена в Англии в 1840 году. Большую часть экземпляров пустили в обращение, но некоторые остались в неразрезанных листах. Этот — самый большой и ценный на земном шаре.

Хотите мороженого?

Многие экспонаты музея посвящены рождению марки. Вот письмо англичанина Роуланда Хилла, которое он в ноябре 1839 года направил министру финансов. В письме излагается план введения нового знака оплаты за почтовые услуги. С интересом прочитал я в пожелтевших от времени документах, что рисунок на марке был скопирован с медали, сделанной в честь первого официального визита молодой королевы Виктории в лондонский Сити.

Сам музей создан, как начертано золотыми буквами у входа, «в память об историческом событии — выпуске первой в мире марки и как дань уважения английской нации, ставшей пионером в этой области». В 1965 году Реджинальд Филипс, житель Брайтона, передал в дар будущему музею свою коллекцию марок, которую собирал сорок лет. Примеру Филипса последовали другие филателисты. И в 1969 году в Сити, на улице короля Эдуарда, вблизи того места, где 129 лет назад выпустили первую на земном шаре марку, Елизавета Вторая разрезала ленточку у входа в четырехэтажное здание.

Национальный почтовый музей Англии был открыт.

— Давайте уберем лист, так будет надежнее, — неожиданно заявляет директор. Он снова набирает номер телефона, что-то шепчет в трубку, передвигает пепельницу на столе. А когда дверь в стене открывается, входит в хранилище и надолго остается там — видимо, прячет лист.

Я жду его и думаю: очень уж все это похоже на детективный, причем отнюдь не оригинальный, фильм — потайная дверь, непробиваемые окна, подложные копии, Но что поделаешь, при нынешнем размахе на Западе краж шедевров искусства приходится даже почтовый музей превращать в филиал Скотланд-ярда. Жаль только, что люди лишены возможности увидеть уникальное сокровище!

Разве расскажешь в одной главе о сегодняшнем англичанине! Тем более что «англичане различны, они даже сами не предполагают, насколько они различны»[3]. И тем более что их характер весьма противоречив. Англичане, убежден Карел Чапек, «по-пуритански серьезны и по-детски веселы. У них много терпимости и необычайно много предрассудков… Англия — страна парадоксов и поэтому страна таинственная»[4].

Кроме того, «англичанин» — неоднородное понятие, оно включает жителей Шотландии и Уэльса, Северной Ирландии и центральной части страны, то есть собственно Англии, и у всех у них свои обычаи, традиции. Когда мы по-русски говорим «англичанин», имея в виду обитателя Великобритании, то, в общем, совершаем ошибку, правильнее сказать «британец». Считается, что первым это слово употребил Шекспир в трагедии «Король Лир», созданной после объединения двух престолов — английского и шотландского. Вначале я называл всех без разбора «инглиш», не предполагая, что это может покоробить шотландцев, валлийцев[5], ирландцев. «Бритиш» — другое дело, это не национальность, а гражданство.

Помимо всего прочего, характер народа, как известно, находится в постоянном движении, развитии. И за умы людей, за их взгляды идет в Британии жестокое сражение.

Они делают «порох»

Залпы ТВ

Однажды я прочитал в «Таймс»: для того чтобы совершить переворот в Англии, гораздо важнее иметь двадцать своих людей на телевидении, чем захватить вокзалы и телефонные станции.

Что же это за сила — британское ТВ? И я решил посмотреть все его передачи за сутки.

Рано утром сел в кресло и нажал кнопку.

Раздается бодрая музыка. Молодой человек, обворожительно улыбаясь, произносит с экрана:

— Доброе утро! Начинаем нашу программу.

Первая передача явно рассчитана на болельщиков — почти три часа продолжается демонстрация первенства Англии по гольфу! Лишь дважды она прерывается: сводкой погоды и концертом уэльских певцов.

Но вот на смену монотонным ударам гольфных клюшек по мячу приходит ритмичная дробь барабанов. Тема очередного урока географии для школьников — Кения. Телекамеры переносят нас в Найроби, оттуда в джунгли к африканским племенам, потом на океан, в Момбасу.

Следующий номер программы — документальный фильм «Кандидат».

У Кейта Кайла была в жизни одна цель — стать членом парламента. Он упорно шел к ней десятилетия: завоевывал популярность среди сограждан, ставил голос, учился смеяться, когда хотелось рыдать.

Во время избирательной кампании он был неутомим. Беспрестанно колесил по своему округу в оборудованном громкоговорителем автомобиле. Часами, ежась от холода, ждал рабочих у выхода с завода и провожал их до дома, уговаривая поддержать его кандидатуру, благодарил тех, у кого к пальто была прикреплена ленточка с надписью «Лейбористская партия».

Наконец наступил день выборов. Кайл первым пришел на избирательный участок и до поздней ночи не покидал его, наблюдая за голосованием. Он раньше всех понял, что победил его противник — консерватор.

«Кандидат» показывали накануне очередных парламентских выборов. Главными героями телеэкрана стали тогда кандидаты: консерваторы, лейбористы, либералы. Но не коммунисты, им ни разу не дали возможность выступить с этой трибуны.

Кроме избирательной кампании, зрители в те дни практически ничего не видели. Очень уж хотели авторы трехнедельного спектакля под названием «Выборы», чтобы он прошел эффектно!

А вот «Кандидат» не оправдал надежд. Создатели ленты честно старались отработать свой хлеб и прославить британскую избирательную систему, показать своего героя обаятельным и кристально честным человеком, мечта которого, к сожалению, не осуществилась. Но даже они не смогли закрыть глаза на все. В финале есть эпизод: объявлены результаты голосования. Теперь по традиции потерпевшие поражение должны публично поздравить победителя. Однако они отказываются выступить. Другая сцена: корреспондент берет интервью у кандидатов от различных партий, а те не столько рассказывают о себе, сколько поливают грязью соперников.

Запоминаются кадры, когда Кайл руками и ногами колотит в дверь дома, где живет один из избирателей, призывая его принять участие в голосовании, а тот не открывает.

Фильмы типа «Кандидат», такие передачи, как документальный репортаж, психологическая драма, дискуссия «За круглым столом», рассчитаны на серьезного эрудированного зрителя.

Телеинтервью — на того, кто чуть попроще, но именно чуть-чуть.

В тот день передавали интервью, взятое Дэвидом Фростом.

В английской столице, в Музее восковых фигур мадам Тюссо есть «Зал героев». В нем собраны знаменитости из знаменитостей: Бриджит Бардо, Мэрилин Монро, Мухамед Али… Среди «героев нашего времени» сидит, откинувшись на спинку стула, с микрофоном в руке Дэвид Фрост. Он не только автор «Англии — с любовью» и прочих книг, его величают лучшим интервьюером мира. Через каждые две минуты, когда доходит очередь, прожектора выхватывают из полумрака фигуру Фроста и слышится неторопливый, немного вялый голос, записанный на пленку.

Переходя из одного зала в другой, я снова подумал о «Письмах из Англии» Карела Чапека — очень уж люблю эту проницательную, искрящуюся юмором книгу! Перечитывая ее, каждый раз смеюсь, когда дохожу до следующих фраз:

Восковая скульптура Агаты Кристи в музее мадам Тюссо

«Madame Tussaud» — это музей знаменитых людей, то есть их восковых изображений. Есть там королевская семья (а также король Альфонс, немного попорченный молью), министерство Макдональда, французские президенты, Диккенс и Киплинг, маршалы, мадемуазель Ленглен, выдающиеся убийцы последнего столетия и вещи Наполеона — его носки, пояс и шляпа… Я остановился около одной, особенно удачной фигуры человека в цилиндре и стал искать в каталоге, кто это такой. Вдруг этот самый человек в цилиндре зашевелился и пошел прочь; это было страшно! А через несколько минут две барышни искали в каталоге объяснение, кого изображает моя фигура. У Madame Tussaud я сделал одно открытие, несколько неприятное для меня: или я ни черта не смыслю в человеческих физиономиях, или человеческие лица лгут. Так, например, мне сразу бросился в глаза сидящий господин с козьей бородкой, под номером 12; в каталоге я нашел: «12. Томас Нейл Крим, казнен в 1892 году. Отравил стрихнином Матильду Кловер. Был обвинен также в убийстве еще трех женщин». Да, действительно, лицо у него очень подозрительное. «Номер 13, Франц Мюллер, убил господина Бриггса в поезде», гм! Номер 20, бритый господин, имеющий почти благородный вид: «Артур Деверё, казнен в 1905 году, прозван «чемоданным убийцей» за то, что прятал трупы своих жертв в чемоданы». Ужасно! Номер 21 — нет, этот почтенный священник не может быть «миссис Дейер, ридингская убийца младенцев». И вдруг я заметил, что перепутал страницы каталога и вынужден исправить свои впечатления; сидящий господин под № 12 — это просто-напросто Бернард Шоу, № 13 — Луи Блерио, а № 20 — Гульельмо Маркони.

Никогда больше не стану судить о людях по их лицам».

Не удержавшись, я полностью привел этот отрывок. Но пора вернуться к человеку, который родился спустя пятнадцать лет после того, как Чапек посетил музей мадам Тюссо, и потому при всем желании не мог попасть на страницы «Писем об Англии», — к Дэвиду Фросту.

Решив договориться о встрече, я позвонил в его студию. «Мистер Фрост берет сейчас интервью у премьер-министра», — ответил женский голос. Спустя полчаса раздался телефонный звонок:

— Говорит Фрост. Я только что освободился. Был бы рад принять советского корреспондента, но улетаю в США. Вернусь в субботу утром и в двенадцать часов жду вас у себя.

Энергии Фроста можно позавидовать. «Он один из немногих, кто выглядит после отпуска хуже, чем до него», — пишет его биограф Уоллес Рейбери.

— Я сплю пять часов в сутки, но и это расточительство, — утверждает Фрост. Он приводит «раскладку» последней недели: в понедельник взял ряд интервью в Лондоне, во вторник улетел в США и вечером выступал перед американскими телезрителями, в среду и четверг снимал фильм по своему сценарию в Сан-Франциско, пятницу посвятил работе над новой книгой, в субботу вернулся в Лондон и приступил к подготовке очередной программы для британского телевидения.

Впрочем, жесткий график становится трудно выдержать, — все больше времени забирает бизнес: за годы работы на ТВ Фрост стал миллионером, теперь он владелец нескольких компаний.

— Лет через десять я, наверное, совсем уйду из телевидения и посвящу себя бизнесу, — уверяет он.

Мы ужинаем за мраморным столом овальной формы в гостиной его дома на улице Эджертон-кресент. Это фешенебельный район Лондона, тут расположен магазин «Харродс», постоянные покупатели которого — королева и члены ее семьи. Дотошные журналисты выяснили, что мраморный стол стоит десять тысяч фунтов стерлингов, а висящая над ним картина «Подсолнухи» Джона Брэтби — семь тысяч. Старинная мебель, бар с изысканными напитками. Стены увешаны фотографиями хозяина: беседующего с Джоном Кеннеди, работающего за письменным столом, играющего в футбол.

Из кухни через окошечко горничная передает еду. Фрост сам расставляет тарелки, накладывает на них закуски.

Высокий, подтянутый, с темными, более короткими, чем у других телезвезд, волосами, одетый во все коричневое — костюм, рубашку и галстук, — он рассказывает о себе. Родился в апреле 1939 года в графстве Кент в семье священника. Окончив Кембриджский университет, пошел, к удивлению однокурсников и возмущению родственников, на эстраду. Вначале выступал как конферансье в ночном кабаре, потом стал работать на телевидении. В 1961 году дебютировал в роли интервьюера и имел успех. С тех пор он брал интервью у Г. А. Насера и Роберта Кеннеди (Фрост был последним журналистом, который встречался с Робертом Кеннеди за несколько дней до убийства), архиепископа Кентерберийского и Ричарда Никсона (бывший президент США излагал свою версию «Уотергейтского дела»), фермеров Уэльса и фашистов Ольстера, писателей и спортсменов…

Очень важно уметь разговорить собеседника, заставить его стать откровенным, — считает Фрост. — Не менее важен эффект неожиданности.

— Что вы имеете в виду?

— Когда собеседник не знает заранее вопросов, интервью получается лучше. Но сам я тщательно обдумываю вопросы, которые собираюсь задать. Если вы спросите политического деятеля: «Правда ли, что ваша партия последние два года проводила политику, отвечающую только ее собственным интересам, а не интересам нации?» — то получите скорее всего отрицательный и, возможно, грубый ответ. Но если вы спросите: «Какова главная ошибка, которую ваша партия сделала, находясь у власти?» — то вызовете его на откровенность, и он расскажет что-нибудь любопытное.

— Вы не боитесь показаться нескромным, когда задаете вопросы? Ну, скажем, когда вы спросили Хита[6], почему он не женат.

— Я, как и Хит, старый холостяк, и имею право на подобные вопросы. А в принципе на меня часто обижаются. Но интервью должно быть интересным. Поэтому я лучше побеседую с Хитом на щекотливую для него тему о женщинах, чем об «Общем рынке».

— По-моему, уж что-что, а участие в «Общем рынке» — острая для Англии проблема. С ней связан рост цен, нехватка товаров.

Говорю, а сам понимаю бесполезность своих слов: на меня смотрит вежливый, но явно скучающий собеседник…

Почти час продолжалась телебеседа Фроста с Анной Рэбери, ведущей в «Журнале для женщин» отдел «Ответы на письма читателей», и все это время речь шла о сексе.

На следующий день в «Ивнинг стэндарт» было напечатано письмо жительницы Йоркшира. «Неужели читательницы журнала, — удивлялась она, — не спрашивают мисс Рэбери, почему у нас безостановочно дорожают продукты, почему в школах мало учителей, не жалуются на свои семейные неурядицы? Разве половой жизнью исчерпывается то, что волнует англичанок?»

Конечно, не исчерпывается. Но Фрост, как и Майкл Паркинсон, Рассел Харти, другие телевизионные интервьюеры, предпочитает говорить о сексе, нежели об «Общем рынке»!

Однако далеко не всегда ему удается обходить стороной серьезные темы. Как-то я видел передачу в связи с забастовкой шахтеров. Вначале молодой горняк секунд пятнадцать рассказывал о своем тяжелом труде, мизерной зарплате. Затем перед зрителями возник шахтер-пенсионер. Он объяснил неуступчивость забастовщиков следующим образом:

— В нашем тред-юнионе слишком много коммунистов. А коммунисты никогда не подходили Англии, они мечтают взорвать ее изнутри.

Дальше — серия коротких интервью, все одно к одному. Домохозяйка жалуется, что теперь приходится готовить при свечах… Шофер такси сообщает, что в его машину врезался грузовик — ведь улицы плохо освещены… Девочка заболела, поскольку в доме очень холодно. «У малышки воспаление легких», — мать вытирает слезы…

В конце передачи появляется Фрост. Берет интервью? К интервью то, что он делает, имеет весьма отдаленное отношение. Фрост высмеивает горняков, подтрунивает над ними, перебивает. Старику, жалующемуся на лейкемию, смеется в лицо:

— Мне бы дожить до ваших лет!

Когда другой шахтер говорит, что его семья давным-давно не видела мяса, Фрост цедит сквозь зубы:

— По тебе этого не скажешь, вон какой боров!

Смотрю передачу и вспоминаю слова «интервьюера номер один». Он сказал мне, что ни с кем не обручен. Обручен, да еще как! Хотя Фрост не числится в штате британского телевидения — у него в Лондоне своя студия, «империя Фроста», где на «императора» работают известные литераторы, режиссеры, актеры, даже бывшие члены парламента, — хотя время от времени он позволяет себе задавать довольно бесцеремонные вопросы аж президентам и премьер-министрам, он никогда не идет на то, чтобы всерьез разойтись с политикой тех, благодаря кому процветает, благодаря кому может удовлетворить свое честолюбие. (По мнению того же биографа Рейбери, «это самый честолюбивый человек в Англии. Нет — в мире!».) Потому забастовки в Польше, организованные «Солидарностью», он и его коллеги преподносили как «борьбу за свободу», а стачки в Англии — как «угрозу общественному порядку».

Шум голосов, пьяный смех, звон разбитой посуды. С пивного бара начинается фильм из серии «Коронейшн-стрит», которая двадцать с лишним лет (!) не сходит с телевизионного экрана. Все эти годы ее герои — жители Коронейшн-стрит — спешат после работы в паб[7] и просиживают там до полуночи, перемывая косточки друг другу.

— Мэри купила новую шляпку! Откуда она могла взять деньги? — спрашивает одна женщина другую.

— Ха, ты что, Мэри не знаешь? Каждый второй мужчина на нашей улице — ее любовник. Но интересно, кто из них сделал ей подарок?

Дальше идет долгое обсуждение этой «животрепещущей» темы.

Смотришь передачу — и создается впечатление, что простые люди Англии не утруждают себя размышлениями и лишь сплетничают за кружкой пива. Если бы все рабочие походили на героев «Коронейшн-стрит», не было бы ни стачек, ни демонстраций, — тишь да благодать! Потому так настойчиво телевидение создает образ «идеального» англичанина.

Многосерийных фильмов на британском ТВ масса. Как правило, это передачи «легкого жанра», — с их помощью стараются держать зрителя в стороне от серьезных проблем.

Загорелый юноша в джинсовом костюме спокойно и даже весело взирает на мрачного верзилу, который целится в него из… лука. Тетива угрожающе натянута, еще доля секунды — и стрела будет выпущена. Гибель юноши кажется неминуемой, но вдруг он, молниеносным движением выхватив из кармана металлическую игральную карту, бросает ее в противника. Мгновение — и верзила обезоружен.

Лук и металлическая игральная карта. Странное оружие, не правда ли?

Не стоит удивляться: пистолеты и каратэ зрителям надоели, вот авторы и изобретают. На сей раз герой серии «Фокусник» — эстрадный иллюзионист, в свободное от работы время раскрывающий преступления, — вступает в схватку с двумя маньяками, которые убивают мирных граждан из лука. Полиция не может их обнаружить, но фокуснику сделать это легко, его подруга — ясновидящая. Она уверенно приводит героя туда, где скрываются убийцы. Ему лишь остается применить свою виртуозность и метнуть карту.

У нас много пишут о засилье на Западе кинобоевиков и «фильмов ужасов». Тем не менее, говоря об английском телевидении, нельзя умолчать об этом: треть телевизионного времени на экране льется ручьями кровь, встают из гроба вампиры, разбрасывают толпы противников и творят прочие чудеса супермены. В тот вечер я посмотрел еще три картины вроде «Фокусника»: «Следы в тумане» (служанка подглядела, как муж задушил жену, и начала шантажировать, в результате убийца задушил и ее), «Мужчина по прозвищу отважный» (безногий сыщик при помощи гипноза раскрывает сверхзапутанное преступление) и «Ад» (пышная блондинка вместе с любовником медленно и изощренно умерщвляет в раскаленной пустыне своего супруга).

«Телевидение в Англии учит нас, пока мы еще молоды, как а) убивать, б) воровать, в) обманывать, г) стрелять, д) отравлять и, вообще говоря, е) как вырасти в преступника к тому времени, когда вы окончите школу»[8]

Злое, но верное высказывание. Оно в равной степени относится к обеим английским телекомпаниям: Би-Би-Си («Бритиш Бродкастинг Корпорейшн») и Ай-Ти-Ви («Индепендент Телевижн»). Первая — государственная организация, ее финансирует правительство. Вторая — коммерческая, живущая на доходы от рекламы.

В 1954 году на голубом экране появилась реклама — тюбик зубной пасты, ознаменовав рождение в Англии коммерческого телевидения. Владельцы новой организации обещали транслировать объявления только в естественные перерывы: между двумя передачами, актами в пьесе, частями симфонии. В действительности же каждые пятнадцать минут с экрана раздаются призывы купить тот или иной товар. Раздаются в самый интересный момент фильма или спектакля. В часы пик, то есть вечером, минута объявлений стоит гигантскую сумму — до двух тысяч фунтов стерлингов.

Ай-Ти-Ви и Би-Би-Си — ярые конкуренты. Пока преимущество за коммерческим телевидением, которое смотрит шестьдесят процентов зрителей, хотя у него одна программа, а у Би-Би-Си две.

Приемы борьбы многообразны. Соперники, рекламируя будущие фильмы и спектакли, повторяют наиболее захватывающие отрывки из них. В 7–8 часов вечера показывают самые «зрелищные» постановки, так как, судя по статистическим данным, телезритель, включив один из каналов, часто не меняет его до тех пор, пока не ложится спать.

В мою бытность в Лондоне Ай-Ти-Ви любила начинать вечернюю программу с «Коронейшн-стрит» или «Фокусника».

Телевизионный центр Би-Би-Си раскинулся в западной части столицы на площади в пять с половиной гектаров. Административные офисы, студии, библиотеки, гостиницы, рестораны, кафе, бары. Здесь трудится восемь тысяч сотрудников, а весь штат корпорации вместе с работниками радиовещания — двадцать восемь тысяч человек.

Здание центра построено в виде вопросительного знака. Не знаю, что хотели сказать этим архитекторы, может быть, что телевидение даст ответы на многие вопросы. В средней части вопросительного знака — приемная для посетителей. В ней меня ждал один из руководителей отдела связи с прессой Брайан Денни.

— Буду опекать вас сегодня, поскольку посторонним категорически запрещено ходить по центру без сотрудников телевидения, — сообщил он.

Мне показалось, что это мягкий симпатичный человек: всем своим видом излучает доброжелательность, близорукие глаза вроде бы смущенно смотрят из-за толстых стекол очков. Однако первое впечатление было обманчивым. Мистер Денни твердо и последовательно выполнял свою функцию: сделать все, чтобы советский журналист не получил нежелательную, по мнению Би-Би-Си, информацию.

Он долго водил меня по пустым павильонам, доброй час держал в подвале среди старых декораций, подробно рассказывая, для какого фильма сделан этот стул, зачем сооружена та кирпичная стена. Гид сразу начинал плохо слышать, когда я говорил, что хотел бы встретиться с работниками корпорации.

Лишь после того, как я заявил, что сейчас пойду — если не с ним, то один — в отдел «Последних известий», мистер Денни провел меня туда. Лица дикторов и политических комментаторов были знакомы. Но побеседовать с ними не удалось, провожатый, ссылаясь но то, что нарушается программа экскурсии, тянул прочь.

Мистер Денни облегченно вздохнул, лишь когда мы вошли в его кабинет и он запер дверь на ключ.

— К чему такая сверхбдительность? Я не собираюсь разбрасывать у вас листовки или, тем более, бомбы.

Он был настолько рад окончанию прогулки по Центру, что разоткровенничался:

— Если вы не то напишете, меня могут уволить.

Вот тебе и на! А как же насчет «полной свободы» в Би-Би-Си, о которой разглагольствовал гид? Все три часа, пока мы знакомились с телецентром, он не слезал и еще с одного конька — «независимости» корпорации. В доказательство процитировал слова Черчилля «В Европе есть три нейтральных государства: это Швеция, Швейцария и Би-Би-Си», сообщил, что по каналам Би-Би-Си запрещено показывать рекламу, рассказал, как в 1926 году руководство корпорации отказалось, несмотря на нажим властей, осудить забастовку шахтеров.

— А вы не могли бы назвать более свежие примеры? Ну, хотя бы последних десяти лет?

Мистер Денни долго и безуспешно думал.

Привести же прямо противоположные факты было нетрудно. Не увидела света передача о финансовых махинациях крупных политических деятелей. Больше года англичане добивались разрешения показать документальную ленту «Говоря всю правду», посвященную безработице. Не появился на экране фильм о жестоком обращении с интернированными североирландцами.

А мученическая смерть Роберта Сэндса! Весь мир содрогнулся, узнав о ней. Шестьдесят дней подряд Сэндс молча отодвигал еду, которую ставили на тумбочку возле его кровати. Так же молча, движением руки давал понять, что не собирается прекращать голодовку.

Вслед за Сэндсом весной восемьдесят первого года эстафету смертельного марафона принимали другие узники тюрьмы Мейз под Белфастом, что в Северной Ирландии. Майкл Дэвин продержался 60 дней, Томас Макилви — 62…

Они умерли. А их можно было спасти. Они добивались не так уж многого: носить в тюрьме свою одежду, не участвовать в принудительных работах, в общем считаться не уголовниками, а теми, кто они есть, — политическими заключенными.

Но и этого им не дали. Молчание Сэндса услышали все. За исключением официального Лондона. «Сколько бы заключенных ни уморили себя голодом, мы не отступим», — провозгласила Маргарет Тэтчер. Ее слова подхватили пресса Флит-стрита, Би-Би-Си, Ай-Ти-Ви. Да, они подхватили эти жестокие слова, а не то, что сказала мать умирающего Сэндса. Ее допустили к нему, когда Роберт уже приблизился к трагической черте и лежал в карцере, похожий на живые мощи. Выйдя из тюрьмы, женщина произнесла: «Я знаю моего сына и поэтому не просила его передумать».

Слова премьерши не сходили с голубого экрана, а сообщение об очередном гробе сдвигали к концу «Последних известий». Диктор монотонно зачитывал: такой-то покончил самоубийством путем отказа от приема пищи и медицинской помощи в течение стольких-то дней.

Не проставляли ли просто на одном тексте разные имена и числа?

Слова Маргарет Тэтчер цитировали без устали, а стихотворение, которое Сэндс, погибая, нацарапал на туалетной бумаге, журналистов не интересовало.

Говорят, что мы живем в новые времена,

В цивилизованном технотронном веке.

Но, оглядываясь вокруг, я вижу —

Пытки, боль и лицемерие.

Именно лицемерие являла миру Би-Би-Си. Из телепередач вытекало, что Сэндс и его товарищи — уголовники и фанатики, а вот английские солдаты — настоящие герои в Ольстере. Они чинят зверства? Чушь, выдумки коммунистов; «томми», рискуя жизнью, восстанавливают порядок, посмотрите, скажем, телерепортаж из Ольстера о 22-летнем сержанте Дугласе Брее — красавце, атлете, добряке…

Мистер Денни, не выдержав, перебивает:

— Почему все Би-Би-Си да Би-Би-Си?! Если уж критиковать, так Ай-Ти-Ви, которая развращает людей, портит вкусы. Мы никогда не пользуемся такими дешевыми и низкопробными приемами.

Би-Би-Си действительно больше заботится о качестве передач, делает их тоньше и продуманней. Но в целом соперники близки друг другу. Не случайно председатель Ай-Ти-Ви лорд Хилл был назначен в 1967 году председателем Би-Би-Си. Обе организации находятся под жестким контролем финансистов и промышленников и дружно восхваляют капиталистическую систему.

Тем не менее жизнь заставляет вносить коррективы. В тот день приятным сюрпризом в «телеменю» стал фильм о Сергее Эйзенштейне. В нем с уважением рассказывалось о создателе фильма «Броненосец «Потемкин».

Телевизионные передачи — своеобразное зеркало политики государства. Особенно показательны «Последние известия», которым отводится на ТВ в общей сложности пять с половиной часов ежедневно.

Основные, и самые продолжительные, «Последние известия» начинаются в десять вечера. Потому они и известны как «Ньюс эт тен». В 20–20.30 происходят обычно главные события дня: выступления политических деятелей и взрывы бомб, и их сразу «преломляют» на голубой экран. В Англии шутят, что террористы — организаторы взрывов избрали эти часы, стремясь к телевизионной славе.

Содержание «Последних известий» в целом невеселое: инфляция, катастрофы, террористические акции, Ольстер, падение международного престижа Британии. Тем не менее умелая подача материала ведет к тому, что их смотрит каждый вечер около пятнадцати миллионов зрителей. Даже широко разрекламированные «суперленты», вроде «Коджака» (многосерийного фильма о непобедимом лейтенанте полиции) и «Коронейшн-стрит», собирают меньшую аудиторию.

Когда-то святым правилом Би-Би-Си было: сначала в «Последних известиях» идет информация и лишь затем комментарий. Этот принцип канул в Лету. 90 процентов программы составляют комментарии и анализ событий и только 10 процентов — факты, включая сообщения о спортивных соревнованиях и о погоде.

В конце концов даже терпеливые англичане не выдержали. 74 члена парламента, 23 генеральных секретаря крупнейших профсоюзов и 20 видных ученых подписали письмо, протестуя против предвзятости «Последних известий».

…На телецентре у меня все же произошла незапланированная встреча. Наступил 13.00 — час ленча. Мистер Денни пригласил меня в ресторан. Все столики были заняты, и мы подсели к старичку. Он — ни дать, ни взять наш «эстрадник» двадцатых годов: синий вельветовый пиджак, бабочка, длинные седые волосы.

— Разрешите представить: мистер Бердж, видный продюсер. А это советский журналист мистер Озеров, — произнес мой спутник.

Стюарт Бердж. Я видел его двенадцатисерийную телеэпопею «Падение орлов». Под орлами подразумевается последняя династия русских царей. До чего хорош там Николай: молодцеватый, болеющий душой за русский народ, любящий супруг и отец! А мужики платят ему черной неблагодарностью, варварски расправляются с ним и его семьей. Основная идея эпопеи: терроризм пошел из России, русский мужик — предшественник нынешних террористов.

Во время съемок картину рекламировали и в Старом и в Новом Свете. Но появившись на экранах, она с треском провалилась. «Би-Би-Си с полным пренебрежением обращается с историческими фактами, — писала американская «Дейли уорлд».

— Какие книги о России вы читали, готовясь к съемкам? — интересуюсь я.

Выясняется, что никаких. Откуда же черпал продюсер информацию?

— Это все известно, — мямлит он, не в силах сказать что-то более вразумительное.

Дальше новое открытие: оказывается, Бердж сочинял каждую серию за 6–7 дней.

— Сейчас я начинаю новую картину, в ней будет примерно двадцать серий, — сообщает продюсер. — Назову ее «Операция «Трест». Это тоже о вашей стране. О том, как наш разведчик Локкарт обвел большевиков вокруг пальца.

Да, с историей у Берджа плохи дела — в деле Локкарта все было наоборот: советские чекисты «обвели вокруг пальца» британского шпиона, арестовав Локкарта и разгромив его группу.

Но в Би-Би-Си от продюсера не требуют эрудиции. Как признает бывший председатель Совета управляющих корпорацией лорд Саймон, там «царит ненависть к коммунизму». «Отрицательная информация: беспорядки, забастовки, террор и т. д., как правило, связывается с понятием «коммунист», — пишет лорд Саймон.

Снова звучит знакомая бодрая музыка. Мужчина на экране, правда, другой: седовласый, пожилой. Но улыбается он не менее обворожительно, чем диктор, ведущий утренние передачи, и говорит тоже мягким голосом:

— Спасибо за внимание. До завтра, дорогие друзья.

Кто такой Гамлет?

Клемент Рафаэль Фрейд — депутат парламента, автор книг, владелец отелей и ресторанов, внук Зигмунда Фрейда[9]. Тем не менее мало кто из англичан слышал прежде это имя.

Но вот на экранах телевизоров появился бородатый мужчина с мрачным взором. Он открыл банку консервов и поставил ее перед мохнатой собакой. Пес с аппетитом принялся жевать, благодарно помахивая хвостом. И мужчина преобразился: его взгляд потеплел, морщины разгладились, он широко заулыбался.

Этот кадр повторялся изо дня в день. И скоро телезрители уже знали, что пса зовут Генри, а хозяина — Фрейд, что последний написал инструкцию по приготовлению еды для собак.

Итак, если член парламента хочет прославиться, ему есть смысл рекламировать собачьи консервы? Фрейд в беседе с журналистами даже уверял, будто его авторитет в либеральной партии, которую он представлял в палате общин, возрос благодаря участию в телевизионных передачах. Некоторые политические деятели Англии тоже на глазах миллионов зрителей с удовольствием проводят по щеке лезвием «Жилет» или садятся за руль сверкающего новизной автомобиля «форд».

Реклама в Англии впервые появилась 23 августа 1622 года, а ныне она повсюду.

Поднимается занавес, и в зале оживление. На экране — Роджер Мур, исполнитель роли Джеймса Бонда. Агент 007, как обычно, окружен полуобнаженными красотками. И, как обычно, играючи расправляется со своими противниками. Потом залпом осушает стакан молока и доверительно сообщает: «Без молока фирмы «Голден топ» я не был бы суперменом…»

«Если мнения ваших друзей о винах расходятся, пусть они поспорят за бутылкой «шерри», — довольно остроумно советует обложка журнала «Санди телеграф мэгэзин»…

Включаю телевизор. Мальчик и девочка, взявшись за руки, бегут по зеленой лужайке. Потом на фоне мирно пасущихся овец они пьют пенящийся лимонад, ради которого и создавался сюжет…

Из радиоприемника льется популярная мелодия. Однако слова в песне незнакомые. Прислушиваюсь: «В магазине «Сэлфриджес» идет распродажа товаров по сниженным ценам. Торопитесь», — поет бархатный баритон…

Спускаюсь по эскалатору в лондонском метро. Через каждые три-четыре секунды вижу на стене рекламу дамского белья. Оказавшись наконец внизу, надеюсь, что избавился от надоевшего объявления. Не тут-то было! У входа в туннель — та же реклама, только большего размера. Естественно, ее уже не забудешь, чего и добивались авторы! На другой станции подобным образом делается «паблисити» другому товару…

Объявления запрещены лишь на мотовее — скоростной дороге, поскольку они отвлекают внимание водителя.

Реклама публикуется в полутора тысячах газет страны. Здесь прекрасно помнят историю с «Ньюс-кроникл», авторитетным печатным органом, который закрылся по одной причине: не имел достаточно объявлений. Поэтому владельцы газет в зависимости от рекомендаций и гонораров рекламодателей определяют не только размер объявления, на какой полосе и каким шрифтом его печатать, но и вообще, как привлекательней «подавать» бизнес. Разве можно, скажем, сообщать о митинге, осуждающем порядки в компании «Проктор Гэмбл лимитед», если в номере рекламируются ее стиральные порошки?!

И газета нередко превращается в «упаковку» к товару.

Уменьшило ли телевидение значение прессы как средства рекламы? По мнению специалистов — нет. Объявление в газете не исчезает сразу из поля зрения, оно четче и точнее сформулировано. Кроме того, некоторым людям печатное слово внушает больше доверия, чем произнесенное.

Пропагандируются определенные типы товаров. Стройная девушка в бикини накладывает крем «Макс Фактор». Жизнерадостные парни наслаждаются пивом «Лагер». Веселые упитанные детишки уплетают корнфлекс (кукурузные хлопья). Пластиковые обои, духи, пирожные….

Рекламу новых книг, спектаклей увидишь куда реже.

В Англии известен такой анекдот. Сельский житель случайно попал в телестудию, когда шли съемки фильма «Гамлет». Он долго смотрел на остроконечные замки с высокими стенами, просторные залы, богатые одежды придворной знати, а затем спросил актера:

— Что здесь происходит?

— Мы снимаем фильм о Гамлете, — ответил тот.

— Вы тратите столько денег на рекламу сигар?!

Действительно, кое у кого из англичан название «Гамлет» ассоциируется прежде всего не с трагедией Шекспира, а с сигарами, рекламы которых заполнили теле- и киноэкраны, газеты и журналы.

«Прекрасный английский вкус» — эту фразу слышишь и читаешь в разных объявлениях. Под тем или иным соусом в них утверждаются обывательские идеалы: «Разве это не подлинное счастье — иметь холодильник «Нефф»?», «Лучшее время в вашей жизни — с табаком «Кондор»!».

Излюбленные сюжеты рекламы: дети, животные, сельский пейзаж, любовь — с их помощью легче растрогать зрителя, воздействовать на него. В объявлениях не забывают о хорошей музыке, шутке, привлекают звезд экрана. В телеспектакле Би-Би-Си популярный актер Майкл Хордерн блистательно играл короля Лира. Но если бы зритель решил переключиться на программу Ай-Ти-Ви, он услышал бы тот же сильный голос, правда, на сей раз за экраном, который восхвалял преимущества страхования у «Перл иншуранс компани».

Участием в объявлениях не гнушаются знаменитости. Более того — они сами добиваются получения заказов: очень уж это прибыльное дело. На право рекламировать бакалейную продукцию фирмы «Райс Криспиз» проводился конкурс, в нем участвовали Пол Скоффилд, Доналд Плезенс, Ричард Бартон, Кристофер Ли… Победа досталась Плезенсу. Иногда талантливые актеры создают в этом жанре маленькие шедевры.

Действует и такой прием: не обманешь — не продашь.

«Высокий мужчина уверенно себя чувствует, быстрее делает карьеру, нравится женщинам. Хотите стать выше — обращайтесь к нам. Даже если вам больше сорока лет, вы за две недели вырастете на несколько дюймов. А тратить на это будете пять минут в день».

Коли ваш рост 176 сантиметров, почему бы не подрасти до 180? Тем более, если объявления в газетах каждый день так убедительно уговаривают. И хотя вы понимаете, что это чепуха, решаете попробовать. Заплатив три фунта стерлингов, получаете брошюру с мускулистым красавцем на обложке. В ней — описание двенадцати упражнений, которые надо делать, чтобы чудо свершилось.

С месяц прилежно выполняете все указания, но без успеха — рост тот же.

Прочитав в «Дейли миррор» возмущенные письма неудачников, я решил встретиться с автором брошюры.

На дверях — табличка: «Малколи Росс. Специалист по росту». В вестибюле и кабинете — фотографии богатырей, делающих упражнения. На столе разложены образцы брошюр. Росс процветает и потому держится нагло.

— Пришли жаловаться? Хотите деньги обратно получить? — услышал я еще с порога.

— Почему жаловаться? Пришел побеседовать.

Узнав, что перед ним журналист, Росс сбавил тон, однако разговор все равно не получился. Он снова и снова повторял: в нашей инструкции все правильно и без обмана, просто для того, чтобы стать выше, надо проявить максимум терпения, заниматься как можно дольше и упорнее.

— Но в брошюре ясно написано: две недели, — возражал я.

Расстались, так и не найдя общего языка.

«Чудо» обещают многие рекламы. В том числе рекламы медикаментов, а это особенно опасно. Одно время в Англии пропагандировался тэлидомид. Утверждалось, что беременная женщина, приняв его, будет гораздо лучше себя чувствовать. Англичанки покупали лекарство, и в результате тысячи детей родились калеками. А фирмы, производившие препарат, и агенства, его рекламировавшие, так и не выплатили родителям изуродованных детей компенсацию.

Ректор Эдинбургского университета Малькольм Маггеридж назвал рекламный бизнес на Британских островах организованной ложью. И это в стране, где существует специальный Кодекс рекламы, обусловливающий, что объявление должно быть «честным и правдивым»!

Свежие газеты

…Площадь Беркли-сквер в центре Мэйфейр. В этом аристократическом квартале жили герцог Веллингтон, лорд Байрон, премьер-министры, пэры. Здесь шикарные отели, казино, клубы. И «Дж. Вальтер Томсон» — крупнейшее из четырехсот рекламных агентств Англии. Знаменательное соседство!

Внутри здания — царство плакатов. Они развешаны на стенах и дверях, на пестрых коврах, прикреплены к креслам и стульям. Особенно много объявлений, прославляющих «Гиннес», — «Томсон» монополист в рекламе этого популярного сорта пива.

Плакаты, преимущественно шуточные, и в пабе на нижнем этаже. Под аккомпанемент поп-музыки сотрудники агентства попивают при свечах пиво или чинзано.

Однако «Томсон», несмотря на внешнюю богемность, вполне серьезное учреждение. Я могу констатировать это, так как бывал в нем не раз. Среди сотрудников — талантливые поэты, артисты, кинопродюсеры, художники. Некоторые окончили специальные курсы работников рекламного дела, существующие в ряде колледжей.

Ведущий отдел агентства — департамент по изучению спроса. «Томсон» первым в мире стал изучать рынок с научной точки зрения, выпустив в 1912 году книгу «Население и его классификация». В 30-е годы газеты обошла карикатура: мужчина спрашивает хозяйку, открывшую ему дверь: «Томсон» интересуется, счастливы ли вы в браке?» Преувеличения тут почти нет, отдел проводит в общенациональном масштабе опросы общественного мнения, выясняя: какие зубные щетки покупают чаще всего? сколько англичан ежегодно отдыхает во Франции? и т. д.

Определив, нужен ли населению товар, правильную ли цену установила на него компания, кто его приобретает и для чего, департамент отвечает на главный вопрос: какую ему делать рекламу?

Лет сорок тому назад представителя рекламного агентства в лучшем случае допускали в Англии до заведующего отделом промышленной или финансовой компании, бизнесмены относились к нему с высокомерием. Ныне его торжественно принимает сам директор. Многие фирмы не без оснований считают своим «крестным отцом» то или другое агентство.

Впрочем, не только фирмы.

На экране рослый парень мчится на танке, стреляет из автомата. Боевик? Ничего подобного. Приток новобранцев в армию резко сокращается — кому хочется воевать в Ольстере, убивать там ни в чем не повинных людей! — вот и прибегают к таким кинокадрам…

Все прекрасно? Но почему же я часто слышал на Беркли-сквер фразу, произнесенную основателем агентства американцем Джеймсом Томсоном? Четыре десятилетия знаменитый бородач возглавлял фирму, а в 1916 году решил продать ее, заявив: «Золотым дням рекламы пришел конец».

Эту фразу вспомнил и генеральный директор агентства Джон Линдсей-Бетхун — элегантный и сравнительно молодой для своего поста: ему под сорок. Хорошенькая секретарша, угощая нас кофе, поглядывает на босса с симпатией. Линдсей-Бетхун доволен собой. Он не вынимает изо рта сигарету: пошутив, первым громко смеется. И постоянно хвалит «Томсон», особенно его генерального директора.

Линдсей-Бетхун дает справку: на рекламу в Англии ежегодно расходуется шестьсот миллионов фунтов стерлингов, больше, чем где-либо в капиталистических странах за исключением США и ФРГ.

— Между прочим, «Томсон» — главный «кит» мировой рекламы, — уверяет он, — Из штаб-квартиры агентства в Нью-Йорке директивы поступают в десятки государств, включая наше отделение.

Тем не менее даже Линдсей-Бетхун вынужден признать, что сегодня слова Джеймса Томсона актуальны, инфляция сильно ударила по рекламному бизнесу, из-за растущих затрат его приходится сокращать. В «Томсоне» увольняют сотрудников, сворачивают изучение спроса — предмет особой гордости агентства, экономят на декорациях.

Однако причина трудностей и в другом. Не случайно генеральный директор обронил:

— Нам верят меньше и меньше.

Судя по опросам общественного мнения, число жителей Британии, которые доверяют рекламе, уменьшилось за четыре года в два раза.

Как тут не вспомнить популярную в Англии рекламу одного из медикаментов: «Вам сегодня нездоровится, но завтра без кардинального лечения будет совсем плохо!»

Выключен телевизор, отложены в сторону журналы и книги, закрыты кинотеатры. Люди засыпают, получив очередную дозу зрелищ, идей и обещаний. Но до утра не гаснет свет в окнах «империи Фроста», на телецентре Би-Би-Си, в студиях, где снимаются рекламные ролики, в офисах газет на Флит-стрит. Там готовят «порох» для новых сражений за умы и души англичан.

В борьбе за «удобного» англичанина используют все, вплоть до… монстров.

Лох-Несская лихорадка

От Лондона до Инвернесса почти тысяча километров. Если судить по скоростям в столице, такое расстояние осилишь чуть ли не за неделю: там, особенно в часы пик — с восьми до десяти утра и с четырех до шести вечера, автомобили не едут — ползут. Улочки узенькие, машин же видимо-невидимо.

Но стоит выбраться из города, и все меняется: широкие дороги, сравнительно немного транспорта. Особенно хорош мотовей: ни перекрестков, ни пешеходных переходов, ни светофоров! Когда мчишься по этой шестирядной магистрали, указатель скорости замирает на отметке 120 километров. Правда, на мотовее есть свое «но»: ровная дорога и однообразие пейзажа (автострады проложены в стороне от населенных пунктов, среди полей и лесов) притупляют внимание водителя, нагоняют дремоту. В результате чаще, чем на обычных дорогах, происходят аварии.

Я ехал по одному из самых длинных мотовеев Англии, который связывает Лондон с Эдинбургом, столицей Шотландии, и за какие-то полдня оставил позади две трети пути.

Однако от Эдинбурга началась совершенно другая дорога: однорядная, забитая грузовиками. Махина под стать нашей двадцатипятитонке с красно-желтой табличкой «Длинное перевозочное средство», прикрепленной под номером, тащится со скоростью километров пятнадцать в час, а за ней хвост машин. Если ты первый в хвосте, то, дождавшись не особенно крутого поворота, обгоняешь ее. Завершив рискованный маневр, облегченно вздыхаешь и нажимаешь на газ. Но через сотню метров впереди возникает очередное «длинное перевозочное средство»…

Тем не менее путешествие по Шотландии — огромное наслаждение. Пейзаж красочный, разнообразный. Любуюсь зелеными лужайками с ровно подстриженной травой, на них пасутся овцы. А вскоре — суровые скалы: дорожные знаки грозно предупреждают: «Осторожно, камни с обрывов!» Потом начинаются густые заросли хвойных деревьев — шотландские «джунгли». И повсюду замки: средневековые, с остроконечными башенками, таинственные и притягательные.

На обочине новый знак: восклицание, а под ним слово «лед». Еду среди сугробов снега. Впервые за годы жизни в Англии вижу снег и когда — в мае! В горных районах центральной части Шотландии круглый год тренируются лыжники. Отсюда до Лох-Несса совсем близко.

Я ждал встречи с озером. Но когда, поднявшись в очередной раз на крутой холм, вдруг увидел внизу голубую гладь, то чуть не съехал с дороги: настолько великолепен Лох-Несс. Чистая прозрачная вода, окруженная деревьями и яркими кустарниками, светилась, играла на солнце.

А машина уже въезжала в Инвернесс. С первого взгляда он кажется типичным провинциальным городом Британии. Улочки, вымощенные брусчаткой. Двух-трехэтажные дома. Множество пабов. В один из них я зашел перекусить. Паб вроде лондонского, только поскромнее: в центре стойка, за которой отпускают пиво, продают орешки и хрустящий картофель; тесно прижатые друг к другу столики; голоса забивают мелодию, звучащую из музыкального автомата; густое облако сигаретного дыма…

Но, побродив по Инвернессу, внимательно всмотревшись в то, что делается вокруг, убеждаешься: город не похож на другие. На каждом шагу туристы, у многих в руках акваланги. На табличках необычные названия: улица Несси, переулок Монстра.

В окне — плакат: «Голосуйте за нашего кандидата, он не скрывает от избирателей правду о Несси». Это штаб-квартира одной из политических партий, а через месяц предстоят выборы в муниципалитет Инвернесса.

Пятнистое чудовище с длинным хвостом и короткими лапами смотрит на меня немигающими глазами. Смотрит в упор, не отрываясь. Впрочем, при всем желании оно не может отвести взгляд в сторону — монстр, изготовленный из керамики, стоит в витрине магазина. На туловище его слова: «Даже чудовище Лох-Несса не отказалось бы от шотландского виски».

Фигурку с рекламой виски я заметил в магазине. Там покупателя со всех сторон обступают монстры: сделанные в виде пепельниц и брелоков, вытканные на полотенцах и мужских юбках (мы же в Шотландии!). Диковинный зверь глядит с фотографий, рисунков, спичечных коробков, колод карт.

Хозяйка — огненно-рыжая, громкоголосая — сообщила, что двенадцать лет назад открыла первый в городе магазин для туристов «Несси» (так ласково называют чудовище). Дела пошли хорошо, и вскоре у ее «фирмы» появились филиалы.

— Но теперь расплодились конкуренты, — пожаловалась хозяйка. — Полюбуйтесь: вон лавочка напротив, сувениры в ней — точная копия моих.

— Вы видели чудовище?

— Нет.

— А верите в его существование?

— Трудно сказать. Да, честно признаться, меня этот вопрос не особенно интересует.

Знакомая фраза. Но ведь я впервые в Инвернессе. И о лох-несском чудовище вроде бы раньше никого не расспрашивал.

Да, о нем я не расспрашивал. А вот о поющих рыбах приходилось. Правда, не возле Гринвича, а почти на экваторе.

…Живописная лагуна на востоке Шри Ланки. В лагуне, если верить легендам, обитают загадочные существа, пение которых раздается каждое полнолуние ровно в полночь.

Однако хозяин рестхауза (гостиницы) буквально огорошил меня:

— Вам не повезло. Сегодня хоть и полнолуние, но идет ливень. А в дождь лагуна молчит. Приезжайте через месяц.

Взглянув на мое огорченное лицо, он принялся утешать:

— Не расстраивайтесь, я расскажу, на что похоже это таинственное пение. Пожалуй, на фортепьянную музыку.

«Расскажу». Хорошенькое утешение! После него я твердо решил: остаюсь и жду.

Вопреки пословице, «дождался у моря погоды». К вечеру ливень прекратился. Постепенно, сначала робко, потом все увереннее, сквозь облака стала пробиваться долгожданная — круглая и сегодня особенно симпатичная! — луна.

Я бросился на поиски лодки, ругая себя, что заранее не позаботился о ней. А где ночью ее найдешь! Но в эти часы удача не покидала меня. На берегу лагуны сидел одинокий рыбак с удочкой. Рядом с ним к кустарнику была привязана лодка.

Рыбак оказался человеком дела: молча спустился в лодку, отвязал ее и принялся энергично грести.

Плывем, плывем — и ничего! Может быть, удары весел заглушают пение? А может быть, мы своим присутствием пугаем подводных обитателей?

— Потерпите. Надо добраться до середины лагуны, — отвечает рыбак.

И вот он перестает грести. Бесшумно положив весла в лодку, шепчет:

— Теперь ни слова.

Затаив дыхание, вслушиваюсь в темноту. Мягкий свет луны, силуэты тропических деревьев на дальнем берегу, покачивающаяся на волнах лодка, полная тишина вокруг — все это создает атмосферу таинственности, нереальности. И уже не очень удивляешься, когда из глубины океана поднимаются звуки — ясные и чистые.

Определенный ритм, безусловно, есть. Отчетливо доносится три голоса. «Запевает» хрипловатый, затем мелодию подхватывает более высокий и тонкий, чуть позднее — басовитый. Присутствие зрителей явно не смущает «сирен», хотя на поверхности воды никто из них не появляется.

Но непогода опять взялась за свое черное дело. Начал накрапывать дождь. Голоса становились все глуше и наконец совсем умолкли.

«Оказывается, поговорка «Нем как рыба» не так уж верна», — думал я, возвращаясь в рестхауз.

Кто же они, эти необычные артисты?

В некоторых легендах говорится о добрых духах, населяющих лагуну, в других — о демонах. Несколько десятилетий назад появилась «земная» теория: звуки, дескать, рождаются в тот момент, когда вода проходит через коралловые рифы на дне океана. Однако на вопросы: «Почему мелодия доносится только в полнолуние? И отчего в других местах, ведь кораллов вокруг острова много, ничего не слышно?» — теория ответа не давала.

Хозяин рестхауза, когда я спросил его о природе пения, бросил, точь-в-точь как рыжеволосая шотландка:

— Меня это не интересует. Лишь бы ко мне приезжали туристы!

Однако меня это интересовало. И я встретился с директором департамента исследований министерства рыболовства. Он объяснил, что в лагуне водятся рыбы с особым устройством рта, позволяющим издавать определенные звуки. Встречаются они крайне редко. Как объяснить этот феномен природы, пока точно не знают.

Лох-несское чудовище еще более таинственно, чем рыбы из Баттикалоа. И куда более знаменитое. В этом лишний раз убеждаешься, побывав в центре информации Инвернесса, что около Несси-стрит. На стенах — карты города, его окрестностей. А самая большая — карта Лох-Несса, жирными пунктирными линиями обведены места, где лицезрели монстра.

На обложках брошюр и путеводителей, аккуратно расставленных на стеллажах, запечатлено либо озеро, либо монстр крупным планом.

За столом — дежурная.

Спрашиваю, что стоит посмотреть в Инвернессе.

— Наше животное, — не задумываясь отвечает она.

— А что еще вы можете порекомендовать?

Вопрос явно ставит девушку в тупик:

— Лучше я дам вам книгу, там все написано.

В книге я прочитал, что, хотя ныне Инвернесс ассоциируется у большинства англичан с пресловутым чудовищем, город и его окрестности богаты историей. Здесь в 1746 году шотландские патриоты нанесли, пожалуй, самое сокрушительное поражение англичанам. В Инвернессе сохранились древние крепости, некоторые из них стали музеями.

Уникальный «Музей Нагорья» посвящен обычаям и культуре хайлендеров — жителей северной горной Шотландии. Шотландцы до сих пор делят себя на хайлендеров и лоулендеров. Первые черноволосы, кареглазы, вторые, то есть те, кто обитает на юго-востоке, светловолосы или рыжеволосы, с серыми либо голубыми глазами. Лоуленд в далеком прошлом постоянно подвергался нашествиям извне, а Хайленд всегда оставался неприступной крепостью.

Инвернесс — крупный порт, важный промышленный центр. Это был любимый край Вальтера Скотта: автор «Айвенго» и «Роб-Роя» называл его «суровым и диким», «страной вересковых полей и дремучих лесов, гор и водопадов».

И Лох-Нессу есть чем гордиться помимо монстра. На берегу озера в конце прошлого века была построена первая в Великобритании ГЭС. Гонщики не раз сражались на озере за мировой рекорд скорости на воде.

Однако даже авторы книги об Инвернессе не удержались: окрестили Лох-Несс «домом знаменитого чудовища»!

…Первое упоминание об обитателе озера относится к 565 году. Тогда, уверяют легенды, странствующий монах Колумбан, проповедник христианства в Европе, попал в Инвернесс. Там он наблюдал, как хоронят мужчину, которого во время купания в Лох-Нессе загрыз свирепый зверь.

Колумбан вошел в озеро. Издавая грозный рев, зверь устремился к нему. И тут святой отец, осенив себя крестным знамением, скомандовал: «Уходи прочь!» Перепуганное водяное чудище быстро ретировалось.

Географический атлас за 1325 год ссылается на «большую рыбу со змеиной шеей и головой». Следующее письменное сообщение относится к 1527 году, когда разгневанный дракон крушил на берегу деревья и калечил людей. Потом он вроде бы утихомирился, но вдруг в безветренную ночь 1880 года парусник с людьми перевернулся и пошел ко дну. Сразу решили, что это постарался монстр.

Матери в этих краях издавна пугали детей: будешь себя плохо вести, из Лох-Несса придет чудовище и заберет тебя.

Истории о загадочном жителе озера обрастали новыми и новыми подробностями — он будто бы извергает пламя, гипнотизирует свою жертву. В 1934 году появилось первое «документальное подтверждение» того, что монстр существует: были опубликованы фотографии торчащей из воды головы на длинной шее. Однако специалисты заявили, что снимки — подделка. Их автор, лондонский хирург, пожелал остаться неизвестным.

В 1943 году военный летчик Б. Фэррел доложил начальству, что, пролетая над озером на высоте 250 ярдов, он наблюдал Несси. Но в те годы англичанам было не до драконов.

Через восемь лет некая Грета Финели заметила Несси в воде у самого берега.

— Я даже могла добросить до нее камешек, — простодушно рассказывала женщина.

Вскоре газеты мира облетела новая сенсация на старую тему — «подлинные» снимки монстра, сделанные фотографом Альфредом Гейнайдом. Но и они оказались умело выполненным фотомонтажом.

Как-то утром в квартире директора Музея естественной истории в Лондоне раздался телефонный звонок. Директор снял трубку и услышал:

— Я обнаружил на берегу Лох-Несса отпечаток лапы животного!

Спустя полтора часа светилы британской зоологии садились в самолет. К середине дня они уже изучали след на песке.

Вердикт группы был единодушен: отпечаток оставлен… гиппопотамом.

Выяснилось, что из зоологического музея Инвернесса пропала лапа выставленного там чучела бегемота. Похищение совершил неизвестный шутник.

«Встреч» с обитателем Лох-Несса зарегистрировано свыше четырех тысяч, а из фотографий и кинокадров можно составить увесистый альбом. В пяти случаях Несси якобы всплывала на поверхность в компании таких же чудовищ. Тем не менее неопровержимых доказательств ее существования по-прежнему нет.

В последнее десятилетие на берега озера регулярно приезжают научные экспедиции. В общей сложности свыше года провели в окрестностях Инвернесса японские специалисты. Однако единственное, что они установили: на различной глубине перемещаются предметы. Какие? Не ясно. Участники экспедиции объясняли свою неудачу огромным объемом работы: Лох-Несс — крупнейшее озеро Великобритании (его длина сорок километров) и третье по глубине в Европе. Дно скалистое, с трещинами и подводными пещерами. Озеро богато рыбой, в нем водятся даже «деликатесы»: лосось, угорь, форель.

Особенно энергично занималось поисками монстра Бюро по изучению тайны Лох-Несса. Без малого тринадцать лет оно собирало и анализировало все сведения о загадке озера. Но столкнулось с другим, еще более страшным и, главное, реальным чудовищем — инфляцией и закрылось.

Казалось, теперь уже тайна Лох-Несса надолго останется нераскрытой. И вдруг…

«Вот она, Несси!» Этот победный клич издали исследователи из Академии прикладных наук Бостона. Пять лет охотились они на монстра с помощью хитроумной системы: подводные фото- и кинокамеры были оборудованы чрезвычайно чувствительными микрофонами и мощными прожекторами и автоматически включались при приближении крупного объекта.

В британском парламенте руководитель экспедиции доктор Роберт Райне обнародовал результаты исследований.

В тот день люди запрудили парламентскую площадь. Кое-кто забрался на бронзовые памятники Уинстону Черчиллю, другим государственным деятелям, на крыши соседних зданий.

Усиленные наряды полиции оцепили парламент. Пропуска изучались долго и придирчиво: поступили сигналы, что их пытались подделать. Толпа на площади провожала завистливыми взглядами «избранных» — ученых, депутатов парламента, журналистов, входивших в массивную, украшенную резьбой по металлу дверь.

Райне показал снимки (два из них цветные), на которых запечатлен предмет весьма неопределенной формы. Впрочем, если призвать на помощь воображение, то можно поверить доктору, разглядевшему гигантское туловище с большим хвостом, двумя плавниками, длинной шеей и маленькой головой. Но, для того чтобы увидеть два рога и толстые губы, которые улыбаются, — это находили на снимках те, кто «открыл» монстра, — нужна очень уж богатая фантазия!

Как сказал Райне, «портрет» сделан с расстояния в несколько метров и позволяет прийти к выводу, что животное является потомком доисторического плезиозавра — морского хищника, жившего в период мезозоя и вымершего десятки миллионов лет назад. Длина туловища 8–10 метров, шея 3–5 метров. Питается животное, вероятно, рыбой и водорослями. Возможно, что в шотландском озере обитает до ста пятидесяти таких особей.

Райне назвал Несси восьмым чудом света.

Англию тут же захлестнула волна монстромании. Одна из газет написала, что результаты исследований Райнса породили крупнейшую научную конфронтацию с тех пор, как Чарлз Дарвин провозгласил, что человек произошел от обезьяны.

«С озера сброшены туманы загадочности. Теперь ясно, что в нем обитает уникальное существо», — решительно заявил профессор из Чикаго Рой Мэкал. Ему вторил Питер Скотт, английский профессор, который призывал обратить особое внимание на плавники монстра. «Ни у кита, ни у дельфина, ни у какого-либо другого млекопитающего нет подобных плавников», — утверждал он.

Многие ученые, однако, по-прежнему недоверчиво качали головами, считая, что Несси — миф. «Не исключено, что на фотографиях запечатлен кусок затонувшего дерева или какой-либо другой предмет, снятый под водой», — предположил натуралист Кристофор Болл.

Скептически настроенные зоологи ставили резонные вопросы: почему потомки плезиозавров сохранились лишь в Лох-Нессе? Как они попали туда, если озеро возникло всего около десяти тысяч лет назад? Где другие доказательства существования «феномена» помимо расплывчатых, нечетких снимков?

Те, кто верили в реальность монстра, отвечали, что озеро в древние времена было частью моря, в котором жили плезиозавры. Объясняя неуловимость животного, ссылались на его скрытный, застенчивый характер. На вопрос, почему никто никогда не обнаруживал труп чудища, находилось сразу два ответа. Во-первых, Несси, возможно, поедает умерших сородичей. Во-вторых, она-де имеет обыкновение заглатывать перед смертью тяжелые камни, чтобы труп не смог всплыть.

Предположение о сверхпредусмотрительности монстров, как и ряд других ответов, вызвало насмешливые отклики: мол, изучение загадки Лох-Несса относится к той же категории, что и астрология, то есть является псевдонаукой.

Поток язвительных высказываний поколебал уверенность авторов «открытия XX века».

— Я согласен, — заявил доктор Райне, — что фотографии не совсем удовлетворительны. Мы сделали их достоянием широкой общественности прежде всего для того, чтобы приободрить других исследователей, которые, не боясь показаться смешными, смогут теперь продвигаться вперед в изучении этой важной проблемы.

Но снимки «приободрили» не только ученых.

В аптеке «Огстонс» в Инвернессе на прилавках разложены не столько лекарства, сколько «портреты» Несси. По словам хозяина, снимки приносят куда больше денег, чем продажа лекарств.

Таких, как он, хоть пруд пруди. Но «свидетелей» — представителей новой и быстро ставшей популярной профессии — еще больше. С одним мне довелось познакомиться.

На дверях ресторанчика надпись: «В гостях у дракона». Пониже — вывеска с изображением диковинного зверя. Он запечатлен на номерках в гардеробе, картинах в зале, салфетках на столах. Слышна тихая музыка, женский голос поет о «загадках, которые нас окружают».

Вся обстановка настолько ассоциировалась с Несси, что я не удивился, когда официант, приняв заказ, наклонился и доверительно зашептал:

— Могу представить моего приятеля. Он видел чудовище. Только, пожалуйста, учтите, что у него неважно с деньгами.

К столику подсел сухонький старичок в поношенном, но аккуратном костюме. Он держался степенно: с видом знатока пригубил вино, заметил, что погода нынче в Инвернессе дождливее, чем в прошлом году, и неторопливо принялся за еду.

Через полчаса, за кофе, собеседник перешел к делу. Два года назад он удил рыбу в Лох-Нессе. Неожиданно по воде пошли волны. Откуда волны, если нет ветра? И тут же на поверхности появилось существо, похожее на гигантскую змею. Змея поплескалась, поднимая фонтан брызг, а потом уплыла.

Старичок закончил повествование и сказал:

— Между прочим, мой брат тоже видел змею. Пригласить его?

Я прикинул, в какую сумму мне уже обошлась история о Несси и, отказавшись, вручил «гонорар».

Свидетелем номер один считается Фрэнк Серл. Он не ходит по ресторанам, собирая пенсы, — туристы сами спешат к нему.

Бывший военнослужащий, Серл, выйдя в отставку, приобрел магазин дамского белья в Лондоне. Но вскоре нашел более выгодное занятие: продал магазин, купил моторную лодку, снаряжение для подводного плавания, киноаппараты и перебрался в Инвернесс. С тех пор он пишет книги и брошюры о своей охоте на монстра. Серл утверждает, что «поскольку 95 процентов времени животные находятся на большой глубине, то их можно фотографировать лишь в те редкие моменты, когда они всплывают». В ожидании счастливых мгновений Серл живет на берегу озера, он «провел в засаде» десятки тысяч часов, сделал немало снимков, но, «к сожалению, из-за далекого расстояния и недолгого пребывания животных на поверхности, фотографии не представляют научной ценности».

Встретиться с охотником мне не удалось. Женщина, открывшая дверь, сообщила, что он уехал с группой японцев и вернется завтра, а то и послезавтра.

Я оставил хозяину записку. И через неделю, уже в Лондоне, получил объемистый пакет. В нем была брошюра, сочиненная Серлом и фотографии с неясным изображением какого-то существа на поверхности воды…

Справедлива точка зрения многих англичан: ажиотаж вокруг чуда-юда искусственно раздувается заинтересованными лицами. Кем конкретно? Во-первых, тамошними властями. Полиция Инвернесса предупредила: если чудовище поймают, она воспрепятствует его вывозу за пределы Шотландии.

Довольны и ловкие предприниматели. Причем не только хозяева отелей, магазинов и прочих заведений в районе Лох-Несса. К примеру, компания, производящая шотландское виски, изготовила в виде фигурки монстра бутылки, которые превосходно расходятся. Ради рекламы она учредила и приз в миллион фунтов стерлингов тому, кто поймает чудовище. Фирма явно возлагает большие надежды на проворство Несси! Любопытный штрих: впервые подобное предложение сделал в 1933 году владелец цирка Бертрам Миле, но тогда обитатель озера оценивался куда дешевле — в 20 тысяч фунтов стерлингов.

Растет цена за голову чудовища. Растет и число книг, статей, стихотворений, кинолент о нем, целая армия их авторов сейчас «на коне».

У нас тоже не обошли вниманием эту животрепещущую тему. Аркадий Арканов, поставив под своей фамилией титул «кандидат определенных наук», написал юмористическую «Балладу о лох-несском чудовище»:

У лох-несского чудовища

Очень утомленный вид.

У лох-несского чудовища

Зверски голова болит.

Ранним утром всплыло чудище

И узнало из газет,

Что оно — совсем не чудище.

Что его в помине нет…

Страшно тут взревело чудище:

«Есть я, нет ли — все одно!»

И, подняв волну огромную,

Навсегда ушло на дно.

А тем временем семейство Несси разрастается. Объявили, будто в тихих заводях южноафриканской речки Амоути скрывается конкурент шотландского монстра. Одни очевидцы уверяют, что над водой поднимается облачко, сквозь которое постепенно проступают контуры зверя, похожего не то на автобус, не то на аэроплан, другие считают, что это «обыкновенный» семиглавый змей.

К речке Амоути началось паломничество туристов. Местные жители охвачены страхом: женщины перестали полоскать в реке белье, детей и близко не подпускают к воде.

Новоявленный монстр время от времени всплывает в озерах Норвегии, Швеции, Якутии. А японские моряки обнаружили в Тихом океане останки животного, которое, если верить сообщению, отличается от всех ныне известных и по пропорциям тела удивительно сходно с плезиозавром, а также с легендарной Несси.

Правда, непонятно: кому известны пропорции шотландского чудовища?

То тем, то иным способом подливают масла в огонь. Газеты даже стали высказывать предположение: не организуются ли «появления» Несси специально? Ведь чудо-юдо — не просто экзотическая, забавная сторона жизни страны, это и удобное средство затуманить головы англичанам.

Остается привести еще одну цитату: «О чудовище писали с трогательным постоянством каждый день. Оно появлялось в шотландском озере и там обитало. Оно было очень большое, страшное, горбатое, допотопное и выходило на сушу, чтобы есть баранов, а затем играть при лунном свете. К людям чудовище относилось недоверчиво, особенно к журналистам, и при виде их с шумом погружалось в воду».

Это было написано в 1934 году И. Ильфом и Е. Петровым…

Но Шотландия конечно же не только монстр Лох-Несса.

«Настанет день, и час пробьет»

У дома, где родился Роберт Бернс, вытянулась длинная очередь. Идет мелкий назойливый дождь, и перспектива стоять под ним не очень-то привлекает.

— Подождите, — говорит Джон Дулан.

Спустя минуту мы в сопровождении директора музея входим внутрь.

— Как это тебе удалось? — спрашиваю Джона.

— Директор — мой знакомый, я был здесь раз двадцать, — отвечает он. — Смотрите.

Джон заметно волнуется, и его волнение передается нам.

Смотрим во все глаза.

Мы в глиняной мазанке с побеленными стенами, ярко-красными ставнями и высокими каминными трубами (одну трубу когда-то снесла буря). Соломенная крыша под тяжестью веков глубоко осела на окна — точно меховая шапка, надвинутая на глаза. Именно на крыше установлена мемориальная доска.

Скромный домик разделен на две части. Первая половина — мощенный булыжником хлев для скота. Рядом «чистая половина», здесь и жила семья крестьянина Вильяма Бернса. На деревянной кровати с соломенным тюфяком и шерстяным одеялом 25 января 1759 года появился на свет Роберт Бернс. В этой же темной комнате он написал первые стихи. Вот некрашеный деревянный стол с ящиком, где лежат гусиные перья, чернильница и стопка чистых листков. Комната служила и кухней. Вильям соорудил в ней очаг с прочно вделанной решеткой. Торф для топки он нарезал на болоте, а по праздникам подкладывал в очаг несколько кусков угля. У очага — глубокое кресло и низкая скамеечка, к которой было удобно придвигать прялку.

Нужда преследовала старого Бернса, но вместе с соседями он нанял учителя для детей, сам преподавал им грамматику, объяснял библию. В глиняной мазанке были книги Шекспира, шотландских поэтов. От матери Роберт слышал старинные шотландские напевы, которые через годы воплотил в стихах.

Отец по вечерам что-то медленно и долго писал, складывая в стопку узкие листы бумаги. Это было предназначенное для Роберта «Наставление в вере и благочестии». Старый крестьянин объяснял своему первенцу, что такое добро и зло. Разве мог он предположить, что его сын сам найдет для людей замечательные слова о долге, счастье, свободе!

Соседи рассказывали, что за ужином «все Бернсы сидели, уткнув носы в книжки».

Бедность подорвала здоровье отца, заболевшего туберкулезом, и сына, который умер в тридцать семь лет от ревмокардита. Но та же бедность воспитала в Роберте характер. Достигнув вершины славы, он с гордостью заявлял: «Я — сын очень бедного человека» — и отказывался от гонораров за обработку народных песен, говоря, что делает это для Шотландии.

Музей Роберта Бернса

Перейдя в здание напротив, мы оказались в музее поэта. Здесь хранятся его вещи, его рукописи. И все переводы его стихов, принадлежащие С. Маршаку — поэту, который, по сути дела, открыл нашему читателю Бернса. «Маршак сделал Бернса русским, оставив его шотландцем», — писал А. Твардовский.

Мы попали сюда как раз в день рождения Бернса. Это событие отмечают в Шотландии повсюду: от артистических клубов до глухих рыбацких поселков. А дома устраивают праздничный ужин. Неизменно готовят хаггис — нечто вроде огромной тефтели из бараньей печенки, смешанной с овсяной кашей. Хаггис торжественно вносят на серебряном блюде под звуки волынки. Тот, кто ведет стол, вонзает нож в блюдо и, разрезая его, произносит тост за «вечную память эрширского поэта». Потом следуют новые тосты и новые хаггисы — поменьше, с гарнирами из картофельного пюре и толченой репы. На прощание все поют «Забыть ли старую любовь».

Куда бы ни занесла судьба шотландцев, в этот день они непременно собираются за столом. В доме словно присутствует дух Роберта Бернса — его мудрость, любовь к жизни, отвага…

После посещения музея мы фотографировались на центральной площади Эра у памятника Бернсу. Потом пили пиво в таверне «Том О’Шентер». Помните стихотворение о Томе О’Шентере, выпивохе и гулене из старинного Эра?

Джон Дулан и его брат Джеймс читали Бернса:

Легче солнце двинуть вспять,

Славный парень,

Статный парень,

Чем тебя поколебать,

Славный горский парень.

Слушая ритмичные гордые строки, я вспомнил, как познакомился с братьями Дуланами. Это произошло в Абердине, на съезде Шотландского конгресса тред-юнионов.

В первый же вечер делегаты вновь собрались в конференц-зале, где они заседали утром. Вместо кресел теперь стояли столы, на них — пиво, бутерброды. На сцену поднимались представители профсоюзов, но не для того, чтобы произнести речь, а чтобы исполнить песню — каждый одну: слишком много желающих.

Шотландцы славятся своей музыкальностью. Они прекрасно поют, играют на гитаре и национальном инструменте — волынке.

— От профсоюза горняков выступит Джон Дулан, — объявил ведущий.

Огромный темноволосый парень в красной рубашке и черном пиджаке запел «Шотландскую славу» Бернса, аккомпанируя на гитаре. У него был сильный голос, отличный слух, и когда он кончил, раздались громкие аплодисменты, возгласы: «Еще, еще!»

Однако ведущий остался неумолим, неукоснительное соблюдение установленного порядка — общая черта у шотландцев и англичан.

Следующий солист представлял другой тред-юнион, однако поразительно походил на предыдущего: рост под два метра, широченные плечи, спадающие на лоб густые черные волосы. Только вместо пиджака — кожаная куртка, да рубашка зеленого цвета. А песня называлась «Роберту Бернсу посвящается».

Я подошел к парням. Они оказались близнецами. Родились двадцать шесть лет назад. Сидели за одной партой. В семнадцать лет вместе вступили в компартию. Оба — профсоюзные активисты.

Правда, они входят в разные профсоюзы: Джон — электрик на шахте, а Джеймс — лаборант в госпитале. Есть и другие отступления от «стопроцентной синхронности». Джеймс законный супруг, а Джон лишь собирается жениться, Джеймс ездил в ГДР, а Джон еще не был в социалистических странах. Вообще Джеймс поэнергичней и побойчее брата.

К нашему столу подсаживается пожилой мужчина. Это секретарь отделения компартии Эра. Он принимал в партию и обоих братьев, и их отца (тридцать лет назад), и дядю (пятнадцать лет назад)! Между прочим, их отец и дядя еще в 1940 году участвовали в съезде ШКТ. Дядя и сейчас в Абердине, вон он за соседним столом.

Разговор заходит о молодежи. Собеседники стараются говорить как можно медленнее и четче, делая паузу после каждой фразы — ведь произношение шотландцев, особенно простых людей, сильно отличается от произношения англичан.

Джон, окончив школу, не мог устроиться на работу два года. Джеймсу повезло больше: он ждал лишь девять месяцев.

Из школы — в очередь за пособием по безработице, это единственный путь, открытый для многих выпускников.

Но вот юноше удалось попасть на службу. Его заработок скорее всего составит около ста фунтов стерлингов в неделю. Почти половина этой суммы будет уходить на квартплату, а еще четверть — на налоги. Чтобы читатель смог представить себе, что значит жить на двадцать фунтов неделю, приведу еще одну цифру: если расстояние от дома до работы восемь километров, то юноша тратит на проезд примерно шесть фунтов в неделю. А стоимость проезда постоянно увеличивается. Впрочем, и всего остального.

Тысячи англичан покидают ежегодно свои жилища из-за стремительно растущей квартплаты. Все новые молодые люди пополняют армию сквоттеров — бездомных, которые самочинно занимают пустующие здания.

Молодежь захватывает и… университеты.

Университеты… Мне приходилось бывать во многих.

В Англии часто ездил в Оксфорд, Кембридж, Сассекс, Брайтон. В ФРГ выступал перед студентами Кельна и Гамбурга. Был в Ханойском университете, зеленом, оживленном, веселом, и в Пномпеньском, безжизненном, опустошенном, изувеченном полпотовцами, в Делийском и Венском, о которых расскажу позже.

Когда приезжал в Канди — средневековую столицу Шри Ланки, то непременно спешил в университетский городок. Это, собственно, не городок, а целое автономное государство: учебные корпуса, магазины, больница, парикмахерская, прачечная, спортивный комплекс. Там у меня было много друзей. Они жаловались: не хватает преподавателей, в вузе учатся в основном горожане. Шутливо сетовали на «засилье» девушек, их куда больше, чем парней. Это редкий.случай для азиатского государства, и он создает трудности: выпускниц не очень-то пошлешь в глухие районы, а именно там особенно нужны врачи, ветеринары, агрономы. Правда, среди преподавателей мужчины пока «держатся».

Рассказывали и об успехах. Однажды я услышал: введены уроки русского языка, желающих изучать его столько, что объявлена предварительная запись и набирают уже на пять лет вперед. В другой раз узнал: на выборах в студенческий совет впервые за тридцатилетнюю историю вуза победили коммунисты…

Еще ближе я познакомился с университетом в Йене, — когда был студентом, проходил там практику.

Йена. Узенькие улочки, старинные башни, остроконечные домики. Вроде нашего Таллина или старой части Риги. Хорошо понимаешь Гёте, утверждавшего: «Здесь я всегда чувствую себя счастливым».

В центре Йены — завод оптических приборов, электронной и измерительной аппаратуры «Карл Цейс». Повсюду от Гринвича до экватора известна продукция завода. Это очки, телескопы, крохотные, размером с записную книжку, микроскопы.

Йена — своего рода показательный город, тесно связавший промышленность с образованием, производство с наукой. Трудно сказать, чем он больше знаменит: заводом «Карл Цейс» или университетом, который основали в 1558 году. Тогда в университете было четыре факультета, но основное внимание уделялось изучению теологии. Его «золотая пора» — конец XVIII — начало XIX века: в нем преподавали Гегель, Фейербах, Геккель, десять с лишним лет курс истории читал Шиллер, получил степень доктора Карл Маркс.

Не без понятной робости заходишь в старинные кабинеты, где трудилось столько великих людей и где до сих пор висят их черные профессорские мантии. Ныне там читают лекции, проводят семинары…

Пять лет продолжалась моя собственная университетская жизнь, я окончил МГУ.

Написал там одну из первых моих корреспонденций — о студентах со знаменитыми фамилиями.

В МГУ было сразу пять Пушкиных, шесть Ломоносовых, семь Мичуриных. Был и свой Менделеев, правда, его будущая специальность оказалась далекой от химии — он изучал язык хауса, о котором во времена его великого однофамильца мало кто и слышал. Нашелся и Исаак Ньютон. Он родился не в Англии, а в Гане, но зато учился именно на физическом факультете. Разница в веках — дело серьезное, и для студента из Ганы закон всемирного тяготения и бином Ньютона были давно пройденным этапом.

Позже журналистские дороги не раз приводили меня в наши вузы. Скажем, в Казанский — туда, где учился Володя Ульянов, в этом университете проходила тогда международная научная конференция «В. И. Ленин — вождь трудящихся всего мира».

Да, много всего — интересного, любопытного — довелось наблюдать в университетах, но такого, что происходило в Эссексе, я нигде не видел.

…Окна разбиты, двери сломаны. В самой большой аудитории на полу лежат одеяла и подушки, а на стене выведено желтой краской: «Штаб-квартира комитета за освобождение студентов».

За столом в вестибюле главного учебного корпуса — группа девушек. На столе табличка с надписью: «Голодовка».

Что тут происходит?

— Ни к чему вам это знать! — резко отвечает на мой вопрос бледная студентка. Но, узнав, что перед ней советский корреспондент, меняет тон: — Простите. К нам засылают шпиков, поэтому мы не откровенничаем с незнакомыми людьми.

Безуспешно студенты Эссекса требовали повышения мизерной стипендии. И однажды они в знак протеста заняли аудитории. Полиция арестовала зачинщиков волнений.

— В нашем университете учатся две с половиной тысячи человек, — рассказала девушка. — Все они встали на защиту арестованных: бойкотируют занятия, распространяют листовки. А мы объявили голодовку. Она продолжается уже шесть дней. Я плохо себя чувствую, голова кружится. Но мы не прекратим голодовку.

Около одного из зданий трое мужчин в шахтерских шлемах разгружают уголь. Помещения перестали отапливать — глядишь, студенты скорее сдадутся, и горняки стали привозить уголь из соседних шахт.

— Конечно, студенчество неоднородно, — замечает Джон Дулан, выслушав мой рассказ об Эссекском университете, — как и рабочая молодежь. Но в целом все больше юношей и девушек подключается к нашей борьбе.

Неожиданно наш разговор прерывают.

— Среди нас находится советский журналист. Давайте попросим его исполнить русскую песню, — обращается ко мне ведущий.

Веселый шум, аплодисменты, возгласы: «Катюшу», «Казачка».

Соседи по столу подбадривают:

— Все будет хорошо. Покажите класс!

Что делать? Чего-чего, а петь я никогда не умел.

Однако отказываться поздно.

Поднимаюсь на сцену. Зал замолкает. Набираю в легкие побольше воздуха и начинаю (по-моему, совсем на другой мотив) «Подмосковные вечера». И тут же все подхватывают песню. Я могу совершенно спокойно молча открывать рот. Музыкальность шотландцев, их любовь к песням выручили меня…

Я не расставался с братьями Дуланами. Слушал их выступления с трибуны. Бродил с ними по Абердину — уникальному городу, застроенному зданиями из светло-серого гранита. Абердин крупный порт, он насквозь пропах рыбой, на его улицах часто встречаешь рыбаков.

Но еще чаще, чем скромные рыболовецкие суда, через узкую горловину гавани проходят корабли ярко-желтой раскраски. Они обслуживают нефтяные платформы Северного моря. А весь день в небе стрекочут красно-желтые вертолеты, перевозящие нефтяников.

Черное золото Северного моря. Сколько надежд связывала с ним Британия в 70-е годы! Наконец-то исцелимся от экономических недугов! Наконец-то покончим с безработицей! Ах, планы, планы… Добыча нефти идет в Абердине полным ходом, и теперь ясно: она лишь приостановила упадок экономики. Да, нефти получают достаточно, чтобы покрыть потребности в ней государства. Однако львиная часть добытого топлива достается иностранным монополиям и не приносит пользы Англии. А что касается безработицы, то разве имеет особое значение тридцать — сорок тысяч рабочих мест на нефтяных промыслах, когда в стране больше трех миллионов «лишних людей»?!

Абердин — единственный, пожалуй, город в Шотландии, переживающий, благодаря нефтяному буму, период расцвета. Он стал ведущим транспортным узлом, местный вертодром перегнал остальные на Британских островах.

И еще одним гордится город. Он — главная оранжерея страны, тут выращивают превосходные розы.

Букет роз вручали каждому делегату на закрытии съезда. Когда настало время разъезжаться по домам, Джеймс и Джон пригласили меня заглянуть в Эр, где они живут.

Эр рядом с Глазго, но это другой мир. Глазго — большой, шумный, с населением в миллион человек; над ним не рассеивается дым заводских труб; некоторые улицы выглядят так, будто только что кончилась война: разрушенные дома, разбитые окна, груды камней, горы мусора.

Эр же — зеленый, чистый, очень уютный. Поэтому и спешат сюда на уик-энд жители Глазго, других промышленных районов Шотландии. Но еще больше гостей направляется в Эр не ради глотка свежего воздуха, а чтобы увидеть места, связанные с Робертом Бернсом. В результате на семьдесят тысяч обитателей города ежегодно приходится двести — триста тысяч туристов.

Осмотрев дом Бернса, мы остановились на улице Морфилд-роуд. В гостиной одноэтажного домика нас ждали остальные члены семьи: отец, мать и две сестры. Все рослые, темноволосые.

Нас усадили за стол. Джон попытался было сказать, что мы недавно обедали, но, встретив строгий взгляд отца, осекся. Меня это удивило: обычно братья держались уверенно. На съезде в Абердине Джеймс выступал первым после обеденного перерыва. Он поднялся на трибуну, когда делегаты еще рассаживались. Дулан помолчал, дожидаясь тишины. И она быстро наступила, очень уж внушительно выглядел оратор. Джеймс не пользовался записями, говорил свободно, переводил взгляд с одного делегата на другого.

Братья любили затевать споры и, как правило, брали в них верх, могли перебить собеседника иронической фразой, съязвить. Но в тот день я понял, что есть человек, с которым Джеймс и Джон не спорят, который пользуется у них огромным уважением, — отец.

Семья Дуланов из Шотландии

— Вы довольны своими сыновьями? — спросил я Дулана-старшего.

— Да. Толковые, честные ребята. И активные участники нашего общего дела.

Общего дела… Что он имел в виду? Добиться изменений в Шотландии.

Я уже писал о том, что Лондон связывает с Эдинбургом прекрасный мотовей, а от столицы Шотландии он переходит в узкое однорядное шоссе. Характерный штрих. В провинции не обязательно делать то же, что в самой Англии! И так во всем: в экономике, политике, культуре.

На Севере в полтора раза больше безработных, чем в целом по стране, а уровень жизни гораздо ниже. В результате нигде нет такого высокого процента самоубийств и алкоголизма, как тут.

Горечь, тревогу за судьбу родного края чувствуешь в Шотландии все время. Как и любовь к нему. В центре Глазго, Эдинбурга, Инвернесса, Абердина — памятники тем, кто отдал жизнь за свободу и процветание Шотландии, а также жителям этих мест, которых знает весь мир: Роберту Бернсу и Вальтеру Скотту, изобретателю паровой машины Джеймсу Уатту и экономисту Адаму Смиту.

В I веке нашей эры римляне, завоевав Англию, решили распространить свою власть и на север Альбиона. Но ни тогда, ни позже, при императоре Андриане, они не смогли захватить Шотландию. Ее защищали высокая каменная стена с цепью военных фортов, так называемый «Андрианов вал», и — главное — мужественные люди.

«Мы боремся не за славу, не за богатство, мы боремся за свободу, от которой нельзя отказаться даже под угрозой смерти». Это слова из протокола заседания шотландского парламента, датированного 1320 годом.

Вплоть до XVIII века Шотландия оставалась самостоятельным государством. Но в 1707 году она заключила с Англией «парламентскую унию», и на Британских островах был создан единый парламент. Новым государственным флагом Великобритании стал «Юнион Джек», объединивший английский флаг святого Георга (белое полотнище с красным крестом) и шотландский флаг святого Андрея (синее полотнище с белым крестом).

— Не успели высохнуть чернила на этом договоре, — рассказывает Дулан-старший, — как Лондон стал грубо нарушать его. Англичане просто-напросто нас обманули. Они превратили Шотландию в своеобразную лабораторию, где испытывали методы управления колониальной империи. Шотландцам запрещали носить национальную одежду, иметь оружие. Если возразишь — казнь! Всех поголовно забирали на службу в британскую армию. Лучшие земли конфисковывали. Многие не выдержали и навсегда покинули свою родину.

Сейчас в Шотландии стараются возродить национальную культуру и обычаи. В университетах немало часов отводят местной истории, литературе, гэльскому языку, на котором говорило древнее население. Из пяти с лишним миллионов шотландцев, живущих на Британских островах (всего по миру разбросано около тринадцати миллионов шотландцев), гэльский язык знает меньше ста тысяч, в основном обитатели северных горных районов.

По характеру шотландец резко отличается от англичанина. Пожалуй, справедливо мнение, что англичане ближе к французам или немцам, нежели к шотландцам. Последние не любят жить за заборами, предпочитают домашнему уединению веселые компании, легко и быстро сходятся с людьми, через пять минут уже называют нового знакомого по имени, приглашают в гости, хлопают по плечу. Они дружелюбны, немного задиристы, держатся непринужденно.

Известна поговорка: «Шотландцы завоевали империю, ирландцы построили ее, а англичане управляли». По сей день солдаты с Севера считаются лучшими в британской армии. Шотландцы гордятся этим. «Гвоздь программы» на международном фестивале искусств, который проходит каждый август в Эдинбургском замке, — не оркестр и не танцоры, а солдаты, демонстрирующие боевую выучку; они маршируют, стреляют, лихо поднимаются на отвесные стены замка.

Традиции и обычаи в Шотландии тоже другие. В Англии отмечают рождество, а тут — Новый год, в Лондоне пара моложе восемнадцати лет не вступает в брак без разрешения родителей, а на Севере — пожалуйста. В обеих частях Британии до сих пор не отменены телесные наказания в школах, но в Англии для этого используют розги или гибкую трость, а в Шотландии — плетку. Впрочем, для школьника, которого избивают порой за самый незначительный проступок, нет особой разницы, чем его хлещут…

Если вы разговариваете с шотландцем, в девяти случаях из десяти он попытается убедить вас, что литература его родины богаче английской, что американское или канадское виски не идут ни в какое сравнение со «Скоч виски», а шотландское пиво «Макэванс экспорт» — номер один в мире.

Помню, как Лондон наводнили парни в клетчатых шарфах и беретах. На некоторых были юбки до колен. Распевая шотландские песни, они ходили по улицам, задирали прохожих. Ночевать многие расположились на Трафальгарской площади и вокруг скульптуры крылатого бога любви Эроса на площади Пиккадилли. Иные, правда, спали в полицейских участках, куда их доставили за драки и хулиганство.

Тридцать тысяч шотландцев приехали в Лондон, чтобы поддержать свою футбольную команду в финальном матче против англичан на первенство страны. В день матча не работали станции метро, не ходили автобусы; водители объявили забастовку, опасаясь слишком бурных проявлений эмоций со стороны северян — любителей футбола.

К великому огорчению шотландцев сборная Англии победила, и весьма убедительно — 5:1…

Да, патриотизм шотландцев принимает разные формы.

Дэвид Кармайкл-Стюарт спрятался в Вестминстерском аббатстве. Когда ворота аббатства закрыли, он направился к трону для коронации монархов. Под троном в качестве боевого трофея англичан хранится «Сконский камень», вывезенный в конце XIII века из Шотландии.

С трудом Кармайкл-Стюарт вытащил двухсоткилограммовую махину и стал взваливать ее на тележку. За этим занятием и застали его полицейские. Вор не подозревал, что едва он сдвинул с места камень, как в полицейском участке поблизости от аббатства раздался сигнал тревоги.

— Разве я мог украсть то, что давно украдено у нас! — возмущенно заявил на суде похититель.

И все же его приговорили к году тюрьмы.

У англичан национальной эмблемой считается роза, у шотландцев — скромный горный цветок чертополох. Ныне рисунок чертополоха часто виден в провинции: на каменных кладках замков, в окнах домов, на ветровых стеклах автомобилей…

— Выход из трудностей, с которыми сталкивается Шотландия, — говорит Джеймс, — конечно, не в краже камней или поднятии мятежа (а звучат даже призывы к восстанию «против поработителей»). Надо положить конец полной зависимости нашей провинции от Лондона, добиться того, чтобы мы могли сами вести и контролировать свои дела. Нужно, чтобы этим занималась наша собственная ассамблея.

— Трудные задачи. К тому же обстановка не простая, — вступает в разговор отец. — После того как ребята стали членами компартии, Джеймса уволили из госпиталя, около года он никуда не мог устроиться.

От Джона ушла невеста, ее родители потребовали, чтобы она порвала связи с «красной семьей». В некоторых магазинах нас отказываются обслуживать.

— Почему вы решили стать коммунистами? — спрашиваю братьев.

Они отвечают, перебивая друг друга. В четырнадцать лет оба уже читали Маркса, Ленина, Горького. Отец и дядя часто брали мальчиков на собрания коммунистов. Имеет, конечно, значение и то, что они живут на родине Роберта Бернса, их любимого поэта, с детства Джон и Джеймс знали его стихи.

После того как мы уже обменялись телефонами и адресами, после того как по русскому обычаю посидели и помолчали, Джеймс вдруг предложил:

— Давайте на прощание прочтем еще раз Бернса.

И в гостиной на Морфилд-роуд зазвучали слова:

Настанет день, и час пробьет,

Когда уму и чести

На всей земле придет черед

Стоять на первом месте.

При всем при том,

При всем при том

Могу вам предсказать я,

Что будет день,

Когда кругом

Все люди станут братья.

Не только семья Дуланов — миллионы англичан верят, что такой день настанет. И борются за это.

Противостояние

В краю Робин Гуда

Мы идем через лес уже два часа. Кто бы мог предположить, что такое возможно в центре индустриальной Англии!

Наконец мы у цели. Тысячелетний дуб обхватом в десять метров возвышается над березами и буками. В его гигантском дупле, по преданиям, скрывался от королевских стражников Робин Гуд.

Я долго смотрел на дуб-великан[10], отснял полпленки, а уходить не хотелось, все вспоминалась история о мужественном и справедливом разбойнике, который грабил богатых феодалов, чиновников и попов, а деньги отдавал беднякам.

Путеводители утверждают, что в Ноттингеме около 1160 года родился граф Хантингтон. Он возглавил отряд опальных и был объявлен вне закона. Граф взял себе имя Робин Гуд. Из своего пристанища — Шервудского леса — он часто наведывался в город. В старинной английской балладе есть строки: «Вот едет, едет Робин Гуд дорогой в Ноттингем».

Рассказывают, будто однажды он отобрал у торговца товар и, переодевшись, стал продавать его за полцены на базаре. Горожане с недоверием говорили: «Этот человек не похож на торговца».

Робин Гуд иногда заходил в таверну, где устраивали привал крестоносцы, совершавшие походы на Палестину. Таверна сохранилась до сих пор, она самая старая на Британских островах.

Рядом с ней — Ноттингемский замок, на стенах его выгравированы эпизоды из жизни отважного разбойника. Под замком проходят лабиринты подземных ходов и пещер, в них укрывался защитник обездоленных.

Другие «лесные братья» тоже не забыты. Самый большой колокол графства Ноттингемшир назван «Маленький Джон» в честь верного соратника Робин Гуда, единственного человека, который мог одолеть его. Маленький Джон покоится на старом церковном кладбище под двумя тисовыми деревьями. На его могиле строгое каменное надгробье. В 1728 году могилу разрыли и обнаружили в ней огромные кости. Ученые определили, что рост Маленького Джона был… 2 метра 20 сантиметров.

О предводителе лесной вольницы и его подвигах написаны книги, сложены баллады. Когда мне было лет двенадцать, я посмотрел фильм «Приключение Робин Гуда». Он так понравился, что на следующий день я снова встал в длинную очередь у кассы клуба на улице «Правды». В Лондоне фильм удалось увидеть еще раз, и хотя прошло два десятилетия, возникли те же чувства: восхищение смелостью и ловкостью Робина, симпатия к членам его отряда, облаченным в зеленые кафтаны, неприязнь к лицемерным придворным.

Эта лента, пожалуй, лучшая из снятых о Робин Гуде. Первый фильм сделали в 1922 году, знаменитого разбойника в нем играл американский актер Дуглас Фербенкс. Впоследствии в США и Англии кинематографисты создали с десяток картин о Робин Гуде. Чаще всего он предстает эдаким суперменом, которому ничего не стоит одолеть в одиночку сотню врагов и запечатлевать при этом страстные поцелуи на устах возлюбленной.

В 70-е годы у нас на Рижской киностудии сняли фильм «Стрелы Робин Гуда» Главный герой в исполнении Бориса Хмельницкого, пожалуй, именно такой, каким мы его представляем по переводам Маршака, по «Айвенго» Скотта. Честный. Веселый. Красивый. Конечно, сильный, однако отнюдь не сверхбогатырь. Дерется на мечах, врукопашную — на то он и Робин Гуд, но это далеко не самое любимое его занятие.

— Мы ни в коем случае не хотели сочинять «вестерн», — сказал мне режиссер картины Сергей Тарасов. — Для зрителей Робин Гуд должен быть прежде всего человеком. Человеком почти обыкновенным, только лучше других.

Спустя несколько лет у нас показали телеспектакль «Художник из Шервудского леса»…

Во время гражданской войны в XVII веке Ноттингем был оплотом республиканцев, выступивших против короля и феодалов. Улочка, опоясывающая полукругом Ноттингемский замок, называется Стэндард Хилл — «Холм Знамени». На ней король Черлз Первый поднял свой штандарт и обратился к горожанам с призывом собрать войско для подавления мятежа. Однако лишь несколько человек встало под знамя монарха.

По зеленым холмам и долам графства Ноттингемшир шагала промышленная революция В середине XVIII века, когда было введено машинное производство, подмастерье Нед Лудд разрушил свой вязальный станок Его примеру последовали другие доведенные до отчаяния рабочие. Центром движения луддитов, по наивности считавших причиной всех бед машины, а не хозяев, стал Ноттингемшир.

Я был в Ньюстед-Эбби — имении, принадлежавшем семье Байрона.

Когда гулял по живописному парку, осматривал средневековый замок, из памяти не выходила читанная в университетские годы речь молодого Байрона в палате лордов в защиту луддитов. Сколько сарказма и гнева обрушил он на фабрикантов и помещиков, добивавшихся введения смертной казни для луддитов! «Неужели железо и кровь были когда-нибудь в состоянии залечить раны обездоленного и голодного люда?» — гневно вопрошал Байрон.

Потом в Ноттингемшире появились чартисты — прадеды нынешних тред-юнионов. В. И. Ленин писал, что это «первое широкое, действительно массовое, политически оформленное, пролетарски-революционное движение».

Ноттингем дал и первого в истории Англии депутата парламента — рабочего: им стал в 1847 году член Национальной чартистской Ассоциации Фергюс О’Коннор.

Многое повидала за свои 900 лет старая рыночная площадь, на которой когда-то торговал горшками Робин Гуд. Но столько народа, как в феврале 1920 года, тут еще не собиралось. Тридцать тысяч человек участвовало в митинге, осудившем интервенцию Антанты против Советской России…

А знаете, чем еще известен Ноттингем? Мастерами кожаного мяча, которые не раз побеждали на первенстве Великобритании.

Самого знаменитого из них мне удалось разыскать с превеликим трудом.

В Лондоне никто — ни руководители футбольной ассоциации, ни спортивные журналисты — не мог дать адрес Томми Лаутона. Единственное, что выяснил: раньше он жил где-то в районе Ноттингема.

Директор тамошнего информационного центра знал о городе вроде бы все что угодно: в какую сумму обошлось строительство гигантского торгового центра «Виктория», сколько туристов ежегодно посещают Шервудский лес, какова вместительность нового театра «Плейхауз». Но на вопрос, где найти Лаутона, развел руками:

— У нас нет сведений о нем.

Менеджер клуба «Ноттингем каунти», за который долгое время играл Томми, бросил в ответ:

— Сошедшие спортсмены меня не интересуют.

Единственной зацепкой оказалась книга адресов жителей графства Ноттингемшир. Но в ней было пять Т. Лаутонов. Пришлось поколесить по району.

Бывшего футболиста я нашел в деревушке Вудторп к северу от Ноттингема.

Звоню. Дверь открывает чуть сутулый мужчина в зеленом свитере.

— Здесь живет Томми Лаутон?

— Это я. Что вам угодно? — он выжидательно, даже с подозрением смотрит на меня.

Объясняю цель прихода. Хозяин приглашает войти и, невесело усмехнувшись, произносит:

— Одни полицейские посещают теперь мой дом. Услышав ваш звонок, я подумал, что это снова они.

Комната, где мы разговариваем, маленькая и темная, вся ее обстановка — стол да стулья. Стены совершенно голые.

— Раньше квартира выглядела по-другому, — замечает жена Лаутона — Особенно украшали ее спортивные призы. На стенах висели медали, на полках и в серванте стояли кубки. Все пришлось продать: и призы и мебель.

Что же случилось с человеком, которого пресса награждала самыми звучными титулами: «Король английского футбола», «Великий Томми», «Чудо-нападающий»?

Лаутон почти тридцать лет выступал за британские клубы, двадцать три раза выходил на зеленое поле в составе национальной сборной страны, был ее капитаном. Он забил в ворота соперников свыше четырехсот мячей. О его могучем ударе, филигранной технике, прекрасных скоростных данных до сих пор ходят легенды. «Томми громил португальцев, ошеломлял итальянцев, ставил в тупик шотландцев. Он летал над полем, как бабочка, и жалил, как оса. Публика ревела от восторга, клубы сражались за него», — писала «Санди пипл».

Книги, вышедшие из-под пера центрофорварда, сразу становились бестселлерами: «Футбол — дело моей жизни», «Футбол по-лаутоновски», «20 лет в футболе».

Когда пришло время покинуть поле, Лаутон не захотел расстаться со спортом и в 1958 году стал тренером «Ноттингем каунти». Кстати, это старейшая футбольная команда страны.

— Меня уволили через одиннадцать месяцев, — рассказывает он, — Мне заявили, что я «не повысил класс игры команды». Но разве можно сделать это за такой короткий срок?! Я был возмущен до глубины души. Я сказал себе: раз английский футбол так обращается с людьми, которые отдали ему все, я порываю с ним.

Томми сменил много профессий: от служащего в страховой компании до уборщика улиц. Сбережения таяли. Однажды с острым сердечным приступом попал в больницу. Выписавшись, не смог устроиться на работу: никто не хотел брать пятидесятитрехлетнего больного человека.

— Подруги завидовали мне, когда я выходила за Томми, — говорит его жена. — Газеты дали мне имя «счастливица». Мы праздновали свадьбу четыре дня подряд. Сколько народу было на ней!

— А где же сейчас ваши друзья?

— Друзья! Вы, наверно, читали о нашем так называемом друге Роланде.

Эта история обошла английскую печать. Томми занял у своего приятеля Роланда де Ата десять фунтов стерлингов. Сумма небольшая, но даже ее Лаутон не мог отдать. Роланд, хотя он человек состоятельный, обратился в суд, требуя наказать «злостного должника». Учитывая «отягчающие вину обстоятельства» (раньше Томми попал на скамью подсудимых за неуплату налогов) Лаутона приговорили к месяцу принудительных работ.

— Я действительно взял десять фунтов, почти наверняка зная, что не смогу их вернуть. Но они были мне очень нужны, семья осталась без куска хлеба.

Лаутон на мгновение замолкает, потом отворачивается в сторону и медленно продолжает:

— Убежден, что я кончу тюрьмой. Меня засадят туда или за новую неуплату налогов, или за долги. А может быть, за нищенство. Оно представляется мне теперь единственной возможностью получить пару пенсов. Честно признаться, я в полном отчаянии. Я хотел бы открыть газ и разом покончить со всем! Давно сделал бы это, если бы не жена и сын.

Было невозможно спокойно слушать эти слова. Хотелось крикнуть: «Где же вы, болельщики, рукоплескавшие Лаутону, где вы, менеджеры клубов, получавшие благодаря ему баснословные прибыли? Почему не приходите на помощь?» Но кричать бессмысленно…

— Уже пятнадцать лет у меня нет работы. Если встречаю знакомого, то перехожу на другую сторону улицы, чтобы он не увидел, как я опустился.

Это горькое признание другого поверженного кумира — Джимми Логи, в прошлом игрока лондонского «Арсенала» и сборной Шотландии.

— Владельцы «Арсенала», — рассказывал мне Логи, — безжалостно эксплуатировали футболистов, наживаясь на нас. Когда же я стал протестовать, мне указали на дверь. Путь в футбол был отныне закрыт для меня. А на службу никто не брал, ведь я умел лишь бить по мячу.

Логи написал статью о нравах, царящих в «Арсенале» и в целом в британском футболе. Однако газеты отказались ее печатать — не захотели ссориться со спортивными боссами.

Не мог найти работу Дон Коккелл, когда-то многократный чемпион по боксу Великобритании и Содружества наций. А еще один боксер — чемпион мира начала 50-х годов в среднем весе Рэндольф Терпин, уйдя с ринга, не выдержал нищеты и покончил жизнь самоубийством.

Правда, время от времени раздавались призывы принять срочные меры для спасения Лаутона, Логи, Коккелла. Известные спортсмены тревожатся: не произойдет ли с ними то же самое? Мастер кожаного мяча Джефф Астл в своей книге «Нападающий» делает вывод: пока ты выступаешь, надо заработать как можно больше, иначе потом будешь ходить с протянутой рукой…

Я рассказываю Томми, что в Советском Союзе его не забыли. После судебного процесса над ним в наши газеты стали поступать письма читателей, которые возмущались тем, что человек, столько сделавший для британского футбола, влачит жалкое существование. В некоторых конвертах были деньги для Лаутона.

— Папа часто вспоминает о матче с московским «Динамо» в сорок пятом году, о встречах с советскими футболистами, — впервые за вечер подает голос сын Лаутона, названный в честь отца Томми.

Игрокам московского «Динамо», приехавшим в ноябре 1945 года в Лондон, предстояло открыть футбольную Англию. А соперники их считались лучшими футболистами мира. Особенно грозной была команда «Челси», возглавляемая Лаутоном.

В матче с «Динамо» Томми не ушел с поля без коронного гола, но это не принесло победы родине футбола. Встреча закончилась вничью — 3:3.

Наш замечательный бомбардир Всеволод Бобров, участник этого поединка, писал в книге «Самый интересный матч»: «Лаутон был, если можно так выразиться, эталоном центрального нападающего при узаконенной тогда в английском футболе системе «дубль-ве». Физически очень крепкий, высокого роста, широкоплечий, я бы даже сказал, несколько грузный, несмотря на это, он обладал мощным рывком, высокой техникой и безукоризненным ударом с обеих ног. Помню, всех нас также поразили его прыжки и отличная игра головой».

Динамовцы провели четыре встречи с сильнейшими профессиональными клубами Англии. Две выиграли, две свели вничью. Соотношение забитых и пропущенных мячей — 19:9 в пользу гостей. Это был большой успех полпредов нашего футбола.

Томми достает из стола тоненькую книжку — программу выступлений команды «Арсенал» в СССР в 1955 году.

— Это единственная футбольная реликвия, которую я сохранил. Я преклоняюсь перед вашей страной, перед ее отношением к спортсменам. В том числе к тем, кто уже сошел. Я знаю, что никогда не вернусь в большой спорт. Но если бы вдруг представилась возможность работать у вас тренером — без раздумья согласился бы.

Прощаясь, Лаутон говорит:

— Очень прошу, передайте приветы и наилучшие пожелания «тигру» Хомичу и всем остальным советским футболистам, с которыми я встречался. Не забудьте, обязательно передайте.

В конце улицы оглядываюсь. Лаутон, его жена и сын стоят на пороге своего домика и машут руками. А у меня в голове стучит фраза, сказанная «Великим Томми»: «Я хотел бы открыть газ и разом покончить со всем»…

— Выброшенных за ненадобностью англичан больше чем достаточно, — подтвердил Гарри Финчер, мой давний знакомый из Ноттингема, когда я поведал ему историю Лаутона. — Но мы стараемся защищать их интересы. В нашем городе есть специальный комитет по рассмотрению жалоб. Сходим на заседание?

Когда мы вошли в комнату, Финчеру уступили место председателя — он возглавляет комитет. Пожилая женщина рассказывала, что она участвовала в забастовке. Стачка продолжалась три недели. За это время владелец завода взял на ее место другую. Члены комитета решили передать дело в суд. Есть шансы выиграть, потому что хозяин заранее не вручил ей письменное уведомление об увольнении. Владельцу завода придется либо вернуть женщину на прежнее место, либо выплатить ей денежную компенсацию.

В комнате жарко, накурено. Гарри снял пиджак, расстегнул ворот рубашки. Он расспрашивает, записывает, отвечает на вопросы. Комитет рассмотрел восемь дел, на каждое ушло примерно полчаса.

— А теперь поехали ко мне, — предложил Финчер. — Только вначале заедем в наш клуб, узнаем, когда освободится жена.

В клубе машиностроителей — человек триста. Больше половины — пожилые люди. Они сидят за столами и сосредоточенно передвигают фишки по расчерченным листам бумаги. Ведущий — юноша лет семнадцати — объявляет цифру. На нее реагируют по-разному: кто хмурится, кто сокрушенно вздыхает, кто издает радостное восклицание. Передвинув фишки, сотни рук застывают в ожидании очередной цифры.

Идет игра в бинго, разновидность нашего лото.

В Англии бинго появилось сто лет назад, но завоевало популярность лишь спустя век. Если у нас играют в лото в кругу семьи или друзей, чтобы скоротать вечер, то в Англии бинго — целая индустрия. Сражаются в специально построенных залах, на худой конец — в клубах и пабах. В зале «Эмпайер пул» на юге Лондона в игре участвует до десяти тысяч человек. Ставки иногда настолько высоки (победитель может «заработать» пять-шесть тысяч фунтов стерлингов за вечер), что их контролирует специально принятый закон о ставках и азартных играх. В Англии две с половиной тысячи клубов бинго, а членов клубов — девять миллионов, то есть шестая часть всего населения.

Между столиками снуют мальчик и девочка: он — с подносом, уставленным чашками с чаем, она — с фишками в руках.

— Это мои дети, — сообщает Гарри. — Объявляет номера тоже мой сын. Осталось познакомиться с женой, и будете знать всю нашу семью.

Розалин с двумя женщинами хозяйничает на кухне: делает сандвичи, готовит чай.

— Пока уйти не могу, игра в разгаре. Поезжайте, а я приду часа через полтора, — бросает она мужу.

— У вас всегда так? — спросил я, когда мы вышли из клуба.

Мой сочувственный тон удивил Финчера:

— Да, но это, по-моему, вполне нормально. Доходы от игры в бинго идут в фонд профсоюза, вот мое семейство и трудится по вечерам в клубе.

Помолчав, он добавил:

— Жена моего знакомого на первых порах после свадьбы возмущалась, что он все время занят профсоюзными делами, редко бывает дома. И однажды произошел забавный случай. Почти полгода муж обещал пойти с ней в кино. Наконец приносит билеты. А фильм о тех же тред-юнионах. Тут жена окончательно поняла, что ничего не поделаешь. И стала сама заниматься профсоюзной работой.

Розалин пришла не через полтора, а через три часа. В гостиной у Финчера было уже полным-полно: на стульях и диване расположились почетные гости, остальным не хватало места, и они уселись на полу. Пили чай и спорили до хрипоты о том, кто победит на ближайших парламентских выборах.

Выборы

Зимой семьдесят четвертого года, когда на Западе разразился энергетический кризис, английская столица выглядела необычно.

Девочка лет восьми катила детскую коляску, а в ней — канистра с бензином… На обычно оживленной Кентиш Таун-роуд ни одной машины… Полная темнота опустилась на площадь световых реклам Пиккадилли.

В офисах горели свечи, высокопоставленные государственные чиновники ходили на службу пешком. Автомобильные пробки возникали лишь в тех редчайших случаях, когда у какой-нибудь колонки вдруг «выбрасывали» бензин. Официальные лица на полном серьезе призывали население чистить зубы в темноте, дабы беречь электроэнергию.

Был объявлен конкурс на лучшее предложение об экономии топлива. «Умывайтесь утром теплой водой из грелки, которой вы пользовались ночью», «Не выпускайте собаку на улицу в грязную дождливую погоду, иначе вам придется мыть ей лапы» — вот некоторые из советов участников конкурса. Победителем признали Иду Джонс из графства Серрей, порекомендовавшую: «Принимайте ванну вдвоем».

«Когда-то жених говорил невесте, что он одарит ее всеми благами мира. Теперь одним из этих благ стала горячая вода», — прокомментировал итоги конкурса семидесятилетний житель Беркшира. «Дейли миррор» предположила: «У миссис Джонс разгулялись сексуальные наклонности, вот что значит проводить половину времени в темноте!»

Муж победительницы поспешил уточнить: «Рекомендацию Иды надо воспринимать как шутку».

Голубой экран переставал светиться на три-четыре часа раньше, чем прежде.

А футбольные матчи! Их или вообще отменяли, или переносили на дневное время. Но днем люди работают. «Англию лишают футбола. Это все равно что оставить Древний Рим без боев гладиаторов. Так и до мятежа недалеко». Дэвид Фрост произнес это со смехом, однако власти отнеслись к его словам серьезно.

Да, кабинету министров было не до шуток. Энергетический кризис чувствовался в Англии особенно остро из-за упорной схватки, развернувшейся между правительством и шахтерами.

Когда в Англии бастуют рабочие хлебопекарен, у булочных выстраиваются длинные очереди

Горняки отказались работать сверхурочно до тех пор, пока не будет повышена их зарплата. Но напрасно ждали они обнадеживающих вестей с Даунинг-стрит, 10, из резиденции премьер-министра. Вместо этого правительство консерваторов решило переложить на шахтеров вину за экономический хаос. Под предлогом нехватки угля промышленность перевели на трехдневную рабочую неделю. В результате армия безработных увеличилась в четыре раза, производство резко сократилось. Экономисты позже подсчитали: потери страны от перехода на «трехдневку» в восемьсот (!) раз превысили сумму, в которой нуждались шахтеры.

Горняки ответили на это всеобщей забастовкой.

…Старика я встретил у входа в шахту. Рядом с кряжистыми парнями он выглядел беспомощным. Ветер с моря ерошил его седые волосы, рвал из рук транспарант с надписью «Да — забастовка».

— Повсюду выставлены пикеты. У доков, у складов с углем, у теплоэлектростанций. Мы не пропустим ни штрейкбрехеров, ни солдат, — сказал старик.

Его дребезжащий голос громко звучал в непривычной для шахты тишине. Не было слышно ни шума машин, ни грохота падающего в самосвалы угля. Сидней Робсон поведал о своей судьбе, типичной для английских шахтеров, особенно старшего поколения.

Родился в Шотландии в 1911 году. С четырнадцати лет стал трудиться в забое.

— В двадцать шестом году в Англии началась всеобщая забастовка. Однажды мы узнали, что хозяин шахты тайком вывозит уголь. Мы стали разбирать рельсы, по которым ходили вагонетки. Хозяин вызвал полицейских. У меня в память от схватки с ними три сломанных ребра. Но уголь с шахты не ушел.

Как участника стачки, Робсона занесли в «черный список». Это означало, что в Шотландии работы ему не получить. Вместе с другими «неблагонадежными» шахтерами он перебрался на юго-восток в графство Кент, где в 1927 году появились первые рудники. В забое потерял два пальца на руке. Легкие пропитаны угольной пылью, и по ночам его душит кашель. Помимо силикоза, страдает глухотой — последствия постоянного шума в шахте.

— Врач категорически запретил мне работать. Но осталось всего два года до пенсии, надеюсь дотянуть. Правда, разве это пенсия — три фунта в неделю! Мы больше не желаем терпеть безобразного отношения к нашему труду. Забойщик получает меньше секретарши в конторе. Английские горняки самые бедные в Европе.

Британия поддержала стачку. Водители грузовиков наотрез отказались вывозить уголь с шахт. На предприятиях и в учреждениях создавались фонды помощи бастующим.

И тогда правительство решило провести всеобщие выборы — почти на полтора года раньше срока. «Пусть нация определит, кто правит Англией: мы или какие-то там шахтеры», — заявил тогдашний премьер Эдвард Хит.

…Женщина, казалось, вот-вот сорвется. Одна нога ее стояла на узком карнизе, другая повисла в воздухе. До земли — метров десять, но женщина спокойно прикрепляла к стене написанный от руки плакат: «Надо избавиться от консерваторов!»

На следующее утро три окна в доме напротив оказались заклеенными буквами: «Дело не в консерваторах, дело серьезней». И вскоре вся улица заговорила языком плакатов. Я жил на этой улице и смог хорошо представить себе политические убеждения соседей.

Англия бурлила. По городам и поселкам колесили оборудованные громкоговорителями автомобили, оглашавшие воздух предвыборными лозунгами. На участников «парламентской гонки», словно на скаковых лошадей, делались ставки : в общей сложности два с половиной миллиона фунтов стерлингов было поставлено на возможных победителей. Они же сами, вполне понятно, трудились без устали: низвергали водопады речей, проникновенно пожимали руки избирателям, игриво подмигивали избирательницам, поднатужившись, подбрасывали в воздух мальчишек.

Свои роли опытные актеры играли профессионально. Будучи в Кардиффе, Хит «пошел в народ», то есть отправился на прогулку по улицам. Один из валлийцев крикнул ему в лицо:

— На этот раз мы распрощаемся с твоим правительством!

Хит улыбнулся еще лучезарнее, приветственно помахал валлийцу рукой и сказал:

— Благодарю вас.

Тем не менее в результате выборов Хиту не удалось унять «распоясавшихся» рабочих. Уняли распоясавшихся консерваторов. Но хотя лейбористы победили, они не получили необходимого большинства. Оппозиционные партии, объединившись, могли «прокатить» в парламенте любое предложение кабинета. И стало ясно, что новые выборы неминуемы.

За сто с лишним лет со дня основания у консервативной партии, или по-другому партии тори, сменилось тринадцать лидеров. У четверых в жилах текла «голубая кровь» аристократов. Остальные пришли из торговли и промышленности: Чемберлен — из семьи изготовителей обуви, Дизраэли — торговцев, Макмиллан — издателей… Исключение составил лишь Хит. Сын плотника и горничной был произведен в лидеры тори, чтобы сделать партию популярнее среди простого народа. Но это ничего не дало, И ничего не изменило. Кто бы ни возглавлял старейшую буржуазную партию Запада, он прежде всего стремился развязать руки крупному капиталу. И предотвратить распространение коммунизма, к чему призывал Хит в книге «Старый мир, новые горизонты. Британия, Европа и Атлантический Союз».

Лейбористы, победив на выборах, сразу отменили трехдневную рабочую неделю, удовлетворили требования горняков, повысили пенсии. Тем самым они надеялись укрепить свои позиции в профсоюзах. Эта партия существует в основном на профсоюзные средства. Многие тред-юнионы — ее коллективные члены.

В то же время лейбористы отодвинули на задний план свои обязательства национализировать ключевые отрасли промышленности, установить контроль над монополиями.

Характерный прием! Хотя лейбористская партия была основана в 1900 году, чтобы проводить социалистические принципы, во главе ее всегда стояли люди, далекие от социализма. В одной из газет я прочитал: «Разница между консервативным и лейбористским правительством не больше, чем разница между крокодилом и аллигатором».

Ряды лейбористов пополнил, к примеру, банкир из семейства миллиардеров Ротшильдов. Он публично заявил, что его бизнес отлично уживается с членством в партии социалистов.

Противоборство складывалось в пользу нового правительства, и кое-кто учел это. Вечерняя газета «Ивнинг ньюс», орган правых тори, вдруг объявила о своем переходе в лагерь лейбористов. Их стали поддерживать, причем открыто, некоторые финансисты и промышленники.

Стремясь не упустить благоприятный момент, премьер Гарольд Вильсон назначил на 10 октября 1974 года новые выборы.

В первый день избирательной кампании я поехал на площадь Смит-сквер. Обычно тихую, малолюдную площадь не узнать. Ревели моторы, пронзительно скрипели тормоза. К грузовикам, запрудившим Смит-сквер, беспрерывно подбегали люди, вытаскивали из них ящики и мешки. Между машинами с ловкостью мастеров слалома, сновали мотоциклисты. Парень с пакетом в руках чуть не сбил меня с ног, он мчался куда-то, не разбирая дороги.

Преобразился и средневековый собор святого Джона, высившийся на Смит-сквер. Где афиши о концертах симфонической и эстрадной музыки, которые давались в соборе? Их сменили надписи мелом на стенах, призывающие голосовать за ту или иную партию.

Вавилонское столпотворение на площади объяснялось просто: здесь обосновались штаб-квартиры консерваторов и лейбористов.

В вестибюле обители консерваторов — бюст Уинстона Черчилля. Вокруг на стенах — портреты Хита. Естественное соседство: сэр Уинстон — кумир Хита. Еще в 1910 году тридцатишестилетний Черчилль (тогда министр внутренних дел) отдал войскам приказ выступить против бастующих шахтеров. А через две недели бросил полицейских против женщин. Участниц мирной демонстрации в Лондоне было не больше трехсот, а полицейских — тысяча двести! Женщин зверски избили. Так с демонстрантами еще никогда не обращались.

Во время всеобщей забастовки 1926 года Черчилль снова призывал взяться за оружие, чтобы подавить бунтовщиков.

Ведя битву за Британию против профсоюзов, Хит, несомненно, ощущал себя новоявленным сэром Уинстоном.

Около бюста Черчилля — горы плакатов, пахнущих свежей краской. На каждом выведено: «Нет — национализации!» Лишь два слова, но в них изложено кредо партии. Рядом с плакатами толстые пачки брошюр — предвыборные манифесты. Документы скромно утверждают, что консерваторы выведут Британию в авангард нации.

В книжном магазине на первом этаже продавалось пособие для ораторов «Как выступать перед публикой» на ста с лишним страницах. Кроме того, здесь раздавали мужские галстуки (небесно-голубые с надписью «галстук консерватора») и цветки из материи той же, традиционной для партии тори, раскраски.

У лейбористов нет такой могучей финансовой поддержки, как у тори, и в их цитадели все гораздо скромнее. На стенах — карты избирательных округов, матерчатые цветки (красные, а не голубые). Ведущие функционеры располагаются в комнатах, куда через крошечные окна едва пробивается дневной свет. Будь они на таких же постах у консерваторов, имели бы апартаменты, да еще секретаршу!

Тем не менее лейбористы завоевали абсолютное большинство в парламенте: 319 мест против 276 у тори.

Третье место досталось либералам. Хотя они очень старались. Их лидер Торп, о котором писали, что он актер, услаждающий толпу, по обыкновению делал себе паблисити при помощи манекенщиц. Газеты обошел снимок: Торп обнимает яркую блондинку. Подпись под фотографией имела весьма отдаленное отношение к девице: «У мистера Торпа феноменальная память. Он знает по имени десятки тысяч избирателей в своем округе, а также их родственников и друзей».

Пройдут годы, и выяснится: в жизни Торп предпочитал обнимать мужчин. Разразится скандал. Новым лидером либералов станет Стил. А прежний их предводитель по обвинению в попытке убить своего интимного друга предстанет перед судом.

Впрочем, уже давно не у дел все три тогдашних лидера ведущих политических партий. Гарольд Вильсон подал в отставку. А Хит так и не смог оправиться — ведь он стал первым за шестьдесят лет партийным деятелем Великобритании, который дважды за год проиграл на выборах. Консерваторы, безропотно ему подчинявшиеся, публично заявили: «Во всех наших бедах виноват Хит» — и переизбрали его.

Когда Хит узнал о результатах выборов предводителя тори, щеки бывшего премьера загорелись. Двойная пощечина! Он не только оказался вторым. Его, убежденного холостяка, свысока смотревшего на особ женского пола, обошла Маргарет Тэтчер.

В тот день я наблюдал Хита в палате общин. Премьер Гарольд Вильсон отвечал на вопросы в связи со своей поездкой в Вашингтон. Члены оппозиционных партий, сидевшие слева от спикера, издавали неодобрительные возгласы, улюлюкали. А депутаты от правящей лейбористской партии, которые занимали скамьи по правую руку от спикера, громко выражали одобрение.

После каждого ответа двадцать — тридцать парламентариев вскакивали. Это означало, что они хотят задать вопрос. Одному предоставлялось слово, остальные садились ни с чем. Особенно не жаловал спикер «заднескамеечников» — тех, кто занимал дальние скамьи. Эти депутаты, по сути дела, не имеют веса в палате общин и выступают в лучшем случае раз-два в год.

Иногда, правда, тому или иному из них улыбается судьба в лице спикера. Представительница шотландской националистической партии поднималась с места раз двадцать и наконец получила слово. Вопрос был настолько наивен и маловразумителен, что палата общин взорвалась смехом. Всегда корректный Вильсон, усмехнувшись, заметил, что ему было трудно понять, о чем шла речь, но он попытается ответить. Однако такая реакция не смутила выступавшую, она села с довольным видом. Ведь завтра ее имя будет в печати! А именно к этому стремятся «заднескамеечники», когда каждый день настойчиво просят слова.

Депутаты по традиции обращались друг к другу «достопочтенный джентльмен», что не мешало им в следующих фразах обрушить на политического противника град насмешек. Одну из реплик я записал в блокнот: «Вы мелкий грязный человек, сэр!» Невозмутимый спикер призывал спорящих к порядку, и конфликт выдыхался. Кое-кто тихо переговаривался по своим делам.

Все было как обычно на заседаниях палаты общин. Хит тоже по обыкновению перебивал Вильсона, задавал ему каверзные вопросы, произносил гневные тирады. Но вот к Хиту подошел служитель и протянул лист бумаги. Это было сообщение о выборах лидера тори. Прочитав, бывший премьер молча встал со своего места — по левую руку от спикера на передней скамье — и поднялся на несколько ступенек. Он шел вверх по лестнице, но в действительности с головокружительной скоростью падал вниз. Отныне Хит превратился в «заднескамеечника».

Когда в 1979 году на следующих парламентских выборах консерваторы победили и Тэтчер стала первой в истории Англии женщиной-премьером, она наотрез отказалась ввести в правительство Хита.

Тэтчер не зря называют «железной леди», чего-чего, а металла в ее голосе предостаточно. Он звучал уже в пору ее детства. Когда девятилетняя Маргарет выиграла в школе приз, учитель заметил:

— Тебе повезло.

— При чем тут везение! — возмутилась будущая премьерша. — Просто я это заслужила.

Такая позиция, замечает «Дейли миррор», отталкивает и учителей и… монархов. Газета пишет, что королева без энтузиазма и даже со страхом ждет по вторникам встречи с госпожой Тэтчер. Ее величеству приходится выслушивать длинные нотации лидера консерваторов, которые произносятся безапелляционным тоном.

Впрочем, таким же тоном произносятся и официальные речи. «Пусть наши дети, — вещает леди номер один, — растут высокими, и пусть одни из них будут выше других. Англия должна быть страной, где у людей есть «право на неравенство».

С металлом в голосе Тэтчер ратует за кастовость в образовании, частное здравоохранение (медицинское обслуживание в Англии преимущественно бесплатное). Она не призывает, а требует обнести Британию частоколом ядерных ракет.

И еще к одному стремится Тэтчер — надеть смирительную рубашку на рабочих. Она не желает, ну никак не желает извлечь уроки из судьбы ее предшественника. А ведь хотя те бурные события стали историей, однако остались пружины, которые приводят в действие механизм политической жизни Британии, законы, по которым живет страна.

В Англии впервые в мире пролетариат выступил как организованная сила, именно в тред-юнионах вырабатывались формы и методы его борьбы — стачки, пикеты. И после того как консерваторы дважды за один год потерпели поражение на выборах, стало ясно: быть или не быть тому или иному правительству — решает трудовой народ.

Триумф «Триумфа»

Памятник в Меридене

Мериден — зеленый поселок в ста шестидесяти километрах от столицы. Среди миниатюрных, словно игрушечных домиков возвышается остроконечное сооружение — памятник велосипедистам, погибшим в первую и вторую мировую войну.

Необычному памятнику Мериден обязан своей известностью. А славу ему принес завод «Триумф», где был создан первый в стране крупный рабочий кооператив.

Метрах в пятистах от завода меня обогнал «пежо» и преградил путь. Из машины вышел мужчина в роговых очках.

— Ваши документы, пожалуйста.

Он долго изучал нотификацию — документ, который сотрудники советских учреждений, собирающиеся выехать за пределы Лондона, должны заполнить и отослать в Форин офис — министерство иностранных дел — не позже чем за двое суток до отъезда, указав, куда и зачем едут, на каком виде транспорта (если на машине, то ее номер), где будут останавливаться. Просрочил положенные сорок восемь часов — откладывай поездку. Для журналиста эта система крайне неудобна, поскольку событие, о котором надо писать, часто происходит неожиданно.

Мои документы оказались в порядке. Но представитель властей, а он отрекомендовался именно так, приложил немало усилий для того, чтобы я не попал на «Триумф». Вначале убеждал, что ехать бессмысленно, потому что меня все равно туда не пустят. Потом, перейдя на угрожающий тон, дал совет не посещать завод, если я не хочу очень больших неприятностей.

На том мы и расстались. Я отправился навстречу «неприятностям», а представитель властей ехал следом, видимо надеясь, что в последний момент я передумаю.

— Так полиция встречает многих наших гостей, — усмехнулся Билл Лапверс, один из организаторов кооператива на «Триумфе», когда я рассказал о моем провожатом. — Ведь мы, по сути дела, открыли новую главу в истории рабочего движения Британии.

Мотоциклы марки «Триумф» входят в число лучших в мире. Тем не менее у владельцев компании, собственностью которой был завод в Меридене, дела шли плохо, они стали нести убытки и объявили о закрытии предприятия. Это означало, что почти две тысячи человек выбрасываются на улицу.

Тогда рабочие заняли цеха и отказались покинуть их.

«Триумф» не получал запчастей и не мог выпускать продукцию. Люди не зарабатывали ни пенса, но твердо стояли на своем: нам не нужны хозяева, мы сами будем вести дела. Был создан совет директоров, в который избирались представители рабочих. И правительство уступило: признало кооператив как законную организацию.

Я приехал на «Триумф», когда там уже кипела работа. Нелегко было наладить разваленное хозяйство, однако в цехах снова стоял непрекращающийся гул машин.

…Выхожу за ворота. Забор на десятки метров заклеен плакатами: «Электрики «Крайслера» солидарны с «Триумфом»!», «Североирландские докеры — за кооператив!»

Трава вдоль забора подстрижена так, что образует фразу: «Триумф» делает легенду». Это был лозунг прежних хозяев завода. Новые владельцы решили сохранить его — старый лозунг наполнился иным содержанием.

Борьба против капитала… По всей Англии — в Ноттингеме, Лондоне, Меридене — она не только ведется новыми методами, но и выходит на новые рубежи. На первом плане — требование равноправного положения рабочего человека. Чисто экономические требования поднимаются на другой уровень: люди добиваются не просто повышения зарплаты, а гарантий занятости, участия в управлении производством.

Стачки охватывают все новые слои населения. Впервые в общенациональном масштабе бастовали «белые воротнички» (служащие), работники больниц, пожарники.

Забастовки организуют профсоюзы. В них состоит больше половины двадцатипятимиллионной армии английских рабочих.

Среди тред-юнионов есть гиганты, вроде профсоюза транспортных и неквалифицированных рабочих и профсоюза машиностроителей, каждый из которых объединяет по полтора с лишним миллиона человек. А есть шеффилдский профсоюз работников, стригущих овечью шерсть, в который входят девятнадцать человек, и лондонское Общество изготовителей ложек и вилок, насчитывающее всего шесть членов!

Старейший тред-юнион — Национальное общество изготовителей щеток, основанное в 1747 году. Некоторые же профсоюзы родились недавно. К примеру… Ассоциация королев красоты. В Ассоциации пятнадцать членов — участницы конкурсов «мисс Англия», но они уверены, что это только начало.

Генеральные секретари многих тред-юнионов находятся на своем посту с момента избрания вплоть до ухода на пенсию, когда им исполняется 65 лет. Зарплату они получают из профсоюзной казны.

Обычно тред-юнионы построены не по производственному, а по цеховому признаку, то есть по профессиям. Порой на одном заводе сосуществует десять — пятнадцать профсоюзов. А у каждого профсоюза свои традиции, свои лидеры.

Нелегко объединить многоликую массу. Этим сто с лишним лет занимается Британский конгресс тред-юнионов. У него большое влияние и немалый бюджет. Почти все профсоюзы страны (свыше ста десяти) входят в Британский конгресс тред-юнионов, он объединяет одиннадцать с лишним миллионов человек.

Ежегодно в первый понедельник сентября на берегу моря — либо на западе Англии, в Блэкпуле, либо на юге, в Брайтоне, — открывается очередной съезд конгресса. Со всех концов страны приезжают докеры и горняки, летчики гражданских самолетов и машинисты, артисты и врачи, плетельщики корзин и специалисты по установке капканов, кибернетики и физики-атомщики. Раньше участников съезда было легко узнать, они носили открытые рубашки, матерчатые кепки, тяжелые башмаки. Теперь делегатов не отличишь от обыкновенных служащих: деловой костюм, галстук.

Тем не менее разницу между съездом тред-юнионов и ежегодными конференциями лейбористской и консервативной партий чувствуешь сразу, едва входишь в зал. На партийных конференциях все торжественно и чинно, читаются заранее написанные речи, восхваляют руководителей. На профсоюзном же форуме бушуют страсти, разгораются дискуссии, люди требуют реформ, перемен.

Одним перемены нужны, другие же не хотят их, утверждают, будто в Англии «и без того неплохо». Но независимо от чьих-либо желаний они происходят, хотя британское общество заслужило славу одного из самых застоявшихся, консервативных. И перемены эти, помимо всего прочего, проявляются в отношении англичан к другим странам, к другим народам.

«Британия, Британия, владычица морей…»

Комплекс сверхполноценности

Со школьных лет известны строки:

Вокруг земного шара

Британская вода.

Стоят у Гибралтара

Английские суда.

Неисчислимы рейсы,

Широкий путь открыт.

У берега твой крейсер

На Индию глядит.

Ты в Африке оставила

Следы от якорей.

Британия, Британия,

Владычица морей…

Британская империя была самой обширной в истории человечества. Она занимала пятую часть земного шара, а ее подданные составляли четвертую часть населения планеты. Англичанин чувствовал себя героем-завоевателем, правителем мира.

Однажды мне попалась подшивка журнала «Русская мысль» конца прошлого столетия. Русский путешественник В. Верещагин, однофамилец художника В. Верещагина, делится своими впечатлениями о Цейлоне, где он был в 1885 году.

Верещагин пишет, что в порту Коломбо остановился русский фрегат «Владимир Мономах». На нем каждый день играл духовой оркестр. Послушать музыку собирались толпы народа. Среди них выделялись английские солдаты и офицеры. В белых куртках и с тросточками в руках, они стояли гордо и неподвижно. После исполнения британского гимна, которым заканчивался «концерт», англичане так же величественно и молча уходили, не выразив ни малейшего одобрения. «Видимо, они думали, что делают своим присутствием честь фрегату», — иронизирует Верещагин.

Совершенно иначе вели себя моряки французского корабля. В их честь оркестр исполнил «Марсельезу». «Нужно было видеть восторг всех солдат и офицеров, все высыпали из кают и собрались на палубе, хором подпевали под музыку. После окончания потребовали еще и еще: по их просьбе «Марсельеза» была повторена три раза и каждый раз сопровождалась одинаковым восторгом».

Сейчас в Шри Ланке англичан куда меньше, чем сто лет назад. Кто владеет чайными или каучуковыми плантациями, кто представляет различные британские организации, кто живет «по инерции», не решаясь уехать из страны, где провел десятилетия. Но многие, особенно плантаторы, по-прежнему ходят по острову эдакими господами, состоят в клубах, в которые принимают «избранных», то бишь англичан.

В Лондоне мне на первых порах было удивительно: почему никто не спрашивает, откуда я? Начал подумывать, что, быть может, заговорил без акцента, как настоящий британец. Корреспондент «Правды» — тамошний старожил — разочаровал: произношение у тебя отнюдь не оксфордское, но англичан, в отличие, скажем, от немцев или французов, не очень интересует родословная приезжего, для них важно, что он — иностранец.

Англичанин, как я уже писал, обычно вежлив и любезен. Чтобы показать туристу, как попасть на нужную улицу, он может пройти с ним добрую милю, а потом поблагодарить за «приятные полчаса». Однако, если вы захотите завязать более близкое знакомство с обходительным провожатым, вам это скорее всего не удастся. А если удастся, еще вопрос, не будет ли он смотреть на вас с чувством явного превосходства. В такие минуты на ум приходят слова Карамзина: «Английский народ считает нас, чужеземцев, какими-то несовершенными, жалкими людьми. Не тронь его, говорят здесь на улице, это иностранец, что значит: это бедный человек или младенец».

Со времен Карамзина, конечно, многое изменилось. Англичанин отдает себе отчет в том, что былое величие Британии кануло в Лету. Но избавиться от «имперской психологии», забыть, что твою страну недавно рассматривали в школах чуть ли не как преемника Древнего Рима, а Индийский океан именовали Британским озером, не просто.

Тем более если тебе об этом на каждом шагу напоминают.

Давайте совершим прогулку по центру Лондона. Начнем все с той же Трафальгарской площади. В середине ее каменная колонна, увенчанная статуей адмирала Нельсона. Колонна воздвигнута в честь победы англичан над наполеоновским флотом при Трафальгаре в 1805 году. Три десятилетия сооружали этот памятник, вздымающийся в небо на шестьдесят с лишним метров. Вокруг него — стаи голубей, о которых журналисты упоминали бесчисленное количество раз, и полчища туристов. И еще — памятники. По правую руку от Нельсона стоит фельдмаршал Чарлз Джеймс Напиер: величавая осанка, гордо откинутая голова, высокомерный взгляд. По левую — генерал Генри Хавелок в точно такой же позе. Эти солдаты британской короны беспощадно расправлялись в прошлом веке с жителями Индии, Бирмы, Афганистана.

От Трафальгарской площади отходит Уайтхолл — улица правительственных учреждений. Здания в классическом стиле, с куполами, мраморными лестницами, лепными украшениями. Посреди Уайтхолла, напротив короткой и узкой улочки Даунинг-стрит, где обитает премьер-министр, застыл на могучем коне закованный в латы бронзовый всадник. Это герцог Кембриджский, сорок лет командовавший британской армией.

Уайтхолл упирается в Парламентскую площадь. На ней, а также внутри Вестминстерского аббатства и парламента, куда ни посмотришь — памятники. Большинство воздвигнуто в честь полководцев.

Да, культ тех, кто с мечом в руках укреплял мощь Британской империи, по сей день процветает на Альбионе.

«Комплекс сверхполноценности» наглядно проявляется в отношении к иммигрантам из бывших колоний Альбиона. Вот дословный рассказ человека, с которым я познакомился, побывав в «Арлингтон хауз» Это ночлежка для бездомных на севере Лондона.

Флит-стрит

«Мне сегодня повезло — попал сюда! Поделиться опытом?

Если вы хотите получить койку, надо прийти часов в двенадцать дня. К трем у «Арлингтон хауз» уже очередь на целый квартал. Сотни мужчин, и все оборванные, в стоптанных башмаках, небритые. Пускать начинают в пять, а через час швейцар вывешивает табличку: «Мест нет». Бездомных в Лондоне почти в десять раз больше, чем коек в ночлежках.

Вы просите, чтобы я рассказал о себе. Ладно. Зовут Асаф Джилани. Я пакистанец, мне тридцать один год. Приехал в Лондон из Карачи восемь лет назад. Поступил в университет на физический факультет. Окончил его, но устроиться никуда не мог: цветного не хотели брать. Лишь спустя почти год нашел работу — стал разносчиком газет. И это после университета! Но через десять месяцев меня и оттуда уволили.

Другой работы нет. Поэтому отказался от комнаты, которую снимал. Где я ночую? Чаще всего под мостом «Чаринг кросс» на набережной Темзы. Рядом стоит на приколе шхуна «Эспаньола». В ней — шикарный ресторан. Однажды ради любопытства я поглядел на меню, оно вывешено у входа: семга в вине, лобстер-термидор… Из ресторана по вечерам доносится музыка, смех.

В «Эспаньоле» ужинают богатые туристы. А потом для контраста они нередко наведываются под мост. Когда ко мне в первый раз подошли — это была группа шведов — и стали фотографировать, я разъярился. Но постепенно привык.

Под «Чаринг кросс» не всегда хватает места. Тогда я сплю на скамейке в парке или прямо на тротуаре, подстелив газеты.

Прошлой зимой мне никак не удавалось попасть в ночлежку или хотя бы устроиться под мостом. А погода стояла отвратительная: сырая, промозглая. Настроение у меня было ужасное, хоть бросайся в Темзу. И я решил позвонить «добрым самаритянам». Есть в Лондоне такое общество. Члены его круглые сутки дежурят в соборе святого Стефана и отвечают на телефонные звонки отчаявшихся, одиноких людей, утешают их.

Я набрал номер 1610. Трубку снял мужчина. Он спросил, что случилось, что меня угнетает. У него был приятный мягкий голос. К собственному удивлению, я взял и рассказал о своей жизни. Мужчина ответил: «Я понимаю, вам сейчас нелегко. Но все изменится к лучшему, поверьте. И обязательно приходите к нам, мы подробно поговорим. Считайте, что у вас появился друг».

Я, конечно, в общество не пошел. Но после звонка стало легче на душе. В кои веки услышал доброе человеческое слово!

…Вы считаете, что внутри это здание еще более мрачное, чем снаружи? Да, здесь грязно, через щели в стенах и разбитые окна врывается ветер. А плата за ночь немалая — пятьдесят пенсов. И все-таки я радуюсь, когда попадаю сюда — лучше, чем коротать ночь на улице!

Пойдемте, я покажу комнату. Вот моя кровать — одна из двенадцати, которые стоят тут. А это мое имущество. Оно нехитрое: мыльница, зубная щетка и полотенце. Надеюсь, вы извините, что я вас ничем не угощаю, единственное, что могу предложить, — вода из-под крана.

Мрачную картину я нарисовал? Но я цветной! Между прочим, добрая половина обитателей ночлежки — выходцы из Азии и Африки.

Как-то я нес газеты в редакцию «Дейли мейл». В проходном дворе меня остановили трое парней. Не сказав ни слова, они начали меня избивать. А убегая, крикнули: «Так будет с каждым черномазым». Я с трудом добрался до больницы.

Вы слышали о погроме на Брик-Лейн? В этом районе живут бенгальцы. Ночью там появилась группа парней. Они врывались в дома, ломали мебель, били людей.

У меня на Брик-Лейн есть знакомый. Он сказал: «Это только начало, я уверен. Дальше будет еще хуже».

Попадался ли вам в лондонском банке клерк с темным цветом кожи? Зато грузчики, которые таскают на почтамте мешки с посылками — одни цветные. Убирают мусор и подметают улицы тоже цветные. Нас берут лишь на грязную работу. А если иммигрант занимает равную с белым должность, то платят ему гораздо меньше.

Вы были рано утром на центральном рынке Лондона «Смитфилд»? Там полно цветных. Они приходят не за свиными окороками или индюшками, а чтобы купить по дешевке отходы. Из отходов можно что-то приготовить. На всех желающих их не хватает, поэтому очередь занимают с ночи, как в нашу ночлежку.

Домовладельцы часто отказываются сдавать комнату тем, кто приехал из Индии, Пакистана, Кении, Уганды. Замечали на домах объявление: «Только для европейцев»?

Кое-кто даже требует выбросить темнокожих из Англии. Мы будто бы отнимаем у англичан работу и жилье, да и вообще грозим растворить великую британскую нацию. Это расистские призывы. Но власти смотрят на них сквозь пальцы. А нас, между прочим, в стране почти два миллиона…

Будь моя воля, давно бы вернулся домой. Но где взять деньги на дорогу?..»

Асаф не докончил рассказ, у него начался приступ кашля. Я побежал за водой. В туалете кран был сломан. На первом этаже — та же история. Тогда я рванул дверь, на которой красовалась табличка: «Директор».

— Что вам угодно? — Из-за стола поднялся стопроцентный британский джентльмен — дородный, холеный, с седыми висками.

— У одного из ваших постояльцев сильный приступ. Нужен стакан воды.

Джентльмен с удивлением поднял брови: по таким пустякам его беспокоят? Потом молча забарабанил по столу пальцами, видно, взвешивал, каким способом выставить «нахала» за дверь. Пришлось показать удостоверение иностранного корреспондента. И вот я уже протягиваю Асафу стакан. Его зубы стучат по стеклу, он дрожит, лицо в поту.

— Извините, что доставил вам столько хлопот, — с трудом произносит он.

Мы договорились встретиться на следующий день. Но когда я пришел в «Арлингтон хауз», на его кровати сидел другой. Не знает ли он, где Асаф Джилани? Мужчина пожал плечами.

Асафа не было ни через два дня, ни через неделю.

Что с ним случилось? Не смог наскрести пятьдесят пенсов, чтобы заплатить за ночлег и спит теперь под одним из мостов на набережной Темзы, где облюбовали себе пристанище сотни безработных? Но тогда почему не подошел к ночлежке и не предупредил меня? А может быть, взял у кого-то в долг и вернулся на родину? Тоже маловероятно: кто даст в долг нищему «азиату», разве что такие же, как он, но те сами без гроша в кармане. Не попал ли в больницу с очередным приступом, либо — еще хуже — его снова жестоко избили?

Они требуют увеличения пенсий

Не знаю. Директор ничего не смог ответить мне, и я больше не видел Джилани.

Но в последнее время такие, как он, стали все громче поднимать голос, не желая быть гражданами второго сорта. Властям не понравился этот ропот, ведь темнокожий нужен им как не только дешевая, но и покорная рабочая сила. Они решили наказать иммигрантов с помощью неофашистов. Весной восемьдесят первого число нападений на «цветных» возросло в три раза по сравнению с предыдущим годом.

Иммигранты — забитые, униженные, не видящие света в конце туннеля безысходности — решили ответить на силу силой. И в лондонском квартале Брикстон, застроенном тесно прижавшимися друг к другу домами африканцев, дали отпор расистам.

Искра, вспыхнувшая в столице, зажгла пожары по всей стране. Начались необыкновенные для Англии события.

Языки пожаров высветили острейшие проблемы Британии. И не одну лишь проблему расизма. Рядом с темнокожими встали «истинные» англичане, которых правительство, по его уверениям, защищало от «цветной опасности». Их вывели на улицу безработица, нищета, отвратительное жилье.

Особенно много среди «бунтовщиков» было юношей и девушек. Неудивительно: 800 тысяч английских безработных моложе двадцати пяти лет. Впрочем, ту же мрачную картину можно наблюдать по всей Западной Европе. Люди, едва начавшие самостоятельную жизнь, у которых вроде бы все впереди, — поколение отверженных, они никому не нужны. Потому среди подростков так много самоубийц. Потому молодые студенты и рабочие выходят на баррикады.

«Жарким летом» восемьдесят первого года на глазах у всех сгорел образ Доброй Старой Англии. На газонах в великолепных лондонских парках бились в агонии люди, их кровь «портила» изумрудную траву. Всегда вроде бы преисполненная чувства собственного достоинства «Таймс» истерически визжала: «Так им! Бей их!» — и отводила целые полосы фотографиям избиений и драк.

А куда делась невозмутимость британских полицейских?! С перекошенными от злобы физиономиями они набрасывались на мальчиков и девочек, опускали на их головы тяжелые дубинки. Впрочем, дубинки, как и сабля, нагайка, уходят в прошлое: в Англии изобретен генератор, который вызывает вибрации воздуха, и люди по соседству с ним испытывают одновременно страх и острую боль. Если они находятся слишком близко от генератора, у них начинается кровоизлияние.

Однако генератор — дело будущего, пусть и недалекого. А пока «бобби» идут на молодежь с пластиковыми бомбами, водяными пушками, нервно-паралитическим газом «си-эс».

Теперь уже Англии не вернуть славу «тихого оазиса» Запада, эдакого уютного уголка, где царят терпимость и джентльменство, любовь к порядку и законопослушание. Перемена историческая, пожалуй, не меньшая, чем в свое время утрата титула «мастерской мира»!

Как сочувствовали «жарким летом» лондонские газеты предводительнице консерваторов Маргарет Тэтчер: бедняжка спит по три часа в сутки, побледнела, осунулась! Но толку от трудов премьерши не было: она пыталась тушить пожары отнюдь не с помощью брандспойтов. Открыла специальные тюрьмы для зачинщиков беспорядков. В спешном порядке провела испытания двух видов водяных пушек для разгона демонстраций — у какой струя сильнее — и пустила их в бой. Представила на рассмотрение парламента закон: если человек после команды полицейского «разойдись!» остается на месте, то он считается преступником.

Депутаты Вестминстера совершенно серьезно обсуждали и другие суперважные вопросы. Не стоит ли ввести порку бунтовщиков, которые моложе восемнадцати лет? Не сократить ли число яслей и детских садов; это заставит матерей бросить работу, и их места займут молодые люди? Заодно можно убить второго зайца: жены будут сидеть дома и семейные устои окрепнут.

В общем, «кормчие» Альбиона оказались во власти «имперской психологии».

Эта «психология» тяжелой ношей давит и на государственных мужей, определяющих внешнюю политику.

…В 12.30 утра я часто приезжал в Форин офис. За статуей герцога Кембриджского на Уайтхолле сворачивал в арку. Показывал пропуск полицейскому и двигался дальше. Метров через сто — новая проверка документов. Наконец машина попадает во двор массивного темно-коричневого здания со скульптурами античных богов на фасаде.

Раньше здесь размещалось министерство колоний. Потом его поглотило министерство по делам Содружества наций. А позже последнее объединилось с Форин офисом и стало министерством иностранных дел и по делам Содружества наций.

Внутри поистине имперский размах. Широкая лестница затянута бордовым ковром. С потолка свисают массивные хрустальные люстры. За витринами — регалии и медали сотрудников Форин офиса. Стены в красочных панно, пол в мозаике.

На видном месте в зале, где проходят брифинги (пресс-конференции для иностранных корреспондентов), — портрет генерала Джорджа Кэннинга, секретаря Форин офиса в начале XIX века: руки по-наполеоновски сложены на груди, металлический блеск в глазах. Под стать генералу другие бывшие секретари, портреты которых развешаны на стенах.

За длинным столом собираются пятнадцать — двадцать корреспондентов и восемь — десять сотрудников отдела печати Форин офиса. Тот, кто ведет пресс-конференцию, сидит во главе стола.

Дальше начинается настоящее состязание. Задача журналистов — узнать хоть что-то новое, интересное, а «мидовцев» — не сказать ничего лишнего.

Правда, иногда эмоции прорываются наружу даже у официальных лиц. Например:

— Между прочим, Уганда была нашей колонией целое столетие. А теперь они хотят, чтобы мы выступали в роли просителя!

И все-таки выступать подчас приходится.

В Лондон прибыл министр по делам нефти Саудовской Аравии. Его встречали торжественней, чем глав ведущих индустриальных государств. Газеты широко комментировали не то что каждое его слово — жест. Я наблюдал на пресс-конференции, как заискивали перед ним британские представители, как они радостно заулыбались, услышав обещание министра «подумать, что он может сделать для Англии в том случае, если ее поведение будет этого заслуживать». Казалось, будто строгий учитель разговаривает с нерадивым учеником. Что ж, нефть стала такой указкой, которая приводит в трепет английских «школьников»!

Но хотя британский лев теперь нередко машет хвостом перед теми, на кого недавно грозно рычал, он отнюдь не спешит уходить из кенийских джунглей, раскаленной Сахары, нагорий Шри Ланки — там есть чем поживиться!

Ночной взломщик

Питер Катьявиви не спал. Он лежал с закрытыми глазами, а мысли блуждали в прошлом.

Южноафриканская охранка повально арестовывает его товарищей. Он скрывается, переезжает с места на место, но постоянно в тревоге: сейчас придут за ним. Тогда, четырнадцать лет назад, у него и началась бессонница…

Мрачное кирпичное здание — тюрьма. Холодные стены, от которых несет сыростью. В этой камере, прикованный цепью к четырем заключенным, он провел два года…

Воспоминания сменяют друг друга. Лагос, учеба в нигерийском университете. Возвращение на родину. Он становится одним из руководителей СВАПО[11]. Включается в борьбу, но вскоре получает приказ — открыть в Лондоне первое в Западной Европе представительство СВАПО.

Питер пытался возражать:

— Мои товарищи воюют на фронте, героически гибнут, а я уеду за тридевять земель!

В ответ услышал:

— Тебе поручено важное дело. А что касается фронта, то он и в Лондоне.

Катьявиви не поверил, решил — утешают. Однако сам убедился в справедливости этих слов.

Восемь лет он трудился в Англии, рассказывая правду о трагической судьбе своей страны. В Намибии, лежащей на юго-западе Африки, хозяйничает ЮАР. Африканцы работают на белых господ батраками, посыльными, чистильщиками обуви…

Однажды раздался скрип входной двери. Спустя секунду — дала себя знать выработанная в подполье реакция — Питер осторожно ступал по ковру. Распахнул занавеску, отделяющую прихожую от спальни, и увидел мужчину с отмычкой в руках. Застигнутый врасплох, взломщик бросился к двери.

— Возможно, он хотел меня убить, — Питер слегка заикается. — Мне не раз пытались заткнуть рот. Подкладывали в машину бомбу, по счастливой случайности она взорвалась раньше, чем я сел за руль. Я знаю, кто организовывал эти бандитские акции — южноафриканская охранка. Помните Морриса?

Это имя известно в Англии. Хотя Майкл Моррис старался держаться незаметно.

— Внешность у него была заурядная, одежда неброская. И номер снимал средний, — вспоминал позже портье отеля, где остановился гость.

Однажды, вооружившись фотокамерой «Кэнон» и телеобъективом, Моррис отправился на прогулку по столице. Спустя полчаса он добрался до посольства ЮАР. Там проходил митинг протеста против режима апартеида. И иностранец забегал по площади, защелкал фотоаппаратом.

Причина его суетливости стала ясна, когда одна из участниц митинга закричала, показывая на «туриста»:

— Это шпион! Остерегайтесь его!

Газеты опубликовали рассказ женщины. Она училась в университете в Кейптауне, где и познакомилась с Моррисом. Майкл участвовал в собраниях студентов, приходил в общежитие.

Представлялся как бывший студент, ныне художник. А когда полиция арестовала учащихся — противников расизма, то главным свидетелем обвинения на суде выступил Моррис. Оказалось, что «художник» работает на ДОНС — департамент национальной безопасности ЮАР, а попросту секретную службу.

— Это страшный человек, — сказала женщина. — Чтобы добыть информацию, он готов пойти на что угодно. Я даже боюсь называть свое имя, настолько он опасен.

Морриса разоблачили. Правда, он успел побывать в университетах Лондона, Манчестера и Йорка — составлял там досье на иммигрантов из ЮАР. Спустя месяц после приезда в Англию, Моррис убрался восвояси.

Но по-прежнему шпионская сеть Претории раскинута по Британским островам. Особенно активны агенты ДОНС в Лондоне: именно здесь много организаций, объявленных вне закона в ЮАР, здесь живут и южноафриканские коммунисты, вынужденные покинуть свою родину.

Долгое время шпионской сетью руководил Джон Смит. В прошлом он занимал высокий пост в южнородезийской полиции. Обосновавшись в Англии, Смит возглавил Деловое информационное агентство — прикрытие для штаб-квартиры ДОНС.

…На следующее утро после ночного вторжения Катьявиви обратился в полицию. Три часа он ждал, пока его примут. Наконец с ним соблаговолили поговорить. Едва Питер начал рассказ, как сержант перебил:

— Мы вряд ли сможем вам помочь.

— Но кто защитит меня в Англии от преступников, если не полиция?!

Сержант лишь ухмыльнулся в ответ.

Среди тех, кто ворвался в Лондоне в квартиру южноафриканского патриота Алекса Мумбариса, были помимо агентов ЮАР сотрудники «Сикрет интеллидженс сервис». Сам Мумбарис находился в тюрьме в Претории по обвинению в террористической деятельности. Налетчики искали документы для открывающегося в ЮАР процесса над борцами против расизма.

Незадолго до этого из лондонской штаб-квартиры «Движения против апартеида» было похищено досье с адресами и номерами телефонов членов организации. В грабеже участвовали джеймсы бонды обоих государств.

Газеты сообщали, что министерству внутренних дел и уголовной полиции Англии известны и имена южноафриканских агентов, и их планы. Однако не было случая, чтобы шпионов привлекли к ответственности или выслали из страны. Более того: «Сикрет интеллидженс сервис» снабжал Майкла Морриса дополнительными материалами на иммигрантов из ЮАР.

Чем это объясняется?

Три миллиарда фунтов стерлингов вложили британские монополии в экономику ЮАР. Южноафриканскому рабочему платят чуть ли не в десять раз меньше, чем английскому, и владельцы компаний получают такие барыши, которые и не снились им дома.

Лондон расхищает также несметные сокровища Намибии: алмазы, уран, серебро, медь, каракуль. Про Намибию не зря говорят, что она находится в руках ЮАР, но в кармане западных монополий.

Своими природными ресурсами Британия никогда не обходилась, однако раньше ее выручали колонии. Теперь же страны юга Африки — одна из немногих оставшихся «отдушин», и Лондон судорожно за них цепляется. Как и за Фолклендские острова.

…Под грохот фанфар отчаливает от берега грозная армада. Какие пышные имена на стальных боках ее кораблей: «Бесстрашный», «Непобедимый», «Готовность»! Напутствуя их, глава правительства прославляет железную волю королевы. На толпы провожающих обрушиваются потоки конфетти. А кто это приветственно машет рукой с борта фрегата, неужели сын королевы? Он самый, принц собственной персоной отправляется в плавание, чтобы, согласно заявлению Букингемского дворца, «выполнить свой долг».

Это хроника событий не 1816-го, а 1982 года. Военные корабли, на одном из которых отплыл принц Эндрю, двинулись защищать Фолклендские (Мальвинские) острова от высадившихся там аргентинских войск.

Миллионы англичан удивлялись и даже негодовали: зачем? Они толком и не слышали о затерянных в Южной Атлантике островах, которые, оказывается, уже полтора века британская колония.

Забота о живущих там «братьях по крови» — выходцах из Шотландии? Что-то до этого Лондон ее не проявлял. На Фолклендах не было даже питьевой воды, островитяне собирали дождевую. Не было ни средней школы, ни больницы, ни радио, ни газет. Отсутствовали приличные дороги. Люди бежали с архипелага, на нем осталось лишь тысяча восемьсот жителей — на полторы тысячи меньше, чем пятьдесят лет назад. За свое полуторавековое господство Англия не вложила в экономику Фолклендов столько, сколько она стала выбрасывать за один день военных столкновений с Аргентиной!

Может быть, дело в шестистах тысячах овец? Но овечья шерсть — слишком высокая цена за гибель английских парней.

Раздавались и серьезные предупреждения. «Опасно думать назад, живя вперед» (профессор Ф. Нортедж), «Ни на какой машине времени не вернуться в колониальный век» (видный общественный деятель Г. Шаффер), «Англии не нужен еще один фронт, Ольстера более чем достаточно» («Морнинг стар»).

Однако эти голоса потонули в громе пушек, грохоте военных оркестров и криках ура-патриотов.

И вот уже члены кабинета единогласно решают отправить в Южную Атлантику очередной фрегат. А депутаты-тори оглашают одобрительными возгласами палату общин, когда там принимают резолюцию об эскалации военных действий…

Оставалось только нарядить решение правительства и парламента в одежды всеобщего одобрения. Потому газеты запестрели воинственными призывами: «Покажем британскую мощь!», «Разнесем их посудины в щепки!», «Не отдадим нашу колонию!» Телевизионные экраны заполнили могучие эсминцы и боевые самолеты. Военная тайна? Важнее поднять в англичанах дух патриотизма.

В торжественной обстановке проводились «фолклендские аукционы». Распродавались памятные вещи, связанные с конфликтом. Газеты обошла фотография счастливого обладателя перчаток, в которых принц Эндрю управлял вертолетом над Южной Атлантикой.

В пропагандистском зеркале Тэтчер выглядела новоявленным адмиралом Нельсоном, который выигрывает битву при Фолклендах, или по меньшей мере герцогом Веллингтоном.

В разгар войны в Лондон прибыл госсекретарь США Хейг. Он с удивлением обнаружил на всех стенах резиденции премьера портреты одноглазого адмирала.

— Я распорядилась снять их из министерств, — объяснила Тэтчер, — Прежде чем начинать очередное заседание кабинета, мы внимательно смотрим на картины.

Команда политической примадонны: «Полным ходом в прошлое!» — изображалась как пример государственной мудрости. А сама война — кровопролитная и жестокая, в двенадцати тысячах километров от дома — как справедливая и благородная.

Нужна была и «эстетическая пропаганда». Лишь один штрих: в военных действиях против Аргентины участвовала художница-баталистка. Она по заказу Лондонского имперского музея отображала на полотнах, как из морской пучины, словно Афродита, возрождается величие Британии.

Имперской болезнью старались заразить и двадцать семь тысяч английских солдат, воевавших на архипелаге. Им внушали, что они отдают жизнь за «поруганную честь» родины.

А с сомневающимися не церемонились. Тэтчер заявила, что репортажи и комментарии некоторых корреспондентов «играют на руку врагу».

Осудили даже Чарлза Дарвина. Он побывал в 1833 году на Фолклендах, и в его «Записках о путешествии на «Бигле» есть строки: «К нашему великому удивлению, мы обнаружили, что тут развевается английский флаг. Полагаю, что оккупация этих мест едва ли была отмечена английской прессой, однако, как нам стало известно, вся Южная Атлантика бурлит по этому поводу… Сами острова имеют довольно жалкий вид: здесь нет ни одного деревца, тем не менее местоположение придает им важное значение для мореплавания».

Из-за этой записи в дневнике усопший Чарлз Дарвин попал в тот же список «предателей», что и здравствующие англичане, которые не аплодировали бойне.

Моральный пресс сработал. 84 процента жителей Альбиона поддержали военную авантюру. Политические акции правящей консервативной партии взлетели.

Это почувствовала на себе Анджела Румбольд. Умер депутат от одного из южных районов Лондона, и там прошли дополнительные выборы в парламент. Прошли при полнейшем превосходстве миссис Румбольд, она заткнула за пояс всех представителей сильного пола от других партий. «Это победа курса тори!» — воскликнула новая депутатша, вытирая слезы радости.

Но верила ли миссис Румбольд и лидеры ее партии в собственные сказки? Конечно, нет. Ими двигали далеко идущие расчеты.

Прежде всего военно-стратегические. Для НАТО это была отнюдь не странная, а полезная война. Помните Гернику? Там гитлеровские генералы испытывали бомбы, которые потом применяли в походе на Восток. Американцы отрабатывали на крестьянах Вьетнама напалмовое и химическое оружие. А Фолкленды стали испытательным полигоном натовского вооружения, прежде всего ракетного, которое «может пригодиться в конфликте с русскими». «Освободив» архипелаг от аргентинцев, Лондон превратил его в мощный натовский форпост: построил на нем крупный военный аэродром, разместил свой гарнизон, численность которого куда больше всего населения островов. И к тому же официально объявил Фолкленды своей колонией.

Потомки адмирала Нельсона решили также продемонстрировать свою твердость «третьему миру», то есть развивающимся странам: не вздумайте следовать примеру «зарвавшейся» Аргентины!

И, наконец, выстрелы на Фолклендах предотвратили взрыв в самой Англии. А он назревал. Взрыв возмущения правлением консерваторов. Заброшенный остров оказался для Лондона так же кстати, как колодец заблудившемуся в пустыне.

Что ж, из этого колодца удалось хлебнуть немало для восстановления сил.

«Кабинет тори раздул невиданный ажиотаж шовинизма», — констатировала западногерманская «Вельт». И добавила: «Если бы правительство даже захотело, оно не смогло бы смягчить своей жестокости в отношении Аргентины». Почему? «При создавшемся климате ни один руководящий деятель не решился бы выступить с другой оценкой происходящего».

Любопытное признание: «не решился бы». Вот какого размаха достиг в те месяцы рецидив имперской болезни!

…Получение прибылей. Военные интересы. Защита своих последних оплотов. К этим «трем китам», на которых зиждется политика западных государств в Азии, Африке, на Ближнем Востоке, следует добавить четвертый, уже чисто английский — «имперскую психологию».

Однако даже переплетение этих субъективных и объективных факторов не всегда, а точнее, все реже и реже, приносит успех.

…Многие годы представительство СВАПО находилось в крохотной комнате в доме на Оксфорд-стрит. Но когда однажды я набрал знакомый номер телефона, то услышал:

— Они переехали в Сити.

Катьявиви с гордостью водил меня по новому офису. Просторные помещения. В шкафах и на полках — книги об Африке. Есть и советский еженедельник «Новое время», и издаваемая АПН газета «Совьет уилкли», и журнал «Новости Намибии», который выпускает представительство СВАПО в Англии.

— За два года подписчиков на наш журнал стало в семь раз больше, — сообщил Питер. — Наше дело пользуется все большей поддержкой в мире. В результате у нас постоянно прибывает работы. Поэтому мы перебрались сюда.

Питер показал выполненную на ткани карту Африки, которая появилась в его кабинете:

— Карту сделали в Намибии. Видите, на ней нет ЮАР. Это карта независимой Африки. Таким скоро будет наш континент!

Быть или не быть?

В Англию пришло рождество. Праздничная суета, службы в церквах и соборах, посулы государственных мужей, предсказания астрологов… Люди обмениваются поздравительными открытками и подарками, украшают елки. Блещут кулинарным мастерством хозяйки, они готовят традиционные блюда: жареная фаршированная индейка с гарниром, пудинг с изюмом, сладкий пирог. Экономисты подводят итоги роста цен и доходов компаний, печать определяет фильм года, спортсмена года, банкротство года.

А еще, как писала «Дейли миррор», «англичане пытаются ответить на сонм вопросов, которые крайне трудно решить».

Правда, первый вопрос, связанный с Новым годом, жители столицы стали задавать еще… весной: будет ли елка на Трафальгарской площади? К декабрю началась настоящая бомбардировка письмами правительственных учреждений и газет. «Не повторится ли история, когда, экономя электроэнергию, елку вообще не зажгли?» — волновались лондонцы.

История не повторилась. Елка, правда, поменьше, чем в доброе старое время (рядом с колонной адмирала Нельсона она похожа на Гулливера, попавшего к великанам), лампочки на ней горят тускло, но всего этого лондонцы стараются не замечать.

На торжественной церемонии, посвященной открытию елки, присутствует посол Норвегии: дерево уже какой год подряд присылает муниципалитет Осло в благодарность за помощь Англии норвежцам в последнюю мировую войну. Церемония транслируется по телевидению. В этот день и в последующие хор мальчиков исполняет рождественские гимны.

Но почему тревожно озираются те, кто приходит на Трафальгарскую площадь, почему с подозрением смотрят на каждого, у кого в руках портфель или сверток? Почему вокруг елки так много — нет, не Дедов Морозов — полицейских?

Дело в том, что и тут англичанин задает себе почти гамлетовский вопрос: быть или не быть сегодня взрывам? Их грохот заглушил мелодии рождественских гимнов и треск хлопушек. Взрывы чаще всего устраивают североирландцы, которые считают, что лишь таким способом можно привлечь внимание к Ольстеру.

Кризис там продолжается второе десятилетие. Белфаст — столица Северной Ирландии — похож на средневековый город: центр, обнесенный частоколом и сторожевыми вышками, открывается утром, вечером же доступ туда запрещен. Угрюмые остовы взорванных домов, которые и не думают восстанавливать. Заколоченные витрины. Пустые, словно тюремные, дворы. Обгорелые кирпичные стены, вдоль и поперек исписанные лозунгами: протестанты угрожают католикам, те — протестантам. Повсюду патрули, солдаты с карабинами.

Печальную славу приобрели североирландские «эйч-блоки». Одиночные камеры. Прогулки, газеты, книги запрещены. Как и посещение родственников. Зато предостаточно пыток, оскорблений, унижений.

Раз, два, три, четыре,

Откройте эйч-блоков двери.

Пять, шесть, семь, восемь,

Вашей помощи просим.

Такую считалку распевают маленькие дети в Белфасте. Но Лондон не собирается открывать двери казематов.

Поют в Белфасте и другую песню — героическую, с красивой мелодией, ольстерский вариант нашего «Орленка» — о североирландском парне, казненном англичанами.

Ранним утром, в тюрьме Маунтджой

Ни вздоха, не скрипнут двери.

Только шаги, команда: «Стой!»

Вывели Кевина Бэрри.

А было ему восемнадцать.

Но, смертную горечь почуя,

Воскликнул: «Прошу, расстреляйте!

Как воин погибнуть хочу я».

И долго его пытали:

«Скажи имена нам, лэд!»[12]

Но губы его прошептали

Одно только слово: «Нет».

Сколько сегодняшних кевинов бэрри замучено в эйч-блоках!

Вернувшись из Белфаста в Лондон, не замечаешь особой разницы. Тут тоже раздаются взрывы, воют сирены бронетранспортеров и санитарных автомобилей. К примеру, новогодним «подарком» стала бомба, заложенная около гигантского универмага «Сэлфриджез» на главной торговой магистрали Оксфорд-стрит. По случаю рождества в витринах магазина выставили восковые фигуры героев произведений Диккенса. Каждая витрина — мастерски сделанная сценка из книги. За день до рождества, 24 декабря, возле универмага взорвалась бомба. Она ранила пять человек, искорежила дома. И уничтожила витрины. Чудом сохранилась лишь фигура Оливера Твиста. Целехонький Оливер сидел на мостовой среди обломков елок и осколков разноцветных лампочек.

Перспектива отправиться на тот свет никого не привлекает. Поэтому, получив новогоднюю посылку, англичанин десять раз спросит себя и своих знакомых, не бомба ли там, и лишь потом начнет осторожно открывать ее. Поэтому он стороной обходит автомобили без водителя: они запросто взлетают на воздух. По этой же причине у елки на Трафальгарской площади собирается меньше зрителей, чем когда-то, — где скопление народа, там опаснее.

Правда, людей с копилками в руках стало на площади больше. Надписи на копилках вопрошают: «Не дадите ли что-нибудь для бездомных?», «Вы помните о больных туберкулезом детях?», «Не проявите ли участия к престарелым?» Каждый бросает в копилку сколько может.

На рождество бросал несколько фунтов, пока был жив, и Поль Гетти, нефтяной магнат, считавшийся самым богатым человеком планеты. Каждый год на своей вилле в южном графстве Саррей миллиардер, нарядившись в меховой кафтан — он изображал Санта-Клауса — и напевая рождественскую песенку «Джингл беллз», бесплатно поил чаем и угощал печеньем пятьдесят сирот. На большее число гостей якобы «не мог потянуть». Да и для этих пятидесяти угощения до последней минуты бывало под вопросом: Гетти всякий раз раздумывал, не отказаться ли ему от затеи.

В рождество, о котором я пишу, долго колебался и Карл Арволд, судья одного из районов Лондона: как поступить с миссис Хантер? У женщины не было денег, чтобы купить подарки своим детям, и она украла игрушки. Наконец судья освободил ее. «Пусть мать проведет праздник в кругу семьи», — великодушно объявил сэр Арволд. О гуманности других судей ничего не было слышно, хотя каждый день сообщалось о кражах елочных украшений, которые стали по карману далеко не всякому.

Но владельцам магазинов нужны покупатели. А кто им поможет под Новый год, если не Дед Мороз?

Этот Санта-Клаус стоял на Оксфорд-стрит. Красный меховой тулуп, капюшон, длинная белая борода, мешок на плече. Однако в руках у него отнюдь не дед-морозовский атрибут — плакат «Приходите в магазин «Эванс».

— Тринадцатый год подряд я надеваю в рождество тулуп, — сообщает мне Санта-Клаус.

— Вы по профессии актер?

— Да. Но театр, где я выступал, закрылся, и я остался без работы. Поэтому, если раньше исполнение роли Деда Мороза было для меня дополнительным источником дохода, то сейчас это единственная возможность хоть что-то заработать.

— Почему вы стоите на улице?

— Санта-Клаусы у прилавков магазинов, на представлениях у елки на Трафальгарской площади получают гроши. А ходячие рекламы вроде меня — чуть больше…

Новый год принес разные вопросы: достойные Шекспира по своему драматизму и не стоящие выеденного яйца, настоящие головоломки и до удивления простые. И неожиданные. Ну как не оказаться застигнутым врасплох в следующей ситуации: семья в праздничном настроении приходит в зоопарк, а на воротах висит объявление: «Вы принесли корм для зверей?»

Мама в растерянности роется в сумочке. Папа — в карманах. Но, увы, кроме носовых платков, пудреницы и денег, ничего не находят. Десятилетний сын укоризненно качает головой: что ж вы, родители, не то берете с собой? А четырехлетняя дочка пускается в отчаянный рев.

Папа бежит к администратору и выясняет: еда для животных настолько подорожала, что пришлось резко сократить рацион. Звери голодают, недавно сдох тигр. На помощь властей администрация не надеется, а на любителей животных рассчитывает. Ходят упорные слухи, что посетителя, не захватившего с собой кусок свежего мяса, скоро вообще не будут пускать в зоопарки.

Зверям некуда деться, они заперты в клетках. Люди же в рождество спешат в лондонский аэропорт Хитроу. Тут толчея, сумятица, давка. Триста тысяч человек улетели из Англии отмечать праздник в другие края: Грецию, Швейцарию, Францию.

— Такое впечатление, будто удрала вся страна. Даже собак забирают с собой. А раньше сколько народа приезжало к нам в рождественские дни! — вздыхает служащий Хитроу.

Неразбериха, колебания, тревожные слухи. Но иногда удается получить ясный и определенный ответ на самый что ни на есть гамлетовский вопрос. Экономисты в своих прогнозах уверенно предсказали: быть в Англии дальнейшему росту инфляции, хотя она и так уже «перешла на рысь», быть усилению экономического спада, падению курса фунта стерлингов. «Последние годы были мрачными в истории Великобритании, однако наступающие будут не лучше», — делает вывод Национальный институт экономических и социальных исследований…

Я сознательно не уточнил, когда встречали это рождество: в последние годы оно каждый раз проходило в такой обстановке — тревожной и отнюдь не веселой.

Да, атмосфера на Британских островах меняется на глазах. Уходят прежняя отлаженность жизни, былая невозмутимость англичан. И разве сохранишь самоуверенность, ежели страна забыла, что такое успех, если к ней накрепко приклеен ярлык «Больной человек Европы»!

Сто двадцать лет назад Англия была самой могучей промышленной державой, она давала больше 50 процентов мировой добычи угля, имела половину мирового торгового флота и четверть всех паровых котлов. Теперь по доходу на душу населения она скатилась на двадцатое место, далеко отстав от своих бывших колоний — Канады и Австралии.

Все это сказывается на внешней политике Англии, в том числе на европейском континенте. Тем не менее и в отношении стран Европы дает себя знать «имперская психология».

Разные мотивы двигали консерваторами, когда они в 1972 году надели на Британию хомут ЕЭС. Прежде всего забота о большом бизнесе, получившем возможность свободно передвигать капиталы внутри «Общего рынка». Но была еще и надежда вернуть Англии хотя бы часть ее прошлого величия. Лондон планировал верховодить в сообществе, опираясь на свой ядерный потенциал (Англия — вторая ядерная держава Запада), особые отношения с США и финансы Сити («Таймс» призывала превратить Сити в «Уолл-стрит ЕЭС»).

Планы, честолюбивые планы. Безжалостный ветер времени давно разбил их о скалы реальности. Тем не менее кое-кто продолжает пропагандировать членство Англии в ЕЭС. Бизнесмены выступают с речами, консервативная пресса — со статьями. Хит вкушает перед телеобъективом «континентальный завтрак». А внук Уинстона Черчилля, депутат-тори, снова и снова повторяет, что его дедушка был проевропейцем.

Англичанина пугают в случае разрыва с «Общим рынком» неминуемым экономическим крахом, будущим одиночеством Британии, наконец, тем, что «русские заинтересованы в выходе нашей страны из сообщества, дабы ее ослабить».

Ослабить? Но если бы Англия вышла из ЕЭС, произошло бы как раз обратное. Страна стала бы экономить немалые средства, поскольку прекратились бы ее огромные взносы в фонд сообщества. Уменьшилась бы армия безработных. Цены продолжали бы, конечно, нестись вверх, но уже не настолько стремительно.

Раньше бельгийские и французские домохозяйки, отправляясь на уикэнд через Ла-Манш, везли обратно полные сумки сливочного масла, которое стоило в Англии раза в два дешевле. Это масло не было английским в прямом смысле слова. Оно (и еще многие продукты) поступало на Британские острова практически беспошлинно из Австралии, Канады, Новой Зеландии, других стран Содружества. Вступив в ЕЭС, Британия приняла обязательства по единой сельскохозяйственной политике и отрезала себя от дешевого продовольствия стеной высоких таможенных пошлин. А так как страна обеспечивает себя продуктами лишь наполовину, она стала покупать их втридорога у членов «Общего рынка». И бельгийские домохозяйки уже не спешат рано утром в субботу к паромам, пересекающим пролив.

Многие англичане ставят вопрос принципиально: наша экономика не в состоянии конкурировать в рамках замкнутой группировки с более сильными партнерами — ФРГ и Францией, поэтому пора перестать гнаться за эфемерным господством по ту сторону Ла-Манша и подумать о действительных нуждах страны. Даже миллиардер Ротшильд предрекает: «Если мы не одернем себя и не покончим с мыслью, что мы одна из самых богатых, самых влиятельных и важных стран в мире, — другими словами, с мыслью, что королева Виктория будто бы продолжает царствовать, — мы, вероятно, окажемся перед лицом еще более серьезных неприятностей».

Да, убежденность в собственном превосходстве становится на Британских островах все менее твердой. Тает и туман скептицизма в отношении связей с другими странами. В том числе и с социалистическими. Впрочем, это тема особого разговора, и к ней мы еще вернемся.

В Англии у меня постоянно возникали ассоциации с другим островом, где я до этого работал.

По Лондону ездят те же автобусы, что по Коломбо, — красные, двухэтажные и для своих габаритов удивительно юркие…

Некоторые здания на Альбионе точь-в-точь как в Коломбо. Виллы ланкийских богачей построены по типу домов в шикарных лондонских кварталах Мэйфейр или Белгравия, а парламент и сенат Шри Ланки — прямо близнецы государственным учреждениям на Уайтхолле…

«Made in Sri Lanka» — (Сделано в Шри Ланке) — читаю на коробках с чаем в «Цейлонском чайном центре» возле Пиккадилли и на масках, которыми торгует магазин ланкийских изделий около Трафальгарской площади…

Чаринг-кросс-роуд знаменита книжными магазинами. Особенно много здесь лавок букинистов. На этой же улице расположен «Фойле», крупнейший в мире книжный магазин.

Целый этаж «Фойлса» во власти географической литературы. Нигде я не видел столько книг о Шри Ланке! Почти все написаны англичанами. Многие авторы провели там десятилетия.

Листаю увесистый том, посвященный еще одному острову в Индийском океане, на котором довелось побывать. О Мальдивской республике — миниатюрном соседе Шри Ланки — в мире издано десятка два книг, и авторы почти всех тоже англичане. Мальдивы, как и Шри Ланка, долгое время были британской колонией.

Правда, другому соседу Шри Ланки, и тоже бывшей колонии Лондона, в магазине отведен целый отсек. Неудивительно! Индия — гигантская держава. Интересно, совпадает ли мое впечатление о ней с тем, что пишут англичане?

Эскалатор опускает с третьего на второй этаж. «Лунная пыль», «Космическая одиссея 2001 года», «Пески Марса». В Коломбо я бывал в гостях у автора этих книг Артура Кларка, замечательный фантаст давно покинул Лондон и поселился там…

Навстречу по Кентиш-таун-роуд неторопливо движется приземистый круглый человечек в саронге[13]. Он останавливается у витрин, подолгу разглядывает товары. Ба, да это Сильва!

Сильва был хозяином дома в Коломбо, где я жил. Он возглавлял компанию по производству каучука и отнюдь не бедствовал. Тем не менее первого числа каждого месяца хозяин появлялся на пороге моей квартиры и начинал жаловаться: все дорожает, а у него трое детей, старшей дочери скоро выходить замуж, другой надо обновлять гардероб — растет как на дрожжах… Он сокрушенно вздыхал, подносил платок к глазам, якобы вытирая слезы. Я не перебивал, отлично зная, чем кончится очередное «выступление», — Сильва предложит увеличить плату за квартиру.

Я отказывался, и мы вступали в долгое объяснение. Победу, как правило, одерживал квартиросъемщик — нельзя же каждый месяц все больше раскошеливаться! — однако где-то раз в полгода и мне приходилось уступать.

Но на лондонской улице мы, забыв о прежних препирательствах, бросились навстречу друг другу. А потом целый вечер провели в ресторанчике «Wine Cellar». Ресторанчик соответствует своему названию «Винный погреб»: спускаешься по крутым ступеням, садишься на деревянную скамью, и официантка, одетая в простой крестьянский наряд, ставит перед тобой бокал с бургундским, или бужеле, или бордо, или шабли, и при мерцании свечей, под тихую медленную музыку ты не спеша, маленькими глотками пьешь чудесное холодное вино.

Но я почти не чувствовал вкуса вина: забыв обо всем, внимал рассказу о Шри Ланке…

Так случилось, что в самолете, который держал курс в Коломбо, моим соседом оказался англичанин.

— Летите на Цейлон? — осведомился он.

— Да.

— Впервые?

— Впервые. А вы?

— Я был там последний раз лет двадцать назад, — сосед пыхнул трубкой. — У меня там плантация чая. Есть и дом. Вернее, был. Все было. А теперь… Вам, конечно, известно определение: «стало собственностью государства»? — Он усмехнулся. — Недавно мой знакомый посетил Коломбо. Говорит, все неузнаваемо изменилось. Вот и лечу, хочу сам убедиться.

О прежних порядках англичанин вспомнил буквально в первую же минуту после приземления. Таможенники попросили его распаковать саквояж.

— Ну и ну! — принялся сетовать джентльмен. — Раньше обладателя британского паспорта тут никогда не досматривали. Где то время, когда мы называли Цейлон «райским островом»!

То время продолжалось полтора столетия, с 1796 года, когда Британия захватила Цейлон. Сыны Альбиона превратили остров в своеобразную теплицу под открытым небом, в которой выращивались ценные тропические культуры — кофе, чай, каучук, беспощадно грабили его богатства.

Но так было раньше. Для кого же теперь Шри Ланка «райский остров»?

3. Среди вечного лета

Немного истории

Темно-зеленый океан сливается на горизонте с небом слепящей голубизны. К кромке прибоя подступают кокосовые пальмы, упруго покачивающиеся на ветру. Влажный песок великолепного пляжа блестит под лучами солнца.

Да, природа не обидела вечнозеленый остров. Как не согласиться с пышными титулами, которыми наделяли его на протяжении тысячелетий! Для арабов он был «Серендиб» — «Благословенный остров», для греков «Тапробана» — «Берег бронзовых пальм». И сейчас в книгах, статьях, рекламных проспектах страна именуется «Жемчужиной Востока».

Ее сегодняшнее название взято из далекой древности, так с гордостью нарекли свой край местные жители (в переводе Шри Ланка — «Прекрасная земля»), и это имя вернули ему после освобождения.

На прекрасную землю с давних пор зарились любители поживиться за чужой счет, ее богатства притягивали как магнит. Привлекало и то, что Шри Ланка лежит на пересечении морских (а теперь и авиационных) путей из Африки, Азии и Австралии, Тихого океана и Атлантики. Как писал еще в XIII веке знаменитый итальянский путешественник Марко Поло, он «не знает ни одного другого, так удачно расположенного острова». Иноземцы рвались сюда, понимая, что, завладев Цейлоном и имея сильный флот, можно контролировать Индийский океан.

Первыми — в начале XVI века — появились португальцы: близ Коломбо к берегу пристала эскадра во главе с сыном вице-короля Лоренцо Д’Альмейда. Островитяне дружелюбно встретили гостей, устроили по случаю их приезда пир, вырезали герб Португалии на каменной глыбе у входа в гавань.

Европейцы тоже широко улыбались цейлонцам. Но за их улыбкой стояло нечто иное, чем радость новому знакомству. Не случайно король Португалии, получив весть о высадке его солдат, немедленно сообщил римскому папе, что он «открыл» Цейлон. И папа, в свою очередь, отнюдь не случайно решил организовать в честь этого события грандиозную процессию, которая 21 декабря 1507 года прошла по улицам Рима.

Далеко идущие планы были у короля и папы. И вскоре португальцы сбросили маску: перестали играть роль приветливых веселых моряков. Обманывали, подкупали, натравливали цейлонских феодалов друг на друга.

Населению за все приходилось платить налоги: за выращивание кокосовой пальмы, за охоту на слонов, за добычу драгоценных камней, за лодку, ружье, собаку… В руки португальцев перешла торговля корицей, а она высоко ценилась на европейских рынках как изысканная приправа к пище.

Колонизаторы обращали «язычников» в свою веру. Тех, кто отказывался, крестили насильно. Часто на службу к португальцам шли люди, которые, по их собственным словам, становились христианами не по доброй воле, а по желанию грабить соседа.

Цейлонцы много раз восставали. Но силы были неравны. До сих пор в музеях и храмах сохранились каменные плиты с изображениями кровавых побоищ: солдаты в шлемах и латах убивают безоружных людей.

В северном и западном районах португальцам удалось закрепиться, на восток же они не добрались. Поэтому Голландия — новая восходящая звезда — начала борьбу за Цейлон с города на востоке — Баттикалоа, того самого, где, как, наверное, помнит читатель, есть поющие рыбы. Политики из Амстердама надеялись превратить эту естественную гавань в свою опорную крепость. Кроме того, их привлекали сокровища восточного города, который с VII века торговал с персами, арабами, китайцами. Купцы увозили оттуда ценные лекарственные травы, павлиньи перья, пряности, жемчуг.

В 1602 году у входа в Баттикалоа бросил якорь корабль «Бребис». На берег спустился его капитан Джордж ван Шпилберген.

Первый месяц он провел в Баттикалоа. Затем направился в глубь страны, в город Канди, где находился дворец короля Вимала Дхарма. Неторопливо и важно вышагивали слоны, на спинах которых раскачивались украшенные золотом паланкины. Каждый час (!) навстречу высокому гостю отправлялся специальный посланник его величества. Он доставлял Шпилбергену фрукты и сладости, осведомлялся о здоровье. Вимала Дхарма в знак особой милости встретил адмирала у входа в приемный зал. Представил своей супруге, показал коллекцию оружия, самолично водил по храмам Канди.

Лишь когда начались переговоры, Шпилберген понял, почему ему оказывают роскошный прием. Король прямо заявил, что надеется с помощью Голландии избавиться от португальцев. Такой поворот событий вполне устраивал адмирала. Договорились быстро: голландцы изгоняют Португалию, а за это король разрешает им построить военные укрепления.

Без сомнения Вимала Дхарма был патриотом своей страны. Но, желая избавиться от одних угнетателей, он допустил роковую ошибку, обратившись за помощью к другим.

О планах Голландии и о ее тайном договоре с цейлонским королем узнали португальцы. В Баттикалоа поспешил их главнокомандующий. Он соорудил по последнему слову военного искусства внушительную крепость с высокими каменными стенами, сторожевыми башнями, амбразурами. Обнес ее глубоким рвом с подъемными мостами. Для охраны форта из Коломбо прибыл гарнизон отборных солдат.

Но это ничего не могло изменить. Голландия была уже сильнее, ее армия завладела фортом и вскоре навсегда выбила соперника с острова.

Португальская община, между прочим, по сей день сохранилась в Баттикалоа. В ней примерно восемьдесят потомков тех, кто когда-то обосновался в крепости. Члены общины соблюдают португальские обычаи и традиции, носят национальную одежду, ходят в католическую церковь. Говорят между собой на португальском языке. По крайней мере, они так считали до приезда из Коломбо главы дипломатической миссии Португалии в Шри Ланке.

Встреча началась с выступления дипломата. Когда он произнес первые фразы, слушатели с недоумением переглянулись: на каком языке он говорит, не самозванец ли?

Потом наступила очередь дипломата удивленно пожимать плечами. Язык его «соотечественников» представлял собой смесь давно устаревших португальских выражений с сингальскими и тамильскими словами. А произношение! Оно не имело ничего общего с португальским. Пришлось прибегнуть к услугам переводчика.

О колонизаторах напоминает не только португальская община. Откроем телефонный справочник любого крупного города Шри Ланки. Самые распространенные фамилии португальские: Перейра и де Сильва. Много и голландских: Ван Лангенберг, Джонкласс, Кёлмейер…

От своих предшественников голландцы отличались, пожалуй, лишь тем, что более планомерно грабили остров. Прежде всего они провели всеобщую перепись населения. Затем обложили податями всех крестьян. Ввели смертную казнь за несданную палочку корицы, за порчу деревьев, за сбор каучуковой коры без разрешения. Одна из площадей в Коломбо до сих пор именуется «Островом рабов»: на ней была тюрьма, куда на ночь отправляли рабов нидерландской Ост-Индской компании, в том числе цейлонцев.

Остров переходил из рук в руки: к французам, опять к голландцам и, наконец, к англичанам.

Сколько раз британские полки прятались за стенами форта в Баттикалоа от народного гнева! Казалось, что могут сделать топоры и самодельные копья против пушек и ружей хорошо обученных солдат? Однако англичанам приходилось все трудней. И наступил день, когда у стен крепости собрались тысячи людей. Радостными возгласами, музыкой встретили они спуск чужеземного флага.

4 февраля 1948 года Цейлон был объявлен независимым государством. Однако Лондон навязал стране конституцию, по которой она оставалась британским доминионом. Официальным главой по-прежнему была королева Елизавета Вторая, продолжала действовать английская парламентская система. По условиям «договора об обороне» на острове находились английские войска. На британской военной базе в восточной бухте Тринкомали дымили крейсеры и эсминцы, из амбразур форта выглядывали стволы орудий, на скрытом в зелени аэродроме садились истребители и бомбардировщики.

С прошлым Цейлон окончательно порвал в 1972 году, когда был провозглашен Республикой Шри Ланка. Мне повезло, я оказался очевидцем этого.

В Коломбо обычно просыпаются с первыми лучами солнца, когда еще ощущается ночная прохлада, еще легко дышится. Но 22 мая веселый шум доносился с улицы часов с пяти. Выйдя из дома, я сразу попал в нарядно одетую толпу. Все поздравляли друг друга, дарили цветы, сладости, фрукты. Взрывались традиционные хлопушки.

В Коломбо

Обращаю внимание на маленькие саженцы. Неужели они выросли за одну ночь? Мне объясняют, что «новоселы» появились сегодня повсюду. В Шри Ланке есть традиция: сажать деревья, чтобы они напоминали потомкам о важном событии.

Людской поток двигался к крупнейшему залу города «Наварангахалле». Народ запрудил улицы, и тем, кто ехал в машинах, не оставалось ничего другого, как оставить автомобили и тоже идти пешком. Однако в половине первого все были на своих местах. В ложе для прессы наиболее расторопные репортеры заняли места с ночи.

Плотный широколицый мужчина поднялся на трибуну. У него в руках большая синяя папка.

— Это же Тиллекаратне! — удивленно воскликнул сидящий рядом журналист.

Спикера Стэнли Тиллекаратне нелегко узнать. Где его черная мантия, белый завитой парик и прочие незыблемые атрибуты спикера? Где массивная булава, которую вносили, когда он появлялся в зале? Тиллекаратне одет в обычный костюм. Впрочем, так и должно быть: отныне на смену парламенту пришла Национальная Государственная Ассамблея, а он стал ее председателем.

Открыв папку, Тиллекаратне подписал вложенный в нее документ — новую конституцию страны.

Я посмотрел на часы: 12.53. Секунда в секунду то самое время, которое, по предсказанию астролога, наиболее благоприятно для провозглашения республики! А астрологам на острове верят. Скажем, ни одна свадьба не проходит без них. Родители отдают дочь замуж в том случае, если совпадают гороскопы ее и жениха. Гороскоп — путеводитель и для государственных мужей. Премьер-министр нередко назначает выборы и распускает парламент после консультации с астрологами.

Уильям Гопаллава встал со своего места тоже точно по графику. Раздалась протяжная мелодия национального музыкального инструмента — трубы из морской раковины — и дробь барабанов. В притихшем зале отчетливо прозвучали слова: «Я обязуюсь твердо хранить верность Республике Шри Ланка и честно исполнять все обязанности президента».

С тех пор над государственными учреждениями развевается флаг республики, а на здании муниципалитета виден герб Шри Ланки.

Дары Ратнадвипы

С давних пор Цейлон славился сапфирами, аметистами, топазами, рубинами. На Востоке его часто именовали «Ратнадвипа» — «Остров самоцветов». Еще в VI веке до нашей эры царь Соломон посылал сюда корабли за украшениями для своей супруги Шебы.

Как доводилось читать в сказках «Тысяча и одна ночь», здесь побывал Синдбад-мореход. Вернувшись, он с восторгом рассказывал своему владыке Харуну ар-Рашиду о сокровищах тропической страны.

Цейлонские драгоценности приводили в восхищение греческого мудреца Птоломея, китайских пилигримов.

А вот еще одна цитата из «Книги» Марко Поло: «Самые дорогие и самые красивые рубины родятся тут; нигде таких не родится; водятся здесь сапфиры, топазы, аметисты и много всяких дорогих каменьев. Самый красивый в свете рубин у здешнего царя; такого никто не видел, да и увидеть трудно; он вот какой: в длину он с пядь, а толщиною в человеческую руку. На вид самая яркая в свете вещь, без всяких крапин, и красен, как огонь, а дорог так, что на деньги его не купить».

Марко Поло сообщает, что один из правителей Востока предлагал царю за рубин целый город. Однако властитель ответил: ни за какие сокровища не отдам его.

О минералах Шри Ланки можно написать романы, которые по занимательности сюжета не уступят «Лунному камню» Уильяма Уилки Коллинза. К примеру, о сапфире, обнаруженном в 1907 году в местечке Курувита. После гранения и шлифовки он весил 466 каратов (пять каратов — один грамм). Когда в Каире его за баснословную сумму приобрел американский миллиардер Джон Морган, казалось, у сапфира наступит спокойная жизнь. Морган хранил небесно-голубой камень в бронированном сейфе, у которого днем и ночью дежурили трое полицейских с автоматами наперевес. Позже миллиардер передал драгоценность музею естественной истории в Нью-Йорке. И в 1964 году камень был дерзко украден. На ноги подняли все сыскное управление Соединенных Штатов, опытнейшие детективы отправились на поиски грабителей. Сейчас сапфир вновь украшает экспозицию музея.

Ныне на одних полицейских уже не надеются. Электроника, светочувствительные элементы — все пускают в ход! А знаете, какой способ охраны придумали на выставке драгоценных камней в Стокгольме? В витрину с экспонатами поместили… трех змей. Эту «операцию» проводил шведский специалист по змеям Уле Рузенквист. «Мы подобрали самых смертоносных, быстрых и ядовитых змей. Причем целую неделю мы их не кормили, чтобы они были в форме», — делился опытом Рузенквист.

…На острове раньше существовала традиция — каждый уважающий себя город ежегодно устраивал ярмарку, стараясь перещеголять других товарами, изделиями своих мастеров.

Власти местечка Ратнапура, что в ста километрах юго-восточнее Коломбо, тоже хотели попасть в число «уважаемых» и решили организовать ярмарку. Но чем могла похвалиться Ратнапура? Промышленности у нее не было, рис и кокосы не отличались от тех, что росли повсюду. Разве что драгоценными камнями? Их находили очень часто. И самоцветы стали единственным товаром на ярмарке.

Как-то на нее заглянул мелкий торговец из города Галле, некий Леббе. По дешевой цене он купил дюжину грязных неотделанных камней. Вернувшись домой, отдал их в обработку. Один минерал оказался прекрасным «кошачьим глазом». Предприимчивый мавр (потомок арабов) не терял времени даром. Быстро продал свое хозяйство и перебрался в Ратнапуру. Там появились его копи и мастерские по гранению камней. Леббе был не только деятельнее, но и удачливее других. Вскоре разнеслись слухи о сказочных богатствах Ратнапуры, В середине XIX столетия поток людей хлынул в цейлонский Эльдорадо. Началась «золотая лихорадка». Кое-кто из переселенцев действительно стал обладателем состояния, однако большинство так и не «нащупало жилу», их сыновья и внуки по сей день таскают со дна ям породу.

В 1850 году Леббе основал фирму «О. Л. Макам-Маркар» и открыл магазин драгоценных камней. Постепенно масштабы Ратнапуры перестали удовлетворять его, и он переехал в Коломбо. При сыновьях Леббе фирма начала обзаводиться агентами в Европе, на Ближнем Востоке. Именно ей принадлежали звездный сапфир «Чудо Азии» с мерцающей в глубине светлой звездой, сапфир «Гигант Востока» весом в 500 каратов, сапфир «Голубая царица». Это крупнейшая в Шри Ланке компания по купле и продаже драгоценных камней…

У меня был в Ратнапуре хороший знакомый. Его звали Бхачи Мавахана. Модно одетый, он держался уверенно, любил показать свою эрудицию. Впрочем, ему было что показать: Мавахана владел пятью языками, хорошо знал симфоническую музыку. Как он обрадовался, когда я привез ему из отпуска пластинки Чайковского! И поначалу мне даже не очень верилось, что в семнадцать лет Бхачи ушел из дома работать на копи, что он долгие часы возится вместе со старателями в холодной жиже на дне принадлежащей ему шахты.

Бхачи настоящий фанатик драгоценных камней, фанатик в хорошем смысле этого слова. Его отец владел чайными плантациями и оставил солидный капитал. Знаете, что сделал Мавахана с наследством? Продал плантации, на вырученные деньги купил самоцветы и создал в Ратнапуре музей драгоценных камней.

В музее собраны все существующие на острове минералы. И хотя его содержание обходится Бхачи в шесть-семь тысяч рупий в год, а цена на новый самоцвет выражается подчас в пятизначной цифре, тут не берут платы за вход.

Некоторым посетителям мало одного дня, чтобы изучить экспозицию, и Бхачи отдает им свой дом, а сам перебирается в двухкомнатную квартиру при здании музея.

Он охотно показал мне, как добывают драгоценные камни.

Навесы из пальмовых листьев. Под каждым — яма метров пять длиной и четыре шириной. Она довольно глубокая. Проходит секунд пятнадцать, прежде чем металлическая чаша с глухим стуком опускается на дно. Рабочие загружают ее илламом — серо-коричневой породой, и вскоре чаша наверху. Шурф укреплен бревнами. Зачем? Чтобы земля не осыпалась и не смешивалась на дне с гравием, в котором могут быть драгоценные камни.

На шахте человек десять — в набедренных повязках, с блестящими от пота телами. Кое у кого я заметил длинный ноготь на мизинце правой руки. Оказывается, так удобнее разрыхлять землю и отбирать минералы.

Трое старателей работают на дне ямы. Двое вращают ворот. Остальные пересыпают иллам в плетеные корзины с маленькими отверстиями в дне и, поставив на плечи, несут к реке. Мы тоже пошли туда. Рабочий опускает корзину в реку, держит четверть минуты и поднимает. Перемешанный с водой гравий вытекает из этого своеобразного сита. Старатель заканчивает промывать породу. Корзина пуста.

— Обычная история, — замечает Мавахана. — Бывает, за недели, а то и месяцы ничего не удается найти. А потом вдруг — россыпь драгоценностей.

У соседней шахты творится непонятное. Рабочие стоят в стороне и возбужденно переговариваются. Один из них подходит к Мавахане и что-то произносит по-сингальски.

— Змея заползла в яму, — переводит Бхачи. — Вообще-то мы не боимся этой живности, умеем с ней быстро расправляться. Но для добытчиков нет зверя страшнее змеи: они верят, что именно ее образ принимает злая богиня драгоценных камней, которая приносит несчастье. Сегодня в шахте никто не будет работать.

При добыче камней, как в азартной игре, многое зависит от удачи, и среди старателей распространены суеверия. Поэтому в промысле никогда не участвуют женщины, считается, что у них «нелегкая рука».

Открытию новой шахты предшествует сложная процедура. Астролог тщательно исследует гороскопы старателей и решает, кто первым спустится на дно. Затем назначает время, когда это произойдет. За двадцать четыре часа до начала промысла рабочие, их жены и дети приступают к «пудже» — своеобразному жертвоприношению. Они несут фрукты и сладости в дар богу Ратнапуры и просят его быть милостивым.

Но вот подготовка окончена, сделан первый удар лопатой. Теперь начинается нелегкий труд в сырости, подрывающей здоровье. И единственная радостная минута у старателя та, когда, в последний раз промыв землю, он видит на дне корзины камни, которые так долго искал.

Особенно удачен промысел, если среди самоцветов попадается сапфир. Он бывает разных цветов, но наиболее ценный синий, один карат его стоит до двух тысяч долларов. Чем темнее окраска сапфира, тем выше его стоимость.

Еще более редок александрит. Его месторождения есть лишь в двух странах — Советском Союзе и Шри Ланке. Впервые минерал был обнаружен в 1842 году на Урале и назван в честь царевича Александра, который как раз в тот день достиг совершеннолетия. У александрита интересное свойство: днем он зеленого цвета, при искусственном освещении — фиолетового.

Старатели подарили мне на счастье «кошачий глаз» — камень с желтоватым отливом, внутри которого «играет» солнечный луч. Он действительно напоминает глаз кошки.

Одного из крестьян такой камень за считанные секунды сделал богачом.

…Кирименика встал в воскресенье в четыре утра. Хоть сегодня он поработает на своем огороде! А то все остальные дни с рассвета и до поздней ночи приходится трудиться на рисовом поле помещика и еле добираешься домой.

Огород невелик: шесть банановых пальм, манговые деревья да грядки с овощами, но ухода все равно требует, И подспорье в хозяйстве — попробуй на восемьдесят рупий в месяц прокормить пятерых детей, жену и мать!

Невеселые мысли проносились в голове крестьянина, перекапывающего землю.

Неожиданно лопата ударилась обо что-то твердое. Кирименика копнул чуть правее — тот же звук. Разрыхлил почву руками и поднял большой продолговатый камень. Часть его была отколота, видимо от удара лопатой, и ярко сияла, блестела в лучах восходящего солнца.

Кирименика поспешил в город к знакомому старику ювелиру. Путь был неблизкий, пока добрался, наступил вечер. На стук долго никто не отзывался. Но вот в окно высунулось сонное лицо.

— Что тебе?

— Я нашел камень и хочу показать его.

— Не мог, что ли, раньше прийти, — ворчал ювелир, открывая дверь.

От сонливости старика не осталось и следа, когда он увидел самоцвет. Вначале ювелир даже ничего не мог сказать и изумленно качал головой.

— Ему цены нет! — вырвалось наконец у него.

Находка произвела сенсацию: «кошачий глаз» весил свыше двух тысяч каратов!

В Шри Ланке популярна и другая история об этом самоцвете. В средние века жил-был принц. Он был честный и справедливый, и за это враги особенно ненавидели его. Семь раз пытались они убить юношу: заколоть кинжалом, отравить, сбросить в пропасти, но каждый раз ему удавалось спастись, — у него на руке был перстень с «кошачьим глазом», камнем, защищающим от злодеев. В конце концов принц благополучно стал правителем острова.

Не только в Шри Ланке верят в волшебное свойство самоцветов. О них написано еще в древних лапидариях — книгах о камнях. Это первые в истории человечества труды по минералогии.

Шотландская королева Мария Стюарт не расставалась с алмазом, надеясь, что он спасет ее от отравления. А король Иоанн Безземельный приказал сделать ему перстень с бирюзой, полагая, что бирюза предупреждает того, кто ее носит, о приближении болезни: меняет цвет, когда повышается или понижается температура тела. До сих пор чудодейственную силу предохранять от заболевания раком приписывают топазу и желтому циркону, от туберкулеза и порока сердца — сапфиру, от болезни почек — изумруду и зеленому циркону.

У некоторых камней дурная слава. В том числе у опала, он будто бы приносит несчастье. Так считалось до XIX века, пока королева Виктория не объявила, что она начала носить украшения с опалом. Королевой двигала отнюдь не смелость, она делала рекламу своим копям в Австралии.

Много драгоценных камней добывают в Ратнапуре (включая уникальный сингхалит, он попадается только в этих местах).

Но сокровища не всегда доставались государству.

…Мерцающий свет факелов выхватывает из темноты фигуры артистов. В красочных нарядах танцуют они между столиками. Музыка оркестра перекликается с шумом океана. Сюда, в фешенебельную гостиницу «Маунт Лавиния», по воскресным вечерам приезжает знать. Из «мерседесов», «премьеров», «фордов» чинно выходят респектабельные господа, выплывают дамы, увешанные массивными украшениями, благоухающие дорогими парижскими духами.

Затем на открытой веранде у океана начинается «барбекью» — ужин, во время которого повара на огромном мангале готовят цыпленка тандури, тающую во рту рыбу сир, шашлык на вертеле. Каждое блюдо делается на глазах и по вкусу того, кто его заказал: одному — острее, другому — поджаристей, третьему — «с кровью». На столах только что сваренные омары и разрезанные на половинки тропические фрукты авокадо.

В ресторане «Маунт Лавиния» в воскресные вечера всегда можно было встретить спортивного вида мужчину средних лет. К нему обращались с неизменным почтением:

— Господин Салех, не посидите ли немного с нами?

— Дорогой Фарук, о старых друзьях нехорошо забывать. Удели мне, пожалуйста, несколько минут.

Но Фарук Салех далеко не каждого удостаивал своим вниманием. Он умел держать марку менеджера роскошного отеля — любимого в прошлом места отдыха самих генерал-губернаторов. Этот пост Салех занимал пятнадцать лет. Кроме того, в городе знали, что постоянный партнер Фарука по теннису — миллионер, что менеджер запросто, без приглашения, наведывается пить чай к другому «денежному тузу».

Салех считался влиятельным человеком. Кто мог подумать, что когда-нибудь его положение поколеблется? И как гром среди ясного неба грянула весть: Фарук Салех арестован.

Это событие не связали с приездом в Коломбо американского кинопродюсера Шелтона Прайса. А связь оказалась самая непосредственная.

Американец уверял, что снимает рекламный фильм о Шри Ланке. Однако на съемочной площадке он не появлялся. Вместо этого сутками пропадал в клубе «Капри». Пил итальянское вино, беседовал с завсегдатаями клуба. Позже Прайс расскажет журналистам, что его насторожила прекрасная осведомленность некоторых членов «Капри» о драгоценных камнях.

«Кинопродюсер» не расставался с объемистым портфелем из крокодиловой кожи. Нет, не сценарий будущего фильма был в нем, а данные о контрабандистах. Прайс — сотрудник международной полицейской организации «Интерпол» уверенно шел по следу, который привел его от «Капри» в «Маунт Лавинию».

За помощью к «Интерполу» ланкийские власти обратились не случайно: резко возрос незаконный вывоз драгоценностей из страны. Их переправляли в бандеролях с книгами, в тросточках почтенных джентльменов, в тюбиках с зубной пастой, в одежде и обуви. Сапфиры даже вдавливали в глаза живых омаров, которые шли на экспорт.

Миловидная девушка принесла на таможню вроде бы обычную посылку — пачки чая. Что может быть лучшим подарком из Коломбо? Однако чиновнику в аэропорту посылка показалась тяжеловатой. Вскрыв ее, он обнаружил свыше двухсот аметистов, топазов, гранатов. Стоимость «подарка» превысила триста тысяч долларов.

В такой же посылке с чаем таможенники спустя четыре дня «выловили» драгоценностей на двести пятьдесят тысяч долларов.

В обоих случаях почерк, говоря языком криминалистов, был идентичен. Как и адрес: Гонконг. Стало ясно, что подпольный вывоз направляется из одного центра. И на остров прибыл Шелтон Прайс.

Ему удалось раскрыть крупный международный синдикат контрабандистов. Центр синдиката находился в Коломбо, отсюда по воздуху и морю — но всегда тайком — самоцветы доставляли в Сингапур, Таиланд, Гонконг. В этих странах был больший выбор ланкийских минералов, нежели в самой республике! А Гонконг не зря полушутливо именовали «музеем драгоценных камней Шри Ланки».

Камни часто попадали в домик с облупившимися стенами на улице Вадкон-роуд в Бангкоке. Кто мог предположить, что в этой развалюхе скрывают бесценные сокровища? Тем не менее именно в ней, неподалеку от «китайского города», находился транзитный пункт украденных драгоценностей: после сортировки и шлифовки их пускали в продажу.

Оборот синдиката ежегодно составлял около двухсот миллионов долларов. Наряду с профессиональными контрабандистами в него входили и «любители», в основном бизнесмены, дипломаты, государственные служащие. Среди них был и Фарук Салех. Местом встречи обычно избирали «Капри» или «Маунт Лавинию», в эти клубы, где собирались «сливки общества», постороннего не пускали.

В списке тех, кто незаконно торговал драгоценными камнями, оказался и бывший генерал-губернатор Цейлона Оливер Гунетиллеке, перебравшийся в Лондон. Прежнему верховному представителю британской власти предъявили семнадцать обвинений! Однако Гунетиллеке не приехал в Коломбо «по состоянию здоровья» и избежал суда.

Как добиться того, чтобы самоцветы приносили прибыль стране? И в Шри Ланке усилили таможенные ограничения. Создали государственную корпорацию драгоценных камней, она взяла под контроль промысел и добычу минералов. Стали регулярно проводить в Коломбо аукционы, доходы от которых идут в государственную казну.

На аукционе глаза разбегаются от обилия камней. Неудивительно: в Шри Ланке находят все минералы, за исключением алмазов и опалов; по их разнообразию (свыше сорока видов) остров уступает лишь Бразилии. Камни украсили бы любой перстень, кулон, ожерелье, серьги. Розовые и алые рубины. Угольно-черные ониксы. Сапфиры, аметисты, цирконы. Камни сверкают, переливаются всеми цветами радуги. Длинный и сложный путь отделяет эти чудесные гладкие кристаллы от извлеченных из земли минералов.

Огромное значение при обработке самоцветов имеют опыт, глазомер, твердость руки. В Шри Ланке этим искусством, как и торговлей драгоценностями, занимаются в основном мавры. Они настоящие волшебники своего дела. Рассказывают, что ланкийским мастерам удалось даже раскрыть секрет изменения цвета некоторых камней. Они могут превратить дымчатый топаз в прозрачно-золотистый. Для этого топаз запекают в хлеб. Подвергаясь равномерному нагреву, он светлеет, приобретает редкую и очень красивую окраску. Агаты варят в меде и серной кислоте, получается необычный черный камень с белыми прожилками. Но окраска самоцвета меняется только снаружи, если вы расколете его, то увидите природный цвет.

К сожалению, камни часто обрабатывают примитивным способом. Даже станком не назовешь приспособление для шлифовки — укрепленный на горизонтальной оси диск, который гранильщик вращает при помощи приводного ремня. В результате месяцы упорного труда уходят на отделку одного камешка, а качество шлифовки (оно проверяется по тому, как минерал отражает падающий на его поверхность свет) все равно не очень высокое. И на международном рынке за драгоценность не дают той цены, какую она заслуживает.

Однако «самоцветная индустрия» понемногу модернизируется. В Шри Ланку доставили японские станки. В центрах по обработке драгоценных камней молодых людей обучают этому искусству. В городе Эхелиягода построена фабрика по гранению и шлифовке.

Раньше владелец шахты оценивал добытый камень как можно дешевле. А продать старался за максимальную сумму. И получалось, что рабочих бессовестно обкрадывали — по договору, заключенному между хозяином и ими, старателю полагалось пять процентов от стоимости найденного камня. Найденного, а не проданного!

Нередко в день выдачи зарплаты хозяин бросал рабочему:

— Тебе сегодня ничего не полагается. То, что наработал, ушло на еду и жилье. Больно много ты ешь. А не нравится, можешь убираться!

Не сладко приходилось и старателю-одиночке. Если счастливчику попадался, скажем, самоцвет стоимостью в две тысячи долларов, ему никто из торговцев не давал и пятисот. Он мог обойти все магазины и лавки, и везде подтвердили бы назначенную цену: рука руку моет!

Теперь представители государственной корпорации следят за оплатой труда на шахтах, за тем, как устанавливается цена найденного камня.

…Встреча продавца и покупателя в магазине «Ювелирные изделия» превращается нередко в настоящий спектакль. И тот и другой спорят, убеждают, просят, размахивают руками, выходят за дверь, чтобы через минуту вернуться. Идет состязание в хитрости, опыте, красноречии, даже, если хотите, интеллекте. А попросту говоря, оба вовсю торгуются.

Но сколько раз бывало, что покупатель, считавший себя победителем, на поверку оказывался побежденным. Он думал, что выгодно приобрел золотое ожерелье. Однако прошло два-три месяца — и ожерелье потускнело. А потом и вовсе стало зеленоватого цвета. Ясно: золото фальшивое. Но попробуй получить назад деньги!

Ныне в Коломбо действует лаборатория, где каждый бесплатно проверяет подлинность купленной драгоценности и ее настоящую цену.

Бурные страсти бушуют в Шри Ланке из-за самоцветов. Ведь это не просто камешки, а драгоценные. Но дело и в другом — в процессах, которые происходят в стране. Чтобы яснее разобраться в них, возьмем, казалось бы, самую что ни на есть «прозаическую» область — сельское хозяйство.

«Дорога в рай — через чашку чая»

Едем из Коломбо в Канди. Где-то я прочитал: для чужестранца поездка в Канди — незабываемое событие, это как подарок ко дню рождения. Действительно подарок! За каждым поворотом, каждой скалой открывается новый вид — один прекраснее другого.

По этой дороге в разное время ездили по-разному. Португальцы предпочитали персидских скакунов. Англичане — паланкины. Наступление века техники было отмечено открытием в 1867 году первой железнодорожной колеи: Коломбо — Канди. Спустя сорок лет в столице появилось фыркающее и громыхающее чудовище — первый автомобиль, привезенный из Лондона.

Наша машина не фыркает и не громыхает, стрелка спидометра упорно показывает семьдесят миль — почти столько же, сколько на английском мотовее. И движение, как на Британских островах, левостороннее.

Дорога оживленная. Перед машиной, не обращая внимания на наши отчаянные сигналы, снуют пешеходы, петляют босоногие велосипедисты, тащатся телеги, разгуливают коровы, бегают собаки.

По обеим сторонам шоссе — хижины, у входа в них высятся горы кокосовых орехов, ананасов, грейпфрутов, бананов. До приезда в Шри Ланку я никогда не думал, что существует такое разнообразие бананов: зеленые, красные, желтые, длинные, маленькие, пузатые… У каждого сорта свой вкус, свой аромат.

Чем дальше Коломбо, тем реже встречаются дома. Вдоль дороги — ровные ряды высоких тонких деревьев, их светлые стволы похожи на наши березы. Это каучуконосы, или, по-другому, бразильские гевеи.

Кора гевеи в спиральных надрезах. По ним медленно стекает густой сок и тяжелыми каплями падает в чашечку — половинку кокосового ореха, привязанную к стволу. Сок, по-научному латекс, отправляют на каучуковые фабрики. Там в него добавляют кислоты, разливают в формы и высушивают в камерах. Так рождаются продолговатые листы каучука, из которого делают резину.

Сто лет назад гевея начала триумфальное шествие по Цейлону. В первую мировую войну спрос на каучук как на стратегическое сырье настолько возрос, что англичане получали баснословные прибыли, вывозя его отсюда. Дело в том, что климат Шри Ланки очень подходит этому экваториальному растению. Сейчас республика — один из основных экспортеров каучука, наряду с Малайзией и Индонезией.

Другая важнейшая культура — кокосовые пальмы. Первое письменное упоминание об этих деревьях содержится в цейлонской исторической хронике «Махавамса». Она повествует о сингальском короле, владевшем обширными кокосовыми плантациями.

Вот какую картину нарисовал русский писатель Иван Бунин, побывавший на Цейлоне в начале века:

«Дорога из Коломбо вдоль океана идет в густых кокосовых лесах. Слева, в их тенистой глубине, испещренной солнечным светом, под высоким навесом перистых метелок-верхушек, разбросаны сингальские хижины, полускрытые бледно-зелеными лопастями бананов, такие низенькие по сравнению с окружающим их тропическим лесом. Справа, среди высоких и тонких, в разные стороны и причудливо изогнутых темнокольчатых стволов, стелются глубокие шелковистые пески, блещет золотое жаркое зеркало водной глади, и стоят на ней грубые паруса первобытных пирог, утлых сигароподобных дубков».

В Шри Ланке кокосовая пальма — «дерево жизни»: она кормит, поит, укрывает и одевает людей. В пищу идет мякоть орехов. Из пальмовой древесины строят хижину и хлев для буйвола, листьями покрывают крышу.

Сок кокосового ореха богат витаминами. Когда пробуешь его в первый раз, остаешься равнодушным, но, привыкнув, уже не представляешь завтрак без этого кисловатого напитка. А в путешествии он просто незаменим, ничто лучше не утоляет жажду, в любую жару сок внутри ореха остается прохладным. Из сока пальмовых цветов делают тодди. По вкусу он немного похож на русский квас, но гораздо крепче; после двух стаканов голова начинает кружиться. Однако действие тодди быстро проходит.

Из скорлупы кокосовых орехов изготовляют домашнюю утварь: миски, чашки, ложки, а из листьев мастерят факелы. Цветы пальмы, согласно поверью, отгоняют злых духов, и они висят над постелью, в которой рождается сельский житель, и над могилой, где его хоронят.

Кокосовая пальма начинает давать плоды уже через пять-шесть лет после посадки. Урожай — двадцать пять — тридцать орехов с дерева. А собирают его раз в два-три месяца, то есть практически круглый год. Повсюду попадаются крытые грузовики, кузова которых заполнены серым волокном. Это койра — оболочка все того же «золотого орешка». Из нее вьют канаты и веревки, плетут циновки, маты. Не без помощи ланкийской койры изготовлены сиденья в «Жигулях».

Шри Ланка поставляет на внешний рынок больше койры, чем все остальные страны, вместе взятые.

Очень жарко. Даже при быстрой езде не чувствуешь прохлады. Откроешь окно — и в машину сразу врывается горячий и влажный ветер. А в «закупоренном» автомобиле еще труднее. Хоть бы на несколько минут оказаться в комнате с кондиционером или вентилятором!

Как по мановению волшебной палочки, впереди вдруг появляется длинное здание. Оно кажется особенно белым на фоне темно-зеленого ковра из чайных кустов, покрывающего склоны крутых холмов вокруг, а кое-где подступающего прямо к асфальту. На каменных воротах выведено: «Чайная фабрика Хакгалла».

Нас встречает молодой человек.

— В Шри Ланке есть поговорка: «Дорога в рай идет через чашку чая». Вы, наверное, знаете, что, по преданию, наш остров был земным раем, что здесь жили Адам и Ева. Так что, раз вы тут, отведайте «напиток богов», — весело командует он, взглянув на наши усталые лица.

После второго стакана холодного и удивительно вкусного чая чувствуешь себя другим человеком: свежим, сильным, готовым на любой подвиг. Достаю блокнот и начинаю расспрашивать.

Раманатхаму двадцать семь лет, однако он уже помощник управляющего.

Знакомимся с фабрикой и воочию наблюдаем, как происходит чудо — превращение ничем не примечательных листочков в лучший в мире чай. Чудо начинается с плантаций, разбросанных на десятки миль вокруг. На них работают сборщицы чая. Закрыв головы от солнечных лучей мешковиной, женщина обрывает побеги с кустов и быстрыми, автоматическими движениями бросает их в корзину, что висит за спиной. Собирают прежде всего молодые побеги — в них особенно много тонизирующих веществ.

Минуют годы, и я увижу, как собирают листья машины. Правда, произойдет это совсем в других местах — в совхозе «Лазаревское» на Кавказе. Кусты покажутся мне точь-в-точь такими же, как в Шри Ланке, что рассмешит специалистов, знаменитых чаеводов (среди них три Героя Социалистического Труда). Самый северный в мире чай выращивают и собирают десять тысяч человек. Им помогают машины «Грузия», каждая заменяет с десяток сборщиц.

В «Лазаревском» я не побывал на фабрике. А в Хакгалле провел на ней полдня. Там трудились одни мужчины. Двери и окна были распахнуты, и распространялся аромат как от огромной коробки с чаем.

Сначала листья вялят: они должны потерять часть влаги. В другом цехе их просеивают через сито и отправляют в особые помещения, где постоянно поддерживается высокая температура. Под действием окислителей они становятся из зеленых черными и приобретают запах. Затем листья сушат и сортируют. Весь процесс обработки продолжается три-четыре дня.

Раньше готовый чай отправляли в Лондон на Минсин-лейн — улицу чайных компаний. Теперь его везут в Коломбо на аукцион.

Зал торговой палаты похож на университетскую аудиторию: амфитеатром длинные скамьи и столы, в углу кафедра, за ней круглые настенные часы. Но на кафедре не профессор, а главный броукер. На скамьях вместо студентов — представители чайных компаний.

Броукер взмахивает молотком: «Раз, два, три». Молоток опускается.

Каждые 25–30 секунд заключается сделка. На аукционе в Коломбо продается чая больше, чем где-либо в мире. Ланкийские и зарубежные дегустаторы подбрасывают на ладонях темную рассыпчатую массу, пробуют ее на язык, нюхают, определяя качество чая, его аромат и крепость.

И вот океанские лайнеры, загруженные тяжелыми деревянными ящиками, уходят из Коломбо, Галле, Тринкомали во все концы света.

Чай не зря называли на Руси «добрым питием». Популярность его еще больше возросла в наш век, когда усилилась необходимость в энергичности, мобильности, быстроте реакции. Чай — естественный стимулятор, он подстегивает человека, не нанося вреда организму. Кофеина в «добром питии» как раз столько, сколько нужно для здоровья, витаминов же — почти полный набор.

Еще Конфуций утверждал, что чай — прекрасное лекарство. Недавно американские ученые провели эксперимент: кроликам вместе с едой давали чай. Эти кролики оказались более здоровыми, чем их сородичи, которых держали «на сухом пайке». По мнению советских врачей, чай может предотвратить атеросклероз, помочь в лечении лейкемии и других болезней.

Нелегко описать, как любят и почитают этот напиток в Шри Ланке. Это смогут представить себе, пожалуй, лишь те, кто бывал в Узбекистане, где почти на каждом перекрестке — чайхана. В Шри Ланке с чая начинается утро, работа, деловое свидание, им сопровождается ленч и ужин, его обязательно подают на торжественных приемах, свадьбах, футбольных матчах.

— К сожалению, настоящий цейлонский чай за пределами нашей страны почти никому не удается попробовать, — замечает Раманатхам. — Его смешивают с другими сортами, часто безвкусными.

Первые кусты привез сюда из Индии англичанин Джеймс Тэйлор. Жители острова посадили их в горах: чем выше растет чай, тем он вкуснее. С тех пор минуло сто лет. Нелегким трудом ланкийцев было создано главное богатство страны. Однако до сих пор ряд плантаций находится в руках либо британских компаний, либо местных помещиков.

…Среди великолепных чайных кустов разбросаны ветхие полуразвалившиеся хижины. В них — изможденные люди. Так начинается документальный фильм «Ситуация по типу Южной Африки», снятый лондонскими кинематографистами. Три недели они ездили по острову, изучая жизнь рабочих на британских плантациях. И без прикрас рассказали об этом.

Обычно сборщица чая зарабатывает около пяти рупий в день (меньше рубля). Но она не получит даже этого, если не выполнит норму — двадцать килограммов листьев за смену. Один килограмм составляет почти пять тысяч листьев. Не трудно сосчитать, сколько побегов должна сорвать женщина за день.

Кинокамера ведет нас внутрь лачуги. Там одна комната — темная, с дырами в стенах, с протекающей крышей. В ней двенадцать человек, в том числе грудные дети.

Вывод, сделанный авторами фильма, трагичен: «На британских чайных плантациях в Шри Ланке сложилась ситуация, которая даже хуже, чем в ЮАР, где, как известно, коренное население влачит жалкое существование».

Картину показали по английскому телевидению. В те дни я был в Лондоне и подтверждаю слова газеты «Гардиан», что фильм стал «бомбой мгновенного действия». Представитель крупнейшей чайной компании «Брук Бонд» выступил с заявлением: его фирма якобы стремится улучшить условия жизни своих рабочих.

Но когда один из журналистов попросил рассказать, в каких конкретных делах воплощается это «стремление», представитель «Брук Бонда» не смог дать вразумительного ответа. Зато о доходах фирмы сообщил без промедления: пятнадцать миллионов фунтов стерлингов в год. Со страниц английских газет не сходит реклама: леди и джентльмены, расположившись вокруг стола, наслаждаются чаем. Внизу подпись: «Раньше цейлонский чай был доступен лишь немногим. Теперь, благодаря «Брук Бонду», его пьет вся Англия».

А как ланкийские чаеведы относятся к фильму «Ситуация по типу Южной Африки»? В поисках ответа я отправился в «Цейлонский чайный центр» на Пиккадилли. Эта площадь знаменита световыми рекламами. Но тогда она была погружена во мрак. Потухла гигантская малиновая надпись «Пейте кока-колу!», перестали подмигивать огоньками кинотеатры и ресторанчики. В крупнейшем спортивном магазине столицы «Лилливайтс» покупатели на ощупь пытались определить качество товаров. На площади беспрерывно визжали тормоза — многие светофоры не работали, и Пиккадилли оказалась в царстве автомобильного хаоса.

Впрочем, не только Пиккадилли. Всей Англии вечера приносили почти полную темноту. Уменьшение поставок нефти арабскими государствами и стачка британских шахтеров привели к невиданному энергетическому кризису, о котором я уже писал.

Больше часа я блуждал по Пиккадилли в поисках «Центра», пока не убедился в бессмысленности этого занятия. Утром обнаружил, что он находится на углу площади, мимо которого я проходил раз десять. Открыл дверь, и мне показалось, что я опять на «Прекрасной земле». Слышу сингальскую музыку. Две смуглые девушки стоят за прилавком, на котором выставлены коробки с хорошо знакомыми названиями чайных плантаций: Дамбулла, Пусселава, Хакгалла. На стенах — орудия труда сборщиков чая.

Хозяин в зале дегустации — Питер Радж. Узнав, что я недавно приехал из Шри Ланки, Питер преображается: теряет свою официальность и, несмотря на черный фрак и бабочку, становится тем, кто он есть на самом деле — простым парнем, который очень скучает по дому. Питер вручает мне в подарок все сорта чая, которые у него есть. Как истинный ланкиец, с радостью принимает значок с изображением Красной площади и тут же прикрепляет его к фраку.

— Вам нравится ваша работа? — спрашиваю я.

— Раньше нравилась. А теперь нет. Разве я могу как следует рекламировать наш чай, если уже в четыре часа мы вынуждены закрывать «Центр» — к этому времени начинает темнеть. Когда с освещением все было нормально, мы устраивали по вечерам такие представления! На них специально приезжали из Шотландии, Уэльса… Я слышал, что дома тоже большие перебои с электроэнергией.

Да, энергетический кризис ударил и по Шри Ланке. Экономя топливо, там уменьшили число автобусов и такси, вдвое сократили потребление бензина.

— Между прочим, начало нефтяного кризиса в вашей стране совпало по времени с забастовкой плантационных рабочих. Вы знаете о ней? — спрашиваю я.

— Знаю. И одобряю ее: сборщики чая заслуживают гораздо большего, чем им дают владельцы плантаций.

— Вы смотрели фильм «Ситуация по типу Южной Африки»?

На дорогах Шри Ланки

— Конечно. Он оставляет гнетущее впечатление. «Брук Бонд» действительно выжимает из рабочих все соки. Но изменить что-либо трудно, нам эта компания не подчиняется. Больше того: в Лондоне на первых порах я несколько раз просил помочь мне, однако владельцы «Брук Бонда» наотрез отказывались. Они смотрят на «Центр» как на злейшего врага — мы государственная организация и неуклонно вытесняем их с нашего острова.

После чайной фабрики отправляемся дальше. Все выше забираемся в горы, и все прохладнее становится. Неожиданно ветровое стекло покрывается каплями.

— Дождь пошел? — спрашиваю я.

— Нет, тут просто такая погода.

Видимо, на моем лице столь ясно написано недоумение, что попутчики, усмехаясь, объясняют: в этом районе густой туман, поэтому кажется, будто идет дождь.

У жителей городка Бандаравелла, куда мы въезжаем, необычная для островитян одежда — толстые фуфайки, мешковатые, явно самодельные пальто. Не очень красиво, зато тепло.

Останавливаемся в рестхаузе «Сардиал». Рестхауз носит имя цейлонского Робин Гуда. Сардиал жил гораздо позже, чем атаман из Шервудского леса, — сто с небольшим лет назад, но он тоже грабил лишь богачей, а деньги отдавал беднякам. В этих местах было его пристанище. Пять тысяч английских солдат охотились за ним и не могли поймать — народ помогал своему герою. Однако в конце концов Сардиала схватили и привезли в Канди. Ослабевший от потери крови пленник был не в состоянии идти, поэтому его на носилках доставили к губернатору. Тот проводил допрос собственноручно и в присутствии целого отряда телохранителей: даже израненный, Сардиал внушал губернатору страх.

Здесь же, в этих местах, Сардиала казнили. Казнили тайком, темной ночью…

Удивительный остров! Такого богатства и разнообразия природы на небольшом участке суши (65,5 тысяч квадратных километров, приблизительно как Литва) не знают другие страны. Каждый час меняется пейзаж. Вот уже позади остались горы, сейчас нас обступает плотная стена джунглей.

Восточная часть не похожа на западную, где находится столица Коломбо. На смену стройным кокосовым пальмам и могучим эвкалиптам пришли разлапистые приземистые кактусы. Дома не стоят по обочинам дороги, а прячутся за высокими заборами. Люди передвигаются не в машинах, а преимущественно в запряженных буйволами повозках — в Шри Ланке нет лошадей и «лошадиные обязанности» выполняют буйволы. Поэтому их подковывают. Мы наблюдали, как три человека держали лежащее на земле со связанными ногами животное, а четвертый, тщательно примериваясь, прибивал подкову.

Впереди возникает указатель — кооператив «Ангодакандура».

Шри Ланка — аграрная страна, каждые шесть человек из десяти заняты крестьянским трудом. Однако еще недавно одни семьи вообще не имели земли, а другие владели сотнями, даже тысячами акров. Что оставалось делать беднякам? Арендовать крохотные участки и попадать в пожизненную кабалу к помещикам.

Но постепенно стала проводиться аграрная реформа, ограничивающая частные владения. Появились кооперативы.

В «Ангодакандуре» сто пятьдесят человек, в основном молодежь. Многие раньше не имели работы.

Первое время было трудным. У джунглей приходилось отвоевывать каждый метр земли, вырубая кустарники и деревья. Потом долгие месяцы почву обрабатывали мотыгами и лопатами. В один злосчастный день дикие животные вытоптали часть посева. В довершение всех бед пересох ручей, и люди остались без воды. Те, кто был послабее духом, не выдержали и уехали.

Теперь легче. Вырыли колодцы с чистой питьевой водой, построили хранилища для риса и овощей. Пока, правда, неважно с техникой.

Площадь фермы — четыреста акров. Землю кооператив арендует у государства, а урожай распределяет между членами хозяйства в зависимости от числа трудодней. Ухоженный скот, глинобитные побеленные домики под соломенными крышами — во всем чувствуется хозяйская рука людей, которые получили возможность трудиться на себя. Здесь выращивают овощи, ананасы, цитрусовые. И манго, тот самый фрукт, который Маяковский назвал «шарж на банан, с большой волосатой косточкой».

Особенно много земли отведено под рис. Он для ланкийца — что хлеб для русского; без него обед не обед. В газете «Сан», выходящей в Коломбо, мне попалась статья, которая начиналась так: «Если бы на Олимпийских играх проводились соревнования по съеданию риса, цейлонцы, без сомнения, завоевали бы все медали». Рис едят утром, днем, вечером.

Тем не менее риса не хватает. И тут опять приходится недобрым словом помянуть колонизаторов. На первых порах они жадно набрасывались на все, что им попадалось. Сменяя друг друга, рубили эбеновое дерево, вывозили тик и палисандр, уничтожали какао, арековую пальму, кардамон. Но затем сообразили, что так, глядишь, скоро ничего не останется. И тогда англичане — разумеется, руками цейлонцев — взялись за возделывание чая, каучука и кокосовой пальмы. Остров был превращен в гигантскую плантацию трех культур.

Мало?

Зато выгодно!

Но, конечно, не для страны, продовольственная база которой была, по существу, сведена на нет.

Англичане запрещали островитянам разбивать новые участки под рис. На их взгляд, он только отнимал часть земли.

Еще больше захирели рисовые поля во вторую мировую войну, когда на Цейлон завезли сальвинию аурикулята. Это быстрорастущее южноамериканское растение, похожее на плющ, должно было покрыть зеленым покровом озера и реки и лишить вражеских летчиков возможности ориентироваться на местности. Такой хитрый план пришел в голову британским военачальникам, вспомнившим историю с другой «американкой» — элодеей канадской. Случайно попав в Англию, она вскоре превратилась в серьезное препятствие для судоходства на Темзе.

Сальвиния, как и ее «землячка», размножалась с колоссальной скоростью. Но когда война кончилась, превратилась в опасного врага: укореняясь во влажной почве, она мешает посадкам риса. Сальвинию пытались использовать как корм для свиней, однако животные отказались есть невкусное малопитательное растение…

Хотя за годы независимости производство риса увеличилось вдвое, Шри Ланка все еще покупает этот продукт за границей. В результате проедаются и без того скудные запасы иностранной валюты. Миллионы уходят и на ввоз других продуктов — рыбы, муки. Кроме того, над чаем, каучуком и кокосовой пальмой висит дамоклов меч — беспрерывно меняющиеся цены на мировом рынке. Как только происходит снижение цен, в стране усиливается финансовый кризис.

Я был на ферме «Ангодакандура» в те дни, когда отмечался Тхай Понгал — праздник первого дня уборки риса.

По обычаю, ко всему, что движется: будь то трактор, повозка или… корова — привязали маленькие снопы риса. Люди оделись по-праздничному и собрались во дворе столовой, где священнодействовал повар: готовил блюдо из нового урожая. Когда рис закипел, он добавил в него молоко, треакл (сладкий сок кокосовой пальмы), украсил фруктами, сладостями и торжественно водрузил в центр стола. Началась праздничная трапеза.

Не забыли и буйволов, которые, запряженные в плуги, прошли несчетное число миль по чавкающей грязи, пока не вспахали плугами почву настолько, что она стала годна для посадки риса. В Тхай Понгал буйволов купали и чистили, кормили свежескошенной травой.

В этот день необходимо соблюдать ритуал, иначе в деревне не будет достатка. И крестьяне строго придерживались обычаев.

Дети леса

Еще в Коломбо мне рассказывали о Пейрисе, одном из крупнейших знатоков жизни веддов — аборигенов Шри Ланки. И добравшись до Махиянганы — селения в ста сорока километрах от столицы, я поспешил к нему. Первая встреча разочаровала: сухопарый, невысокий мужчина в клетчатой ковбойке; несмотря на бороду, ему не дашь больше тридцати пяти. А я-то представлял себе богатыря в летах, с лицом, изуродованным шрамами, в наброшенной на плечи леопардовой шкуре!

Но сколько уже раз я убеждался, что внешность обманчива! Пейрис оказался умным и знающим человеком, надежным спутником в нелегком путешествии.

Когда проезжаешь мимо джунглей Шри Ланки в машине, они кажутся обыкновенным лесом, скажем, нашей средней полосой. Но пройдешь по ним минут десять — и становится трудно дышать, пот заливает глаза, ноги — как ватные. Скоро Коломбо с его тридцатиградусной жарой и высокой влажностью вспоминаешь как райский уголок.

Проводник уверенно прокладывает дорогу, время от времени повторяя :

— Держитесь, мы уже близко.

Эти слова я слышал четыре часа подряд.

Наконец среди густой зелени появились хижины. Ни стен, ни окон — крыша из листьев кокосовой пальмы да подпирающие ее столбы. Самая большая хижина принадлежит вождю. Его имя Апиуэле. Он вышел навстречу с топором на плече. Вид у Апиуэле довольно грозный, хотя рост его от силы полтора метра. Впрочем, он выше всех в племени, не случайно веддов окрестили «ланкийскими пигмеями».

Апиуэле с нескрываемым удовольствием принял подарки: сигареты, конфеты, бетель. Особенно обрадовался бетелю и сразу отправил его в рот. Через полминуты губы и зубы вождя стали ярко-красными.

Апиуэле можно дать лет сорок. Но когда я справился о его возрасте, вождь, не раздумывая, ответил:

— Восемьдесят.

— Преувеличивает, — вмешался в разговор проводник. И пояснил: — Ведды сплошь и рядом не знают, сколько им лет.

Из трудов некоторых антропологов явствует, что во времена наших пращуров ведды заселяли всю Азию и даже Африку. Впрочем, кое-кто из ученых считает эту теорию маловероятной. Однако ни у кого не вызывает сомнений: они — первые обитатели острова. Название их народа переводится как «лесные люди». Аборигены занимались охотой, собирали ягоды и коренья — в общем, жили тем, что давал им лес.

В V веке до нашей эры на Цейлон прибыли первые пришельцы. Это был бенгальский принц Виджая со своими воинами. Как утверждает «Махавамса», принц был невероятно честолюбив и жесток. Даже его отец — правитель Северо-Индийского королевства — не смог ужиться с Виджаей и изгнал его. После долгих странствий корабль принца пристал к берегам Цейлона. Виджая объявил себя королем (первым королем в истории страны). По его приказу «лесных людей» стали вытеснять в засушливые голодные районы. И, несмотря на то что новоявленный властелин взял себе в жены дочь вождя веддов, его отношение к аборигенам не изменилось. Спустя несколько лет он прогнал супругу и женился на принцессе из Индии.

Виджая и его воины именовали себя «синха», что на санскрите значит «лев». Поэтому они нарекли остров «Сингаладвина», то есть «Львиный остров». Отсюда и пошло «Силон» (по-русски мы произносим «Цейлон»), а также наименование нации — сингалы. И хотя лев здесь никогда не водился, он изображен на государственном гербе и государственном флаге республики.

Сингалы составляют две трети населения Шри Ланки. Вот как описывал их русский ученый А. Н. Краснов: «Сингалезы — коричневые среднего роста люди с головою продолговатой формы и черными изящно в шиньон зачесанными волосами… Черты лица сингалезов красивы и приятны. Телосложение изящно, движения грациозны».

С юга Индии на остров почти одновременно с Виджаей переселились тамилы (вторая по численности народность Шри Ланки). Внешне они мало чем отличались от сингалов: чуть ниже ростом, и кожа потемнее.

Тем не менее между сингальскими и тамильскими королями начались кровопролитные бои за право обладать страной.

Никто уже не вспоминал о том, что десятки веков хозяевами здесь были ведды. Их безжалостно истребляли, отбирали последние клочки земли, загоняли в глухие джунгли.

Человек ко многому привыкает. Но не ко всему. Даже ведды — дети леса, закалившиеся в борьбе с природой и выслеживании зверя, ставшие настоящими специалистами в установке капканов, сборе меда, гибли целыми племенами в отведенных для них резервациях. На острове в Индийском океане происходила трагедия, подобная трагедии американских индейцев. И в США, и в Шри Ланке сохранилось ничтожное число коренных жителей.

И вот передо мной один из оставшихся в живых. Как же сложилась судьба его общины?

Вождь рассказывает, что племя раньше славилось охотниками. Но теперь зверей стало мало, редко удается подстрелить оленя или кабана. Главное занятие — земледелие. Земля обрабатывается примитивным способом «хена». В начале лета ведды вырубают и выжигают джунгли: зола идет на удобрение. В сентябре почву засевают. Если засуха не погубит урожай, к следующей весне вырастают батат (сладкий картофель), рис, маис. Правда, через два-три года земля истощается, и тогда нужно переходить в другое место.

Мясо ведды жарят в золе, овощи варят в глиняном горшке.

Их любимое лакомство — мед диких пчел. Мне была оказана высокая честь: племя исполнило лучшую песню — гимн сборщику меда.

— У нас нет военных песен, — сказал вождь. — Мы не забываем о наших героях: Япарле, чей голос был слышен по всему острову, великана Баладалуйя. Их боялись враги. Но мы не хотим и не любим воевать. Поэтому песни наши мирные.

Двое солистов исполняли что-то вроде быстрого, на высоких нотах речитатива. В такт песне все пританцовывали, хлопая себя по бедрам.

Затем сам Апиуэле продемонстрировал, как добывают мед. Быстро взобравшись на дерево, он вытащил соты, продул их, выгоняя пчел, и с аппетитом принялся обсасывать. Спустившись, широким жестом протянул мне соты, предлагая попробовать. Пришлось долго извиняться, уверять, что я с детства не ем меда.

За этой процедурой с любопытством наблюдала женщина с толстыми губами и широким, немного приплюснутым носом. Вождь представил ее нам: его жена, Гаме.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что в семьях веддов полное равенство между супругами. А в некоторых вопросах женщине даже принадлежат командные позиции: в ее доме селится новая семья после заключения брака, по ее линии идет наследование имущества, она получает лучшую еду. Женщины на равных участвуют в собраниях племени, в религиозных церемониях. У аборигенов не бывает случаев супружеской неверности.

Гарри Уильямс в книге «Цейлон — жемчужина Востока», высказал мнение, что при хорошем сборе меда и удачной охоте женщинам у веддов живется лучше, чем женщинам в английских трущобах.

Гаме — двоюродная сестра вождя. Такой брак у «лесных людей» считается идеальным. Гаме рассказывала о своей свадьбе, а Апиуэле время от времени кивал головой. Он, видимо, привык: когда говорит жена, бессмысленно пытаться вставить хоть слово.

Они поженились двадцать шесть лет назад. Алиуэле — сыну вождя племени — было тогда восемнадцать лет, Гаме — шестнадцать. До этого два года они украдкой поглядывали друг на друга, но заговорить не решались. Обычаи у ланкийских пигмеев строги: юноше и девушке нельзя не то что встречаться — даже обмениваться приветствиями.

Однажды, оставив у входа свой лук и стрелы, Апиуэле вошел в хижину родителей Гаме. В правой руке он держал листья бетеля, в левой — соты с медом. Молча поставил все перед отцом девушки. А затем легонько коснулся волос Гаме. Сейчас Апиуэле имел право на это: он просил ее руки и точно придерживался церемонии сватовства.

— Бери нашу дочь и сделай ее счастливой, — ответил отец.

Спустя несколько часов племя собралось у костра. По одну сторону костра стоял Апиуэле, по другую — Гаме. Обжигая руки, они обвязали вокруг талии друг друга тетиву лука. С этой минуты они стали мужем и женой. Гаме родила двенадцать детей. Четверо умерло от болезней, одного загрыз леопард, трое ушло искать место получше. Обещали вернуться, но она их больше не видела. Младшие живут с ними. У них дружная семья.

«Я не знаю лучших мужей в мире, чем ведды. Мужчинам Европы стоило бы у них поучиться», — пишет Г. Уильямс.

В селении шесть семей, в общей сложности сорок два человека. Все приземистые, с приплюснутыми носами и глубоко посаженными глазами. У мужчин длинные черные бороды. Ни у кого нет украшений, татуировки. В этом ведды уникальны: первобытные народы любят украшать себя перьями птиц, бусами из зубов животных, рисунками на теле.

В хижинах нет никакой обстановки, шкура убитого зверя — и то редкость. Ведды спят на голой земле, ничем не укрываясь, ничего не подкладывая под голову. Одежда тоже непритязательна: длинные куски ткани, обернутые вокруг талии и у мужчин, и у женщин.

Религиозные обряды лишены торжественности. Ведды верят в «якка» — духа умершего соплеменника. «Якка» много, и все они не забывают свою общину. Дух великого в прошлом охотника помогает убить зверя, дух шамана — вылечить от болезни, дух знатока трав и кореньев — разыскать волшебную ягоду (аборигены утверждают, что в джунглях есть некая ягода, съев которую человек становится гораздо сильнее). Ведды убеждены, что «якка» навещает родственников, когда те спят. На их взгляд, сновидения — это общение с загробным миром.

Духов вызывают при помощи Дугганава — шамана. Он один может вступить в контакт с «якка», чтобы попросить помощи и защиты для племени. У шамана в общине Апиуэле нет ни детей, ни жены, и соплеменники приносят ему еду, поят его водой из ручья. Все, в том числе Апиуэле, обращаются к нему с почтением.

«Лесные люди» поклоняются духам умерших, но у них нет похоронной процедуры. Тело покойного уносят в чащу и покрывают ветвями или камнями. Спустя два-три дня ведды вызывают его дух. Обняв друг друга за плечи, члены общины кружатся вокруг хижины шамана, пока тот разговаривает с «якка».

Шаман перед встречей с «якка» пьет перебродивший сок кокосового ореха. Потом начинается забавная сцена: дугганава прыгает по хижине, пытаясь поймать духа. Он то бросается в сторону, то падает лицом на землю, то высоко подпрыгивает. Наконец издает победный возглас — значит, схватил «якка». В эту минуту «простые смертные» должны уйти из хижины, при них дух не станет отвечать на вопросы.

В сорока километрах отсюда, сказал мне Пейрис, есть другое племя. Оно укрывается в пещерах, у входа в которые, отпугивая зверей, горят костры. Стены пещер разукрашены рисунками, сделанными глиной и сажей, смоченными слюной. На этих рисунках изображены люди, слоны, собаки. Впечатление — будто рисовали двух-трехлетние дети.

Веддам того племени не известно, что такое земледелие. Как и их далекие предки, они собирают съедобные коренья, ловят руками рыбу в ручьях, охотятся с помощью лука, изготовляют из камня острые наконечники для копий и стрел. Эти «лесные люди» — наиболее отсталые из своих сородичей — кочуют по джунглям.

Мне не очень верилось, что в Шри Ланке еще есть настоящие дикари, и я предложил проводнику пойти к ним. Однако Пейрис отказался:

— Туда не добраться — стена непроходимых лесов. Она их надежный щит. Лишь однажды мне удалось к ним попасть, и то с превеликим трудом.

Чем ближе к деревням сингалов и тамилов и чем доступнее окружающие джунгли, тем выше уровень развития веддов. Большинство из них, по сути дела, уже ничем не отличаются от обычных крестьян. Они живут в прочных хижинах, имеют волов, выращивают рис. Ведды прибрежных районов разводят кофе и табак.

Влияние цивилизации становится все ощутимей и в племени Апиуэле. В его хижине висит великолепный лук — тугой, изящно выгнутый, гладко отполированный. Я попросил показать, как с ним охотятся. Апиуэле ответил, что лук сломан, но при этом его глаза суетливо забегали из стороны в сторону. Ведды не любят и не умеют лгать, и стало ясно: тут что-то не так.

— Апиуэле давным-давно охотится с ружьем, — объяснил позже Пейрис. — А лук держит для туристов. За год их пятнадцать, а то и двадцать попадает сюда. С восторгом взирали на лук двое французов. Их друзья в Париже, когда смотрят снимки вождя с этим оружием в руках, наверняка думают, что французы общались с древними воинами.

Проводник иронизировал над туристами. А я хорошо понимал их: заманчиво в конце XX столетия встретиться с нашими предками! Но где их теперь найдешь? И даже из племени Апиуэле туристы уходят несколько разочарованными.

Обращаясь ко мне, вождь всякий раз произносил слово «хура». Я спросил Пейриса, что оно значит.

— «Друг». У веддов нет слова «господин», они всем говорят «хура».

— Как удалось вам выучить их язык?

— Я подолгу жил в племенах. Кроме того, многие слова сходны с сингальскими.

Вообще, у веддов тесные связи с сингалами и тамилами, они перенимают их обычаи, вступают с ними в браки.

…Несколько лет в Шри Ланке не проводилась первомайская демонстрация. Ее отменили, поскольку из-за антиправительственного мятежа семьдесят первого года было введено чрезвычайное положение. Но вот празднование Первого мая вновь разрешили. И нескончаемый поток демонстрантов двинулся по Коломбо к Голл Фейсу. Эта площадь тянется почти на два километра вдоль океана, морские волны с разгона бьют о глыбистые камни набережной.

Неожиданно на площади появилась необычная процессия — босые люди в красных набедренных повязках. Они шли молча, без единого возгласа, с непроницаемыми лицами — как полагается охотникам. Это были ведды.

Весть о том, что торжества по случаю Первомая возобновляются, достигла и джунглей. Вожди общин собрались на чрезвычайный совет. Решение их было единодушным: мы — тоже граждане Шри Ланки, поэтому будем участвовать в демонстрации. В общинах выбрали самых красивых юношей. Женщины сшили для них праздничные набедренные повязки. Посланцев аборигенов на предоставленных властями автобусах отвезли в Коломбо.

Многие из веддов в тот день впервые покинули лес. А в столице раньше были лишь двое.

От общины Апиуэле делегировали Комуа. У этого ведда трое детей. Когда я был в племени, я угостил его старшего четырехлетнего сына конфетой «Мишка косолапый». Малыш никогда не видел конфет, и я знаками показал, что ее надо развернуть и съесть. Мальчик несмело протянул руку, схватил «Мишку» и убежал.

Позже я застал его горько плачущим. Оказывается, Комуа отобрал у сына конфету.

— Я тоже люблю сладкое, — заявил он.

Глядя на этих голых, взъерошенных, с вечно шмыгающими носами мальчишек и девчонок, которые на первых порах прятались от «белого человека», а потом настолько привыкли, что стали дружно выстраиваться перед объективом фотоаппарата, требуя, чтобы их снимали, я думал о встрече на другом конце земли.

Косистый. Не ищите на карте это название. В поселке на Таймыре, как и в общине веддов, полсотни жителей и несколько домиков — только деревянных.

Выхожу из самолета. На утрамбованной в снегу тропинке, ведущей от аэродрома к поселку, — группа мальчиков и девочек. Они в меховых унтах, теплых шапках с опущенными ушами, с портфелями и сумками в руках. За спинами привязан непонятный предмет. Что это? Эрча, объяснили мне, разновидность санок. Эрча в этих краях — практически единственный вид спорта: на коньках не покатаешься — все занесено снегом, а на лыжах долго не выдержать — слишком холодно.

Ребята засыпают меня вопросами: кто такой? Откуда приехал? Надолго ли? Потом наступает моя очередь спрашивать. И я узнаю, что в маленьком поселке есть школа-интернат. В ней живут и учатся дети долган[14] со всего района. На летние каникулы самолеты развозят школьников по домам, а к началу учебного года доставляют назад в поселок.

В самых глухих районах нашего Заполярья существуют такие интернаты. Их выпускники могут прямо в своей школе сдавать экзамены в вуз: московский, ленинградский, якутский — в любой, куда хотят поступить. Результаты экзаменов сообщаются в институт, и если абитуриент проходит по конкурсу, он уезжает учиться.

Среди выпускников северных школ есть широко известные люди. Например, Гавриил Николаевич Ефремов. В тридцать лет он стал директором заполярного совхоза «Нижнеколымский».

Когда разговор зашел о его жизни, Ефремов стал особенно немногословным:

— Родился на юге Якутии. В семье было девять детей. Но я помню троих. Остальные, что постарше, умерли. После смерти родителей остался один с младшими братишками. Пас скот. Затем учился в интернате. Оттуда меня послали в Якутский университет.

У Ефремова громадная «вотчина» — в два с половиной раза больше территории Бельгии. В совхозе охотятся на песцов, горностаев, росомах. Но основное богатство — олени, тридцать пять тысяч голов.

Ефремов по национальности эвенк. Его народ, как и другие коренные жители Севера — долгане, чукчи, нанайцы, ненцы, ханты, коряки, в прошлые века неуклонно вымирал. Вымирал от голода, болезней, нищеты, жестокой эксплуатации. Их спасла Советская власть. И уроженцы Севера не только выжили — они встали на ноги, окрепли. Некоторые народности насчитывают две-три тысячи, другие, скажем юкагиры, всего 450 человек, но у каждой свои традиции и обычаи, своя литература.

Кто не знает у нас юкагира Семена Курилова! Писатель вырос в тордохе — жилье из оленьих шкур. Его родители вместе с другими юкагирами кочевали по тундре. Курилов пас оленей, охотился на волков. Позже получил образование, работал секретарем сельсовета, счетоводом, заведующим избой-читальней, инспектором рыбоохраны, корреспондентом районной газеты. В шестидесятом году взялся за первый роман. Спустя восемь лет книга о юкагирах «Ханидо и Халера» («Орленок и чайка») была выпущена и стала событием. Потом появились новые романы, повести и новеллы, рассказы.

О народах Севера, о Курилове и Ефремове я рассказал в Коломбо, в Совете по национальным меньшинствам.

Совет создан при кабинете министров, в уставе записано, что одна из его целей — «улучшить условия жизни веддов, обеспечив их развитие как самостоятельного народа».

Аборигенов снабжают лекарствами, в первую очередь от малярии. Над глухими зарослями находят дорогу вертолеты. Они доставляют врачей, агрономов, которые помогают племенам налаживать жизнь. Каждому ведду бесплатно выдается рис.

В далекое прошлое ушло то время, когда бытовала поговорка: «Берегись змей и веддов, те и другие — настоящие дьяволы джунглей». Да, веддов осталось мало, да, и по сей день они кое в чем стоят особняком от других островитян: не просто залечить раны, нанесенные за тысячелетия. Однако гонимый и притесняемый прежде народ все больше втягивается в общую жизнь.

Новый год в компании… слонов

— Давайте встретим Новый год со слонами в джунглях, — предложили друзья из Коломбо.

Неожиданная и заманчивая идея! Неожиданная потому, что Новый год непременно ассоциируется у меня с елкой, украшенной игрушками, с выстрелами шампанского, с загадыванием желания в тот самый миг, когда часы на Спасской башне бьют двенадцать раз. Этот праздник проводишь обычно в кругу близких людей, с которыми чувствуешь себя свободно и весело и можешь откровенно поговорить об итогах прожитого года, о том, чего ждешь от нового.

Но разве откажешься от такого предложения?!

И мы отправились в путь. Он предстоял неблизкий — до деревни Аругамбей на юго-востоке страны. Пока «фольксваген», который вел один из ланкийцев, пересекал остров, у меня было время воскресить в памяти сведения о животном мире «Прекрасной земли».

Кое-что я узнал еще в заповеднике Рухуна.

У массивных ворот заповедника путешественников встречают перекрещенные кости и череп слона. Под ними надпись: «Из машины не выходить». С этим грозным предупреждением явно не ознакомились обитатели парка. Многие при виде нашего автомобиля бросаются наутек. Быстро улепетывают зайцы. Ловко карабкаются на деревья обезьянки — маленькие, рыжие, с морщинистыми мордочками. Взлетают павлины, пряча роскошные, царственно распущенные хвосты. Олени, красивые, грациозные, светло-коричневые, с опаской поглядывая на нас, отходят в чащу леса. Лишь мускулистые буйволы стоят неподвижно, не проявляя интереса к машине, да крокодил продолжает невозмутимо греться на солнышке у пруда. У его широко разинутой пасти прыгают птицы, а он не шевелится.

На дороге замечаем двух мужчин в форме служителей заповедника — синих пиджаках и фуражках. Они склонились над огромной змеей. Нарушив инструкцию, наш гид (без него въезд в парк запрещен) выскакивает из машины. Мы тоже пренебрегаем запретом и следуем за ним. Змея, свернувшаяся в толстый клубок, не подает признаков жизни.

— Мертвая? — спрашиваю я.

— Нет, тяжело больная, — отвечает служитель. — Это питон, у него всегда был свирепый нрав, и мы с ним враждовали. А вот заболел и выполз из джунглей. Должно быть, понимает, что только люди могут теперь его спасти.

Отношения людей со змеями сложные. На острове восемьдесят три вида пресмыкающихся, и жители с детства умеют сражаться с ними, лечиться от укусов. И все-таки от змеиного жала ежегодно гибнет четыре человека на каждые сто тысяч населения. По этому мрачному показателю Шри Ланка занимает третье место в мире.

В деревне Васкадува жил знаменитый врачеватель от укусов змей, он поднимал на ноги безнадежных больных. Однако открыть свой секрет врачеватель наотрез отказывался:

— Меня научил этому способу дед. А он предупреждал, что если я расскажу о нем, то сразу потеряю свою силу. Могу лишь сказать, что это древний метод.

В Шри Ланке часто лечат змеиным ядом, добавляя в него окислители. Некоторых ценных для хозяйства пресмыкающихся разводят в домашних условиях. А есть змеи, которые высоко почитаются в стране.

Это прежде всего кобра. Хотя она опаснее других змей — через полчаса после ее укуса человек умирает, — в кобре с незапамятных времен видели символ процветания и богатства. В древних столицах Анурадхапуре и Полоннаруве сохранились барельефы с изображением кобры. И сегодня ланкиец, найдя в своем доме эту змею, не убьет ее: с риском для жизни загонит в мешок и бросит в реку.

У кобры, как и у людей, существует строгое кастовое деление. Чем светлее кожа змеи, тем к более высокой касте она принадлежит. Самая «благородная» — белая кобра; по преданиям, она обитает во дворцах и питается цветами да листьями бананов. Однако первая в мире кобра-альбинос была найдена не во дворце, а в деревушке на юге страны в 1966 году. С тех пор обнаружили еще двух кобр-альбиносов. Как и «простые смертные» змеи, они предпочитают есть не цветы, а мясо, яйца, крыс.

По Шри Ланке однажды пошел слух: в буддийском храме поселилась кобра, чтобы охранять растущее там дерево Бодхи[15]. Отовсюду заспешили туда паломники, они приносили в дар кобре цветы, фрукты, молоко, А она неподвижно лежала под деревом, Но вот в храм приехал ученый, Он осмотрел змею и поставил диагноз: почти полный паралич. И с разу все стало на свои места. Кобра не уползала от восторженных пилигримов просто потому, что физически не могла сделать этого. И вовсе не для того, чтобы сторожить дерево Бодхи, осталась она в храме: как и питон из Рухуны, кобра, заболев, обратилась за помощью к людям…

Рассказав эту историю, гид перешел к другой. Показывая на белую свинью, он сообщил, что ее нет нигде больше на острове. Судьба животного, как и белой зубовидной коровы, связана с именем Энглебрехта-бура, который попал в плен во время англо-бурской войны и был сослан в Шри Ланку. Здесь он провел остаток своих дней. У него не раз была возможность вернуться в Южную Африку, но гордый бур отказывался: для этого требовалось принести присягу в верности английской королеве. Энглебрехт оказался страстным любителем природы. И когда его назначили первым лесничим заповедника Рухуна, энергично взялся за дело. Досконально изучил этот чудесный уголок, провел перепись его «населения». Лесничий начал разводить свиней йоркширской породы и южноафриканских зубовидных коров. Мало кто верил, что животные выживут в джунглях Шри Ланки. Но они быстро размножились, уникальные их стада — достопримечательность национального парка.

Другая достопримечательность — медведь. Этого опасного хищника с короткой черной шерстью на острове боятся больше всех зверей. В ожидании одинокого путника медведь прячется за скалой или деревьями, а потом неожиданно бросается на него, пуская в ход длинные зубы и острые, как кинжал, когти.

Нам не удалось поглядеть на медведей — во всей стране их осталось несколько десятков. А с леопардом встретились. Мы уже возвращались, когда гид закричал:

— Смотрите, смотрите!

Метрах в двадцати от машины лениво потягивался леопард — рыжий, мускулистый, с короткими ушами. Надо отдать ему должное: леопард был красив и даже величествен. Не верилось, что перед нами один из самых хитрых и кровожадных зверей, о котором Бунин в стихотворении «Цейлон» писал:

Есть леопард, — он лакомка, он жрет,

Когда убьет собаку, только сердце.

— Почему леопард не убегает? Он не боится, что мы выстрелим? — спросил я гида.

— Нисколько. Звери чувствуют себя здесь в полной безопасности. Знаете, чем заповедник отличается от зоопарка? В зоопарке создают прежде всего удобства для посетителей, а не для животных. У нас же наоборот. Мы стараемся сохранить все, что дала природа.

Географический журнал, издающийся в Кении, опубликовал фотографию: мирно спящего льва плотной стеной окружили автомобили. Из них высовываются люди. Под снимком подпись: «Вторжение полчищ туристов создает серьезную угрозу естественным условиям африканских парков».

Грозит ли эта опасность ланкийским заповедникам? Пока нет. В отличие от парка вблизи столицы Найроби, Рухуна расположена вдалеке от населенных пунктов. Но и сюда добирается все больше любителей природы. Кто на автомобилях, кто на вертолетах (налажено регулярное воздушное сообщение с Коломбо), а кто пешком. Чтобы «разгрузить» Рухуну, созданы другие заповедники.

Тем не менее число диких зверей неумолимо сокращается. Прежде всего слонов — королей джунглей, как их окрестили в стране. По сути дела, они сохранились лишь на юго-востоке Шри Ланки, куда мы и приехали к вечеру 31 декабря.

В Аругамбее нас ждали. У «джипа»-вездехода стоял статный полицейский. Он звучно щелкнул каблуками и представился:

— Вирасиваям. Инспектор полиции. — Потом добавил: — Я провожу вас к слонам. Прошу сесть в «джип». На вашей машине не проедем.

— Впервые встречаюсь с русскими, — замечает инспектор, ловко ведя «джип» по узкой дороге. — В эти места даже ланкийцы редко добираются. А познакомиться с вами мне давно хотелось.

Вирасиваям говорит на прекрасном английском языке. Свободное владение английским — одно из требований, предъявляемых в стране к полицейским. Вообще стать «стражем порядка» в Шри Ланке — дело сложное. Нужна подобающая внешность: рост не менее 178 сантиметров, хорошая осанка. Поступить в школу полицейских не легче, чем в университет. Сдается шесть предметов: гуманитарные и технические. Особенно большое значение имеет письменная работа. «Внутриполитическое положение в Шри Ланке», «Какой Вы представляете Шри Ланку к 2000 году?» — такие темы, по мнению экзаменаторов, лучше всего выявляют мировоззрение будущего полицейского.

Темнеет, но фары не включаем: дикие слоны не переносят электрического света. Если они наткнутся на машину с зажженными фарами, может случиться непоправимая беда — опрокинут и раздавят автомобиль. Поэтому на некоторых дорогах висит предупреждающий знак: «Осторожно: слоны!»

Подъезжаем к водохранилищу. Инспектор берет с заднего сиденья ружье и приглашает выйти из машины:

— Дальше «джип» не пройдет, вокруг болото. Идите за мной.

Стараюсь ступать точно в след полицейского на тропинке, окаймляющей трясину. А из болота доносятся звуки: тонкий-тонкий писк лягушек, хриплые стоны крокодилов, пронзительные крики еще каких-то подводных обитателей.

Минут через двадцать выбираемся на зеленую поляну.

Впереди, метрах в семидесяти, — четыре слона. Подальше еще группа животных, правее — еще одна. Я насчитал двадцать четыре слона. Похоже, собралось все стадо.

Стоя в воде, над которой поднимается изумрудная сочная трава, животные делают странные движения хоботом, будто полощут его.

— Они выдергивают траву, — шепотом объясняет инспектор. — У них сейчас время обеда. Днем слоны спят в джунглях, укрываясь от солнца. А к вечеру, проголодавшись, отправляются за едой. Они вегетарианцы, их пища — трава, листья, фрукты.

Некоторые слоны принимают ванну — поливают себя из хобота водой и победно ревут.

Спрашиваю у Вирасиваяма, нельзя ли подойти поближе к ним.

— Опасно, — возражает он. — У слонов не очень хорошее зрение, зато слух и особенно обоняние лучше, чем у собаки. Поэтому мы и зашли с подветренной стороны.

Но чуть позднее инспектор все-таки соглашается:

— Хорошо, давайте рискнем.

Луна уже появилась, она освещает поляну причудливым голубоватым светом.

Прячась за деревьями и кустами, подходим совсем близко. Вот они — дикие слоны Шри Ланки! Рост примерно три метра, короткие бивни, маленькие узкие глаза, вздернутые хоботы, темно-серая в больших складках кожа.

Слоновый цирк

Ныне мало кому в Шри Ланке удается встретить этих животных. А когда-то они были богатством острова. Двенадцать коней отдавали арабы за слона. Любимцем Ватикана был в XVI веке Анноне — цейлонский слон. Его скульптура украшала фонтан на вилле кардинала. Фонтан разрушили, но голова и хобот мраморного слона сохранились.

Рафаэль, расписывая стены ватиканского дворца, заметил Анноне на аллее сада. Художнику настолько понравился этот великан, что он изобразил его на фресках в лоджиях Ватикана.

Вплоть до первой мировой войны с Цейлона вывозилось много слоновой кости и изделий из нее. Однако к этому времени число «королей джунглей» резко сократилось, — очень уж варварская шла на них охота. Хотя слона трудно углядеть в лесу: его кожа по цвету сливается с кустами, а ноги можно принять за стволы деревьев, — тысячи животных выследили и убили.

Сейчас в Шри Ланке категорически запрещена охота на слонов, нарушителя ждет длительное тюремное заключение.

На острове есть единственная в своем роде школа слонов. В нее «принимают» в возрасте пяти-шести лет — «молодежь» лучше усваивает курс наук. Изучают различные предметы: корчевку пней, переноску грузов, полевые работы. Преподают и такую дисциплину, как «слоновья этика». Трактуется она, естественно, с точки зрения людей.

Утро начинается с зарядки. Огромные и с виду неповоротливые животные ложатся и встают, бегают наперегонки вокруг дерева, останавливаются как вкопанные по команде дрессировщика.

После восьми — десяти месяцев ученики выходят из школы «высококвалифицированными специалистами». Особенно они преуспевают в расчистке леса. Слон с удовольствием выдергивает хоботом могучие деревья, ломает кустарник, корчует пни. Он все сильнее распаляется, все неистовее топчет джунгли, все громче раздается его рев. Опасно, если слон станет слишком агрессивным, потому его рабочий день ограничивается четырьмя часами.

Четвероногий грузчик может носить на спине до шестисот килограммов, а хоботом перетаскивать стволы весом в пять тонн.

Самых способных учеников распределяют в слоновий цирк. По субботам и воскресеньям ребятишки Коломбо собираются в зоопарке. В пять вечера на посыпанную песком арену цепочкой выходят слоны. К ногам каждого подвешены мелодично звенящие бубенчики. К неописуемому восторгу публики они танцуют, делают стойку на голове, садятся друг на друга. А когда великаны начинают перебрасывать хоботами, как мячик, служителя зоопарка, зрители замирают от ужаса, хотя почти каждый из них уже бывал на представлении.

У одной цирковой знаменитости любопытная судьба. Как-то слон набрел в лесу на склад контрабандистов, где в бочках хранилось пиво. Дегустируя, он, конечно, не подозревал о роковых последствиях. Однако, отойдя метров на двести от склада, вдруг почувствовал, что ему хочется спать. Забыв всякую осторожность, пьяный исполин прикорнул на опушке леса и громко захрапел. Там его обнаружили жители ближайшей деревни и доставили в столичный зоопарк.

Другой цирковой «артист» прославился после того, как был привлечен к судебной ответственности за кражу. Он искусно вытянул хоботом из кармана зрителя кошелек с деньгами и на глазах у всех с аппетитом сжевал его.

Не только слоновий цирк привлекает посетителей в зоопарке Коломбо. Там все максимально приближено к природе. Конечно, в Шри Ланке этого легче добиться, чем, скажем, в Москве; в «стране вечного лета» нет резкой смены температур, и зверей круглый год держат на открытом воздухе. Лишь для хищников сооружены среди зелени живописные загоны с настоящими, правда небольшими, холмами, водопадами, прудами. Зацепившись лапами за ветви, вниз головами висят летающие лисицы; на турниках, привязанные цепочками, «крутят солнце» макаки; в тени за забором спят кролики; по лужайке ползают метровые черепахи; по дорожкам расхаживают цапли.

Маленького слоненка из зоопарка подарили советским детям. Он совершил на теплоходе путешествие из Коломбо в Одессу, а оттуда в специальном утепленном автобусе (дело происходило зимой) — в Московский зоопарк.

Прирученных слонов в Шри Ланке около пяти тысяч. Было бы больше, если бы не старый предрассудок, который запрещает разводить их.

Но перед нами вовсе не прирученные животные. И внезапно Вирасиваям резким движением сдернул с плеча винтовку.

Слон — самый крупный в стаде — поворачивается в нашу сторону.

Неужели он заметил нас?

Поднимая при каждом шаге струю брызг, великан медленно двинулся по поляне.

— Наверное, почуял запах. Не шевелитесь, иначе он может разъяриться. Тогда нам несдобровать. В крайнем случае я буду стрелять, — тихо сказал полицейский.

Признаюсь, он отгадал; мне действительно хотелось убежать. Это были неприятные минуты. Как загипнотизированный, смотрел я на приближающегося гиганта. Вспоминал отнюдь не веселые рассказы о нападении слонов на человека, об их опустошительных набегах на деревни.

В английской церквушке в Анурадхапуре я прочитал надпись:

Вечной памяти Томаса Чейса Виггинса,

погибшего 18 мая 1918 года

в Яккуре, Тамманкадува,

при нападении на слона,

лишившего жизни многих крестьян.

Он уничтожил немало опасных слонов.

Охотник выстрелил в своего тридцать шестого слона, но

неудачно — был растоптан разъяренным зверем.

…Разыскивается слон-людоед, рост такой-то, окраска такая-то, награда за его уничтожение составит такую-то сумму.

Эти сообщения публиковались в старых газетах. Но накануне нашего отъезда в Аругамбей появилась заметка о перахере в Бадулле. «Гвоздь программы» этого буддийского праздника — ночное шествие слонов. Первыми по улице прошли танцоры, на ходу исполняя замысловатые фигуры. Затем выступили слоны: в разукрашенных попонах, расшитых накидках, с прорезями для глаз, с серебряными наконечниками на бивнях, с аккуратными башенками на спинах.

При свете факелов процессия торжественно двигалась по городу.

Неожиданно один из слонов наступил на горящий кокосовый орех. Взревев от боли, он бросился в сторону — на толпу. Несколько человек было задавлено насмерть, семьдесят ранено. С трудом поводырям удалось сдержать остальных животных.

— А что стоит этой громадине раздавить нас? Почему Вирасиваям медлит, почему не стреляет? — Я почувствовал, что начал разговаривать сам с собой.

Но вдруг слон остановился.

Поднял розовый хобот и покачал им из стороны в сторону, как бы говоря: «Уходите, пока целы». Потом почесал одну переднюю ногу о другую, не спеша развернулся и вразвалку направился обратно.

Он был явно доволен своим поступком и, конечно, не подозревал, что мы проехали через весь остров, надеясь встретить с ним Новый год…

Мастера

Ланкийский Рембрандт

Широко раскрытая пасть обнажала острые клыки, один-единственный глаз злобно сверкал. Горбатый, кривой нос и оттопыренные уши дополняли портрет.

— Не пугайтесь, это лишь маска, хотя и злого демона. Его зовут Кана Санния. Взглянув на него, человек слепнет.

Старика, произнесшего эти слова, я узнал по фотографиям в газетах. Да, это масочник Гуранансей Арийапала, которого в туристских проспектах окрестили «ланкийский Рембрандт».

…Уже час беседую с Арийапалой в его доме и все не могу избавиться от чувства, что у нас есть собеседники: со стен глядят, весело подмигивают, угрожающе ухмыляются десятки лиц.

Шри Ланку нельзя представить без масок, как нельзя ее представить без океана, без чая, без пахучих ананасов. Маски повсюду: в домах они — украшения, в музеях — ценные экспонаты, на праздниках — непременные участники.

Интереснейшее зрелище — народный театр «колам». Сценой служит хорошо утрамбованная площадка. Перед ней на земле под открытым небом рассаживаются зрители. Спектакль начинается, когда наступает темнота. Площадку освещают факелы. Каждый артист выступает в причудливой маске, покрытой специальным лаком. Танцы незатейливы и просты. Главные действующие лица в «коламе» — демоны и злые духи, вроде Кана Санния.

Не забыты и добрые духи. На свадьбах, во время религиозных обрядов исполняется традиционный «танец в маске». Под победный марш оркестра, состоящего из барабанов, флейт и тамбуринов, юноша выделывает замысловатые па, которые понятны лишь посвященным. Сначала движется голова, потом плечи, затем туловище. Музыка становится все быстрее. И вот уже танцор кружится в бешеном ритме, на ходу исполняя сложные акробатические упражнения. На нем разукрашенная маска доброго демона — верного защитника бедняков.

Танцоров в стране мало — не каждый соглашается выступать на сцене. Дело в том, что танцоры и барабанщики вместе с пастухами и прачками (в Шри Ланке это мужская профессия) принадлежат к самым низшим кастам и замыкают общественную лестницу. Ниже их стоят только родии — потомки тех, кто в прошлом совершил особо тяжкие преступления. Распространено поверье, что родии своим прикосновением могут заколдовать человека и тот последует за отверженными, разделяя их судьбу. Родий называют «неприкасаемые», для них отведены специальные поселения, они заняты на грязной работе: уборщики мусора, ассенизаторы.

Высшая каста — гоягамы (землевладельцы). Всего у сингал около двадцати каст, и случаи перехода из «достойной» профессии в «недостойную» крайне редки.

Со стены хижины Арийапалы добродушно улыбается тамил. Маски людей: крестьян, полицейских, служащих, музыкантов — появились на острове недавно, однако их уже немало. В доме также много масок животных и птиц.

Старик рассказывает, что, когда ему исполнилось пять лет, отец позвал его в мастерскую, протянул рубанок и приказал: «Попробуй!» С тех лор он не расстается с инструментом, за шестьдесят лет изготовил тысячи масок. Арийапала заранее обдумывает работу и, взяв в руки полено, уже представляет, что из него получится.

— Бывает ли, что ваш замысел меняется?

— Такое случилось лишь один раз. В конце тридцатых годов я начал маску доброго духа. Нашу семью кормил клочок земли: четыре кокосовые пальмы, бананы да лук. А в тот год была сильная засуха, и мы не сняли никакого урожая. Пришлось занять денег у ростовщика. Когда наступил срок расплаты, я не успел собрать нужную сумму. Вечером дверь моей хижины открылась от удара ногой. Вошел ростовщик с полицейским. «Ты не отдаешь денег, поэтому мы забираем твое барахло», — заявил ростовщик. Они вынесли всю утварь, даже циновки.

Маска доброго духа осталась незаконченной. Вместо нее родилось изображение ростовщика: злые прищуренные глаза, хищный оскал рта, бородавка под носом…

Спускаемся в мастерскую. В темной комнате нет стола, бруски кадиву — мягкого легкого дерева — разбросаны на полу. Арийапала объясняет, как изготовляется маска. Сначала топором и долотом полено обтесывают и придают ему нужную форму. Потом в ход идут рубанок, стамеска, резцы, и на заготовке проступают нос, уши, глаза. Заключительный и очень ответственный этап — обработка маски. Ее поверхность выравнивается напильником и натирается листьями дерева короса, чтобы сгладить шероховатости. Усы и брови обычно делают из обезьяньего волоса. Затем маску красят: демонов и прочих злодеев в синий и красный цвет, добрых духов и королей в розовый, чужеземцев в черный. Теперь маска готова, и тот, кому она понравится, может купить ее.

Из окна мастерской кажется, что набегающие волны вот-вот затопят ветхую хижину, в которой жили еще предки Арийапалы. Такое случалось, но художник заранее, когда океан начинал подступать к его жилью, забирал маски и уходил с семьей подальше от берега.

Арийапале шестьдесят пять лет, а выглядит он на восемьдесят: сгорбленные плечи, дребезжащий голос, трясущиеся руки.

Спрашиваю, какая самая дорогая для него маска. Он показывает в угол мастерской. Там стоят три бюста. Гордые орлиные профили, широкий разлет бровей, нарядные платья. Особенно поражает тонкость отделочной работы: видишь морщинки на лице, складки одежды.

— Это сингальский царь Раджасингха, который в шестнадцатом веке дал бой португальцам и победил, — говорит старик. — Это королева, жена Раджасингхи, рядом его первый министр. Короля сделал мой дед, королеву — отец, а я — министра. Трудился над ним двадцать лет. В нашем роду все масочники, и я надеюсь, что рядом с этими тремя появятся новые работы.

Прошли месяцы. Однажды я оказался в Галле. Долго бродил по городу, любуясь средневековой архитектурой, современным портом, новым стадионом. А когда совсем изнемог от жары, постучал в первый попавшийся дом, чтобы попросить стакан воды. Женщина средних лет пригласила войти.

Переступив порог, остановился пораженный. Вся комната — стены, пол, деревянные, грубо сколоченные полки — была увешана и заставлена превосходными изделиями из слоновой кости. Поджарая пантера изготовилась к прыжку. Худой крестьянин тащит за собой по рисовому полю еле живого буйвола. Картины и портреты, ожерелья и кольца — целые сокровища разбросаны в невзрачном доме.

Хозяйка с удивлением наблюдала, как я перебирал статуэтки, подолгу рассматривал их, ставил на полки и снова снимал. А потом не выдержала:

— Разве в них что-то особенное? Мой муж обыкновенный резчик по кости.

Она никогда не думала о том, как талантлив ее муж. Но в одном женщина была права: искусных художников на острове действительно немало. Они занимаются чеканкой по серебру и плетением циновок из листьев кокосовой пальмы, резьбой по слоновой кости, по рогу, черному и эбеновому дереву, обработкой китового уса, изготовлением украшений из панциря черепахи, гончарным ремеслом… Из рук умельцев выходят серебряные подносы и бронзовые статуэтки, золотые кинжалы с затейливой инкрустацией и ажурные вазы, циновки с изображением легендарной птицы хансая и покрытые орнаментом табакерки.

Всемирную славу завоевал батик — картины на хлопчатобумажной или шелковой ткани.

Изготовить батик не просто. Сначала художник рисует на ткани сюжет. Затем покрывает часть полотна жидким воском. Когда воск застывает, материю опускают в сосуд с краской, и делают это столько раз, сколько цветов нужно для картины. Там, где краска проступает сквозь воск, образуется тонкая «паутина», придающая рисунку особую прелесть, на остальной части ткани получается разноцветный фон. Последняя стадия — удаление воска. И вот оживают сцены: разряженные слоны в сопровождении темнокожих погонщиков открывают шествие; заходящее оранжевое солнце прячется за подернутой дымкой вершиной Адамова пика; на зеленое пастбище, где бродят олени, опускаются сиреневые сумерки. Краски не линяют, как не вянет зелень ланкийских лесов, они предохраняют ткань от разрушения, делают ее необычно ноской.

Этот своеобразный вид живописи был завезен с острова Явы и нашел в Шри Ланке вторую родину. Созданы специальные студии, организуются выставки батика, картины занимают почетные места в музеях. Сегодняшний ланкийский батик превосходит творения древних художников.

Однако еще не все секреты далекого прошлого удалось раскрыть. Почти две тысячи лет назад в провинции Ува была воздвигнута гигантская статуя Будды. Каменный великан стоял во весь свой двадцатиметровый рост с выражением мудрого покоя на лице. Хотя в Азии много прекрасно выполненных изваяний Будды: стоящего, сидящего и лежащего, эта скульптура — одна из самых совершенных.

Видимо, под напором урагана статуя упала. Специалисты бились-бились, но не могли поставить ее на ноги: не известно, как когда-то установили безо всякой опоры этого исполина. На помощь бросили современную технику, для доставки ее к скульптуре даже подвели дорогу.

Да, в Шри Ланке никогда не было недостатка в народных умельцах. И тем не менее Арийапала не выходил у меня из головы, хотелось снова побывать у него. Спустя два года дорога вновь ведет на юг, опять справа за узкой полоской пляжа бьется мощный прибой океана. Вот и деревня Амбалангода, в которой живет масочник.

Но где же хижина? На месте ее — пустырь, засыпанный песком. Что произошло? Тревога, к счастью, напрасная: на новом доме неподалеку замечаю вывеску: «Маски Арийапалы».

По широкой лестнице поднимаюсь на второй этаж. В холле — старые знакомые — Кана Санния, ростовщик, тамил. Но обстановка непривычная: в углу — журнальный столик, плетеные кресла, торшер. А в прежнем жилище мастера из всей мебели был лишь один стул.

Навстречу идет молодой человек. Все разъясняется: это действительно дом Арийапалы, а молодой человек — его средний сын. Государство предоставило им ссуду, и они построили дом. Месяц назад переехали сюда.

Со стариком я не встретился, он был нездоров. Но в светлой, пахнущей деревом и красками мастерской поближе познакомился с его детьми. Старшему сыну тридцать два года. Он на листе фанеры рисует будущую маску. При мне как раз закончил эскиз маски дракона, которого представит на семейный совет. Если эскиз одобрят, начнется совместная работа над самой маской.

Младшему сыну семнадцать лет. Он и три дочери Арийапалы пока «на подхвате»: помогают разводить краски, пробуют силы в вырезании эскизов.

Везде фотографии их отца: то с топориком в руках, то отесывающего полено, то придирчиво рассматривающего готовое изделие.

Вся атмосфера дома проникнута любовью к маскам, В самоотверженной преданности своему ремеслу — ключ к тайне замечательных художников Шри Ланки.

Мы прощаемся, и вдруг молодой человек восклицает:

— Я не показал главного!

Он ведет меня в другую комнату. В ней нет ни мебели, ни масок. Только в середине, на постаменте за стеклом, стоят три бюста, которые я видел два года назад.

— Здесь обязательно будет четвертый. Мы начнем работать над ним, когда почувствуем, что готовы к этому, — говорит сын Арийапалы.

В гостях у патриарха

Нелегко писать о Мартине Викрамасингхе, очень уж «вместительна» его жизнь, которой с лихвой хватило бы на дюжину толстых романов. Поэтому ограничусь рассказом об одной встрече.

Я уже бывал у писателя. Но опять долго блуждаю по лабиринту как две капли воды похожих друг на друга тесных улиц Котте — пригорода столицы. Наконец под холмом появляется знакомый домик.

Дверь открывает сам хозяин. Его ни с кем не спутаешь: волосы белые как снег, однако на лице почти нет морщин, за стеклами очков сверкают живые, чуть лукавые глаза. А ему восемьдесят три! Одет по-молодому — в рубашку и саронг из пестрого батика. Невысокий, худощавый, но рукопожатие крепкое.

Кабинет заставлен книжными полками. Среди семнадцати тысяч томов есть очень редкие экземпляры. С письменного стола на нас смотрит бюст Льва Толстого. Перехватив мой взгляд, Викрамасингхе говорит:

— Я забыл, когда закончил свою первую книгу; не то в тысяча девятьсот десятом, не то в тысяча девятьсот двенадцатом, а когда впервые прочитал Толстого, хорошо помню. Мне было восемнадцать лет. Сколько профессий перепробовал к тому времени; конторского служащего, приказчика в магазине, коммивояжера! Но, познакомившись с Толстым, я заглянул в мир большой литературы и понял, кем хочу стать.

На стенах — портреты Чехова и Горького.

— У Чехова, блестящего мастера рассказа, я многому научился. Близок мне и Горький с его постоянным вниманием к человеку труда. Очень радостно, что книги Горького, Чехова, Толстого все чаще переводятся на сингальский язык. А чтение Достоевского привело к тому, что я взялся за книгу «Буддийские джатаки и русский роман» — о взаимодействии ланкийских притч и русской прозы. Джатаки — наше ценнейшее литературное сокровище, на их основе расцвел фольклор других народов… Я обращаюсь к писателям вашей страны, когда мне нужен совет или помощь, — продолжает Мартин. — Мне посчастливилось четыре раза быть в СССР. В результате поездок родилось одно из наиболее дорогих мне произведений «Расцвет Страны Советов».

Викрамасингхе забыл, когда он выпустил свою первую книгу, но в Шри Ланке эта дата не забыта, потому что она связана с рождением крупнейшего в истории страны писателя. Его повесть «Лила» вышла в 1914 году и сразу обратила на себя внимание. Никому не известный газетный репортер писал в ней, что надо развивать национальную культуру, а не подражать слепо Западу. И он до конца дней своих (Мартин ушел из жизни в 1976 году) оставался верен этой идее.

Викромасингхе опубликовал больше восьмидесяти книг: романы и рассказы, исторические и литературоведческие работы, исследования, посвященные буддизму, и философские труды, автобиографию и пьесы.

Своей главной книгой Мартин считал трилогию «Меняющаяся деревня», «Последний век» и «Конец века». Над этой ланкийской «Сагой о Форсайтах» он трудился пятнадцать лет. Трилогия посвящена семье Кайсаруватте. Старшее поколение не принимает новшеств, пытается, правда тщетно, сохранить «тихий» образ жизни в деревне. Но проходят годы, и герои второй части книги уже не стоят в стороне от перемен. Они хоть и по-разному, но откликаются на них. Кто, надеясь «выбиться в люди», подобострастно служит англичанам, кто, не понимая происходящего, в страхе бежит с Цейлона, а кто бунтует. Следующее поколение Кайсаруватте живет в 40-е годы — в переломное для страны время заката британского господства. Члены семьи сражаются по разные стороны баррикады — одни поддерживают народ, другие — богачей.

Человек обязательно должен что-то отстаивать, говорит Викрамасингхе этой трилогией. На чьей стороне его симпатии? Борцов за справедливость.

— Известно, что вы одинаково свободно владеете сингальским и английским. А на каком языке вы предпочитаете писать? — спросил я.

— Мой родной язык — сингальский, и я на нем пишу художественные произведения. Английским пользуюсь только в научных трудах.

Викрамасингхе ежедневно вставал в начале шестого и сразу садился за письменный стол. Работал до обеда, потом, после короткого перерыва, опять брался за перо. Он спал шесть часов в сутки. Такого распорядка дня патриарх ланкийской литературы придерживался всегда, даже в воскресенья и праздники.

Над письменным столом висели маски, опахало. Как в японских домах, широкая дверь вела в сад.

Мы вышли туда. Маленький пруд был любимым местом Викрамасингхе. Отдыхая, он кормил в нем рыб.

— Пруд напоминает мне о днях моей юности, о моей деревне, — заметил писатель.

…Мартин родился в деревне Коггалла, на юге острова. Отец его был бедным крестьянином. Мальчик учился грамоте, перерисовывая на морском песке буквы с сингальских книжек. С нежностью и грустью пишет Викрамасингхе в «Меняющейся деревне»: «Коггалла расположилась на крохотном лоскутке земли. С одной стороны он отрезан от остальной суши спокойной рекой, а с другой его омывает бурное море, краски и настроение которого непрерывно меняются в лучах жаркого тропического солнца.

Лента шоссе окаймляет прибрежную полосу, и вся деревня кажется одной типичной для Цейлона крестьянской усадьбой с террасой и участком земли, обращенными к морю».

В доме, где появился на свет Мартин, открыт первый в истории страны литературный музей. В нем сохранены потрескавшийся стол, диван с надломанной ножкой, старые кресла… За музеем пруд — копия того, что в саду Викрамасингхе, в пригороде Коломбо.

Тем временем собрались гости. В этом доме их было всегда полно: ученики писателя (а почти все ланкийские мастера слова считают Мартина своим учителем), родственники (у Викрамасингхе шестеро детей и двенадцать внуков), почитатели его таланта.

Према — жена Мартина — угощала нас пирожными собственного изготовления.

Викрамасингхе рассказал мне, что он в молодости не интересовался девушками. Когда ему исполнилось двадцать восемь, сестра всерьез забеспокоилась и сообщила в письме, что нашла для него превосходную невесту. «Я обручен с книгами, и никто другой мне не нужен», — ответил ей Мартин. Однако вскоре он встретил Прему и женился. С того дня полвека — и в радостные, и в тяжелые минуты — они были вместе. С санскрита Према переводится как «любовь». Она с рассветом ставила на стол мужа чашку крепкого чая, сопровождала его во всех поездках, переписывала рукописи — машинистки не могли разобрать почерк Викрамасингхе.

Было уже около десяти вечера. Но гости не расходились. Устроившись в гостиной, они под жужжание настольного вентилятора и монотонный стук дождя по крыше слушали, что говорил Викрамасингхе о первых цейлонских произведениях, появившихся в начале нашей эры на санскрите и пали.

Мартин великолепно знал историю страны. Семьдесят раз он ездил в Анурадхапуру и Полоннаруву, изучая руины дворцов, написал исследование по древней цейлонской архитектуре, в книгах «Сингальская литература» и «Буддизм и культура» разработал периодизацию литературы Шри Ланки.

Потом речь зашла о скале Сигирия. Она возвышается над джунглями в центральной части острова, словно перевернутый вниз шляпкой гигантский гриб. Полторы тысячи лет назад на плоской вершине скалы был воздвигнут роскошный дворец. Его построили по приказу царя Кассапу, который, решив убить своего отца и завладеть его сокровищами, заранее позаботился об убежище. Кассапу живьем замуровал отца в стене, но тот все равно не признался, где спрятано золото. Страшась мести брата, царь бежал на Сигирию.

Расчистив вокруг землю от лесов, он расселил там своих приближенных, а лучших слуг взял с собой на вершину двухсотметровой скалы. Туда вели веревочные лестницы, которые на ночь поднимались. Подступы к Сигирии обнесли рвами с водой, неприступными крепостными валами, загонами для боевых слонов. Каким мастерством надо было обладать, чтобы построить на скале приемные залы, театр, террасы и балконы, помещения для продовольствия и боеприпасов, вырубить в каменных глыбах водоемы для купания, бойницы и наблюдательные пункты! Даже сейчас, когда специально для посетителей сооружены металлические лестницы, подняться на Сигирию чрезвычайно трудно.

Отцеубийца скрывался во дворце восемнадцать лет. Он не зря боялся возмездия брата. Собрав войско, тот двинулся в поход на Сигирию и окружил ее. Брат направил Кассапу оскорбительное послание, написанное на священном дереве ойя, в котором назвал его трусом. Забыв в бешенстве страх, царь допустил ошибку, стоившую ему жизни. Он спустился со скалы и на равнине дал бой врагу. Один за другим гибли воины Кассапу. Понимая, что поражение и позорная казнь неизбежны, отцеубийца заколол себя кинжалом.

Эти поистине шекспировские страсти разыгрывались задолго до появления Шекспира. Стало быть, и тогда Цейлон не был безмятежным «раем», как объявлял его англичанин, с которым мы летели в Коломбо!

О событиях той поры напоминают развалины дворца на вершине скалы, исполинские когтистые лапы каменного льва, который охранял когда-то вход в крепость, выложенная глазурью галерея. И — 685 лирических стихотворений, высеченных на камнях. Одно гласит: «Пятьсот юных женщин в своем великолепии подобны венцу славы царских сокровищ».

Речь идет о фресках в гротах скалы — шедевре мирового искусства. Некогда тут были запечатлены пятьсот девушек. До нашего времени дошла двадцать одна фигура. Некоторые женщины держат лотосы, другие — подносы с фруктами. У всех овальные благородные лица, тонкие прямые носы, гибкие руки, грациозные позы.

Однако до сих пор не известны творцы замечательных произведений. Не удалось установить, и кто изображен на них, хотя на сей счет существует целая литература.

В тот день в доме Викрамасингхе разгорелся спор о фресках Сигирии. Одни утверждали, что на них представлены придворные дамы Кассапу, другие — что это апсары, небесные танцовщицы, спускающиеся на землю из своей обители.

Мартин Викрамасингхе выдвинул собственную теорию:

— Это вовсе не придворные дамы и не апсары, а феи воды. Поместили их на скале не только для удовольствия ценителей живописи. Сигирия находится в засушливой зоне, и Кассапу надеялся, что феи помогут снабдить влагой поля. Царь был подлой личностью и в историю не зря вошел под прозвищем Кровавый, но он много сделал для обводнения земель. Вглядитесь повнимательней в женские фигуры: они как бы плывут в волнах и в то же время сами олицетворяют волны: вокруг их бедер пенится вода: лотос в руках феи тоже не случаен, этот цветок растет в воде; а фрукты на подносе символизируют пользу орошения, без которого не снимешь урожай. Нестареющие красавицы должны всегда напоминать ланкийцам, что ирригация — основа основ в хозяйстве.

Викрамасингхе еще долго спорил о фресках Сигирии. Вроде бы и не такой «жизненно важный» вопрос, однако он волновал писателя, и Викрамасингхе ерошил тонкими пальцами волосы, вскакивал со стула, перебивал собеседников. А когда в конце концов с ним согласились, то удовлетворенно кивнул головой и замолчал, съежившись в кресле. Взглянув на него в эту минуту, я впервые за весь вечер подумал, что большой художник, страстно воюющий за свои идеи, уже далеко не молод…

Молодой и неувядаемой была его любовь к Шри Ланке. Это чувство вполне понятно. Не случайно иные путешественники, побывав на вечнозеленом острове, избирают его постоянным пристанищем. Небезынтересна в этой связи судьба еще одного всемирно известного литератора.

«Наконец-то я дома!»

Неужели это кабинет писателя? Микроскопы разного размера и формы, какие-то непонятные устройства, пробирки, сложные схемы и чертежи… А вместо солидного письменного стола — маленький секретер в углу.

Хозяин похож на капитана Кука — узкое лицо, бакенбарды, длинный нос, очки, трубка в зубах, — сидит за аппаратом, вроде телетайпа.

— Это компьютер. Провожу за ним добрую половину дня. Подождите чуть-чуть, пожалуйста.

По сказанным вместо приветствия энергичным фразам сразу стало ясно, что Артур Кларк не любит терять времени. Не буду мешать ему. Устроившись в изогнутом, причудливой формы, очень удобном фиберглассовом кресле, принимаюсь наблюдать за тем, как Кларк вставляет в аппарат табличку с длинными столбиками цифр, нажимает на клавиши, и компьютер, приглушенно урча, выплевывает табличку с еще одним рядом цифр — ответом. Вот как работает писатель в конце XX века!

Перу Артура Кларка принадлежат повести, рассказы, новеллы, теоретические исследования. Он предвосхитил важные открытия. Еще не были запущены искусственные спутники, а Кларк в книгах уже поставил вопрос об использовании их как средств связи. Вновь оказался «пророком», предсказав аномалии геофизических характеристик на Луне.

— Я закончил, — прерывает мои размышления хозяин, — Я сейчас взялся за новую книгу о космосе и без компьютера был бы как без рук. Все данные, которые я привожу в книгах, непременно вначале высчитываю, а потом перепроверяю на компьютере. Его сконструировали по моим чертежам, и теперь он мой постоянный соавтор, даже когда сочиняю повесть или рассказ.

Компьютер и повесть… И разговор наш касается двух тем сразу. Собеседник говорит, что литературным трудом он начал заниматься с детства — писал рассказы для школьного журнала.

— Примерно раз в неделю наш учитель собирал после занятий редколлегию журнала. Мы занимали места за столом, на котором лежал мешочек с конфетами. Хорошие идеи немедленно вознаграждались… Спустя тридцать лет уже я в какой-то мере вознаградил учителя — посвятил одну из книг.

Фантаст охотно отвечает на вопросы. Он не очень хорошо слышит и наклоняется в мою сторону, прикладывая ладонь к уху.

— Что вы больше любите писать: художественные или научные произведения?

— Художественные. В них можно заглянуть дальше вперед, предвидеть следующие шаги науки. Люди должны постоянно думать о том, чего человечество еще не достигло, иначе прогресс невозможен.

В интервью одной из газет Кларк сказал: «За несколько десятилетий наши представления о мире изменяются больше, чем за всю эпоху Возрождения и век великих открытий. Чем будет Луна для наших детей? Тем же, чем 400 лет назад была Америка для европейцев, — миром, полным неизведанных тайн, надежд и возможностей. После эти границы раздвинутся до Марса, Венеры… Но и за пределами планетной системы вечно будет притягивать человека неизвестная звездная Вселенная. Пространство между мирами бросает нам вызов. И если мы не примем этого вызова, история человечества сойдет на нет».

Кларк убежден, что самая любопытная отрасль науки — исследование космоса.

— Чем лучше мы будем узнавать Вселенную, тем больше сюрпризов получим от нее. Взять хотя бы вопрос о существовании разумных существ. Не думаю, чтобы эти существа были подобны человеку. Может быть, у них три руки или три глаза — не знаю, на этот вопрос ответит будущее, но то, что они есть в других мирах, — несомненно.

У ног писателя лежит мохнатая рыжая собака. Неожиданно она вскакивает и начинает громко лаять — что-то пришлось ей не по душе.

— Спутник, молчи, — приказывает хозяин. И, повернувшись ко мне, замечает: — Всем зверям в доме: кошке, двум собакам и черепахе я дал «космические» имена.

Интерес Кларка к звездному пространству чувствуется во многом. Холостяцкое жилище, как он называет свой дом, заставлено моделями ракет и спутников, стены — в фотографиях космонавтов и ученых. Наугад беру с полки книгу. «Ждите нас, звезды» космонавта А. Леонова и художника А. Соколова. На титульном листе надпись: «Артуру Кларку — Жюль Верну нашего времени с глубоким уважением и наилучшими пожеланиями. Убежден, что большая часть Вашей фантастики найдет место в реальной жизни. А. Леонов».

Алексей Леонов стал и другом Кларка, и… героем его произведения. В 1982 году, приехав в Москву, фантаст подарил ему свой новый роман «Космическая одиссея 2001 года», в котором шла речь о полете к звездам корабля «Алексей Леонов». Наш космонавт не остался в долгу — передал писателю кусок алюминия от самолета, в котором погиб Гагарин.

Когда Кларк пришел в гости в Союз писателей СССР, он показал этот изогнутый металлический лист и заметил:

— Я буду хранить его вместе с другой очень дорогой мне реликвией — альбомом первого астронавта.

Я знал, о чем он говорит, — тогда в Коломбо хозяин достал книгу, на обложке которой стояло: «Юрий Гагарин. Дорога в космос». Я прочитал надпись: «Господину Кларку в память о первом посещении Цейлона. 11/XII 1961 года. Ю. Гагарин».

— Он был замечательным космонавтом, — сказал Кларк. — И хорошим парнем. Когда я приезжаю в Канди, обязательно захожу в Ботанический сад, чтобы взглянуть на дерево, посаженное там Гагариным. А неподалеку от него есть еще одно дерево — его посадил царь Николай Второй. Шутка истории! Последний русский царь — и первый в мире человек, тоже русский, побывавший в космосе!

Ботанический сад был заложен в XIV веке, тогда один из сингальских королей избрал окрестности Канди своей резиденцией. Сад не обойдешь за целый день. В нем собраны почти все растения тропиков: тридцатиметровые талиптовые пальмы с огромными листьями и пышной кроной, густые заросли бамбука, баньяны, каждый как целая роща, колоссальные папоротники, орхидеи всевозможных видов, глубоко почитаемые верующими лотосы, другие очень красивые цветы с необыкновенными названиями: «Леди в лодке», «Корона короля», «Дамский башмачок», их внешний вид вполне соответствует этим именам… Посреди сада — пруд, повторяющий очертания Шри Ланки.

А разговор с Кларком продолжался. На его взгляд, существует два вида фантастики — чистая и научная.

— В произведениях чистой фантастики литератор не опирается на достижения науки, он просто рассказывает о том, что ему хотелось бы увидеть в жизни и что могло бы произойти при каких-то из ряда вон выходящих обстоятельствах. Многие романисты прошлого не отказывали себе в удовольствии придумать что-нибудь удивительное: Лукиан, Рабле, Вольтер… И Свифт в «Путешествиях Гулливера». Во Франции в конце восемнадцатого столетия выходила целая серия «Фантастические путешествия, сны, видения и кабалистические романы». Самые невероятные истории описывались в ней! Научная фантастика, или ее еще можно назвать реалистическая фантастика, появилась позже — с приходом в литературу Жюля Верна. Она основана на точных, неоднократно выверенных данных. Я заметил ваш интерес к моей хитрой машинке и думаю, что вы понимаете, к какому виду фантастики относятся мои книги. В них ни одна деталь, ни один, даже вроде бы незначительный, штрих не взят просто так, из воздуха.

— Какие, по вашему мнению, качества необходимы, чтобы стать фантастом?

«Английский Жюль Верн» молча вынимает из секретера лист бумаги. На нем напечатано: «Ежегодно я получаю тысячи писем, на которые, конечно, не в состоянии ответить. Поэтому вынужден отправлять по почте эту форму, в которой, впрочем, содержатся ответы на 90% задаваемых мне вопросов».

И чуть пониже: «Совет, который я могу дать начинающим литераторам, следующий: читайте, по крайней мере, одну книгу в день и пишите столько, сколько сможете. И что особенно важно: изучайте жизнь, ничто не заменит реальной жизни. Хемингуэй справедливо заметил, что «писательская деятельность не должна быть вашим единственным и всепоглощающим занятием».

Это явно подходящий момент для давно подготовленного мной вопроса. Для меня, помимо всего, интересен «феномен Кларка», навсегда покинувшего Гринвич, Англию, Европу и поселившегося в Коломбо, возле экватора.

Сколько всего, казалось бы, ложилось на чашу весов с условным обозначением «Запад»: Кларк окончил лондонский Королевский колледж, в годы войны работал на первой в Англии радиолокационной установке, затем в институте электроники, в 1945 году участвовал в запуске первых спутников связи, позже занимал высокий пост представителя Британского астронавтического общества! А шумный успех фильма «Космическая одиссея 2001 года», поставленного по его сценарию Стенли Кубриком! А переведенная на все основные языки футурологическая работа «Черты будущего», которую было немыслимо создать без тесного контакта с другими учеными Запада!..

Но было и другое. Был рассказ, пожалуй один из лучших в научно-фантастической литературе, «Девять миллиардов имен», проникнутый ностальгией по утраченному ныне миру конечных истин. Была целая серия книг, посвященных Шри Ланке. И это ложилось на чашу «Восток».

— В заполненной вами форме нет ни слова о том, о чем вас наверняка часто спрашивают. Почему вы переехали сюда? Правда, это личный вопрос, и, может быть, вы не хотите на него отвечать.

— Нет, я отвечу. До тринадцати лет я ни разу не уезжал из Англии, я там родился и люблю эту страну. Тем не менее Шри Ланка стала для меня второй родиной. Причины тут разные, в двух словах не объяснишь. Поэтому в форме, которую я рассылаю, на сей счет ничего не говорится. Когда в 1956 году я впервые посетил Коломбо, то собирался написать книгу об этом острове и вернуться в Лондон. А закончил с десяток книг о Шри Ланке! Уверен: ни об одной другой стране такого же размера нельзя написать столько. И дело, конечно, не только в ее красоте, хотя не будет преувеличением сказать, что она прекрасна.

Кларк встает с кресла, ходит по комнате, придерживая длинный — настоящий ланкийский — саронг.

— Если пересечь остров из конца в конец, а на машине это можно сделать за один день, то увидишь помимо разнообразной природы, которой хватило бы на несколько государств, помимо любопытного животного и растительного мира, еще и богатейшую культуру, возраст которой — две с половиной тысячи лет. И прошлое живет, оно органично связано с настоящим, с усилиями и трудом многих поколений. Где вы еще найдете, скажем, современные электрифицированные шлюзы, построенные в гигантских, сделанных до рождения Цезаря водохранилищах! Конечно, Нью-Йорк, Вашингтон или тот же Лондон вызывают любопытство, волнуют и развлекают, в них есть то, что занимает мой ум. Но их образы расплывчаты как мираж, а духовные ценности нередко ставятся там под сомнение. И потом вся эта суета, нередко совершенно бессмысленная… Шри Ланка с ее естественностью и лиричностью, близостью к природе, с ее отзывчивым добрым народом представляется мне действительностью, а не сном, от которого я никак не могу пробудиться.

Я слушаю и мысленно повторяю эпиграф, который Кларк предпослал роману «Свидание с Рамой»: «Посвящаю острову Шри Ланка, где я взошел по Лестнице богов». Что имеется в виду? Великая лестница разума, возвысившая человека, поднявшая его над богами…

— Давайте попьем чаю, а потом продолжим разговор, — вдруг перебивает сам себя Кларк. — Было бы просто преступлением, живя в Шри Ланке, отказывать себе в этом удовольствии.

Переходим в гостиную. Фантаст пьет чай без сахара («лучше чувствую вкус», — объясняет он) и со знанием дела рассказывает о сортах чая.

— Вам не жарко тут после Британии? — спрашиваю я, обратив внимание на то, что в гостиной нет даже вентиляторов.

— Что вы! — как мне показалось, с некоторой долей возмущения восклицает собеседник. — Никогда раньше я не вел настолько здоровый образ жизни. Между прочим, еще одна, чисто субъективная, причина моего приезда сюда — прекрасные возможности для подводного плавания. Это моя слабость. Я организовал «Общество любителей подводного плавания», у него отделения по всему острову. Не хотите записаться? Советую. Когда здесь гостили американские космонавты, мы первым делом поехали на юг, в Хиккадуву. Там великолепные коралловые рифы. Кстати, именно в Хиккадуве один из гостей (не хочу выдавать кто) признался, что интерес к космосу в нем пробудили мои книги. Не скрою, с удовольствием я выслушал его признание.

Собственная подводная одиссея Кларка началась на юго-востоке Шри Ланки. Оттуда в конце 50-х годов он во главе группы энтузиастов отправился в плавание к дальним рифам. Еще во времена Ост-Индской кампании, когда маяков не было, корабли с товарами из Индии нередко погибали, попадая на рифы и скалы. Теперь в опасных местах стоят маяки. Там и вела подводные съемки экспедиция Кларка.

Ныне, когда он путешествует по Шри Ланке, то непременно берет с собой акваланг. Писателя влечет непознанное, а значит, помимо космического, и подводный мир. Не случайно почти все герои его книг действуют или в том или в другом из этих миров. Фантаст отлично понимает, что будущее развитие человечества тесно связано с освоением космоса и океана.

Кларк — неутомимый пропагандист океанского сафари. Защищая коралловые рифы Шри Ланки, он направил меморандум премьер-министру.

Коралловый куст — целый маленький мир. В нем селятся красные, желтые и фиолетовые губки, в углублениях между ветвями прячутся морские ежи, с наступлением темноты из убежищ вылезают морские кубышки и, выпустив клейкие щупальца, устремляются на охоту. Но, чтобы судить, насколько богата фауна в кусте, недостаточно проплыть над ним в маске: нужно поднять его со дна океана и разрезать на части. Тогда среди веток замечаешь мириады крохотных рыбок, о существовании которых и не подозревал.

Коралловые рифы — не только дом для рыб, животных и растений. Они — естественный барьер, оберегающий сушу от натиска волн. Однако у рифов есть опасные враги. Кто? Прежде всего разновидность морской звезды, прозванная «короной из колючек». Первое серьезное нашествие прожорливой хищницы на коралловые острова было зарегистрировано в 60-е годы. Ныне «корона» превратилась в настоящее бедствие для Индийского и Тихого океанов. Ее можно встретить на любой глубине и широте, она легко переносит колебания температуры Двигаясь по поверхности рифов, морская звезда впитывает через стенки желудка нежную полипную ткань кораллов и оставляет после себя мертвые известковые глыбы и зияющие пустоты. Непоправимый ущерб нанесла она кораллам в Японии, Малайзии, Шри Ланке, на Гавайских и Мальдивских островах, большому барьерному рифу у австралийских берегов. В некоторых районах не осталось и десяти процентов живых кораллов.

Наука долго не знала, как бороться с этим злом. Но вот появилось обнадеживающее сообщение: ученые из ФРГ нашли хищника, который питается «короной». Спасителем выступал краб, обитающий в южных морях.

Начались эксперименты. И установили, что, съев пять-шесть морских звезд, краб сам превращается в пожирателя полипов. Пришлось отказаться от такого помощника.

Другая опасность для подводного царства — люди; они используют кораллы для производства извести, продают туристам. Большой вред причиняют охотники-аквалангисты, стреляющие гарпунами.

Власти пытаются спасти морскую фауну. Так, коралловый риф у берегов Флориды объявлен национальным парком. Этот единственный в своем роде подводный парк разрешается посещать лишь с «мирным оружием» — кино- или фотоаппаратом.

«Уничтожение кораллов, — подчеркивает в своем меморандуме Кларк, — приводит к разрушению берега, гибели растущих на нем ценных деревьев. Кроме того, умирает рыба. Еще недавно у юго-восточного побережья Шри Ланки было настоящее царство Нептуна с полными жизни кораллами, яркими и порхающими, как бабочки, рыбами. Теперь оно похоже на пустыню».

Писатель хранит газету «Юманите» со статьей прославленного французского океанолога Жака Кусто. Она называется «Океан на пути к смерти». Кусто приводит данные: за двадцать лет животный мир океана сократился на сорок процентов.

Любовь Кларка к подводному плаванию сослужила хорошую службу ученым-археологам. На дне океана у порта Тринкомали он обнаружил развалины старинного дворца. Потом в этих же местах «выловил» статую многорукого бога весом в четверть тонны.

Самой сенсационной его находкой стал затонувший корабль. Трюмы судна были заполнены монетами, пятьдесят килограммов серебра подняли водолазы из морской пучины. Корабль так и вошел в историю археологии под именем «Серебряный». Между тем извлекать сокровища не менее опасно, чем фотографировать под водой акул: в этом районе круглый год сильное волнение океана.

«Ничто — разве только приземление «летающего блюдца» во дворе вашего дома — не может внести такой сумятицы в обыденную жизнь, как открытие затонувшего корабля… Моя книга рассказывает об истории такого открытия, которому я несказанно рад, но ни за какие блага в мире не хотел бы повторить подобное приключение, потому что я поплатился здоровьем, а мог поплатиться и жизнью», — пишет Кларк в книге «Сокровище Большого рифа».

— Я уверен, — сказал мне на прощание Кларк, — что человек, хорошо узнавший Шри Ланку, ее народ, историю, культуру, поймет, почему я, половину времени находясь в поездках по Европе и Америке, возвращаюсь в Коломбо с неизменным чувством: «Наконец-то я дома!» И напрасно кое-кто считает себя невосприимчивым к очарованию этого края. Короткий приезд сюда — на неделю или две, — возможно, бесполезен, он может даже послужить противоядием, если у вас будут неприятности с таможенниками или подведет погода. Но я уверен: тот, кто проведет здесь больше месяца, не сможет спокойно расстаться с островом.

О многом задумаешься после такой встречи, Артур Кларк по-настоящему влюблен в Шри Ланку. И хотя кое-что он видит в розовом свете, припоминая его размышления о стране, сопоставляя их с тем, что он говорил о науке, о литературном творчестве, еще пристальней вглядываешься в остров, который фантаст, умеющий смотреть далеко вперед, избрал своим домом.

Все дороги ведут в… Коломбо

С самолета Коломбо практически не виден — город скрыт шапкой густой зелени. Улицы, площади, набережные, дома усажены манго и бананами, пальмами и магнолиями, пышными цветами и кустарниками.

К сочности природы добавляется глубокая синева океана и яркая одежда людей.

Много сюрпризов заготовлено в столице для гостя. Где еще на него через каждые несколько сот метров смотрит из-под навесов мраморный невозмутимый Будда? Где он встретит таких виртуозов-велосипедистов, как доставщики обедов? Умело лавируя среди абсолютно не подчиняющихся правилам машин, они везут на багажниках высоченные пирамиды завязанных в салфетки тарелок.

На улицах — пестрая толпа. Обмахиваясь веером из пальмовых листьев, неторопливо шагает бритоголовый буддийский монах. Ему навстречу движется черноволосая тамилка с осанкой королевы. На лбу у нее — красное круглое пятнышко, в носу — серьга. Сухопарый европеец с двумя фотоаппаратами на груди, заинтересовавшись девушкой, повернул вслед за ней и забегает вперед, примериваясь, как бы получше снять экзотическую красавицу.

Ребятишки мчатся из школы, размахивая книгами, их рабочий день на сегодня кончился. А у кули, ловко балансирующего в толпе длинным бамбуковым коромыслом, он в разгаре. К коромыслу прикреплены две корзины с рыбой.

Худыми босыми ногами крутит педали рикша. У пожилого японца, сидящего в коляске, довольный вид: его устраивает это средство передвижения.

Мимо рикши с воем и ревом проносится остальной транспорт: грузовики, мотоциклы, бензовозы, такси с желтыми крышами. В Коломбо звуковые сигналы разрешены и ими пользуются с надобностью, а чаще без надобности. Легковые автомобили самые разные: от роскошных лимузинов с холодильниками и кондиционерами до жалобно скрипящих развалюх с вмятинами и разбитыми стеклами.

Красный двухэтажный автобус заполнен до отказа. На подножке, заботливо поддерживая друг друга, висят мальчишка лет десяти и католический священник, сутана которого развевается по ветру.

Но вдруг все останавливается.

Через дорогу, грузно переваливаясь, шествует слон. Рядом с ним погонщик. Они держат путь в храм, где скоро начнется религиозная церемония.

Слон прошел. Полицейский в широкополой шляпе и длинных шортах взмахивает жезлом — и улица вновь приходит в движение.

Это обычная сцена в Коломбо. Она поражает того, кто недавно приехал в Шри Ланку, однако старожил не обратит на нее внимания. Он привык к колориту столицы, в которой переплелись и смешались всевозможные контрасты: старина и современность, богатство и бедность, западное и восточное зодчество.

…Я уже писал о тамошнем климате. Выходишь из дома — будто попадаешь в хорошую русскую парилку, так здесь знойно и влажно круглые сутки.

— Ну почему именно Коломбо столица Шри Ланки? Нет чтобы Нувара-Элия или Канди! — вздыхала жена.

Да, в горных центральных районах куда прохладнее. Нувара-Элия — своего рода мини-Англия. Этот замкнутый в кольцо гор район был «открыт» (хотя ланкийцы населяли его испокон веков) в начале XX столетия английским офицером и стал здравницей колониальных войск. Площадки для игры в гольф, парки со слегка заиндевелой по утрам травой, камины в комнатах…

Однако в те края я выбирался редко, а жил и работал конечно же в Коломбо, где бьется пульс страны.

Государственные и административные учреждения: дворец президента, резиденция премьера, министерства, корпорации, почта, телеграф сосредоточены в центре столицы — Форте. Для советских людей Форт интересен и тем, что в одной из его гостиниц останавливался А. П. Чехов, когда возвращался на родину после поездки на Сахалин. Кроме того, это цитадель финансистов, ланкийский Сити. Массивные здания банков, торговых контор, страховых компаний.

Финансовую лихорадку чувствуешь и в офисах, и на улицах Форта. Стоит появиться иностранцу, и он слышит шепот:

— Меняю валюту. Плачу выше курса. Согласны, мистер?

Центр города — вотчина богачей. В нем шикарные магазины, первоклассные отели с бассейнами, ночными барами и ресторанами, в которых опытные кулинары готовят западные и ланкийские блюда. Любителя восточной кухни ждут по соседству с отелями индийские, японские, малайские рестораны. И китайские, где подают только что пойманных в океане крабов и креветок.

В Форте встречаются португальская, голландская и французская школы архитектуры. Но не они преобладают. Архитектором этой части Коломбо был англичанин Патрик Эберкромби, автор проекта Большого Лондона. Британским вкусам соответствуют просторные здания учреждений и остроконечные башни костелов, белоснежные виллы и коттеджи.

Вокруг обитает трудовой люд: рабочие, ремесленники, портовики. Здесь иной мир — сложная паутина переулков, улочек, тупиков. И масса буддийских храмов.

Зайдем в один из них.

У входа надо обязательно снять обувь — иначе оскверним святыню.

Перед нами — куполообразное сооружение без дверей и окон. Это дагоба. Ланкийцы верят, что внутри нее замурован волос Будды, или обломок его зуба, или кусочек кости. Размеры дагоб разные, и построены они в разное время. К примеру, знаменитая дагоба Рунванвели в Анурадхапуре сооружена до нашей эры, но высотой она не уступает двенадцати-четырнадцатиэтажному дому.

Подальше замечаем могучее ветвистое дерево. Это Бодхи, под таким деревом, гласит легенда, две с половиной тысячи лет назад прозрел, то есть познал причину страданий и путь избавления от них, царевич Гаутама. Это произошло в северной Индии, в Будха-Гайе. С того дня Гаутама стал Буддой, что значит «просветленный».

Черенок дерева, под которым прозрел Гаутама, привезли в Шри Ланку и посадили в Анурадхапуре. Его доставили из Индии члены касты велли — дурайи, и до сих пор никому, кроме членов этой касты, не разрешается ухаживать за смоковницей. На поклон к Бодхи приходят миллионы пилигримов.

Некоторые их них поливали дерево… молоком. Они полагали, что это придаст ему силы. В результате Бодхи начало загнивать. А оно, помимо того, что священное, еще и самое древнее в мире дерево, возраст его — 2230 лет — документально подтвержден.

Специалисты замазали дупло в стволе, поставили подпорки под ветки, которые пока сохранили жизнь, срезали засохшие сучья, привили ветки других деревьев. Но все напрасно, чудо природы и живой свидетель истории неумолимо гибнет…

В этом храме в азиатской части Коломбо Бодхи сравнительно молодое. Возле него я познакомился с монахом Ратнасаро Тхеро. Вот что он рассказал:

«Мой отец — фермер, мать — учительница. Согласно хинаяне[16] высшей святости можно достигнуть, лишь будучи священнослужителем. Поэтому родители отдали меня сюда.

Я изучал санскрит, пали, сингальский язык и вскоре стал бхиккху[17].

Сколько в Шри Ланке буддийских монахов? Около пятнадцати тысяч. Некоторые моего возраста. Причины их ухода в монастырь различны. Часто это связано с желанием посвятить себя служению Будде. Бывают и другие причины: бедность, недовольство мирской суетой… Однако любой из нас в любое время может вернуться к прежним занятиям, это не возбраняется.

В соседнем селении я недавно встретил товарища по университету. Он был в мирской одежде. «Что произошло?» — спросил я. Оказывается, он пробыл в монастыре всего два года, потом оставил его и поступил в строительный колледж. Сюда приехал на практику — на строительство ткацкой фабрики. Обещал посетить меня, но не пришел. Видно, сильно занят. А может быть, считает, что ни к чему, поскольку наши дороги разошлись.

Я читал документы британской администрации. Она всячески вытесняла отсюда буддизм. Однако ничего не достигла.

В прошлом монахи всегда участвовали в выборах наследника на королевский престол, благословляли его. Согласно законам, только буддист мог стать королем. И сейчас мимо бхиккху не проходит ни одно важное политическое событие. Новый командующий военно-морскими силами после своего назначения первым делом нанес визит в Канди — официальную резиденцию высшего духовенства. Во время выборов в Национальную Ассамблею кандидаты стремятся заручиться поддержкой бхиккху, которые имеют влияние на избирателей. Скажу также по секрету, что некоторые монахи очень богаты.

У нас буддизм исповедует семьдесят процентов населения. Он пришел к нам из Индии. Вы были в Михинтале? Надеюсь, вам удалось преодолеть все тысячу восемьсот сорок каменных ступеней и подняться на вершину скалы. Именно там в третьем веке до нашей эры встретились проповедник Махинда — глава посланной индийским царем Ашоком буддийской миссии — и сингальский король Деванамиятисса. На вершине скалы король принял буддизм, и с того дня наша религия начала быстро распространяться по острову. Сейчас Шри Ланка — один из мировых центров буддизма. Отовсюду приезжают к нам паломники, а наши монахи читают за рубежом лекции о буддизме.

Мы подошли к нашей келье. Разрешите представить — мой учитель Махатхера, Вы напрасно обратились к нему с длинной фразой. Учитель кивает головой из вежливости, он ничего не слышит. Ему больше восьмидесяти лет, и он совершенно глухой.

Пожалуйста, садитесь. У меня есть сладости, угощайтесь. Хотите попробовать гиланпасу — сладкий напиток, который мы пьем каждое утро? Нет-нет, после полудня я ничего не ем. Таков один из наших обетов. Мы неукоснительно соблюдаем их — избавиться от страданий можно, лишь отказавшись от земных страстей. Так еще в «Трипитаке» записано, в своде буддийских канонов, который составлен почти две тысячи лет назад. Все бхиккху в знак смирения бреют наголо голову и носят одинаковую одежду — оранжевое покрывало. Правда, мой учитель считает, что многие молодые монахи недостаточно строго придерживаются обетов, слишком предаются развлечениям. Махатхера предупреждает меня, чтобы я не следовал их примеру.

Я стараюсь быть послушным учеником. Целыми днями изучаю священные канонические тексты, перевожу их на сингальский язык. Как можно чаще совершаю религиозные церемонии. Кроме того, слежу за чистотой и порядком в монастыре.

Вам кажется, что тут мало света? Да, келья не очень светлая. Ну что ж! Монаху надо иметь сильный характер и способность чувствовать себя счастливым только от духовной деятельности. Надо неустанно укреплять свой дух.

Но, признаться, иногда бывает нелегко: мою жизнь определяют двести пятьдесят три запрета, а мне двадцать семь лет…»

Буддийские монахи Шри Панки

Простившись с монахом, выхожу на улицу. Путешествие по азиатской части Коломбо продолжается. Повсюду базары и лавочки. Товары разложены на тротуарах: наглядней, да и покупатель скорее соблазнится. К его услугам пестрые ткани, изделия из серебра и латуни, горы желтого, размером с дыню-колхозницу, манго, детские пищалки, почтовые марки… Если ты попал сюда, не надейся выбраться с пустыми руками. Тебя хватают за одежду, за тобой бегут, кричат вслед. На прокаленных солнцем улицах стоит непререкающийся шум и гвалт, смысл которого однозначен: «Купите!»

Это слово звучит на сингальском, тамильском, малайском, арабском — на языках всех народов, населяющих город. В ответ нередко раздается английская, французская, немецкая речь — идет бойкая торговля с иностранными туристами.

Из них никто не минует столицу. Если он прилетает на самолете, то приземляется в аэропорту близ Коломбо. Прибывает пароходом — бросает якорь в гавани около форта. Перефразируя известное изречение, можно сказать, что в Шри Ланке «все дороги ведут в Коломбо».

Еще шестьсот лет назад мавр из Танжера Ибн-Баттута писал о Коломбо как об одном «из самых больших и красивых городов Серендиба». С того времени столица, конечно, сильно изменилась. Она намного перегнала другие города по числу жителей, по площади, по значению для страны. Когда в 1871 году на острове была проведена первая перепись, в Коломбо жило сто тысяч человек. А сейчас население превысило миллионный рубеж.

Откуда произошло название Коломбо? Существуют три версии. Португальцы настаивают, что имя городу дано в честь Христофора Колумба.

По мнению некоторых ученых, «Коломбо» — изменившееся за века сингальское слово «кола-амба», что значит «манговое дерево». Сторонники такой теории ссылаются помимо лингвистики на обилие плодов манго в городе.

Думается, не менее правдоподобна третья версия: свое название столица получила от слова «колонтота», которое переводится как «поселение в устье реки». Этот вывод подтверждается географией и историей.

Коломбо вырос из деревушки, лежавшей на берегу океана в устье реки Келани. В удобной бухте на оживленном морском перекрестке высаживались иноземные купцы, путешественники, моряки. Постепенно значение гавани росло, ее расширяли, модернизировали. Ни днем, ни ночью не утихает в ней скрежет лебедок, не замолкают гудки кораблей. Они доставляют товары, пополняют запасы топлива, продовольствия, воды.

Когда двадцать лет назад в порту пришвартовывалось советское судно, оно производило сенсацию. А теперь их ежегодно приходит около двухсот. Капитан сухогруза «Медынь» И. Я. Ревин окружен толпой репортеров.

— Это случилось в двухстах сорока километрах от острова. Мы везли по заказу правительства Шри Ланки «МАЗы». Был сильный шторм. Волны, каждая метра три высотой, устраивали дьявольские качели. Вдруг видим по правому борту лодку. В ней люди. Они отчаянно размахивают руками. Застопорили ход, спустили на воду шлюпку. Ей удалось подойти к лодке. Там оказалось четверо, один без сознания. Доставили их на судно, оказали медицинскую помощь. Корабельный врач сказал, что еще два-три дня — и никто не остался бы в живых.

Спасенные дополняют скупой рассказ капитана. Они рыбаки. В то утро вышли в море на промысел. Внезапно отказал мотор. И, как назло, начался шторм. Лодку все дальше и дальше уносило от острова. Пытались грести руками — не помогает. Берег скрылся из виду. У них не было ни еды, ни питья. На пятый день потерял сознание самый старший — шестидесятилетний рыбак. Надежды на спасение оставалось все меньше. Когда к концу седьмых суток вдали появился силуэт корабля, то не поверили, решили — мерещится. К счастью, это был не мираж.

Советские моряки отремонтировали лодку, починили двигатель.

А передача «МАЗов» по назначению была торжественной. Выступавшие называли знаменательным совпадением то, что именно «Медынь», доставившая важный для республики груз, спасла ланкийских рыбаков…

Коломбо — центр и воздушных перевозок. Современный аэропорт имени Бандаранаике, что в тридцати пяти километрах от столицы, предназначен для международных рейсов.

Здесь нельзя не сказать о человеке, имя которого носит аэропорт.

Всего три года Соломон Бандаранаике занимал пост премьер-министра, а сколько всего успел! Покончил с иностранными военными базами в стране. Установил дипломатические отношения с Советским Союзом. Государственным языком вместо английского стал сингальский.

В пятьдесят девятом году фанатик-монах пробрался в кабинет премьера и трижды выстрелил в него из пистолета. А потом кинулся в соседнюю комнату, где были остальные члены семьи. Последним усилием умирающий выбил оружие из рук убийцы. На шум борьбы прибежали охранники и схватили монаха.

На следующее утро Соломона Бандаранаике не стало.

Ланкийцы не забывают о нем. Могила Бандаранаике всегда в цветах. В его честь названы улицы, школы, театры, аэропорт.

Аэропорт… Какие только посылки не уходят из него! В том числе… с роговицами глаз.

В Коломбо, в узком переулке, есть здание с необычной табличкой у входа: «Общество глазных доноров». Это единственная в своем роде организация.

После смерти донора его роговицы пересаживают тем, кто потерял зрение. Если операцию делают не сразу, то роговицы замораживают — в таком состоянии они могут храниться неделю. Благодаря ланкийскому экспорту тысячи людей в разных странах снова стали видеть.

Десятилетний мальчик из Карачи после автомобильной аварии лишился зрения. Его отец обошел всех медицинских светил, но те сокрушенно разводили руками: в данном случае наука бессильна. В полном отчаянии он написал письмо в «Общество глазных доноров». Вскоре из Коломбо пришла посылка. А еще через неделю мальчик увидел врачей, склонившихся над его кроватью.

Операции по трансплантации роговиц приносят успех в семидесяти случаях из ста.

Организация глазных доноров действует на общественных началах. Но министерство здравоохранения помогает ей, предоставляет субсидии.

Вообще в Шри Ланке обращают пристальное внимание на медицинское обслуживание. Кстати, оно бесплатное. После провозглашения независимости в стране создали специализированные больницы, службу «Скорой помощи», карантинные лагеря. И «колониальные болезни» — оспу, холеру, чуму — удалось ликвидировать.

Однако больниц еще недостаточно, квалифицированных врачей тоже.

Ланкийский мастер-чеканщик

С лихвой хватает проблем и в промышленности. В Коломбо, да и на всем острове, преобладают кустарные предприятия. Столица строго разделена по «зонам»: Форт — административный и финансовый центр, Петта — торговый, Марадана — промышленный. Однако «промышленный» — слишком громкое слово для этой части города. Там, по сути дела, лишь мастерские. Из них раздается стук молотков, визг пил, перезвон жестяной посуды. Улицы усыпаны стружками, кусками металла, проволокой.

Но все чаще на месте мастерских поднимаются заводы, а лачуги сметаются высотными зданиями. Вырастают жилые массивы, прокладываются магистрали, разбиваются парки, в Большой Коломбо входят новые города-спутники.

Коломбо, как и вся Шри Ланка, идет вперед, преодолевая трудности.

Мне довелось познакомиться и с двумя ближайшими соседями Шри Ланки: одним из самых миниатюрных государств мира и гигантской, поистине великой державой.

И мы попали в сказку

Накануне отъезда океан штормил. С будущими попутчиками я сталкивался, главным образом, в аптеках — все запасались лекарствами от морской болезни.

Но когда мы поднялись на борт «Баскунчака», вода была гладкой, как зеркало.

— Этой ночью циклон ушел. Он движется в том же направлении, что и мы. Думаю, нагоним его. Так что лекарства пригодятся, — улыбнулся капитан.

Предсказание капитана не сбылось. Циклона мы не догнали. Часами стояли на палубе и смотрели, как «Баскунчак» вспарывает носом темнозеленую воду, оставляя за собой пенистые барашки волн. И хотя вокруг не было видно ни берега, ни кораблей, никто не чувствовал себя заброшенным. После долгих месяцев жизни за тысячи километров от родины нам, советским дипломатам и журналистам, работавшим в Шри Ланке, было очень приятно оказаться на родной территории (а корабль считается неприкосновенной территорией своего государства), отведать русский борщ и свежий черный хлеб, который пекли прямо тут, на судне…

— Все на свете проспите! Мы подходим, — разбудил меня звучный голос капитана.

Выхожу на палубу. На горизонте — точки. Они растут на глазах, и скоро можно разобрать, что это острова — разного размера и формы, но все сказочно красивые: окруженные голубой гладью океана, опоясанные узкой полосой белого песка, утопающие в тропической зелени.

Каждый остров манит, зовет, притягивает к себе, но наш корабль «стойко» идет мимо. Нам нужен самый большой остров, на котором расположена Мале — столица Мальдивской республики.

Пробравшись между рифами и отмелями, «Баскунчак» входит в порт.

На волнах покачивается катер. На нем — парни в матросской форме. С помощью шестов и гарпунов они пришвартовываются, и по трапу взбегает молодой человек в наглухо застегнутом черном костюме. Неужели ему не жарко? Такая уж работа у Джалиля — заведующего протокольным отделом министерства иностранных дел.

Начинается составление программы нашего пребывания. Потом Джалиль отправляется согласовывать ее.

Только к вечеру попадаем на берег.

На пристани лес мачт — суденышки рыбаков. И ряд одинаковых зданий: двухэтажных, над каждым развевается национальный флаг — белый полумесяц на зеленом с красной каймой фоне. Это различные министерства.

Нас ждут две машины. Одна, размером с «Жигули», предназначена для высоких гостей. Ее всегда предоставляют в распоряжение посла СССР в Шри Ланке и по совместительству в Мальдивской республике, когда он приезжает сюда.

Медленно — километров пятнадцать в час — едем по Мале. Улицы прямые и чистые. Домики спрятаны за высокими заборами. Мостовые, здания и заборы ослепительно белого цвета — они сделаны из кораллов. А чисто так потому, что каждый житель отвечает за порядок на прилегающем к его дому участке улицы.

Как во всех мусульманских городах, дома обращены фасадами во двор, а на улицу выходят гладкие — без окон и дверей — стены.

Малыши бегают голыми. Лишь вокруг талии или на запястье у них серебряная цепочка с металлической коробочкой. В коробочке спрятана бумажка с изречением из корана. Своеобразный амулет должен спасать от бед и болезней.

Минут тридцать продолжается путешествие по Мале. Почему так долго, ведь остров всего полтора километра в ширину и два в длину?

Немного смутившись, Джалиль отвечает: от пристани до МИДа двести метров, и туда можно добраться за минуту. Поэтому для торжественности нас возят вокруг города.

Понять хозяев можно. Очень уж миниатюрна их страна! В ней 160 тысяч жителей. Из двух тысяч островов двести обитаемы, причем некоторые меньше футбольного поля.

Из-за крохотных размеров этих кусочков суши власти долгие годы не могли построить аэродром, В конце концов его соорудили на островке Хулуле возле Мале. Туда стали прилетать, хотя и не часто, самолеты из-за рубежа. Однако взлетно-посадочная полоса была короткой, и иногда самолет удавалось посадить с третьего, а то и с четвертого захода. Единственная пожарная машина, имевшаяся на архипелаге, постоянно — на всякий случай! — дежурила на пустынном аэродроме.

Но забот у Мальдивской республики не меньше, чем у большой державы. Нелегкие природные условия, малоплодородные почвы, почти нет рек. Овощей и фруктов не хватает, а рис — главный продукт питания — приходится импортировать. Некоторые мальдивцы питаются лишь раз в сутки.

В республике, по сути дела, нет промышленности, если не считать кустарных предприятий, где строят лодки, плетут сети, изготовляют циновки из тростника.

…Рано утром в море уходят сотни лодок. Десяти-одиннадцатилетние ребятишки и те отправляются вместе с отцами на промысел.

Обязанности сильного и слабого пола строго разделены мужчины ловят рыбу, женщины ее коптят и сушат.

Вместе со стариком Хасаном выхожу в море. В катамаране неудобно: ни сесть, ни встать как следует не получается. Но Хасан чувствует себя прекрасно. Всю жизнь он рыбачит. Вначале с отцом, потом самостоятельно, а теперь уже внуков берет на промысел.

Мальдивские рыбаки

Вскоре выцветшая рубашка Хасана стала насквозь мокрой от океанских брызг. Он ловит обыкновенными удочками: сеть часто рвется об усыпанное кораллами дно.

День оказался удачным, рыба шла плотным косяком. И когда мы повернули к берегу, три плетеных корзины были до верха заполнены свежими тунцами — полуметровыми серебристыми «торпедами».

За рубеж идет прежде всего сушеный тунец, в Азии он известен как «мальдивская рыба».

В Мале повсюду пахнет тунцом, но это, хотя я не люблю запах рыбы, мне не было неприятно; тунец приправлен жасмином и олеандром. Именно рыба дала название столице: по-старомальдивски она — малё…

Как и в Шри Ланке, «деревом жизни» считают на архипелаге кокосовую пальму, она кормит и поит людей, ее листьями покрывают крыши. Я слышал поговорку: «Лучше отрубить руку, чем срубить кокосовую пальму». Деревья растут слишком близко друг от друга, поэтому урожаи их гораздо ниже, чем в Шри Ланке: четыре-пять орехов в сезон (сезон продолжается три месяца).

Когда говорят о богатстве или бедности человека, имеют в виду, сколько у него денег. На Мальдивах мерило богатства — кокосовые пальмы.

— Познакомьтесь, Мустафа, у него три тысячи пальм, — представляли мне того или иного жителя республики. Лишь потом выяснялись «несущественные детали»: возраст Мустафы, где он работает, женат ли…

Земля принадлежит государству, но власти охотно продают острова, считая, что их и без того слишком много. Цена кусочка суши определяется не по его площади, а по числу растущих на нем кокосовых пальм. Средний остров стоит около 50 тысяч мальдивских рупий. Это порядочная сумма: цена автомобиля — 6 тысяч рупий, велосипеда — 400 рупий, мешка картошки — 80. Однако есть люди, у которых десятки островов.

Еще одно богатство республики — морские раковины. Они продаются в магазинах, на рынках, даже у входа в министерство безопасности. Вообще магазины и лавочки в Мале повсюду. Японские магнитофоны и американские жевательные резинки, купальники из Австралии и стеганые теплые куртки из Норвегии (кому они тут нужны, непонятно)… Столица — «открытый порт», и иностранные товары не облагаются пошлиной.

В лавке на пристани хозяин достал из шкафа перламутровую блестящую ракушку и объявил фантастическую цену: десять тысяч долларов. А чтобы мы не сомневались в его честности, показал толстую потрепанную книгу — специальный каталог раковин (оказывается, есть такой!), где черным по белому написано: «единственная в своем роде, стоимость десять тысяч долларов».

Дары моря наряду с почтовыми марками приносят стране немалый доход. Как и туризм.

Туристы. Для них, кажется, не осталось белых пятен на карте. Джунгли Амазонки, дебри Африки, острова Фиджи — и туда добрались они.

Мальдивы, однако, долго не знали, что такое туризм.

В 1972 году на двух необитаемых островах решили создать туристские центры. Спустя три месяца на месте глухих прибрежных зарослей появились современные городки с гостиницами и ресторанами, быстроходными катерами, теннисными кортами.

Чтобы понять секрет таких быстрых темпов, надо знать трудолюбие мальдивцев. Нигде не встретишь праздношатающегося или скучающего человека. Митинги, собрания, торжественные церемонии проводятся поздно вечером, когда кончается работа. Даже заседания меджлиса (парламента) открываются в 21.00.

Целый день провели мы на прекрасном островке. Имя его — музыка вечного движения волн, шепот пены на золотом песке: Ку-рум-бо. Надев маску, погружались в волшебное царство: золотые, голубые, всех цветов радуги рыбы снуют по коралловым городам, прячутся в коралловых пещерах, мчатся наперегонки над острыми белыми шпилями. Уж на что знаменита подводным миром ланкийская Хиккадува, о которой рассказывал Артур Кларк, но и ей далеко до Курумбо!

У стойки бара, сделанной из катамарана, нас угощали кокосовым соком менеджер острова и его супруга. (На архипелаге «сухой закон», за его нарушение приговаривают к десяти годам тюрьмы.) Они женились всего три недели назад.

Девушка очень хороша: правильные черты лица, огромные темные глаза, тоненькая фигура, легкая походка. Мальдивские женщины с давних пор славились своей красотой. Сколько восторженных слов адресовал им еще в XIV веке путешественник из Танжера Ибн-Баттута! А он знал, что говорил. Ибн-Баттута объездил чуть ли не весь свет. Был в Мекке и Дели, Рабате и Дамаске, Бухаре и Самарканде. На Мальдивах провел больше десяти лет, обзавелся семьей. Его описание страны двух тысяч островов до сих пор считается лучшим в мире. На склоне лет, обосновавшись в городе Фесе в Марокко, он продиктовал рассказы о своих странствиях секретарю султана. Жительниц Мальдивов Ибн-Баттута назвал «королевами, равных которым нет нигде».

Правда, к женщинам относились далеко не как к королевам. Нам показали островок, на котором был женский рынок. Официально рабовладения в стране не существовало, однако богачи имели несколько жен, по существу — рабынь.

«Женщина на Мальдивах — слуга своего супруга, — писал Ибн-Баттута. — Она моет ему руки. Ей не разрешается есть за одним столом с мужем».

Настали другие времена. Женщины работают в государственных учреждениях, учатся в вузах, в том числе за рубежом, перестали носить паранджу.

Министерство юстиции издало указ об ограничении многоженства. Число жен определяется теперь месячным доходом мальдивца. Если его заработок меньше тысячи рупий, он может иметь лишь одну супругу, двух тысяч — две и так далее. «Потолок» — четыре жены.

Супруга менеджера — женщина новых Мальдивов. Она держится уверенно, со знанием дела дополняет рассказ мужа.

Молодожены считают, что скоро туризм станет важнейшим источником государственных доходов. Места в отелях забронированы на полгода вперед, включая самые жаркие месяцы — май и июнь.

— Я ездил в Америку, Европу, Австралию и убедился: у нас самые благоприятные условия, — делится мыслями менеджер. — Возьмите Багамские острова. На этом фешенебельном курорте не продохнешь, везде толпы людей. А на Мальдивах тишина и покой, к твоим услугам даже необитаемые острова, куда с удовольствием отправляются многие, особенно молодые пары. Другой немаловажный момент: отдыхать здесь раз в десять дешевле, чем на тех же Багамских островах. Но вот с питанием трудно, ведь, кроме рыбы, почти ничего нет.

— Нас беспокоит также, что приток туристов может повредить нашей культуре, нашей морали, — добавляет менеджер. — Подобных случаев сколько угодно, особенно в маленьких странах. Поэтому мы предоставляем гостям природу: море, солнце, пляжи, но стараемся не строить ночных клубов, баров.

Туристский бум на архипелаге вызвал немедленную реакцию в других странах, особенно соседних. «Следует признать: на Мальдивах отдыхать дешевле, чем у нас, и обслуживание там лучше», — написала газета «Таймс оф Цейлон».

Понятная ревность: от Мальдивов до Шри Ланки всего 560 километров, и, глядишь, туристы предпочтут ездить туда, а не в Коломбо.

Связи между двумя странами тесные и очень давние. На архипелаге сохранились руины буддийских храмов и дагоб, которые построили до нашей эры переселенцы с Цейлона. Некоторые антропологи полагают, что мальдивцы — потомки сингалов. Как одно из доказательств этой теории ученые приводят фонетическую близость мальдивского и сингальского языков. Много общего также в культуре и обычаях.

В первые столетия нашей эры островитяне торговали с персами и арабами, продавали им морские раковины и изделия из черепахи. Под влиянием арабов в 1153 году государственной религией стал ислам. Среди мечетей и минаретов, на каждом шагу встречающихся в Мале, монументальностью и красотой выделяется главная святыня — мавзолей Абдуллы Бархатулы Барбары. Этот арабский проповедник обратил мальдивцев в мусульманскую веру.

В 1558 году острова захватили португальцы, затем голландцы, англичане. Повторялась история Шри Ланки. Впрочем, на долю скольких стран Азии и Африки выпала подобная судьба! Архипелаг стал фактически английской колонией. Регулярно заходили туда британские военные корабли, а остров Ган был превращен в английскую военную базу.

Лишь в 1965 году после долгой борьбы Мальдивы добились независимости. Спустя три года они были объявлены республикой.

Ныне по пальцам можно пересчитать иностранцев, работающих на архипелаге, и почти все они из Шри Ланки: врачи, геологи, геофизики. И учителя. Просвещение — пока еще «узкое место» на Мальдивах. Лишь один человек из пяти умеет читать и писать.

Шри Ланка присылает соседу учебное оборудование, помогает строить школы. Многие мальдивцы учатся в университетах в Коломбо и Канди.

Мальдивский государственный гимн сочинил ланкийский композитор У. Амарадева. Он сказал, что это было не трудно сделать, так как мальдивская музыка похожа на сингальскую.

Хотя республика имеет дипломатические отношения со многими государствами, в Мале нет иностранных миссий. Единственное мальдивское посольство находится все в том же Коломбо.

Осторожность понятная: очень уж большой интерес проявляют США, Англия, а также Китай к маленькому архипелагу! Их прежде всего привлекает его расположение в Индийском океане.

Особенно стараются сыны Альбиона. Им обидно: столько лет хозяйничали тут — и вот на тебе! Но мальдивцы тоже не забыли о британском правлении, у них нет ни малейшего желания повторять историю. И они закрыли единственную иностранную базу на своей территории — английских ВВС на острове Ган.

Даже визит в Мале королевы Елизаветы не дал англичанам желаемых результатов, отношение к ним осталось настороженным.

Руководители республики, с которыми мы встречались, в один голос говорили: их народ высоко ценит помощь СССР в укреплении экономики, подготовке кадров.

В те дни в крупнейшей школе «Маджийя скул» проходила выставка советской фотографии. На ее открытие, казалось, приехала вся страна. Рядом с одетыми «по протоколу» членами правительства — рыбаки в полосатых саронгах, женщины в разноцветных сари, школьники в белой форме.

Вначале, правда, произошел курьезный эпизод.

Посол СССР и мальдивский министр обменялись речами. Теперь министр должен был торжественно открыть выставку, разрезав, как это полагается, ленточку. С удивлением взглянул он на протянутые ножницы. Взял, повертел в руках, пытаясь понять, для чего их дали, но, так и не разобравшись, принялся произносить новую речь. Время от времени оратор поглядывал на ножницы: правильно ли он истолковал их предназначение? Лишь минут через десять, дождавшись наконец паузы (а мальдивец говорил очень быстро), один из наших дипломатов подошел к нему и растолковал, что от него требуется.

Замешательство министра объясняется просто: это была первая в истории страны зарубежная выставка…

Очень популярен на островах спорт. Там любят травяной хоккей, велосипедные гонки, настольный теннис, шахматы. Когда проходит первенство мира, шахматные доски прикрепляют к заборам и лучшие мальдивские игроки комментируют на улицах партии.

Но спорт номер один — футбол. За месяц до прихода нашего корабля началась подготовка к встрече сборной республики с советскими моряками. Делались прогнозы, обсуждался состав команды. Центральный стадион в Мале приводили в порядок: утрамбовывали землю, подстригали траву.

Конечно, центральный стадион — не Лужники: ни трибун, ни табло, одно футбольное поле.

Мальдивцы хорошо двигались, сильно били по воротам, хотя играли босиком. К восторгу публики они победили 2:0.

— Полгода в плавании, ноги совсем отвыкли от суши. А тут бегать пришлось, — оправдывался капитан нашей команды.

Правда, на следующий день моряки взяли реванш: выиграли в волейбол тоже с «сухим» счетом — 3:0.

Во время нашего визита в кинотеатре «Олимп» открылся фестиваль советских фильмов. В республике было тогда два кинотеатра: государственный и частный. «Олимп» — государственный, он просторней, чище, прохладней.

В фойе кинотеатра ко мне подошел паренек и спросил по-русски:

— Вы давно были в Ленинграде?

На следующее утро Мохаммед Ахмед — выпускник Ленинградского медицинского института — показал больницу, в которой работает врачом. Показать действительно есть что: удобные палаты, оборудованная по последнему слову техники операционная, терапевтический, глазной и зубной кабинеты.

В больнице семь врачей. Трое из них учились в Советском Союзе. Каждый — мастер на все руки: и хирург, и акушер, и педиатр.

О Мохаммеде мне рассказали любопытную историю.

…Яхта «Британия», доставившая на архипелаг королеву Елизавету, пришвартовалась к пристани Мале. В ту же секунду оркестр грянул английский гимн. В струнку вытянулся почетный караул. Сойдя по трапу, королева и ее супруг герцог Эдинбургский медленно проходили мимо собравшихся на пристани.

Неожиданно герцог остановился. Указывая на значок, приколотый к груди молодого человека, он спросил:

— Что это за медаль?

— Значок ленинградского института.

— Вы что, русский?

— Нет. Но учился в Советском Союзе и горжусь этим, — ответил Мохаммед Ахмед.

На Мальдивах меня не покидало ощущение, будто ко мне вернулось детство, будто я попал в сказку. Миниатюрные островки, экзотическая природа, необычные нравы — все это создавало облик игрушечной страны, которой, казалось, не может быть на самом деле. И в те дни во мне не переставали звенеть колокольчики романтики, юности, жажды приключений.

…В свете неоновых ламп утопает по вечерам столица. И когда наш корабль отходит от пристани, огоньки Мале подмигивают, как бы приглашая: приезжайте еще.

Нет Востока, и Запада нет…

Когда это началось? Когда стоял перед скромной мемориальной доской на доме, где родился Теккерей? Или когда разглядывал картину Верещагина в одном из залов мемориала Виктории? Или когда услышал от классика индийской литературы М. Р. Ананда, что, не будь Толстого, он не стал бы писателем?

Пожалуй, это началось, когда сквозь ошеломляющую яркость индийского колорита стали все яснее проступать привычные нам, европейцам, понятия, идеи, образы. И я порой цитировал про себя Киплинга. Однако вовсе не первые строки его баллады: «Запад есть Запад. Восток есть Восток», а другие из этого стихотворения: «Но нет Востока, и Запада нет».

Эту истину стихийно открыл еще Колумб, отправившийся в Индию, а попавший в Америку. Ее научно истолковал Николай Иосифович Конрад, поставивший в один художественный ряд перса Фирдоуси и итальянца Тассо, азербайджанца Низами и другого итальянца Ариосто. А Гёте был автором «Западно-восточного дивана», в котором поэтически переосмыслен великий писатель Востока Хафиз.

Но разве детям, которые учатся читать по складам, легче от мысли, что до них азбуку постигли сотни поколений? Азбука познается всякий раз заново, на личном опыте.

«Нет Востока, и Запада нет» — не такая уж азбучная истина, к ней приходишь постепенно. Но придя, понимаешь, что старушка-земля едина и неделима, и чужой край становится менее чужим.

Обо всем этом думалось в Индии.

Индира Ганди на пресс-конференции

С одной стороны, мы, члены делегации Союза писателей СССР, без сомнения были на Востоке. Для меня он в тот момент означал прежде всего Шри Ланку. Я буквально влюбился в нее и, уехав, написал книгу, которая заканчивалась так:

«Перевернута последняя страница дневника, вновь перечитаны заключительные строки о Коломбо. Пора прощаться с островом сокровищ… А жаль! Тысячу раз были правы те, кто, побывав в этой тропической стране, рассказывали потом, что их непреодолимо тянет вернуться сюда, хоть краешком глаза взглянуть на «Прекрасную землю». Увижу ли я еще тебя, Цейлон?»

Увидел. Правда, издалека: я стоял на берегу океана, а друзья-индийцы показывали:

— Вон там твоя Шри Ланка!

Я смотрел, смотрел во все глаза, но ничего не мог разглядеть, кроме бесконечной водной глади. Где-то нашли подзорную трубу, стали с ее помощью разыскивать остров. И — по крайней мере тогда так показалось — разыскали! Однако позже стали сомневаться: не переоценили ли свои способности, ведь через Полкский пролив нас отделяло от Шри-Ланки почти сорок километров.

Однако так или иначе, но я оказался поблизости от «моего» острова, и, что еще существенней, снова как бы окунулся в ланкийскую атмосферу.

С давних пор обе страны тесно связаны друг с другом. В древнеиндийском эпосе «Рамаяна» многие события из жизни бога Рамы происходят на Цейлоне. Большой сосед всегда влиял на малого: на его религию, философию, обычаи, хозяйство, литературу, архитектуру…

И там и тут существуют кастовые барьеры, хотя в Шри Ланке их легче преодолеть, чем в Индии. И там и тут женщины носят сари, удивительную одежду, которая превращает их в богинь. Ткань, обвиваясь вокруг тела метровыми кусками, подчеркивает все красивое, убирает лишнее. Заурядная в европейской одежде женщина выглядит кинозвездой, когда надевает сари.

И в Индии, и в Шри Ланке национальное блюдо — карри. Это мясо, рыба, овощи, креветки, приготовленные с острыми приправами. По сравнению с карри даже грузинские блюда кажутся пресными. Вместо хлеба к карри подают в Индии нан, схожий с закавказским лавашем, а в Шри Ланке — пападам, тонкие лепешки из рисовой муки, поджаренные в кипящем масле, вроде хрустящего картофеля.

В обеих странах один из столпов экономики и главных источников государственного дохода — чай. Какой чай лучше: индийский или цейлонский? Лично мне больше нравится второй, однако многие специалисты предпочитают индийский. Соседи сражаются и за пальму первенства в экспорте чая.

Животный мир Индии похож на ланкийский. Повсюду — в парках, возле храмов — бродят обезьяны. Они не боятся человека, подходят к нему, позируют для фотографий, едят с рук орехи. Однако бывает, что встреча людей с их доисторическим предком кончается плачевно. Туристы из нашей страны гуляли возле развалин Туглакабадской крепости, сооруженной шестьсот лет назад в окрестностях Дели. К ним приблизилась обезьянка и протянула лапу. Одна из женщин дала ей орешки. Та съела, а потом вцепилась зубами в руку, угощавшую ее. Пришлось сделать женщине двадцать уколов: вдруг обезьяна бешеная?

В Дели и Бомбее, Мадрасе и Хайдарабаде висят объявления: «Вступайте в Общество львов». Что за странное общество? По защите царя зверей. К началу XX века львов осталось в Индии меньше пятидесяти, но сейчас, благодаря энергичным мерам правительства и Общества, их уже за триста.

В Индии не забывают о мудром указе царя Ашока, две с лишним тысячи лет назад взявшего под свое покровительство диких зверей и птиц.

Заботятся и об охране слонов. На каждого из трех тысяч великанов заведена «карточка», в которой указаны возраст и размеры, зафиксированы отпечатки ног.

Выживет ли слон при столкновении с цивилизацией? Это не абстрактный вопрос. На месте джунглей появляются все новые города, заводы, фабрики. А слон ведет бродячий образ жизни, ему нужны большие лесные пространства. Где выход? И лес стали вырубать так, чтобы между отдельными массивами сохранились полосы джунглей — коридоры, по которым животное может беспрепятственно переходить из одного леса в другой.

Четвероногих используют на строительных работах, при очистке леса, как средство передвижения.

Остальной «транспорт» в республике примерно такой, как повсюду на Востоке. И таксисты такие же бесшабашные. Призывать шофера к осторожности бессмысленно, он будет качать головой (это означает согласие) и гнать машину с прежней скоростью.

Скорее всего, он и не поймет вашу просьбу — большинство таксистов плохо знает английский. В Шри Ланке я выучил несколько слов по-тамильски, и они пригодились — на этом языке в Индии говорят десятки миллионов.

А на базаре в Калькутте объясняются чаще всего на языке жестов.

Машина подъезжает к огромному зданию, и навстречу бегут индийцы с соломенными корзинами. Каждый отталкивает других, стараясь первым открыть дверцы автомобиля и кричит: «Бабу!» Напрасно «бабу» (мистер) уверяет, что ему не нужна помощь, что он хорошо знает рынок, — от добровольных гидов не отделаться. Так и идешь по базару в сопровождении босоногого эскорта и под аккомпанемент советов и предложений: здесь вы можете купить это, тут — то. Когда выбираешь товар, число рекомендаций удесятеряется, шум и крики вокруг становятся особенно громкими. Провожатые не отступают до последнего: «бабу» уже садится в автомобиль, а они продолжают уговаривать.

Правда, к помощи гидов обращаются нередко: на базаре столько магазинов, лавочек, ларьков, что самим жителям Калькутты на нем легко заблудиться. Провожатый же отведет к нужному продавцу, проследит, чтобы тот не особенно обманывал, скажем, не подсунул стекло вместо бриллианта, будет торговаться (это совершенно необходимо), отнесет покупки в автомобиль. И за всю работу попросит пару рупий.

Калькуттский базар — настоящий Восток.

Тадж-Махал — тоже, конечно, Восток, но это, как говорится, особый случай.

Смотришь на Тадж-Махал — и не можешь отвести взгляда. И с места двинуться не можешь: настолько зачарован. Огромный белоснежный дворец 6удто парит в воздухе. По краям его — стройные минареты. За постаментом, словно крылья, вздымаются две мечети.

А ведь все вроде бы известно.

Три с половиной века рассказывают историю необыкновенной любви императора Шах-Джахана и красавицы Мумтаз. Шах-Джахан женился в 1612 году и с тех пор ни на час не расставался со своей супругой. Мумтаз делила с ним и роскошь дворцовых покоев, и суровый быт военных походов. Французский врач, философ и путешественник Франсуа Бернье, живший в те годы в Индии, сообщал в своих записках, что император «не обращал внимания на других женщин». А Шах-Джахан, как любой мусульманский правитель, имел гарем.

Мумтаз была мудра и великодушна, любящая жена и заботливая мать. Она родила тринадцать детей. А когда ждала четырнадцатого, умерла.

Ее смерть стала для императора страшным ударом. За несколько часов черные волосы Шах-Джахана поседели. «В память о нашей любви я построю для Мумтаз небывалый в истории мавзолей», — рыдая, промолвил он.

Кое-кто, правда, уверяет: Тадж-Махал отнюдь не символ необыкновенной страсти, вовсе не ради супруги соорудил его император, он хотел увековечить свое имя и заодно иметь для себя мавзолей, потому там и стоят оба гроба. Но большинство хочет верить — и верит! — что «восьмое чудо света» создано самым большим чудом света — настоящей любовью.

Известны и прозаические подробности — здание возводилось двадцать два года. Из разных краев — Цейлона и Турции, Аравии и Египта, Китая и даже с Урала — везли сюда мрамор, белый и желтый песчаник, агаты, сапфиры, яшму…

Все измерено: высота самого Тадж-Махала — 82 метра, высота беломраморного купола — 27 метров, площадь мраморной террасы, под которой покоится прах королевской четы, сто пять квадратных метров…

Все подсчитано: строительство обошлось в 750 миллионов рупий…

Все, наконец, описано: общий вид — при солнечном свете и при лунном, издали и вблизи, а также пропорции, конструктивная идея. И то, как звучит здесь музыка. Вот свидетельство одного из слушателей: «Существовала ли когда-нибудь музыка, подобная этой? Она пронизывает весь воздух вокруг. Омывает своими струями отполированный мрамор. Сгущается в прозрачные тени и растворяется в мягком свечении купола. Она поднимается, опадает, дразнит, исчезает. Именно из такой материи состоят самые светлые мечтания. Это меланхолическое эхо прошлого, это звенящий, орфический зов будущего».

А вот другое высказывание — английского историка Б. Тейлера: «Произведение совершенной красоты и полнейшей законченности линий, Тадж-Махал похож на творение гения, которому неведомы слабости и пороки, присущие человечеству».

Известны и трагедии, которые происходили здесь. Юноши, страдая от безответной любви, бросались с вершины мавзолея, — они верили, что, покончив с собою в «храме любви», хотя бы на том свете добьются благосклонности своей девушки. Потому теперь вход на крышу заперт.

Но отчего забываешь обо всем этом, о музыке, даже о легенде, когда, пройдя под сводами арки, выходишь на кипарисовую аллею, у дальнего конца которой вырастает Тадж-Махал?

С метрами и килограммами понятно: при первом же взгляде на храм любви утрачиваешь всякое представление о размерах и весе. Тадж-Махал словно соткан из мельчайших частиц воздуха, растворен в природе, он — такая же ее естественная часть, как деревья, трава, река, на берегу которой стоит мавзолей — ныне обмелевшая, а когда-то глубокая и полноводная.

Тадж-Махал называют сооружением величественным, грандиозным, торжественным. Все так. И не так. Величествен Кельнский собор. Грандиозен собор в Реймсе: могучие формы порталов, крутые фронтоны, обилие скульптур. Торжествен собор святого Павла в Лондоне.

В тех зданиях испытываешь благоговение и восхищение человеческим гением. Но ощущаешь и собственную малость: господствует некая общая идея, обращенная не к отдельной личности — ко всем. Неудивительно — перед нами памятники позднего средневековья, поры становления государств и общенационального сознания.

Не то Тадж-Махал. Здесь возникает тесный контакт с отлитой в камне музыкой. Совершенно не замечаешь толпящихся вокруг людей, не слышишь гула голосов. Порталы Реймского собора кажутся гигантскими воронками, засасывающими тебя вместе с другими внутрь. А здесь наоборот: Тадж-Махал входит в тебя, становится тобой. Тут восхищения и гордости не ощущаешь: не станешь же восхищаться и гордиться самим собою!

Теперь, кажется, понятно, почему забываешь прекрасную историю, которая так захватывала прежде: она произошла с другими. И испытываемое сейчас чувство просто невозможно ни с кем разделить.

Идея личного — от тебя ко мне — общения прослеживается во всем искусстве Индии.

Когда выступает хореографический ансамбль Удая Шанкара, чувствуешь то же, что возле Тадж-Махала. Опять не восхищение. Да, пластика, грация, смены ритма — все прекрасно. Но главное: артисты обращаются к тебе, только к тебе и ни к кому другому. Идет неслышный диалог двоих: артиста и зрителя. Поэтому ансамблю не особенно нужны сцена, декорации, он часто дает представления прямо на улицах…

Индия поражает и впечатляет очень многим. В том числе масштабами, грандиозностью: семьсот миллионов человек живут в трех тысячах городов и шестистах тысячах деревень, говорят на 187 языках, исповедуют с десяток религий. В промышленном отношении она тоже «солидная» держава. В нашей гостинице работали индийские полупроводниковые телевизоры и индийские кондиционеры. В недавнем прошлом отсталая британская колония теперь экспортирует сталь и запускает искусственные спутники Земли, производит сложнейшие станки и расщепляет атом.

Правда, проблем еще предостаточно. В городах постоянно приходится отбиваться от нищих. Они тянут к тебе руки, просяще заглядывают в глаза, останавливают. О них писали сотни раз. Писали и у нас, и на Западе. Но там забывали о главном — о причине нищеты. А она очевидна — англичане буквально терзали страну. Простое сравнение: в Калькутте «благодетели» находились все два столетия своего владычества, и нет в Индии края беднее, а на севере, где они пробыли восемьдесят лет, народ живет куда лучше.

Тем не менее мимо этого прошли и Киплинг, и Эдвард Морган Форстер, чье творчество многими нитями связано с Индией, и даже Марк Твен, который уже зрелым, всемирно известным писателем отправился в кругосветное путешествие, а затем выпустил книгу «По экватору».

С этой книгой я не расставался. Большинство высказываний автора казались мне очень точными. Например, описание индийского вокзала: «Пестрая людская толпа лилась поток за потоком, в разные стороны, — люди толкались, спешили, опаздывали, волновались, бросались к длинным поездам и втискивались в них со своими тюками и свертками, потом исчезали, и тут же подступала новая людская волна, новый поток. И среди всей этой сумятицы и толчеи, как будто не обращая на это ни малейшего внимания, то тут, то там на голом каменном полу группами сидели индийцы: молодые стройные смуглые женщины, седые морщинистые старухи, нежнотелые коричневые ребятишки, старики, юноши, подростки, — все бедный люд, но на всех женщинах здесь, от девочек до старух, дешевые яркие украшения: кольца в носу, кольца на щиколотках и пальцах ног, браслеты на руках; украшения эти, несомненно, составляли все их богатство. Люди эти молча сидели на полу, окруженные жалкими свертками и всяким домашним скарбом, и терпеливо ждали — чего? Поезда, который должен отойти в какое-то время днем или ночью!»

На одной из страниц дневника Твена я подчеркнул слова: «Индия — единственная страна, которую хотят увидеть все люди, а увидев ее хотя бы мельком, уже никогда не забудут, не променяют на все зрелища земного шара».

Эти строки я процитировал вскоре после того, как расстался с Дели. Сразу из Шереметьева отправился в другой аэропорт — Быково, а оттуда на самолете в Воронеж. Там в университете рассказал студентам о поездке по «стране чудес». И закончил выступление фразой Марка Твена…

Мы были на маленькой железнодорожной станции, о которой упоминал американский писатель. В те времена на ней хозяйничал королевский бенгальский тигр. Однажды отсюда ушла телеграмма управляющему железной дорогой: «Тигр ест начальника станции у главного входа, телеграфируйте инструкции».

Как не восхищаться юмором Марка Твена, его меткими замечаниями!

Марк Твен уверял, будто ни в одной другой стране «нет вагонов столь уютных». Нам запомнился этот восторг, и мы решили отправиться из Дели в Калькутту поездом, хотя обычно гости летают на самолете: три часа — и ты на другом конце Индии.

Тот вагон, в который попали, вроде плацкартного в наших поездах, но еще более тесный. Чемоданы ставить некуда, лампочек нет. А это — вагон первого класса.

Когда настало время ложиться спать, мы попросили у проводников постельное белье. Те громко рассмеялись. Выяснилось, что в индийских поездах белья не бывает, его надо брать с собой…

Мы так и не поняли, чем приглянулся индийский поезд Марку Твену.

«Голод, — писал он, — это специальность Индии. Во всех остальных странах голод — просто преходящая случайность, но в Индии это опустошительная катастрофа, если в других странах от голода умирают сотни людей, то здесь — миллионы». Точное перо публициста передает картины бедствий и нищеты в Индии в конце прошлого века. Однако эти картины словно лишены грунтовой подкладки, автор даже не задается вопросом, где корни нищеты.

В чем дело? Внезапное измельчение таланта? Беззаботность писателя-путешественника, стремящегося лишь к тому, чтобы более-менее точно описать замеченное? Вряд ли — не того калибра художник.

Тут другое. Во-первых, Твен, как и Киплинг, явно находился под влиянием историков, утверждавших, будто британская власть несет Индии блага цивилизации, мир и порядок. Но есть и второе объяснение: очень уж завораживает Восток своим внешним обликом, оболочку легко принять за само ядро ореха!

Восток… Но в Индии я нередко оказывался — конечно, в мыслях — и на Западе, прежде всего в Англии.

У Индии особые отношения с Лондоном, как-никак она в прошлом его колония. Отсюда и названия: «Госпиталь Веллингтона», гостиница «Империал», улица Каннинг-роуд. Отсюда и широкое распространение английского. На нем выходят газеты, журналы и книги; ведется ряд передач по телевидению; написаны всевозможные объявления, включая те, что висят на дорожных столбах (а в Англии, как читатель помнит, это делать запрещено); выбиты на Воротах Индии в Дели имена павших в первую мировую войну.

Отсюда и мемориальная табличка на доме в переулке Калькутты: «Здесь родился великий английский писатель Теккерей».

Отсюда и восседающая в Калькутте, бывшей индийской столице, мраморная королева Виктория. Пройдя мимо ее статуи, попадаешь в… Лондон.

Со стены смотрит герцог Веллингтон: руки скрещены на груди, голова гордо откинута. Такая же поза у генерала Хавелока и фельдмаршала Напиера, которые стоят на Трафальгарской площади, у секретарей Форин офиса, чьи портреты развешаны по британскому МИДу, да, по сути дела, у всех «лучших сынов» Альбиона, запечатленных в Англии на холстах, в мраморе и бронзе.

В Индии королева Виктория выглядит не менее величественно, чем у себя на родине. В центральном зале двенадцать гигантских картин воспроизводят эпизоды из ее жизни. По соседству — привезенные из Виндзорского дворца личные вещи монарха: рояль, письменный стол, книги и коллекция оружия, с помощью которого британские солдаты расправлялись с восставшими индийцами.

Полотно Верещагина «Въезд принца Уэльского в Джайпур в 1876 году». Табличка сообщает, что это самая большая по размерам картина в Индии, что раньше она хранилась в США, а затем ее купил магараджа Джайпура, что Верещагин жил в этих местах с 1874 по 1876 год и снова приезжал в 1882 году. Но об одном факте табличка умалчивает: британские власти выслали Верещагина из Индии по сфабрикованному обвинению в шпионаже.

Мемориал Виктории в Калькутте — это мощь (былая!) Британии. Его воздвигли в начале нынешнего века, и в нем все преисполнено достоинства, все славит английскую корону…

Королева Виктория однажды произнесла: «Индия — самый большой камень в моей короне». Но далеко не все англичане были настолько самоуверенны. Они писали о том, что «Индия полна для нас проблем, первая из которых — страшная жара» (историк Ф. Стил). О том, что жителям Альбиона мешает их «имперская психология»: «Мы слышим о больших реках в Индии и инстинктивно думаем о Темзе под Лондонским мостом, забывая, что великая индийская река может в наводнение затопить пространство от Вестминстерского аббатства до Хрустального дворца» (философ и государственный деятель Д. Фортескью).

Позже тот же Ф. Стил сделал вывод: главный и неразрешимый вопрос, стоящий перед англичанами, — вовсе не погода, а то, что они «не в состоянии править Индией».

Вскоре и официальному Лондону пришлось в этом признаться. И не просто признаться — уйти с чужой земли.

Однако следы его остались. О некоторых из них, прежде всего о нищете, уже говорилось. Недобрым словом вспоминают англичан и в Тадж-Махале. Это они вывезли из храма самое дорогое сокровище — усыпанную бриллиантами и голубыми сапфирами ширму из золота и эмали. Ширма стояла перед надгробиями супружеской четы. Сыны Альбиона заменили ее мраморной решеткой.

В XIX веке британский губернатор решил разобрать весь Тадж-Махал и отправить его в Англию, но, испугавшись гнева индийцев, отказался от этого плана.

В 1857 году, расправляясь с восставшими патриотами, англичане варварски обстреляли эти места, и мавзолей уцелел опять-таки по чистой случайности.

Однако хватит истории. Тем более что многое не объяснишь только ею. Выходим из кинотеатра «Шила» в Старом Дели. Под мостом спят люди. Спят в таких же мешках из грубого холста и в таких же позах, что и бездомные под Чаринг кросс — мостом на набережной Темзы. Этот мост, как и тот, для нищих и жилье, и очаг, и место общения. Здесь, как и в Лондоне, надо идти очень быстро, — могут напасть и ограбить…

Отъезжаем километров пятьдесят от города Канпур, что южнее Дели. Неожиданно шофер тормозит. И сообщает: в этих местах действовал индийский Робин Гуд, его звали Ман Сингх. Да, еще один Робин Гуд! Он поступал по тому же принципу, что английский атаман и сингальский Сардиал: грабил богатых и защищал бедных…

Делийский университет имени Дж. Неру большой и красивый, в нем много зелени. Много и плакатов, они прикреплены к стенам зданий, заборам, волейбольной сетке. Плакаты призывают повысить стипендии. До тех пор, пока этого не произойдет, студенты намерены бойкотировать занятия.

Точно такие же события и точно по такой же причине довелось наблюдать в Эссекском университете…

«Нет Востока, и Запада нет…» В том-то и дело, что Индия — причудливый конгломерат того и другого. Подобно многочисленным перевоплощениям бога Вишну, она предстает в разных измерениях, открывает с каждым днем все новые грани. В одной из книг о Южной Азии написано: «Если вы хотите увидеть Восток и Запад соединенными в архитектуре, философии, музыке, еде, одежде, языке, приезжайте в Индию».

А в работе академика Конрада «О смысле истории» есть строки: «Весьма ненадежны такие понятия, как «Восток» и «Запад». В лучшем случае они обозначают некоторые группы народов… Строить концепцию исторического процесса на материале, ограниченном рамками Европы или Азии, Запада или Востока, невозможно. Материалом может быть только история всего человечества, которое именно в целом и является подлинным субъектом истории».

В Индии постепенно расстаешься с бессознательным, со студенческих лет привычным европоцентризмом в восприятии культуры (колоссальные пласты — Япония, Китай, Южная Азия, Ближний Восток, Африка — остались за пределами университетских знаний). И перед тобой медленно открываются черты мирового единства.

Речь идет, конечно, о существенных свойствах. Ибо следы поверхностных контактов обнаруживаются сразу и радости подчас не приносят.

В книжных магазинах, на уличных развалах — сочинения Марио Пьюзо, Жаклин Сьюзен, других авторов дешевой беллетристики. Их берут, берут охотно, не смущаясь ценой. А Хемингуэй, Томас Манн, Флобер остаются лежать на полках.

Экспансия «массовой культуры», конечно, развращает вкус людей. Кроме того, толкает национальное искусство в объятия коммерсантов. И, наконец, убивает интерес, особенно у молодого поколения, к собственному великому наследию и к нынешним художникам.

Об этом шел разговор с Чаваном Дхаваном. Мы встретились в двухэтажном доме писателя. Собственно, на втором этаже всего одна комната — кабинет. На полках бок о бок стоят «Рамаяна» и последний роман А. Хейли «Корни», стихи корейских поэтов и «Поднятая целина» М. Шолохова. На стенах картины индийских, американских, английских художников.

— У меня здесь все перемешано, — улыбается хозяин. — Впрочем, все перемешано, и подчас причудливо, и в самой Индии. Взгляните.

Дхаван показывает на телевизор. Минуту назад закончился индийский фильм, он шел на хинди. А теперь группа специалистов-международников обсуждает на английском языке события в Индийском океане.

Улица Дели

Чтобы почувствовать Индию, надо увидеть ее. Чтобы понять — нет, не понять, конечно, — хоть на шаг приблизиться к пониманию, надо отдалиться, сбросить наваждение Востока.

И тогда удивление при виде того, как естественно вписываются в пейзаж Дели построенные Ле Корбюзье здания, уходит: становится ясно, что архитектор уловил своеобразие восточного города, а город с готовностью принял идеи, родившиеся в далекой Франции.

И тогда магическое очарование Тадж-Махала обнаруживает глубинное родство с европейской культурой. У них общая основа, общая цель — гуманизм, хотя идут они к ней разными путями.

И тогда популярность, которую завоевала и продолжает завоевывать повсюду система йогов, уже кажется естественной. Перестаешь задавать вопрос, почему вроде бы восточное учение прививается ныне в Италии, ФРГ, Соединенных Штатах. В Лондоне я посещал секцию йогов, она есть в каждом районе английской столицы. И в Советском Союзе велик спрос на литературу о физической и психической саморегуляции, статьи на эту тему (пока они, правда, редки) — нарасхват.

…У ворот — табличка: «Центральный институт изучения йоги». Во дворе группа людей, постелив на траву коврики, выполняет упражнения. На гостей они не обращают внимания. Что ж, умение сосредоточиваться, не отвлекаться совершенно необходимо для занятий йогой.

Чуть в стороне — руководитель делийского института К. Шарма. Он здоровается, пожимает руку так, что становится больно. Во время разговора подпрыгивает то на одной, то на другой ноге.

— Вам холодно?

— Нет, просто когда вы пришли, я делал упражнения, а прерывать их ни в коем случае не следует.

Шарма крепкий, мускулистый. А пятнадцать лет назад врачи вынесли приговор: почечно-каменная болезнь, которой он страдает, неизлечима. Шарма ухватился за последнюю соломинку — йогу. В результате болезнь отступила. По его словам, за тринадцать лет он ни разу не чувствовал недомогания.

Медицинская наука родилась в Индии около шести тысяч лет назад. Тогда были написаны Аюрведа — книги, где исторические сказания переплетаются с медицинскими текстами. В них рассказывается о Джанвантре, основавшем хирургическую школу, и Супруте — знатоке диагностики. В древней Индии врача уважали, но от него и многого требовали. «Врач должен быть добрее и внимательнее к больному, нежели отец, мать, друзья и наставники», — говорится в одной из книг.

Печати с изображениями йогов были обнаружены среди остатков доисторической хараппской цивилизации, процветавшей в III и II тысячелетиях до нашей эры. Позже мудрец Патанджали систематизировал отрывочные сведения и рецепты. Считается, что он создал систему йогов. Это произошло во II веке до нашей эры. Несмотря на почтенный возраст, учение и сегодня чрезвычайно популярно. О нем выходят все новые книги, снимаются фильмы, в каждом городе есть центры йогов. Постановлением правительства методы саморегуляции в обязательном порядке изучают в школах и вузах, используют в армии, полиции, медицинских учреждениях.

Действительно, разве не полезно уметь разбираться в себе, контролировать свои поступки и психическое состояние? Вряд ли вызывает сомнение и необходимость утренней гимнастики. А кто откажется выглядеть в шестьдесят лет на сорок? Эликсир молодости — замысловатые позы, во время которых развивается завидная гибкость, и благодаря этому соли не откладываются в организме.

Делийский институт — научное учреждение. Но знаменито оно прежде всего больничным комплексом. В нем борются со стенокардией и диабетом, солевыми отложениями и бронхиальной астмой, гипертонией и радикулитом… Выписавшись, пациенты продолжают приходить сюда — занимаются оздоровительной гимнастикой и водными процедурами, обследуются. Институт открыли в 1976 году, за это время удалось вернуть здоровье тысячам людей.

Шарма показывает на очень полного пожилого мужчину. У него была тяжелая форма астмы, по ночам мучил кашель, он задыхался. Четыре месяца назад его положили в институт. Теперь он здоров.

— Возраст и тучность не мешают лечению?

— Йога доступна всем. И мужчинам, и женщинам. И старикам, и юношам. Телосложение тоже не имеет значения. Лишь для детей примерно до шести лет некоторые упражнения трудны.

Раздается удар гонга. Йоги приступают к водным процедурам. Они набирают в рот воды, а затем, в течение нескольких минут через одинаковые промежутки времени выплескивают ее фонтанами: раз, другой, пятый…

Шарма водит меня по институту. В больничном корпусе каждая палата рассчитана на три-четыре человека. На полках библиотеки две с половиной тысячи книг, примерно половина о йогах, другая половина — литература о медицине: о современной западной и о древней индийской. В лаборатории врачи изучают анализы, читают электро- и энцефалограммы.

Говорю Шарме, что хотя в Лондоне я полгода занимался йогой, однако принципиальной разницы в самочувствии не обнаружил.

— Вполне понятно, — отвечает собеседник. — Йога помимо физических упражнений еще образ жизни и мышления. Разум и поступки человека зависят от множества обстоятельств, от различных впечатлений, эмоций, мыслей. Хочешь стать йогом — научись контролировать себя и свое поведение.

Шарма рассказывает древнюю притчу о мальчике по имени Начикента. Он мечтал узнать правду жизни, смерти и бессмертия. И однажды бог смерти поделился с ним этой тайной, в которой, как и в других тайнах, нет ничего особенно таинственного. Победа над смертью, поведал бог, приходит в результате самоконтроля: человеческое тело — это колесница, которой правит разум, чувства — запряженные в колесницу лошади, а объекты чувств — дорога. Тот, чей разум не сдерживает чувства, подобен плохим лошадям в колеснице, добавил бог.

Для того чтобы контролировать свое поведение, необходимо познать себя. Задача трудная. Но, по мнению йогов, разрешимая. Собственно, самопознание и составляет основу системы. Путем самопознания, согласно ей, индивидуум может достичь «освобождения» от окружающей обстановки. Это учение, в общем, зовет к уходу в себя, созерцательности, оно отнюдь не способствует энергичному участию человека в том, что происходит вокруг.

Йоги убеждены, что болезни тесно связаны с настроением. У Шармы был знакомый — рабочий на фабрике. Однажды директор фабрики, объявил: скоро все производство будет механизировано. Рабочий испугался, что потеряет место. Ему стал сниться сон: станок в облике чудовища пожирает людей. Как-то проснувшись, он забыл, что с ним было вчера. Врачи поставили диагноз: амнезия — потеря памяти.

В делийском институте довелось слышать: отрицательные эмоции приводят к тяжелым заболеваниям, включая рак. Потому над входом в больничный корпус развевается плакат: «Главное — спокойствие души». Потому у пациентов стараются создать положительный эмоциональный настрой, поднять их жизненный тонус.

Удается ли это? У тех, с кем я встречался в институте, жизнерадостный, бодрый вид, никто не жалуется на плохое самочувствие или настроение.

Духовная закалка — необходимый элемент системы йогов. Другой не менее существенный элемент — закалка физическая. Она достигается упражнениями. Некоторые асаны (позы) можно выполнять лишь после месяца упорных тренировок. Многие асаны взяты из самой природы и носят названия птиц, животных, растений: «поза лотоса», «поза змеи», «поза лягушки».

Шарма выполняет асану «поза змеи». Садится на стул и не спеша, маленькими глотками выпивает два стакана горячей воды. Затем ложится на живот. Ноги — вместе, пятки и носки — тоже. Руки обращены ладонями вниз и немного согнуты в локте.

Сначала Шарма, опираясь на ладони, поднимает верхнюю часть туловища и голову. При этом он смотрит вверх. В таком положении остается приблизительно полминуты. Потом поворачивает туловище и голову вправо и старается через правое плечо увидеть пятку правой ноги. Затем поворачивается в другую сторону. Завершая упражнение, повторяет то, что делал вначале, то есть поднимает верхнюю часть туловища и голову. После этого возвращается в исходное положение.

Вроде бы не очень сложная асана, однако польза от нее, утверждает Шарма, большая. Укрепляются мышцы живота. Ликвидируются искривления позвоночника и боли в пояснице. Регулируется функция надпочечников.

— Очень важно правильно дышать, — уверяет Шарма. — А это почти никто не умеет делать. Учиться контролировать дыхание надо постепенно, шаг за шагом. Если пренебречь осторожностью, могут начаться неприятные симптомы: головная боль, резь в ушах, иногда даже возникает астма… Вообще мгновенных результатов от занятий йогой ждать нечего. А в наше время люди хотят именно этого. Они вечно спешат, у них не хватает времени. Даже суп готовят теперь из порошка, а жаркое — из полуфабрикатов!

Физические упражнения. Правильное дыхание. Еще один элемент оздоровительного комплекса — умение расслабиться. Йог лежит на коврике, руки — вдоль туловища, глаза закрыты. Вначале он расслабляет ступни ног, потом икры… Когда все тело становится «мягким», йог минут пятнадцать находится без движения.

Большое значение имеет также режим питания. У йогов строгая диета: вегетарианская пища, отказ от алкоголя, чая и кофе. Кроме того, рекомендуется пить много воды — до двенадцати(!) стаканов в день.

— Вы действительно можете творить чудеса? Например, не дышать с четверть часа?

Шарма смеется:

— Знаете, какое еще качество нужно йогу? Чувство юмора. На какие только вопросы мне не приходилось отвечать: «Ты, наверное, целый день стоишь на голове?» Или: «А ты можешь спать на гвоздях?» Но, хотя я не пробовал делать то, о чем вы спрашиваете, думаю, это вполне возможно. Мы в состоянии «погасить» в себе жизненные процессы и довольно долго находиться без воды и пищи или в холоде.

О йоге бытует немало нелепых представлений, ее окружили ореолом таинственности и мистицизма. Если рисовать картину под названием «Йога», на нее следует положить и черные тона.

Некий «волшебник» из Хайдарабада утверждает, что вылечивает от любого недуга. К примеру, приходит к нему человек, у которого больное сердце. «Исцелитель» советует пациенту повторять каждое утро: «Сердце, ты должно работать лучше. Я не доволен тобой. Работай и не делай глупостей!» Других рекомендаций он не дает. И без зазрения совести кладет в карман гонорар.

Другая категория псевдойогов — те, кто на глазах зрителей «чудодействуют»: разгрызают стеклянные стаканы и жуют их; пьют дымящуюся соляную кислоту; сладко потягиваясь, засыпают на гвоздях.

К подобным «фокусникам» и «исцелителям», которые спекулируют на горе и болезнях человека, на его доверчивости, истинные йоги относятся с презрением.

…Коннаут-плейс называют «сердцем Дели». От этой большой круглой площади в центре столицы по улицам, словно по артериям, растекаются в разные стороны потоки автобусов, автомобилей, мотоциклов, велосипедов, пешеходов. Посредине площади разбит парк с фонтаном, а чуть сбоку расположен вход в подземный маркет-лабиринт. Однажды на Коннаут-плейс я заметил листовку. Под фотографией индийца, сидящего в «позе лотоса», было написано: «П. Сингх выдает себя за йогу. На самом деле он жулик, который дискредитирует всех нас. Позор Сингху!» Листовку подписали самые видные йоги.

Их возмущение понятно. Ведь система йогов — серьезное учение, вобравшее в себя многовековую мудрость народа…

Да, когда сбросив первое наваждение, начинаешь всерьез изучать Индию, то многое воспринимаешь по-другому. В том числе отношение к нашей стране, нашей культуре. Уже не реверансом в сторону делегации советских писателей звучит утверждение индийских коллег о том, что никто не оказал столь сильного воздействия на их современную поэзию, как Маяковский.

А во время литературных дискуссий речь снова и снова заходила о социальной ответственности художника. Неужели это «восточная» идея? Или «западная»?

Правда, М. Р. Ананд, когда мы встретились, почти ничего не сказал о литературе. Полтора с лишним часа он рассуждал о нынешней тревожной ситуации на планете, об американской экспансии в Азии.

Но разве это разговор не о литературе? Конечно, и о литературе тоже!

И разве эти слова может сказать лишь «человек Востока»?

…Утром, отправляясь к Индийскому океану, мы захватили свежие газеты, и пока машина пробивалась через бесконечные «пробки» Калькутты, читали их. В крупнейшем городе Индии, помимо прочего транспорта, полно рикш. Еще лишь в Гонконге есть рикши, передвигающиеся не на велосипедах, а на «своих двоих». Несколько лет назад власти решили избавиться от них, но не тут-то было: профсоюз рикш устроил грандиозную демонстрацию, и правительство отступило.

Проехали по Чоуринги — центральной магистрали Калькутты; затем Ленин-сарани — улице Ленина, где в 1970 году был воздвигнут первый в Индии памятник Ильичу; обогнули по мягкому зеленому ковру Майдана — главной площади — небольшой пруд; миновали белый постамент, на котором выбита дата — 29 декабря 1972 года, день, когда премьер-министр Индира Ганди торжественно открыла невиданную в стране чудес стройку — сооружение метрополитена. В этот момент в глаза бросилась перепечатанная из «Нью-Йорк таймс» статья. В ней утверждалось: цель США способствовать стабильности в регионе, которая-де подорвана Москвой, мечтающей прибрать к своим рукам теплые воды Индийского океана.

Памятник Ленину в Калькутте

О том же вещали в публичных выступлениях, интервью, с голубого экрана высокопоставленные западные эмиссары, которые колесили по Индии.

Но вот что написал делийский еженедельник «Блитц»: «Шаги Вашингтона в Индийском океане приближают мир к войне». Какие шаги имелись в виду? Расширение военной базы на острове Диего-Гарсия и поиски баз в других частях океана: на побережье Пакистана и в Кении, в Омане и Сомали.

Базы именуют «непотопляемыми авианосцами». Что же касается потопляемых, то океан заполнила невиданная в истории армада военных кораблей США.

Под сладкие трели об атлантической солидарности Белый дом затягивал в свои сети западноевропейских партнеров. И кое-кого затянул: Лондон направил военные корабли на соединение с«американским 6-м флотом.

Когда мы были в Индии, все это делалось под крики о «советской интервенции» в Афганистане. Но в них не верили. В республике не забыли о том, как в конце прошлого века англичане трубили о «русской угрозе» Пакистану, а сами тем временем трижды нападали на Афганистан, пытались захватить страны Центральной Азии, превратить в свой бастион Индию.

Джавахарлал Неру писал в 1928 году: «В течение долгого времени перед нами выставлялось пугало русского вторжения, которое служило оправданием для огромных расходов на вооружение».

Уроки истории помогают разобраться в том, кто твой истинный друг. Сколько раз Соединенные Штаты отказывались выполнять просьбы индийского правительства, а Советская страна давала позитивный ответ! Так было и в 50-е годы, когда Индии потребовалась помощь в создании национального государственного сектора, и в 60-е, когда на повестку дня встало строительство металлургического гиганта в Бокаро, и в 70–80-е, когда развивались новые отрасли хозяйства республики.

…С башни Кутб-минар открывается великолепный вид на Дели: новые здания и памятники старины, зеленые улицы и парки, трубы заводов.

Башня, воздвигнутая из красного песчаника и белого мрамора, уже которое столетие возвышается над Махраули, пригородом Дели. Возвышается наперекор времени и стихиям природы, в том числе сильнейшему землетрясению 1803 года, когда были разрушены куда более низкие сооружения.

Со всех концов света приезжают сюда, чтобы взглянуть на это чудо зодчества, а также на еще одну достопримечательность — железную колонну у подножия башни. Она непостижимым образом не ржавеет, хотя открыта всем ветрам и дождям. Столб отлит из особого, до сих пор не разгаданного сплава черного металла. Согласно легенде, тот, кто обхватит колонну руками, встав к ней спиной, будет жить счастливо. Миллионы людей пытались сделать это за шестнадцать веков (потому на расстоянии примерно метра от земли столб гладко отполирован), но мало кому удавалось.

Я тоже не сумел, хотя здоровенный индиец в чалме изо всех сил тянул мои руки, приговаривая: «Чуть-чуть, ну еще чуть-чуть!» Потом он то же самое говорил другому, третьему, четвертому… И всякий раз просил вознаграждение за труды.

Железная колонна в Дели

А вот девушка и ее спутник обхватили колонну без помощи индийца. Правда, они… взяли друг друга за руки.

— Мы вчера стали мужем и женой и представляем собой теперь одно целое, — засмеялась девушка. И добавила уже серьезно: — Мы хотим, чтобы наша семья была счастливой.

— А что такое, по-вашему, счастье? — поинтересовался я.

Девушка на секунду задумалась:

— Это когда любят друг друга. И когда верят, что завтрашний день будет радостным.

Чтобы завтрашний день был радостным… К этому стремятся люди всей планеты, у них общее представление о счастье. Как тут опять не вспомнить слова: «Нет Востока, и Запада нет»!

Еще не раз я оказывался среди вечного лета. Страны, о которых пойдет сейчас речь, тоже с полным основанием можно именовать прекрасной землей, они богаты историей, культурой.

Однако, к глубочайшему сожалению, не всегда мне было до того, чтобы любоваться красотами природы, изучать традиции — в нелегкий момент посещал эти края.

4. «Идем вперед»

Они знают, что такое ад

Попутчица

Рано утром машина покидает Хошимин. Часа через два впереди появляется шлагбаум, возле него солдаты. По одну сторону развевается флаг Социалистической Республики Вьетнам, по другую — Народной Республики Кампучии: красное полотнище, на котором изображены золотые башни храма Ангкор Ват.

Но и без шлагбаума не ошибешься, где проходит граница. Сзади осталось море нежно-зеленых рисовых кустиков, стада коров, буйволов. А тут голая, выжженная земля. Обуглившиеся стволы сахарных пальм. Даже пномы — высокие холмы, на склонах которых раньше добывали драгоценные камни, — изъедены, будто оспой, воронками от снарядов.

Мы едем в Пномпень. Впрочем, слово «едем» мало подходит. Выпрыгиваем из глубоких рытвин и снова падаем в них, буксуем в грязи.

За три часа «осиливаем» лишь сорок километров. А прежде через всю страну с юга на север, хотя она по территории больше Бельгии, Дании, Ирландии и Голландии, вместе взятых, можно было промчаться за шесть-семь часов. Шоссе же, по которому мы сейчас движемся, именовалось «государственная магистраль № 1», оно связывало кхмерскую столицу с Сайгоном, и его содержали в образцовом порядке. В полную негодность пришли даже километровые столбы: искорежены, согнуты, цифры разобрать невозможно.

На одном из ухабов подпрыгиваем так, что переднее колесо отлетает в сторону. Ругаясь на чем свет стоит, шофер вылезает из машины.

Вынужденная остановка в Свайриенге. Когда-то это был большой и красивый город. Пока шофер меняет колесо, осматриваюсь. Где же изящные домики? Где желтые пагоды с крышами из красной черепицы?

От домов и пагод — одни «ребра» — каменные подпорки. А если стена и уцелела, она похожа на решето: пробита снарядами и пулями. Обуглившееся тряпье. Горы щебня, мусора. Пулемет.

На вьетнамской границе

А где люди? Неужели никого не осталось в Свайриенге?

Остались. Медленно, с опаской к нашей машине подходят ребятишки. Многие похожи на скелеты — кожа да кости. В Шри Ланке, Индии, Вьетнаме, других азиатских странах дети любят фотографироваться, и я навожу на них аппарат. Бросаются врассыпную. Самый маленький падает и начинает горько рыдать.

Они привыкли, что на человека наводят только автомат…

Какая-то женщина берет малыша на руки, успокаивает. Потом обращается к нам:

— Не довезете до Пномпеня?

Конечно, ведь колесо уже на месте. Однако минут через десять попутчица вдруг сползает с сиденья — потеряла сознание. Выносим ее из машины, укладываем в тени мангового дерева, растираем виски тигровой мазью, которая нашлась у шофера. Наконец женщина открывает глаза.

— Извините, я забыла предупредить. У меня каждый день приступы.

…Тхай Сет, как практически всех жителей Свайриенга, Пномпеня и других городов, полпотовцы, придя в 1975 году к власти, сразу отправили в джунгли. Там создали «народные коммуны» — по сути дела, концентрационные лагеря. В каждом была пулеметная вышка. Запрещалось покидать территорию, посещать родственников.

В их коммуне все пять тысяч человек с рассвета до темноты выращивали рис. Люди падали от усталости, каждый день кто-то умирал. Тем более что есть было нечего: кормили супом из батата, а то и одними отрубями.

— Как свиней, — говорит Сет.

Каждый день кого-нибудь убивали. За что? За то, что пожаловался на недомогание, или опоздал на работу, или подобрал с земли банан.

— Моего соседа убили, когда он отказался жениться.

— Жениться?

— Да. На шестидесятилетней монахине.

— Но почему он должен был это сделать?

— Во имя борьбы с религией.

Помолчав, Сет добавила:

— А мою подругу казнили за то, что она влюбилась.

Любовь считалась серьезным преступлением. Молодым людям не разрешали даже разговаривать друг с другом.

Расправа обычно происходила следующим образом: человека били мотыгами по голове. Стрелять не стреляли — берегли пули для «главного врага» — Вьетнама.

Это называлось «трудовым перевоспитанием». Пол Пот, он занимал пост премьер-министра, заявлял членам делегации из Бельгии: «Плохих людей мы посылаем работать на специально отведенных для них участках. Там они получают правильную ориентацию».

Три с лишним года для Сет были, по ее словам, одной кошмарной ночью. Однажды женщину вызвал для беседы староста. Сет понимала, что это означает: после беседы люди бесследно исчезали.

— Ты, оказывается, учила французский. Значит, агент империализма! Будешь казнена, — объявил староста. Откуда-то он прознал, что Сет — в прошлом студентка пномпеньского лицея.

Напрасно она умоляла: разрешите проститься с сыном. Ее заперли в сарай и утром повели в джунгли.

Я совершенно не боялась умереть, — рассказывает Сет, — Было совсем другое чувство — голода. Я шла мимо банановых деревьев и думала: съесть бы перед смертью банан. Я очень люблю фрукты.

— Но у вас изобилие фруктов, — замечаю я.

— Нам запрещали рвать фрукты, это могли делать лишь солдаты. А как выглядит еда из мяса или птицы, мы вообще забыли.

Их было двенадцать. Шесть мужчин, пять женщин и десятилетняя девочка. Каждому дали нож и велели рыть яму. Они долбили твердую землю, а каратели смеялись: «Скоро туда вместе уляжетесь».

— За что казнили? — спросил я.

— Почти все были из городов, горожан полпотовцы особенно ненавидели. А с девочкой произошло вот что. У нас три раза в неделю проводили собрания. В тот раз речь шла о Вьетнаме: он, мол, предатель, неполноценная раса, они должны быть рабами кхмеров. Тут девочка закашляла, она была простужена. И ее сразу увели.

Солдаты поставили своих жертв на колени лицом к яме. И завели долгий спор: каждый хотел выступить в роли палача. Наконец один взял в руки мотыгу.

Сет стояла ближе всех к карателю и первой упала в яму.

…Боль и тяжесть. Больше она ничего не чувствовала. Страшная боль в голове. И такая тяжесть, будто на ней лежат каменные глыбы. Но лежали не камни — трупы. Именно это, видимо, спасло ее: каратели убедились, что те, кто сверху, — мертвы, а проверять нижних поленились. Они засыпали тела известью, бросили несколько лопат земли и ушли.

Сет не в состоянии сказать, как она выбралась из могилы. Только помнит огромное облегчение, которое почувствовала, когда оказалась у ручья и опустила лицо в прохладную воду. Она могла лишь ползти. Сколько ползла? День? Два? Не знает. Она все время теряла сознание. А когда приходила в себя, думала: добраться бы до хижины, встретить людей!

Встретила! Но не людей — полпотовцев. Они ехали по дороге и заметили лежащую в траве окровавленную женщину. Бросили в кузов и повезли. Сет по-прежнему то теряла сознание, то ненадолго приходила в себя. И последнее, что запомнила: снова яма, и солдат поднимает дубину.

Ее убили во второй раз.

Про человека, который был безнадежно болен и тем не менее вылечился, говорят: родился во второй раз. Но чтобы в третий!

— Меня спасла Чам. Заедем к ней, — предлагает Сет.

Километров через двадцать сворачиваем на проселочную дорогу. Из хижины к нам спускается пожилая крестьянка. Женщины обнимаются, и крестьянка говорит:

— Я покажу место, где нашла Сет.

Идем по насыпи. Справа и слева болото. Дальше пустыня, ни деревца, ни куста. Температура за сорок, апрель и май — самые жаркие месяцы в Кампучии. Сами кхмеры с трудом переносят это время года. Их мучают головные боли, они плохо спят.

Солнце палит нещадно, духота становится невыносимой.

Думаю: как же выдерживали те, кого неделями, а то и месяцами гнали из города в джунгли? Впрочем, выдерживал далеко не каждый, придорожные канавы были заполнены трупами.

А как Сет — полуживая, с зияющей на голове раной — шла по этой насыпи?

— Ее привязали к буйволу и тащили, — объясняет крестьянка.

— Почему не бросили в болото?

— Наверное, решили покончить со всеми разом. В Тун Моринге убили и моего мужа. Солдаты увели его. Я заметила, в какую сторону. И вечером пошла искать. Наткнулась на огромный ров, в нем — трупы.

Тхай Сет, женщина, которую убили дважды

Название «Тун Моринг» известно теперь далеко за пределами Кампучии, здесь уничтожено полторы тысячи человек. Отныне это место стоит в одном ряду с Освенцимом, Бабьим Яром, Сонгми, Герникой.

Муж крестьянки был мертв. А женщина рядом вроде бы дышала. И Чам понесла ее в деревню. Понесла, прекрасно понимая: если попадется на глаза солдатам, им обеим не жить. Крестьянка спрятала Сет в куче пальмовых листьев возле своей хижины. Полтора месяца она выхаживала женщину, давала ей настойку из целебных трав. И когда пришла Народная армия, Сет смогла выйти навстречу бойцам.

Невероятная история! И я сам, пожалуй, не поверил бы в нее, если бы не стоял в Тун Моринге над рвом, заполненным останками людей (тогда тела еще не успели захоронить), если бы не поднял с земли дубинку из черного дерева с запекшейся на ней кровью (именно она служила орудием расправы), если бы не отпрянул, натолкнувшись в густой траве на человеческие черепа и кости, а потом, пересилив себя, не сделал снимки, которые сейчас лежат передо мной.

И если бы не провел целый день с Тхай Сет. Хрупкая, она будто светилась сквозь желтую блузку. Худые руки, тонкие длинные пальцы. Из-под косынки выбились темные волосы. А в глазах, даже когда Сет улыбалась, оставался ужас.

Да и как ему не оставаться! Попутчица рассказала, зачем она едет в Пномпень. Там видели ее сестру, единственного близкого человека, который уцелел. Родителей Сет потеряла четыре года назад. Когда солдаты в черной форме вошли в Свайриенг, они стали выталкивать всех на улицы. Мать Сет замешкалась — собирала вещи, и ее скосила автоматная очередь. Отец лежал больной, и «освободители» выбросили его из окна. А Сет, мужу и сыну велели встать в длинную колонну и погнали по пыльной дороге.

После «беседы» со старостой коммуны каратели вывели сына и мужа на середину деревни и сожгли.

Возле моста через Меконг, в шестидесяти километрах от Пномпеня, царило оживление. Здесь раскинули лагерь те, кто возвращался в столицу. Куда ни глянешь — тележки с нехитрой утварью, их тянули сами люди. Колесом служило что угодно: ржавый автомобильный обод, маховик от швейной машинки, сбитый из поленьев кругляш, даже небольшой мельничный жернов.

Реже попадались повозки, запряженные буйволами. На раме велосипедов — ящик из досок и бамбука, в нем лежали мешочки с рисом или маниокой, спальные подстилки. Велосипеды часто тащили на ободах — полпотовская охранка порезала шины. Еще одна типичная картина — детские коляски, заполненные продуктами, посудой. Правительство предоставляло транспорт тем, кто ехал домой, однако многие так хотели побыстрее вернуться, что предпочитали добираться собственными силами.

У моста притулился рынок. Нет, купить в нем что-нибудь было нельзя, а обменять можно. За кусок мыла давали две дюжины бананов, за курицу — килограмм риса.

— Это первый у нас рынок. Разве я могла подумать, что опять будут рынки! — По лицу Сет медленно ползли слезы. — Сказать, о чем я сейчас мечтаю? О том дне, когда войду в класс — я по профессии учительница. Войду, а за партами — мальчики и девочки в школьной форме.

В этот момент ее окликнули. Сет радостно замахала рукой кому-то из рабочих, которые восстанавливали взорванный полпотовцами мост.

— Мы вместе учились в лицее. До свидания. В Пномпене обязательно разыщу вас, — крикнула, вылезая, попутчица.

Подошел паром. Наша машина въехала на него. Пока пересекали Меконг — широкий, полноводный, его не зря нарекли «отцом рек», — мужчина лет сорока отвечал на вопросы: почти все возвращались домой и беспокоились, что их ждет.

— Вы — наши помощники, народная власть надеется на вас, — говорил мужчина. — Не раз граждане информировали нас об агентах Пол Пота, которые пытаются затеряться среди возвращенцев. Палачей ненавидят все.

И вот мы опять на твердой земле. Последние километры пути. Наконец кхмерский солдат, проверив документы, отчеканивает:

— Можете ехать.

Мчимся по Пномпеню. Прямая улица освещена, вокруг ни души.

Останавливаемся у гостиницы «Пном». С давних пор она считалась лучшей в городе. При Пол Поте — с семьдесят пятого по семьдесят девятый год все гостиницы, кроме «Пнома», были закрыты.

Нас встречает директор отеля. После обмена приветствиями он предупреждает: могут быть перебои с электричеством.

Директор как в воду глядел: мы еще не успели получить ключи от номеров, а свет погас. На этот случай в гостинице припасены свечи. Я поднялся на второй этаж, нашел свою комнату, и тут лампочки опять зажглись. Я распаковал чемодан и лег на кровать. Но заснуть не мог, проходили часы, за окном уже стало светло, а перед глазами все стояла хрупкая в желтой блузке женщина.

А ведь я, казалось, был готов к этому: знал о трех миллионах убитых, о чудовищном заявлении Пол Пота: «Из восьми миллионов жителей Кампучии нам нужен только один».

Я знал, что страну многовековой культуры и высокой цивилизации превратили в гигантскую тюрьму, отбросили на столетия назад.

Один из немногих зарубежных журналистов, допущенных в те годы в Кампучию, корреспондент японского телеграфного агентства с недоумением задавал вопрос: «Где еще в мире есть государства без городов, без денег, без личной собственности и где еще заставляют работать двенадцати-тринадцатилетних детей?»

Другие западные журналисты ставили вопрос резче и откровеннее: где еще настолько жестоко истребляли целую нацию? Нацию прекрасную, трудолюбивую, мужественную. «Кхмеры, — писал французский исследователь Андре Миго, — отличаются миролюбивой душой, врожденным благородством, наивной и добродушной веселостью, которые составляют очарование этого милого и мягкого народа».

Еще в 1978 году я встречался во Вьетнаме с кампучийскими беженцами. Студент из Пномпеня рассказывал:

— Когда сменилась власть, наш университет сразу закрыли. Мои учителя и друзья один за другим начали исчезать. Я понял, что задумано истребить всех, кто «заражен» культурой. Я уехал в деревню и притворился неграмотным крестьянином. Благодаря этому остался жив.

Да, о том, что творилось в Кампучии, было известно. Но одно дело читать, слышать, смотреть по телевидению и совершенно другое — побывать в стране, увидеть собственными глазами.

Потом были другие встречи, поездки, впечатления. Но я, думая о Сет, задавал себе и окружающим один и тот же вопрос: почему прежние правители Кампучии решились на подобное варварство, на преступление против целого народа?

Постепенно стало ясно: только безжалостно истребляя людей, они могли рассчитывать на внедрение своей концепции общественного устройства. Надо было превратить человека в землеройную машину, убить в нем все человеческое. Шла погоня за утопией абсолютной уравниловки.

Никаких городов, они создают неравенство. Никаких социальных классов. Врачи, лекарства? Чушь — деревья и трава куда лучше всяких «западных ядов»! Квартиры, мебель? Буржуазный быт, с которыми следует раз и навсегда покончить; земля, в крайнем случае хижина на ней — вот что отныне твое жилище. Деньги подлежат немедленному уничтожению. Книги тоже, они напичканы буржуазными идеями. Образование? Ни к чему: лопата куда полезнее карандаша, нужно учиться одному — работать в поле.

Постулат Пол Пота гласил, что все без исключения достижения цивилизации — продукт либо империалистов, либо ревизионистов, к которым относили СССР, другие социалистические страны.

Преследовали, к примеру, тех, кто пользовался электричеством (в Кампучии не осталось ни одного выключателя, штепселя или электрического счетчика, который не разбили бы булыжником или молотком), носил очки.

— Я убивал каждого, у кого были очки, — признался на допросе «соансрок» (агент службы безопасности) по имени Сунтхи. И объяснил: — Если он в очках, значит, умеет читать. А у таких в голове вредные мысли.

Кто из нормальных людей мог поверить уверениям Пол Пота, что создаваемое им общество будет примером для всего мира, особенно для Азии? Никто. Следовательно, надо было уничтожать каждого способного мыслить человека, в первую очередь интеллигенцию, жителей городов, бывших государственных служащих. Те, кто получил образование выше начального, хоть раз выезжал за границу, знал иностранный язык, автоматически зачислялись в «третью категорию», что означало голодную смерть в джунглях или казнь.

Кого же оставляли в живых? Лишь «надежных» — темных, необразованных, в основном подростков, кто стал бы безропотным рабом. Но физически сильным рабом: попробуй с шести утра до десяти вечера гнуть спину на поле! Поэтому старых, больных просто ликвидировали. И подчас способами, до которых не додумывались даже гитлеровцы.

Олимпийский стадион построили в Пномпене специально для Азиатских игр 1966 года, тогда кампучийцы добились большого успеха — завоевали тринадцать золотых медалей, тридцать пять серебряных и пятьдесят семь бронзовых. Спустя десять лет полпотовцы занялись тут новым «видом спорта»: гонялись на грузовиках за заключенными и давили их. От футбольного поля и гаревой дорожки ничего не осталось.

Я разговаривал с офицером, который руководил изготовлением абажуров и сумок из… человеческой кожи. Он объяснил: провинция Сиемреап издавна славилась кожаными изделиями, и ему велели развивать это ремесло.

А любимым развлечением самого Пол Пота было закапывать в землю живых детей. Когда я услышал об этом в первый раз, то, честно признаюсь, не поверил. Но потом второй, третий собеседник говорили о том же. А в министерстве иностранных дел показали фотографию: садист-премьер и рядом маленький мальчик — его будущая жертва.

Красной от крови становилась вода в бассейне в окрестностях Баттамбанга, где разводили… крокодилов. В бассейн бросали человека, и каратели ставили на крокодилов, как на скаковых лошадей: кто быстрее «придет к финишу», то есть доберется до жертвы. Признанный фаворит почти триста раз оказывался первым.

Чудовищно? Невероятно? Тем не менее это было!

Красным от крови стал и пол, на который упал Малькольм Колдуэлл. Я заходил в комнату № 5 в гостинице «Пном», где останавливался этот английский ученый и публицист. Его пригласил в качестве гостя сам Пол Пот. И сам же отправил на тот свет.

Кхмерские товарищи объяснили, за что расправились с англичанином: у Колдуэлла, специалиста по Юго-Восточной Азии, были в Кампучии хорошие связи, и ему удалось получить нежелательные для Пол Пота сведения…

Журналисты писали о тринадцатилетнем убийце, который съедал печень своих жертв. То же делали многие полпотовские солдаты, — ведь в древних восточных сказках говорилось, будто печень врага придает силы…

Эскалацию жестокости направляли весьма умело. На первых порах связывали людей круговой порукой. Тысячи полпотовцев вдруг почувствовали, что им все дозволено. А когда их руки оказались по локоть в крови, поводок натянули. Палачам предложили идти до конца, а это, как известно из истории фашизма в Германии и Италии, означает одно: предательство интересов своего народа.

…Я был в музее зверств американцев в Хошимине, был в нашей Хатыни. Эти преступления совершали те, кто вторгался на чужую землю. А тут чудовищная машина террора создала ад на своей земле, для собственного народа!

Тех же, кто чудом вырывался из лап палачей, находили и убивали снова, как Тхай Сет.

Самый кровавый акт кампучийской трагедии был разыгран в последние часы правления Пол Пота. Из его резиденции поступали приказы один страшнее другого:

Убрать свидетелей. И всех заключенных, а также государственных служащих и раненых солдат уничтожили.

Сровнять все с землей. И повсюду заложили мины, взорвали еще тысячи домов, выжгли поля, посевы.

Лишить страну воды. И в колодцы бросали дохлых собак, кошек, всякие нечистоты.

Главари режима до последней минуты надеялись: вдруг произойдет чудо. Не произошло! В январе семьдесят девятого освободительные части вступили в Пномпень…

Думая обо всем этом, перебирая в памяти старые и записывая в блокнот новые факты, я не забывал о Тхай Сет. Где она? Нашла ли сестру?

Как-то раз прибежал взволнованный переводчик. Он встретил нашу попутчицу и ее сестру. Значит, нашла! К западу от Пномпеня открылась школа, и мечта Сет исполнилась — она начала работать там учительницей.

Женщина, которую дважды убили, стала сама участвовать в возрождении своей страны.

Пномпень

То, что я узнавал во время поездки по Кампучии, подтверждало: не только история с Тхай Сет, многое, очень многое из того, что творилось после семьдесят пятого года на земле кхмеров и кажется невероятным, невозможным, тем не менее было.

Кампучия — древнее государство. Оно возникло в I веке нашей эры. Жители возводили ирригационные сооружения, строили морские суда, изготовляли ткани.

В IX столетии, в годы царствования Джаявармана Второго, впервые в надписях появилось название страны Камбуджа, а одна из жен носила титул Камбуджалакшми. В IX — X веках родилась Ангкорская империя, ставшая самым могучим государством Юго-Восточной Азии. Столица империи именовалась Ангкор. Тогда были созданы выдающиеся памятники архитектуры, прежде всего Ангкор Ват («столичный храм»).

Чужеземцы — сиамцы (жители Таиланда) впервые захватили страну в 1353 году. Позже они разрушили столицу, и кхмеры покинули Ангкор. Джунгли поглотили великий город. Следующие века были периодом бесконечных войн с соседом, дворцовых переворотов, интриг, заговоров. В 1863 году французские колонизаторы навязали Камбодже договор о протекторате.

Она завоевала независимость спустя девяносто лет. Однако правым кампучийским деятелем во главе с генералом Лон Нолом с помощью агентов ЦРУ удалось в 1970 году совершить государственный переворот. Против них патриоты повели вооруженную борьбу. И 17 апреля 1975 года в Пномпене взвился белый флаг, сигнализируя о безоговорочной капитуляции проамериканского правительства.

Кампучию охватило ликование. Женщины бросали входящим в город солдатам букеты цветов, на улицах танцевали, пели. Наконец-то опять свобода! Опять мир!

Если бы… События приняли неожиданный оборот. Власть захватил Пол Пот. И спустя лишь сутки после окончания гражданской войны, два миллиона жителей столицы двигались по дорогам. Куда? В сельские местности, горы, леса. Там, по утверждению новых лидеров, должен был «возродиться кампучийский народ, очищенный от иностранной скверны и еще более сильный, чем древние строители Ангкора».

Начался «большой скачок» назад к средневековью.

И хотя всем кхмерам дали в руки мотыгу, хотя города ликвидировали, производство зерновых уменьшилось за неполных четыре года почти вдвое.

А что случилось с Пномпенем?

Из него сделали город-призрак без транспорта, газет, больниц, школ. И без жителей, их осталось тысяч двадцать, не больше — чиновники, технические специалисты да военные. По улицам ездило всего несколько правительственных машин. Светофоры не работали, бензоколонки тоже.

В 60-е годы советские журналисты описывали утреннюю столицу Кампучии следующим образом: «Ожили городские рынки, небольшие кафе, задымились передвижные кухни, где за небольшую плату можно получить все, что необходимо для утоления голода… Целые потоки всевозможных автомобилей американских, французских и немецких марок бегут здесь во всех направлениях».

Когда весной семьдесят девятого, через три месяца после освобождения, я приехал в Пномпень, там не было ни рынков, ни кафе, ни автомобилей. Чуть ли не на каждом шагу попадались кладбища машин и изувеченные бензоколонки «Кальтекс». Повсюду развороченные двери домов, колючая проволока вдоль заборов, обрывки телефонных проводов.

Национальный банк построил замечательный кхмерский архитектор Ван Моливан, здание восхищало законченностью стиля. Полпотовцы заложили динамит. Поворот ручки — и вместо шедевра зодчества руины. Я ходил по ним — они как символ разваленной прежним режимом экономики, а под ногами хрустели упраздненные в семьдесят пятом году денежные купюры в сто, двести, тысячу риелей.

В госпитале (он был гордостью страны, его построил Советский Союз) передо мной предстало ужасающее зрелище: в огромную бесформенную кучу сброшены остатки дорогого операционного оборудования, разбитые пузырьки с редкими лекарствами, хирургические перчатки, неиспользованные коронки для зубов — целое богатство, в котором так нуждались кампучийцы. Пациентов перебили вместе с врачами и медицинскими сестрами. Первыми перед дулами автоматов поставили выпускников медицинских вузов СССР, Болгарии и других социалистических стран.

Я был в национальной библиотеке, превращенной полпотовцами в… хлев; в «мастерской», куда привозили телевизоры, радиоприемники, холодильники, чтобы… разбить их в щепки; в пустых залах главного почтамта, где гнездились ласточки.

Мне показали магазин — с семьдесят пятого по семьдесят девятый год он был единственным в городе, им могли пользоваться лишь иностранцы. Впрочем, и тогдашним дипломатам не позавидуешь: их свободу передвижения строго ограничивали, посольства не имели телефонной связи ни между собой, ни с министерством иностранных дел.

Перед руководителями освобожденного Пномпеня встали тяжелейшие задачи. Накормить жителей, дать им орудия труда. Наладить снабжение водой. Привести город в порядок, обеспечить в нем безопасность.

Рыбаки вновь начали ставить сети. При Пол Поте ловить рыбу дозволялось лишь специальным отрядам, да и то под надзором «соансроков». Кхмера, застигнутого с сетью или удочкой, уничтожали на месте как злостного нарушителя закона. «Соансроки» забивали до смерти ребенка, если обнаруживали рядом с ним на песке выловленную рыбешку.

Когда Пномпень освободили, в нем было меньше двухсот (!) человек. Потом с каждым днем число жителей возрастало. Поднявшись на монумент Независимости, откуда открывается панорама города, я видел кхмеров с котомками за плечами, они входили в свои дома, где не были четыре года.

На моих глазах отдирали доски, которыми были заколочены окна и двери огромного отеля «Монором» в центре Пномпеня. И когда вместе с рабочими я шагнул внутрь, в лицо ударил страшный запах. Истлевшие человеческие тела среди гор щебня, мусора… Весь персонал «Монорома» и других гостиниц за исключением «Пнома» был вырезан: Пол Пот считал, что служащие отелей «испорчены иностранной идеологией» и, следовательно, их место — в могиле.

«Монором» вычистили, потолки и стены покрасили, лифт, который беспомощно висел между этажами, отремонтировали. И в отель стали въезжать гости.

Правительство восстановило пагоды, храмы.

Опять пошли люди и к Ангкор Вату. Об этом «собрате Парфенона» следует сказать несколько слов.

Однажды французский исследователь Анри Муо заблудился в джунглях неподалеку от города Сиемреап. Еды не было, к тому же у Муо начался приступ малярии.

«Видно, это мое последнее путешествие, отсюда не выбраться», — подумал француз. И вдруг лес расступился, Муо оказался на большой залитой солнцем поляне. Он успел заметить тропу, понял, что спасен, и потерял сознание.

Очнулся путешественник под вечер и решил, что сошел с ума: над джунглями возвышались башни. Он двинулся по направлению к ним. Но мираж не рассеивался, напротив: очертания встающего из джунглей волшебного города становились все более отчетливыми.

Так в XVII веке европейцы узнали об Ангкор Вате.

Даже полпотовцы не решились поднять руку на крупнейший в мире памятник культовой архитектуры, одно из чудес света, — они собирались возить туда туристов. Тем не менее это не помешало им заминировать подходы к древнему городу, окружить его мусорными свалками, устраивать в окрестностях массовые казни.

Одним из первых шагов народной власти стало создание специальной группы по охране Ангкор Вата. Группа привела в порядок дворец, разминировала дороги.

… Вначале были видны лишь силуэты башен, похожие на бутоны нераспустившегося лотоса. Когда подошел ближе, они стали как бы парить высоко в небе, а передо мной поднялись уступами террасы, загородившие джунгли. И вот я уже внутри, рассматриваю барельефы, провожу рукой по шероховатым камням древних изваяний.

На западной галерее дворца изображена битва за Цейлон: мужественный принц Рама сражается против ужасного демона Раваны, у которого десять голов и двенадцать рук. Повсюду фигуры апсар, точь-в-точь как на скале Сигирия, так же протягивающих вам цветы.

Ничего удивительного. Кхмеры ближе к индийцам и ланкийцам, чем к китайцам, вьетнамцам по внешнему виду, духовному складу, культуре (к примеру, при отделке Ангкор Вата скульпторы обращались к индийским эпическим поэмам «Рамаяна» и «Махабхарата») и по религиозным традициям: в Кампучии исповедуют буддизм, который пришел из Индии и Цейлона.

Но вернемся в Пномпень. У его улиц снова появились имена (полпотовцы краской и грязью замазали таблички с названиями). Широкая магистраль — вся в тропической растительности, деревьях, ярких цветах, — которая ведет от аэропорта в центр города, опять стала называться проспектом Советского Союза. Здесь над зданием политехнического института, построенного с помощью СССР, реет знамя народного правительства.

Красный флаг подняли и над первым кинотеатром, открывшимся в Пномпене. Кинотеатр украсили электрическими лампочками, у кассы выстроилась длинная очередь. Шел документальный фильм о зверствах прежнего режима, его сняли кампучийские и вьетнамские кинематографисты.

Снова стали давать продукцию текстильный комбинат, завод прохладительных напитков. Шинным заводом теперь управлял рабочий комитет, он распределял и продукты, одежду, обеспечивал людей жильем, медицинской помощью.

Медицинская помощь… К моменту освобождения в Пномпене осталось лишь два врача, а раньше их было почти пятьсот.

— Из пятидесяти врачей, которые получили образование во Вьетнаме, уцелел лишь один, — сказал мне министр здравоохранения Кампучии Ну Венг.

— Кто же?

— Это я.

Дети Кампучии

На первых порах врачи и сестры трудились буквально день и ночь: каждый кампучиец страдал или психическим расстройством — пытки и издевательства не прошли бесследно, или желудочным заболеванием в результате длительного полуголодного существования, или физическим недомоганием от каторжных работ. Госпиталь имени 7 января (в этот день освободили столицу) ежедневно принимал не менее четырехсот человек.

Открывались одна за другой и школы.

Шесть деревянных строений. В этой пномпеньской школе учится полторы тысячи ребят.

— Пока я тут в единственном числе, — сообщает учительница Бун Нарим.

— Одна на полторы тысячи школьников? — переспрашиваю я.

— К сожалению. Но в Пномпене идут занятия на специальных преподавательских курсах, и скоро в нашей школе будет пополнение.

Паренек лет двенадцати уверенно выводит мелом на доске кхмерскую вязь.

— Ком, лучший ученик в классе, — представляет Нарим.

Когда кончается урок, я узнаю еще одну историю, которая потрясает меня. Но, может быть, хватит подобных историй, и без того уже ясен звериный облик полпотовцев? Нет, не хватит, — все это было, и о зверствах заходила речь буквально при каждой встрече. Кхмеры никогда не забудут эту самую ужасную страницу своей истории. И другие народы тоже должны знать о ней все, вплоть до мельчайших подробностей. Для чего? Чтобы кампучийская трагедия никогда и ни в каком варианте не повторилась. Пожалуй, главный из горьких уроков Кампучии состоит в том, что народы обязаны сохранять бдительность.

XIX век дал миру Пушкина и Бальзака, Маркса и Энгельса, Родена и Бетховена. Но он дал также Фридриха Ницше, который, узнав о землетрясении на острове Ява, радостно воскликнул: «За одну секунду уничтожено двести тысяч человек! Это замечательно!»

XX век дал миру Ленина и Горького, Альенде и Неруду, Томаса Манна и Пикассо, но он дал также Освенцим и Майданек, Хиросиму и Сонгми, дал невиданных в истории палачей — гитлеровцев и полпотовцев.

…Семья Кома раньше жила в городе. Отец работал на фабрике, мать на почте. После смены правительства фабрику закрыли, почту тоже, а их отправили в джунгли выращивать рис.

К ним относились не лучше, чем к Тхай Сет и остальным горожанам, — как к животным. Но больше всего Кома угнетало другое. Ночью он вставал, тихо пробирался к кокосовой пальме, которая росла неподалеку, и доставал из дупла обмотанный тряпками сверток.

Что прятал Ком? Оружие? Взрывчатку?

Еще более опасный, по мнению властей, предмет — книги. Солдаты убили жителя деревни за то, что он держал в руках листок бумаги — решили, письмо. Если же находили журнал или книгу, расправлялись со всей семьей. Поэтому, прижав к груди сверток, Ком спешил в джунгли. Там, при свете карманного фонарика, он разворачивал тряпки и читал, читал.

В драгоценном свертке хранились «История Кампучии» и еще четыре книги. Их удалось спрятать после того, как школу, где он учился, закрыли. Преподавателей тогда сразу арестовали. Заодно арестовали и старшеклассников, те тоже могли распространять «крамолу». А все книги отобрали и сожгли.

Но потом Кому стало не до чтения. Заболела шестилетняя сестренка Лам. По ночам она сильно кашляла, и Ком приносил ей воду. Однако Лам становилось все хуже. Отец сказал, что попробует найти лекарство. Ушел и не вернулся.

От соседей они узнали, что солдаты казнили отца, осмелившегося попросить лекарство: велели ему выкопать яму и забросали — живого — землей.

Спустя два дня маленькая Лам умерла.

— А скоро умерла мама, — говорит Ком.

Мама была красивая и веселая. Соседи восхищались, как она поет.

Ком протянул мне фотографию: мать стоит у порога дома — того, где они раньше жили. Нежный овал лица, миндалевидный разрез глаз, мягкая улыбка… Сын явно похож на нее.

Но после гибели мужа и смерти дочери мама стала выглядеть на все шестьдесят лет, хотя ей было тридцать пять. И не то что песен — слова больше не промолвила, целыми днями молча сидела и смотрела в одну точку. «Сошла с ума», — решили вокруг.

Как-то утром она выбежала из хижины и плюнула в лицо проходившему мимо офицеру.

К их дому согнали всех жителей коммуны. Возле матери стояли Ком, его брат и сестра.

— Пой! Говорят, ты хорошо поешь, — приказал офицер.

Она молчала, и тогда солдаты схватили ее маленького сына, потянули за руки и за ноги и разорвали.

— Всех их прикончим, если не запоешь! — закричал офицер. Он ударил прикладом автомата девочку, с тех пор она не может двигать рукой.

И тут мама запела. Запела песню, которая больше всего нравилась мужу: влюбленные сидят у ручья и смотрят на звездное небо.

Солдаты облили ее бензином и подожгли.

— Я боялся, что не выдержу и брошусь на них с кулаками, — медленно произносит Ком, — Но на мне осталась сестренка. К тому же искалеченная… Потом я решил бежать. Сестренка была не в состоянии работать на поле. И к нам вот-вот должны были явиться солдаты, чтобы покончить с «семьей преступников».

Воздух в этих местах напоен сильным ароматом. В единый гул сливаются шум деревьев, пение птиц, стрекот насекомых. И звон цикад, их множество, они издают мелодичные, какие-то неземные звуки. Но Кому было не до того, чтобы наслаждаться пением цикад. Джунгли кишат ядовитыми змеями, наводнены малярийными комарами, за любым кустом жди встречи с леопардом, пантерой, тигром, которого кхмеры называют «кхла».

Сколько всего испытали эти дети, пока не столкнулись с вьетнамскими пограничниками!

…Ком показал мне потрепанную книжку — «История Кампучии», с которой не расставался в те годы. Теперь он читает ее, да и не только ее, ни от кого не скрываясь.

Возмездие

Тхай Сет, Ком, другие жертвы и свидетели террора, с которыми я встречался, не знают имен тех, кто расправлялся с ними, кто убивал их родных, близких. А тут, наверное, не обошлось без Иенга Ыона.

Сворачиваем с шоссе в сторону. Тщательно проверив пропуска, солдат поднимает шлагбаум. Въезжаем в лагерь для полпотовских военнопленных.

Больше всего на свете он любил стоять на умирающем человеке. Стоять, чувствуя ступнями, как тот бьется в агонии, как из него уходит жизнь, отнятая им, Иенгом Ыоном.

Рост под сто семьдесят, крепкий, темноволосый. Лицо перебинтовано, — его взяли в нелегком бою, ослепленный страхом и ненавистью, он отстреливался до последней пули. Однако Ыона не казнили на месте, а стали лечить в лазарете.

— Вы бы так не поступили с пленным, — замечает начальник лагеря майор Хун Тхет, он ведет допрос.

— Конечно, нет. Я делал вот что. Пробивал живот деревянным колом. Потом сбрасывал сапоги и босыми ногами вставал на пленного. Медленно-медленно переступал по нему. Когда он умирал, шел к следующему.

На его лице появляется улыбка. Улыбка сладострастия. Вот так улыбаясь, Иенг Ыон подходил к своей жертве… Маньяк-садист, такие были среди гитлеровцев.

Трудно, очень трудно писать об этом. Порой испытываешь то же, что коллега из Польши В. Гурницкий:

«Мне довелось путешествовать по многим странам, видеть разные войны, бывало, я попадал в ситуацию, когда впору было усомниться в достоверности собственных ощущений. Но еще ни разу не приходилось мне во время работы убирать журналистский блокнот с чувством профессионального бессилия, с убеждением, что ни слова, ни снимки не смогут правдиво передать увиденное своими глазами.

Именно так получилось в Кампучии. За несколько недель я набрался там впечатлений, сравнимых лишь с впечатлениями героя уэллсовской «Машины времени». В этой стране на каждом шагу можно было войти в самое отдаленное прошлое рода человеческого, то есть в эпоху палеолита. И вместе с тем увидеть страшное, неописуемое будущее, какое наступило бы, если бы человеконенавистническая концепция, исповедуемая, кстати, и террористическими группировками в Европе, реализовалась когда-нибудь в мировом масштабе…»

— Именно Ыона сделали командиром «специальной бригады», — поясняет Хун Тхет. — Что это была за бригада? Вроде СС в фашистской Германии. Отборная группа, охраняющая Пномпень и правительственные учреждения. Но в Кампучии не хватало солдат, и ее бросали на карательные операции.

…В коммуне неподалеку от Пномпеня обнаружили листовку: «Над народом Кампучии нависла угроза массового истребления». Туда направили «специальную бригаду». Всех жителей коммуны убили, хижины сровняли с землей.

Груды золы да трупы остались и от вьетнамской деревни Сачать — Ыон и его солдаты не пощадили никого.

— В Сачате я сам отправил на тот свет человек тридцать, — похваляется «главный эсэсовец».

— А вы не думали о том, что эти люди несколько лет назад вместе с кхмерами боролись против общего врага — американцев, спасали нам жизнь, рискуя и жертвуя своей? — спрашивает майор.

— Об этом нам запретили думать. Мы выполняли приказ.

— Какой?

— Убивать всех вьетнамцев.

И они убивали.

Убивали, стараясь перещеголять друг друга. В бригаде Ыона были настоящие мастера своего дела. Одного прозвали Жонглером — он подбрасывал маленьких детей и на лету протыкал штыком; другого Весельчак — он сперва избивал жертву, затем вспарывал ей живот, а потом отрезал голову.

Многие солдаты делали то же, ибо понимали: иначе им самим не жить. В полпотовской армии не было ни тюрем, ни гауптвахты — это «обременяло», существовал один вид наказания — смерть. Смерть за «мягкость к противнику». Смерть за «неэнергичную атаку». Солдат, идущих позади, обязывали наблюдать за теми, кто впереди, и сообщать после боя об их поведении.

— Приказ убивать всех вьетнамцев вы получили от властей?

— Конечно. Нас учили: каждый вьетнамец — враг, даже тот, кто в утробе матери.

Майор Тхет не выдержал, встал. Быстро начал ходить по комнате.

Чувства майора понятны. В 1972 году у его батальона, сражавшегося против американцев, не осталось патронов. Еще несколько часов — и все погибнут. Тут появились вьетнамские бойцы. Их ноги были в крови, одежда изорвана, под тяжестью ящиков с боеприпасами кожа на плечах стерлась. Но они добрались до цели и доставили патроны.

В одном из боев Тхета тяжело ранило. В пограничной деревне его выходила пожилая вьетнамка — лечила лесными травами…

Да, прежде вьетнамцы и кхмеры были добрыми соседями. Торговали друг с другом, вместе строили плотины. Все изменилось после апреля семьдесят пятого. Вдоль границы с Вьетнамом создали военную зону, жителей деревень выселили. И начались вторжения на чужую землю.

В бывшей тюрьме «Тунгсленг»

Сколько раз Вьетнам призывал прекратить кровопролития! В заявлении его правительства говорилось: «Куда бы ни приходили кампучийские солдаты, они везде грабили дома жителей, сжигали и разрушали храмы, школы, медпункты: во многих местах они совершали чудовищные злодеяния: насиловали женщин, вспарывали животы беременным, отрубали головы и вырезали печень у взрослых, убивали детей и бросали их трупы в огонь, многие семьи были уничтожены полностью». В заявлении предлагалось сесть за стол переговоров.

Однако в Пномпене игнорировали эти призывы. Наоборот, там старались усилить братоубийственную войну. Делали это руками таких, как Иенг Ыон и его достойный «конкурент» Канг Кек Ий.

Ий возглавлял секретную полицию и организовал сеть центров пыток, тюрем и лагерей смерти. В самой крупной тюрьме «Тунгсленг» на окраине Пномпеня раньше находился лицей, по двору носились мальчишки в белых рубашках, девочки в синих блузках и юбочках. Их заставили сменить одежду и отправили работать в деревни. Школьный двор, по распоряжению Ия, опоясали двойным рядом колючей проволоки, поставили на нем виселицы. Каждую классную комнату разделили на шестнадцать одиночек, в них завезли орудия пыток и железные кровати, к которым кандалами приковывали обнаженных узников. Люди лежали на полу, медленно умирая от голода и жары. А на стенах отплясывали веселые зайцы, когда-то нарисованные для развлечения ребятишек.

Учительскую превратили в место допросов, там с помощью кнута, цепей, наполненных водой каменных канистр и ядовитых змей у человека вырывали «признание».

Соорудили и «комнаты художеств». В них заставляли рисовать и ваять Пол Пота. Под потолок — изделия из бронзы: светильники, подносы, чернильные приборы, статуэтки. Это был материал, из которого отливали бюсты «вождя нации». На стене — портрет натуры. Если рисунок не получался, заключенного тут же убивали, а те, кому он удавался, продлевали свою жизнь на несколько дней. Живым отсюда не вышел никто. От жертв остались лишь регистрационные карточки, на каждой — фотографии: узник в профиль и фас и краткие сведения о нем. Обращает внимание графа «причины ареста». Обычно она не заполнена.

Сделать из школы центр умерщвления — даже гитлеровцы не были столь изобретательны! Но этому варвару карты в руки, он в прошлом — учитель. Потому Ий особенно любил казнить детей, всегда лично наблюдал за этим процессом. Потому приказ «Пытайте и убейте этого человека» он формулировал так: «Его надо перевоспитать».

…В лагере для военнопленных я встречался не только с Ыоном и теми, кто безропотно выполнял приказы Ия. Были тут и полпотовцы, которые отказались участвовать в войне, сами сдались вьетнамцам. Разговаривал я и с четырнадцати-пятнадцатилетними «солдатами». Явно не от хорошей жизни Пол Пот отправлял на фронт детей!

Пленные, захваченные уже после свержения режима, не имели ни малейшего представления о том, что происходит в стране. Мне показали листовку, которая начиналась так: «Защитники Пномпеня 2». Какого Пномпеня 2? Оказывается, бандитов продолжали уверять, будто они обороняют окрестности столицы. На самом же деле их отбросили в самые отдаленные уголки страны, но и там преступников настигало возмездие.

Рассвет после ночи

— Здравствуйте, я буду вашей переводчицей.

Эти слова девушка сказала по-русски. В городе, где практически все образованные люди были убиты, это прозвучало настолько неожиданно, что я вздрогнул.

— Наверное, вы учились у нас?

— Да, в балетной школе при Большом театре. В семьдесят втором году вернулась в Пномпень и стала преподавать классический балет. А потом наступил семьдесят пятый.

Она замолчала. Девушке явно не хотелось вспоминать о том времени, и я решил не задавать вопросы.

— В Москве меня называли Таня, — сказала она.

— А как ваше настоящее имя?

— Кэм Тана.

Я встретился с ней в день, когда в Кампучии впервые после четырех лет полпотовщины отмечали Новый год. Этот самый большой и щедрый на земле кхмеров праздник приходится по лунному календарю на середину весны с 13 по 15 апреля.

Выезжаем с Тана из Пномпеня. Женщина поливает водой ребятишек. Чуть подальше мальчик поднимает из колодца ведро и тащит его к хижине. В Новый год надо как следует вымыться, чтобы оставить в прошлом все грязное, плохое.

Идем за мальчиком. Хижина вроде избушки на курьих ножках из русских сказок: стоит на высоких сваях. Фасадом она повернута на восток. Так построены в Кампучии почти все пайотт — крестьянские домики. Сваи защищают жилище от наводнения, предохраняют от сырости. Кроме того, хижину на сваях лучше продувает ветер, да и для тигров и кабанов она недоступна. Число ступенек на лестнице, как полагается по народным поверьям, нечетное.

— Теуль чнам тхмей, — обращается к нам хозяин.

Что это значит?

— С Новым годом! — переводит Тана.

Внутри дымятся ароматные палочки. На стенах — бумажные фонарики, тоже примета Нового года.

Хозяин показался мне стариком: лицо изрезано глубокими морщинами, руки трясутся. Но ему лишь тридцать девять. А постарел он за один день, точнее за одно утро: тогда на его глазах полпотовцы повесили жену и двоих детей. С самим Куок Ронаем, младшим сыном и дочкой обещали расправиться в следующий раз.

Ради детей надо продолжать жить. И семья, как полагается в Новый год, в нарядной национальной одежде. На хозяине — сампот, кусок светло-коричневой ткани, обернутой вокруг бедер, конец ее пропущен между ног и закреплен на поясе: получается нечто вроде коротких до колен штанов. На мальчике тоже сампот, на девочке юбка — саронг, в волосы вплетены цветы.

Хижина убрана, «очищена» для прихода бонзы. Раньше монахи всегда являлись в этот день, чтобы прочесть молитву в память усопших членов семьи. Но то было раньше. А сегодня откуда взяться монаху, если почти все бонзы убиты?

— Извините, мне нечем угостить вас, — удрученно разводит руками хозяин.

Праздничного стола в хижине нет: ни рыбы специального засола, ни вареных овощей, ни папайи — всего того, что кхмерские хозяйки обязательно готовили к Новому году.

Нет ни вина, ни водки. Правда, алкогольные напитки кампучийцы всегда употребляли умеренно; в общем, они нация «непьющая». По сей день верно то, что еще в X веке писал о них арабский путешественник: «В городах и во всей империи не найти ни одного распутника или пьяницу».

— У нас дун тиэ и того нет, — продолжает извиняться Ронай.

В таких хижинах — пайотт — живут кампучийские крестьяне

В немногих семьях на столе стоял дун тиэ — новогодний пирог из риса и кокосового ореха, обернутый в листья банановой пальмы, — риса не хватало. Но если бы только от этой традиции пришлось отказаться!

В Новый год, гласит поверье, надо прекратить ссоры, забыть о насилии, даже животных запрещено убивать. Тем не менее остатки банд Пол Пота устроили в праздник резню неподалеку от кампучийско-таиландской границы: в двух деревнях не уцелел ни один житель.

В эти дни никто ничего не покупал и не продавал. Да и как купишь, если деньги упразднены?! И вообще, что можно купить в опустошенной, разграбленной стране?

И все же кхмеры встретили Новый год в радостном, приподнятом настроении — ведь окончилось их почти четырехлетнее «хождение по мукам». Француз Франсуа Поншо, долго живший в Пномпене, после прихода к власти Пол Пота выпустил книгу «Кампучия — нулевой год». Когда я попал к кхмерам, календарь их истории показывал год первый.

В Новый год во всем мире принято дарить подарки. Но какой подарок может сравниться с тем, что получил кампучийский народ — с возвращением свободы, нормальной жизни! В праздник тысячи людей после долгой разлуки снова собрались среди своих близких. Во многих домах зажглись лампочки, пошла вода, появились кастрюли и чашки — даже они пропали после того, как полпотовцы «обобществили утварь».

В этих краях крестьяне на моих глазах возрождали гевею. Ее начали культивировать в Кампучии в 20-е годы, и скоро появились богатейшие плантации. До 1970 года почти сорок процентов дохода от экспорта приходилось на каучук. Но затем «поработала» американская авиация — нанесла по плантациям напалмовые удары. Еще более жестокие удары нанес полпотовский режим: разрушил все фабрики по переработке латекса.

…Вечером вместе с хозяином хижины и его детьми мы отправились встречать Новый год. Куок Ронай надел на руку часы. В семьдесят пятом он зарыл их в землю (полпотовцы запрещали носить часы), а после освобождения выкопал. Неважно, что часы не ходят, Ронай снова чувствует себя не загнанным зверем, а человеком!

В центре деревни собрались все жители, вплоть до стариков и маленьких детей. Кого-то ждали. И вот все обступили парня в белой рубашке с длинными рукавами (как ему не жарко!) и девушку в белой юбке и блузке, их обнимали, хлопали по плечу.

Оказывается, юноша и девушка давно встречались, собирались стать мужем и женой. Но палачи разлучили их. Юношу насильно пытались женить, однако он отказался и, спасаясь от казни, убежал из деревни, больше года скрывался в джунглях.

Когда пришла победа, оба вернулись домой. И в Новый год отпраздновали свадьбу.

Я смотрел на молодоженов, на других жителей деревни, любовался их грациозными движениями, великолепными фигурами (кампучийцы считаются одним из самых красивых народов Азии) и думал: ведь они были приговорены к смерти! Да, их всех, всю нацию приговорили к смерти. Но они не только сбросили оковы — снова возвращаются из дикости и варварства к нормальной жизни.

…Спустя несколько дней Тана предложила:

— Сегодня у нас первый после победы концерт, пойдемте туда?

Над эстрадой — красное полотнище: «Да здравствует социалистическая Кампучия!» Тана знает чуть ли не каждого, и каждый ее знает, машет рукой, что-то весело кричит. А мне в голову приходит еще одно высказывание Андре Миго — врача по специальности, путешественника по призванию. Он в одиночку проехал на велосипеде от Парижа до Калькутты, спустился на лодке по Евфрату, участвовал в экспедиции в Антарктиду. Особенно хорошо Миго изучил Кампучию, где жил много лет. В книге «Кхмеры» он писал: «Все лица — молодые и старые, женщин и мужчин — озарены улыбкой, которая так красит своей мягкостью и нежностью даже самых некрасивых людей».

Они танцуют «Рамвон»

Кэм Тана хороша собой, а когда улыбается, становится еще красивее. На ней новое цветастое платье. Девушка сшила его из материала, выданного революционной властью.

С эстрады звучит музыка. Худой мужчина с подвижным нервным лицом играет на фортепьяно и поет. Иногда он подходит к трубе, иногда к барабану — в общем, представляет собой целый оркестр.

— Мам Бутна Рей — единственный оставшийся в живых музыкант, всех остальных убили. И единственный в Кампучии композитор, — сообщает Тана.

— А чьи песни он исполняет?

— Я забыла сказать: Рей и единственный уцелевший поэт. Он поет собственные песни.

В Кампучии я испытывал одновременно два чувства: боль и радость. Боль за кхмерский народ, на долю которого выпали нечеловеческие страдания. И радость, что эти страдания, невиданный в истории геноцид наконец-то в прошлом. Эти чувства не покидали меня и во время концерта.

Эстрада расположена возле пагоды, которую воздвигли в честь основания города. Если верить легенде, дон Пень, то есть вдова по имени Пень, в конце XIV века построила на берегу реки дом. Однажды она заметила, что по течению плывет дерево. В дупле его были бронзовые фигурки Будды. Тетушка Пень сразу поняла: это предзнаменование свыше. Вместе с соседями она соорудила возле своего дома холм (по-кхмерски — пном) и поставила на вершине алтарь с фигурками Будды. Весть о чуде облетела окрестности, и к дому вдовы потянулись люди. Так шестьсот лет тому назад родился Пномпень, его название переводится «холм вдовы Пень».

Поднимаю глаза: у статуи основательницы города отбита голова. Это постарались полпотовцы. Они же исписали стены пагоды грязными ругательствами. Фрески и статуи Будды разбили, ритуальные палочки, без которых немыслимы религиозные церемонии, сломали.

Эстраду охраняли бойцы — враг мог попытаться сорвать концерт. Один осматривал мужчин, которые приходили сюда, — нет ли у них оружия, а девушка в военной форме — женщин.

— Теперь «Рамвон», — объявил Рей.

В национальном танце, похожем на наш хоровод, закружились все: даже двух-трехлетние ребятишки, даже старик в черном тюрбане — он отбросил в сторону палку, на которую опирался.

Лишь Тана по-прежнему сидела на скамейке. Почему? Она же балерина!

Ее товарищи объяснили почему. Как и других жителей Пномпеня, девушку семнадцатого апреля семьдесят пятого года солдаты вытолкали на улицу и погнали в колонне по дороге. Вещи брать не разрешили, сказали, что отныне они принадлежат государству. Как и другим, ей запретили надеть обувь. Она не поняла причину, поскольку не знала приказ Пол Пота: «Породнить изнеженные ноги горожан с матерью-землей, научить их ходить поступью простого крестьянина». Обувь, домашняя утварь, вообще все личные вещи являлись, по мнению тогдашних главарей Кампучии, «буржуазным пережитком». Девушка знала другое: если она несколько дней будет идти босиком — ей больше не танцевать. А шла их колонна месяц с лишним…

Они брели под палящим солнцем, с детьми на руках, избитые, голодные и оборванные. Солдаты издевались над ними, оскорбляли, запрещали отдыхать.

Возле одного дерева лежала беременная женщина. Она корчилась в схватках и кричала: «Спасите!» Около нее стоял солдат и усмехался. Тана подбежала к дереву и заменила акушерку. Но когда ребенок появился на свет, солдат ударил его прикладом по голове, а потом выпустил очередь из автомата в ту женщину.

В коммуне в провинции Кампонгтям их разделили на группы. Всех, кто раньше служил в государственных учреждениях и в армии, отвели в сторону и забросали камнями. Так же поступили с врачами, студентами, инженерами.

В тот день она потеряла давнего знакомого, его звали Хиа Пхет. В отдельную группу Отделили всех, кто был не в состоянии работать: стариков, больных, инвалидов. Хиа Пхет был здоровым сильным человеком. Но по пути в Кампонгтям солдаты сломали ему ногу. Он хромал, и с ним расправились так же, как с другими.

Уцелевших отправили строить канал. Они таскали землю в огромных корзинах. Надсмотрщики били их бамбуковыми палками и кричали: «Шевелитесь, лентяи!» Если застонешь — убивали на месте. Полпотовцы вообще предпочитали убивать, а не избивать — меньше возни!

Когда человек умирал, двоим разрешалось оттащить тело в сторону и закопать, а остальные должны были продолжать работу. Похороны?

Какие там похороны, родственникам умершего запрещали даже плакать.

Тана никому не сказала, что училась в Советском Союзе, закончила балетную школу. Это и спасло ей жизнь. Почти четыре года она провела в полпотовской коммуне.

Да, она осталась в живых, но ноги ее изувечены. Тем не менее после освобождения Тана предложили организовать балетную школу, и девушка с жаром взялась за дело — нашла помещение для занятий, набрала «первоклашек».

Кампучия всегда славилась танцорами.

Огюст Роден, наблюдавший в 1906 году кхмерский балет на парижской сцене, в восхищении писал: «Невозможно представить себе обычного смертного носителем такого совершенства».

Но кампучийские исполнители танцев, как утверждает легенда, и не являются простыми смертными: боги даровали им совершенство, присущее асарам, фигуры которых изваяны из камня в Ангкор Вате.

Королевский балет в дни празднования Нового года давал представление у подножия Ангкор Вата. Это происходило вечером, при искусственном освещении и было, по свидетельству очевидцев, потрясающим зрелищем.

Возрождением древнего искусства и занялась Тана, кроме нее в стране не осталось танцоров. Она создала хореографический ансамбль, который стал выступать в Национальном театре.

Тана выполняла и другие поручения, она лучше всех в Кампучии знала русский язык и часто работала переводчицей.

Личных проблем тоже хватало: Тана разыскивала пропавшего брата, приводила в порядок свой дом.

Кэм Тана у входа в ее дом в Пномпене

Промчавшись по проспекту Советского Союза, мы свернули в узкий зеленый переулок. Остановились возле небольшого здания. Вдоль забора — колючая проволока, калитка выломана. Прошли через двор, он зарос травой, и поднялись по скрипучим ступенькам, которые, казалось, вот-вот рухнут. Там, где раньше была столовая, — гора разбитой посуды, где библиотека — пепел от сожженных книг. В комнате Тана сорваны с петель двери, выбиты окна, изрублена топором мебель, вспороты матрац и подушки.

Все разгромили настолько, что на первых порах девушка жила в комнате там, где работала, — в министерстве иностранных дел.

Но на концерте она забыла о заботах и вместе со всеми пела песню, которую после победы сочинил Рей: о том, что кампучийцы стали хозяевами собственной судьбы.

Затем выступал артист. Маленький человечек читал веселые стихи, рассказывал забавные истории, а зрители громко смеялись.

Я тем временем подошел к Рею.

Он сидел на траве бледный, усталый. Юноша с красной повязкой на рукаве — народный милиционер — протягивал ему кружку с кокосовым соком.

— Я очень волновался, давно не выступал перед зрителями, — признался Рей. — И, честно сказать, не рассчитывал на успех. При Пол Поте я работал дровосеком, пальцы огрубели, не слушались. По ночам я делал специальные упражнения. И тихо, шепотом пел.

— Полпотовцы так и не узнали, кто вы?

— Конечно, нет, иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали.

— Но вы были широко известны и до семьдесят пятого года.

— Видимо, невежды из охранки не слышали ни обо мне, ни о моих произведениях. Они поверили, что я — столяр.

— Что-нибудь известно о судьбе ваших коллег?

— Хак Сокана — виртуозного скрипача — задушили. Син Сисамут — один из лучших певцов — умер от голода. О других я ничего не знаю.

— Каковы ваши планы?

— Мне помогли раздобыть музыкальные инструменты. Нашли и бумагу, а это было не просто сделать. Обеспечивают едой, выделяют одежду. В общем, у меня есть все, что нужно для работы, и прежде всего — боевое настроение. Пишу теперь музыку. И стихи тоже.

У кампучийцев богатое искусство, замечательная литература. Народный эпос «Реам Кер» стоит в одном ряду с индийской «Рамаяной», а герой многочисленных сказок, хитроумный Тхмень Чее, крестьянский парень, умеющий перехитрить всех, даже смерть — это кхмерский Ходжа Насреддин. За минувшие четверть века появились романы Енг Сая «Цветок расцветший, цветок увядший» о жизни в окрестностях Пномпеня, Роз Пина «Будущее» о молодом поколении кампучийцев, Ум Сама «Бедняцкая кровь» о тяжелой судьбе нищего студента.

— Никого из них не осталось в живых, — сказал Рей. — Но наш народ талантлив, и наверняка появятся новые писатели. Я встретил бойца О Мая, он написал превосходное стихотворение. Послушайте последние строки: «Мать учит своих детей, отец учит своих детей: помните о страданиях нашего народа. Отныне и навсегда Кампучия будет свободна».

У Рея, как и у Тана, множество дел. Помимо всего прочего, он организует национальный театр и ездит по деревням, комплектуя труппу.

Наш разговор прервали аплодисменты — концерт окончился. И хотя представление продолжалось меньше часа и в нем участвовало лишь два человека, зрители были счастливы.

На следующий день Тана снова и снова заговаривала о концерте. Правда, один раз, горестно вздохнув, произнесла:

— Моя лучшая подруга не дожила до этого дня!

Тана достала из сумочки фотографию, на которой смеялась девушка. Они вместе учились в Москве, вместе вернулись домой. Но в живых осталась лишь одна из них.

Еще дважды я приезжал в Кампучию, и встречался с Тана, Реем, другими знакомыми. До чего же стремительно там все менялось!

Останавливаюсь в «Монороме». Когда-то на моих глазах отдирали доски с его дверей и окон. А теперь это комфортабельная гостиница: просторные номера, бесперебойно работающий лифт, магазин, где можно приобрести сувениры. В отеле есть вода, свет. Правда, зеркало пока не в каждой комнате.

Улицы Пномпеня заполнены народом, машинами, велосипедами. Отремонтированы бензоколонки, появились регулировщики. Повсюду — магазины и лавочки. На рынках пора безденежного обмена канула в Лету, все продают и покупают за риели.

На центральном проспекте Сон Нгук Миня какофонию «транспортных звуков» перекрывает голос из репродуктора. О чем сообщают? Об уборке урожая. О подготовке к новому учебному году. О борьбе с наводнением. О приезде в Пномпень лаосской делегации…

Впрочем, помимо радио в Пномпене уже работает телевидение.

Помню этот дом, он был полуразрушен. Теперь — будто вчера выстроен! В нем — Кампучийское телеграфное агентство (СПК). Агентство каждый день выпускает информационный бюллетень.

Я побывал на двух заводах — текстильном и фармацевтическом. Все не обойдешь — их в Пномпене далеко за пятьдесят.

Не посетишь и все вузы, поэтому я ограничился одним — политехническим институтом. За встречами со студентами и преподавателями (среди них и из СССР) не заметил, как пролетел день.

Чисто, опрятно в пагоде Унналом — не то что в прошлый раз! Тогда в музее, где хранились подарки из других стран, была гора искореженных сокровищ, осколки фарфора. В библиотеке от древних манускриптов остался лишь пепел — солдаты расправлялись с книгами, как с ненавистным врагом: прокалывали штыками, рвали на части, бросали в костер. Из главного здания вынесли статую Будды и алтарь, поставили трибуну из черного дерева, длинные столы и скамьи — тоже черные, место Будды занял… Пол Пот и принялся вещать о строительстве «настоящего социализма».

Теперь в пагоде снова высится статуя Будды, возле нее — крессели, ритуальные палочки. Бонза рассказывает, что ежедневно сюда приходит около двухсот человек.

Изменилась не только столица, а вся страна.

Сажусь в поезд, и через пять часов — в Баттамбанге. Разве мог представить себе такое весной семьдесят девятого? Тогда поезда не ходили, железнодорожное полотно заросло травой. Ныне отремонтированы сотни мостов, тысячи километров шоссейных и грунтовых дорог.

Восстановлены плотины на рисовых полях. Это очень важно, поскольку рис — основной продукт питания. Вновь белые горбатые быки тянут телеги. Степенно вышагивают слоны, на их широких спинах — корзины с седоками.

Интересно, а как выглядит Свайриенг, город, с которого началось мое знакомство с землей кхмеров? «Ребра» — каменные подпорки — кое-где остались, но в основном на их месте появились пайотт. Во многих кирпичных домах живут. В одном из зданий — школа, в другом — больница.

Защитник Народной Кампучии

А в третьем — кинотеатр. Теперь кинотеатры — непременная принадлежность любого города. На фестивале в Лейпциге главный приз завоевала кампучийская документальная лента. А на XII Московском кинофестивале картине «Как тебя зовут?» присудили золотой приз. Как раз этот фильм я посмотрел в Свайриенге.

Приятный сюрприз ждет и на окраине города. Во дворе юноша рисует на холсте. И вот уже любуюсь работами художника. Грациозные апсары. Ангкор Ват. Центральная улица Свайриенга. А это картина из цикла «Кошмарная ночь» — палачи ведут своих жертв к месту казни…

Строя новую жизнь, кампучийцы не могут, да и не собираются, вычеркнуть из памяти то, что было. В первый приезд сюда я остался верен своему решению и не спросил Кэм Тана, как случилось, что она уцелела. Теперь девушка сама говорит:

— Я была возле собственной могилы.

Как-то «соансрок», наблюдавший за порядком в коммуне, заявил ей: послезавтра тебя убьют, ты, оказывается, агент империалистов. Видимо, они узнали о ее прошлом.

Но на следующий день патриоты освободили Пномпень. Полпотовцы бежали из деревни. А туда вступили бойцы Народной армии. Один из них повел девушку в джунгли и показал яму, которую выкопали для нее и еще четырех человек. Яму, в отличие от тысяч других, каратели не успели заполнить телами своих жертв…

— Знаете, что поддерживало меня в эти страшные годы? — заметила Тана, — Воспоминания о Москве, о моих московских друзьях. Я, как и моя страна, родилась во второй раз, и сейчас отдаю все силы тому, чтобы Кампучия процветала.

Так и происходит. Кампучийцы подняли головы, расправили плечи.

Заслуга в этом принадлежит и соседям кхмеров, которые вместе с ними воевали против полпотовцев. Да и сейчас они, чем могут, помогают жителям древней земли Ангкор Ват. Я в этом сам убеждался во Вьетнаме, где за последние годы побывал трижды.

Чтобы было чистое небо

Ушла в бессмертие

Имя великого полководца XIII века Чан Хынг Дао носит самая широкая и оживленная улица Хошимина. Ее длина — 8 километров. Она соединяет центр города с Шолоном. Там чем только не торгуют: рыбным соусом ныок-мак — настолько пахучим, что от него без привычки кружится голова, лимонадом невероятных цветов — от ярко-красного до ядовито-зеленого, всевозможными безделушками и украшениями… Гонят косяки уток с подрезанными крыльями, тащат на веревках поросят.

— Шолон — пятый район Хошимина. И его-то наши враги попытались сделать «пятой колонной».

У мужчины, который произносит эти слова, звонкий голос и маленькие, совсем женские руки. Не верится, что сегодня утром этими самыми руками он обезвредил диверсантов. Глядя на него, слушая его смех, шутки, трудно поверить и в то, что большую часть своей жизни он провел в тюрьме и лишь по счастливой случайности не погиб.

В шестьдесят пятом году подпольщика Нги Зуана схватили и приговорили к смертной казни. Но потом, решив, что это будет «слишком легкая» расправа, отправили на Пуло-Кондор.

Живописен остров на юге Вьетнама: пальмы, белые песчаные дюны. Под этими пальмами, в этих дюнах погребены патриоты — на Пуло-Кондор находился главный концлагерь сайгонского режима.

Зуана бросили в «тигровую клетку». Когда я вошел в нее, то понял: изобретательности палачей поистине нет предела! К короткой металлической палке приковывали трех человек. Не то что двигаться — пошевелиться трудно. Вместо потолка — решетка (потому «тигровая клетка»), надзиратель мог и наблюдать за заключенными, и измываться над ними в свое удовольствие. Обливать холодной водой. Бить плеткой. Сыпать на спину негашеную известь…

Одного не могли сделать палачи — сломить дух узников. Стены камер испещрены рисунками, надписями, стихами.

Неизвестный поэт написал:

Дороже золота кровь моя.

Но если будет нужно стране,

Отдам ее я до последней капли.

Десять лет пробыл здесь Зуан. А выйдя на волю после освобождения Сайгона — это случилось 30 апреля 1975 года, — стал одним из руководителей Шолона.

Вокруг Сайгона создавали «миф процветания», на самом же деле город погибал. Погибал от воровства, коррупции, голода, болезней. На четыре миллиона жителей приходилось всего пятьсот врачей. Зато проституток было триста тысяч, наркоманов — пятьсот тысяч. А безработных — полтора миллиона.

Надо было накормить людей, создать приюты для сирот, открыть больницы. А для всего этого недостаточно наладить производство — необходимо завоевать доверие сайгонцев, перестроить их сознание.

— Во время войны мы мечтали: придет мир — тогда выспимся. А жизнь опять дремать не дает.

Нги смеется. Настоящий вьетнамский характер! Будто нет бессонных ночей и не наваливаются свинцовой тяжестью заботы.

В тот день, когда я приехал в народный комитет Шолона, была разгромлена подпольная группа. У нее отобрали оружие. И листовки. «Пробудитесь от сна, друзья! — говорилось в них. — С оружием в руках поднимайтесь против общества, которое лицемерно называет себя социалистическим!»

— Эта группа стремилась поднять в Хошимине восстание. В ней участвовали иностранные агенты. Эти бандиты убили Тхань Нга, нашу замечательную артистку. — Нги Зуан замолкает, отворачивается.

…Спектакль закончился поздно, и когда она возвращалась домой, было одиннадцать ночи. Рядом в машине сидели муж и сын — они не пропускали ее спектаклей, а впереди — охранник.

Тхань Нга стали оберегать после премьеры «Звуки барабана Мелинь». Она исполняла роль одной из сестер Чынг. В городах и глухих деревнях, среди джунглей и возле рисовых полей сооружены пагоды в честь этих сестер, двух отважных женщин, возглавивших в 40 году нашей эры восстание против чужеземных захватчиков. О них говорится еще в древней книге «Собрание чудес и таинств земли Вьет»: «Сестры, оставшиеся с малою силою, погибли в бою. Оплакивая их, тамошний люд воздвиг в их честь ден — храм поминовения». Внутри каждой пагоды — деревянные фигуры боевых слонов, на которых сестры обращали в бегство полчища врагов.

На улицах Хошимина

Тхань Нга играла эту роль, как всегда, ярко и темпераментно. Она была потомственной актрисой (в театре работали ее отец, мать, братья, сестры) и стала «звездой» сайгонского театра в конце 60-х. В преддверии революции «отцы города» уговаривали ее уехать на Запад, но Тхань Нга наотрез отказалась.

После освобождения Южного Вьетнама мать Тхань Нга создала новый театр и предложила дочери работать в нем. Начался поиск репертуара.

Пьеса о сестрах Чынг была первой ласточкой. Хошиминцы встретили ее восторженно: аншлаги, букеты цветов, хвалебные рецензии.

Но кое-кто испытывал прямо противоположное чувство — жгучую ненависть. И во время одного из представлений на сцену бросили гранату, трое актеров погибли. В другой раз взорвалась пластиковая бомба.

Тем не менее Тхань Нга продолжала играть, и тогда решили избавиться от нее.

Утром 26 ноября 1978 года она, как обычно, достала из почтового ящика газеты. Вместе с ними было письмо. Тхань Нга открыла конверт, в нем — чистый лист бумаги. Это, по вьетнамскому обычаю, означает «похоронную».

Но Тхань Нга никому ничего не сказала и вечером выступала с блеском.

Затем всей семьей поехали домой.

Автомобиль остановился у подъезда. Сынишка юркнул в дверь, за ним вошла Тхань Нга. В этот момент из темноты появились двое. Один приставил пистолет к спине охранника, другой двинулся к подъезду. Муж преградил ему путь. Раздался первый выстрел. Артистка повернулась и, увидев упавшего мужа, закричала. Прогремели второй выстрел, третий.

Убийцы, вскочив на мотороллер, исчезли. А у дома остались лежать два неподвижных тела, над которыми рыдал раненый мальчонка.

…Я видел Тхань Нга на ее последнем концерте, — она была еще и певицей. В тот вечер открытый полукруглый зал и площадь перед ним заполнили зрители. Они одеты нарядно: мужчины в цветных рубашках, женщины в ао зай — развевающихся по ветру блузах.

Раздается дробь барабанов — и шум стихает. На сцене появляется Тхань Нга. Точеная фигура в длинном шелковом платье, мягкая улыбка, огромные карие глаза. И под стать внешности голос — сильный, звучный. Зал, площадь, улицы вокруг слушают, затаив дыхание.

После нее к микрофону подходит Тхам Тхюи Хань. Трудно сказать, чей талант богаче: обе играли в спектаклях, снимались в фильмах и в то же время выступали с песнями, танцами. Две лучшие артистки Вьетнама нередко вместе участвовали в концертах.

И песня, которую исполняла Тхам Тхюи Хань, как бы продолжала предыдущую:

Идем вперед,

Нас не заставят

С пути открытого

Свернуть.

Я смотрел на них и думал: искусство — это фронт. Фронт, на котором сражаются разные идеологии. Были на поле боя и две красавицы артистки. Не с автоматом, а со своим оружием — талантом воевали они. И одна из них погибла. Это произошло спустя неделю после концерта на площади Хошимина.

А другая не отступила. И когда стояла у гроба Тхань Нга, сказала себе: «Я продолжу ее дело».

Такую же клятву дали в день похорон многие актеры Хошимина.

Вечером в театре шел спектакль о сестрах Чынг. Открылся занавес — и со сцены зазвучал голос Тхань Нга, записанный на пленку. Зал содрогнулся от оваций.

На суде Тхам Тхюи Хань произнесла страстную речь. «Террористы, — сказала она, — стреляли не только в Тхань Нга. Их выстрел был направлен в глубь веков, в сестер Чынг и во всех, кто боролся за свободу нашего народа. Но пуля бессильна стереть из нашей памяти мужественных патриотов. Мы будем достойны их».

После процесса артистку стали засыпать угрозами и оскорблениями. Впрочем, ей это было не в новинку. Разве могли враги Вьетнама смириться с тем, что она, признанная в 1974 году «самой популярной артисткой Азии», имевшая свободный и бесплатный проезд в любую часть света, откажется покинуть Сайгон, когда приблизится победа патриотов? И разве могли они смириться с тем, что ее муж — еще недавно заместитель премьер-министра — тоже останется на родине и начнет делать общее дело? Тхам Тхюи Хань точно так же, как Тхань Нга, ответила на вопрос, который Горький когда-то поставил перед писателями, художниками, артистами всего мира: «С кем вы, мастера культуры?» После падения сайгонского режима она организовала драматическую труппу.

Я встретился с террористом из группы, разгромленной в Хошимине. Это произошло в тюрьме. Заключенного ввели конвоиры. Двое стояли у дверей, двое за его спиной.

— Он очень опасен, пытался бежать, — предупредили меня. — Недавно на надзирателя напал. А вчера мы в камере нож обнаружили, кто-то ему передал.

Короткий бобрик волос, щетина на подбородке, тяжелый взгляд. Когда к нему обращаются, едва поворачивает голову и отвечает медленно, сквозь зубы.

Мак А Хунг из Хайфона, с севера Вьетнама. Там учился в школе, работал на заводе. Подумывал о женитьбе.

Но тут произошла встреча, в корне изменившая его судьбу.

Нового знакомого звали Чанг Ман Кыонг. Он был раза в два старше Мака, однако сразу стал стремиться к дружбе: приглашал в гости, сам часто заходил, уверяя, будто был рядом.

Однажды Чанг сказал: «Тебе, бедняге, тяжело — пять младших братьев и сестер! Я тебе помогу».

Он достал бумажник и, не обращая внимания на протесты, положил в карман Маку 80 донгов. С тех пор постоянно давал ему деньги. Давал и продукты, повторяя: «Это твоим малышам».

Мак благодарил, улыбался, но в душе завидовал черной завистью: мне бы столько денег! Больше всего на свете он хотел разбогатеть и внимательно слушал, как Чанг после двух-трех рюмок луа-мой (вьетнамской водки) начинал откровенничать: «Разве тут можно хорошо жить?! Я-то знаю одно место, там ценят умных людей, им будь здоров как платят».

Как-то после обычных рассуждений Чанг добавил: «Тебе надо туда ехать. Будешь иметь все, что хочешь».

— Вам было известно, что там готовят диверсантов? — спрашиваю я.

— Он этого не говорил, — бросает Мак.

Естественно, не говорил. Чанг действовал.

Так Мак попал в лагерь по подготовке диверсантов. Его стали обучать тому, как одним ударом кулака отправлять человека на тот свет, как владеть кинжалом, как бросать камень в цель (это, оказывается, тоже искусство!), призывали «не церемониться», убивать всех, кто попадется.

Ранним утром их группа «Авангард» напала на пограничников. Вечером в тот же день — на жителей одной из деревушек…

Самые крупные диверсии «Авангард» приурочивал к дорогим для вьетнамцев дням. К 19 августа — Дню победы Августовской революции. Ко 2 сентября — Дню провозглашения Демократической Республики Вьетнам. Правда, «отметить» годовщину не успели — были схвачены.

Приехав в последний раз в Хошимин, я снова побывал у Тхам Тхюи Хань и ее мужа. Мы опять сидели за низеньким столиком из красного дерева в их просторной гостиной.

— Положение все еще непростое, — говорила артистка, — и по-прежнему по вине террористов. Правда, они стали действовать несколько иначе, осторожнее.

Я знал, что за минувшие годы на жизнь Тхам Тхюи Хань покушались не раз, и невольно с тревогой взглянул на нее. Она поняла:

— Да, меня могут убить. Но я не боюсь. Раньше на меня смотрели лишь как на куклу, дорогую красивую игрушку. Теперь же относятся по-другому.

Она не договорила, встала и ушла в другую комнату. А вернулась с пластинкой в яркой зеленой обложке. Я взял диск. На меня смотрела улыбающаяся Тхань Нга.

— Эту пластинку выпустили неделю назад. — На глазах Тхам Тхюи Хань появились слезы. — Знаете, что сказала моя подруга, когда получила по почте чистый лист бумаги — «похоронку»? «Умереть на своем посту — большое счастье». Я не забуду ее слов.

Ныне Тхам Тхюи Хань снимается во многих фильмах. Она руководит и театром «Роза», в репертуаре которого среди прочих пьес — произведения Чехова. И еще играет во всех спектаклях, в которых участвовала Тхань Нга, в том числе о сестрах Чынг.

В десять раз прекраснее

Я совершенно случайно подошел к этой хижине, мог бы подойти к той или вон той, что подальше. У входа сидели трое. Кампучийка, хуацяо (так называют лиц китайской национальности) и вьетнамец — бывший солдат марионеточной армии. Они из одной бригады.

«Сюда бы тех, кто шумит о преследованиях нацменьшинств во Вьетнаме!» — подумал я.

— Мы три года работаем вместе, — сказал хуацяо, — Тут четыреста китайцев, а то и больше.

— И около ста кампучийцев. Мои сыновья тоже здесь работают, — вступила в разговор женщина.

Когда я спросил, не сталкиваются ли они с какой-нибудь дискриминацией, женщина молча покачала головой, а хуацяо удивился:

— Раньше я торговал в Сайгоне сигаретами. Разве это сравнишь с тем, что делаю теперь? И пользу приношу, и зарабатываю больше, чем прежде.

— А что скажете вы? — обратился я к бывшему солдату. — Вы тоже из Хошимина?

— Да. Отец работал шофером такси, мать продавала на рынке овощи. В семьдесят втором, мне было тогда шестнадцать, меня забрали в армию. Был ранен. Но потом родители перевели меня писарем в штаб полка.

— Родители?

— Они подкупили капитана, который занимался личными делами солдат. За шестьсот донгов и две бутылки вина он назначил меня писарем. Когда Сайгон освободили, солдаты стали разбегаться кто куда. Одни спрятались в джунглях — боялись возмездия, другие поспешили домой. Я вернулся в Сайгон.

— И как отнеслись к вам?

— Шесть дней я был в центре по перевоспитанию, слушал лекции, смотрел фильмы. Потом решил поехать сюда. Нас, первых добровольцев, было человек двести. Прежде всего домики стали ставить. Никто не считался: агроном ты, или инженер, или, как я, солдат. Сам директор был и землекопом, и штукатуром, и плотником. Потом землю начали возделывать. Трудное оказалось дело — ее никогда прежде не обрабатывали. К тому же мин и снарядов было полно. После войны в Хошимине полмиллиона мин обезвредили. Теперь тут большое хозяйство. Выращиваем рис. Снабжаем Хошимин овощами, фруктами. И скот разводим. А мне недавно знаете что доверили? Идеологическую работу! Да, я, бывший солдат марионеточной армии, веду семинар! На следующий год собираюсь поступать в художественное училище. Хочу стать архитектором.

Директор госхоза под Хошимином — участник двух войн Сопротивления: против французов и американцев. Пятнадцать лет провел за решеткой, из них шесть на Пуло-Кондор в «тигровой клетке».

Не знаком ли он с товарищем Нги из Шолона, ведь их судьбы удивительно похожи? Нет, он такого не помнит, — в тюрьмах на юге страны томилось почти четверть миллиона революционеров.

Ходим по ананасовым плантациям и полям маниоки, по улицам поселка. Госхоз расширяется. Растет новое общежитие, сооружают электростанцию.

— Это школа, — объясняет директор. — Правда, здание неказистое: крыша из пальмовых листьев, стены из бамбука, но главное — ребятишкам есть где учиться. А здесь думаем построить Дворец культуры. И Дворец бракосочетания обязательно построим — у нас много молодежи, каждый месяц играем свадьбы.

Но, созидая, люди не забывают и об опасностях. На этих страницах упоминалось имя Чан Хынг Дао. По улице, названной в его честь, мы добирались в Шолон (впрочем, в каждом вьетнамском городе есть улицы, площади, парки, заводы, кинотеатры, носящие имя полководца), сказанная им фраза «Мы научились бороться и побеждать» стала крылатой. А однажды я побывал на посвященном ему празднике.

Ханой покидаю рано утром. Да, проницательный читатель прав: сейчас пойдет описание дороги. Но как иначе: в любом краю от Гринвича до экватора проводишь в пути (за рулем автомобиля или рядом с водителем) немалую часть времени. К тому же справедливо говорят: дорога — лицо страны.

Куда ни глянешь — рисовые поля, на них работают крестьяне. Круторогие буйволы тянут деревянную волокушу. А вон трудится наш трактор «Беларусь». Часто попадаются базары: чешуйчатые ананасы, ле тхи, с торчащими, как у ежа, колючками, горы помидоров, моркови, фасоли, перца чили, палочек сахарного тростника…

Повсюду катток (парикмахерская), вьетнамские фигаро стригут и бреют прямо на обочине, как в «Тихом американце» Грэма Грина: «…под деревьями орудовали цирюльники».

Машина то карабкается к вершине очередной горы, то резко спускается вниз. Водопады обдают машину мелкими брызгами. Поля, дальше густой лес, а еще дальше горы, тоже зеленые, вздымающиеся под самые небеса. Воздух чист, словно горный хрусталь.

Велосипеды во Вьетнаме

Дорога становится все оживленнее. Одни идут пешком, другие едут: в грузовиках, на мотоциклах, запряженных буйволами, но больше всего на велосипедах — Вьетнам есть Вьетнам! И скоро мы уже ползем еле-еле.

Куда же движется нескончаемый поток людей?

В местечко Ванкиеп к северу от Ханоя, где Чан Хынг Дао провел свои последние годы.

В центре площади — поминальный храм. Вокруг — колонны юношей в доспехах, с мечами, лица разрисованы краской. Это артисты, так семьсот лет назад выглядели воины Чан Хынг Дао.

Люди держат флаги и транспаранты, картонные фонари, на которых золотистой краской сверкают серп и молот. Взрываются хлопушки, играет музыка. В руках ребятишек пляшут игрушечные драконы с маленькой головкой и грандиозными туловищами, во Вьетнаме они считаются защитниками человека, наделены добродетелью.

Пожалуй, самый красочный момент торжества — фейерверк. Впервые «дерево фейерверков» — по-вьетнамски «кэй фаохоа» — вспыхнуло в 1288 году в честь одной из побед Чан Хынг Дао, и с тех пор это непременная принадлежность многих праздников.

«Кэй фаохоа» поджигают у самого основания, и дерево озаряет все вокруг мириадами огней.

Продают книги о Чан Хынг Дао. А по радио цитируют слова, которые он сказал королю. Когда государь спросил, что делать, если на страну нападут, полководец ответил: «Враг воюет числом, наше же искусство состоит в том, чтобы малым одолеть великое… Важно, чтобы армия была единой и дружной, жила одними помыслами. Надо беречь силы народа, чтобы иметь крепкие корни, которые прочно удерживают дерево».

Уехать из Ванкиепа оказалось непросто: хотя было уже шесть вечера, поток народа не иссякал, и наша машина с трудом двигалась вперед. Позже я прочитал, что торжества продолжались четыре дня, в них участвовало почти два миллиона человек…

Покинув Ванкиеп, отправляемся дальше на север. И вот уже вьетнамокитайская граница. В феврале 1979 года здесь шли бои, и я не узнаю Лангшон, веселый зеленый город, в который приезжал раньше. Тут был кинотеатр, в нем шел наш фильм «Блокада». Теперь груда кирпичей. А где библиотека, в которой хранилось почти сто тысяч книг? Поднимаю с земли обгоревшую обложку, на ней по-вьетнамски написано: «Карл Маркс. Капитал».

Нет больше в Лангшоне больницы, нет детского сада, нет сотен жилых домов. Словно черный флаг траура — классная доска над руинами школы.

Однако в Лангшоне я не только видел развалины. Люди восстанавливали город. Ремонтировали мосты, чинили электропроводку, сеяли рис на очищенных от мин полях. Возобновилось регулярное движение поездов между Ханоем и Лангшоном (кстати, это была первая во Вьетнаме железная дорога, она открылась в 1902 году), наладили телефонную и телеграфную связь.

С гордостью рассказывали жители о своем крае. О том, что тут низвергается один из крупнейших в стране водопадов — Банзыок и растут самые лучшие персики (персиковые деревья пользуются у вьетнамцев особым уважением, они — символ радости и счастья, на Новый год ими, подобно нашим елкам, украшен каждый дом); что в провинции родилось народное ремесло — изготовление изделий из парчи тхокам, которое теперь известно повсюду (на ярмарке в Лейпциге тхокам была удостоена специального приза); что в окрестностях Лангшона обнаружили скелет древнего антропоида, обитавшего 500 тысяч лет тому назад.

Юные жители Хайфона

До сорок пятого года люди здесь находились где-то на уровне средневековья. Среди народности ханхоа не было ни одного (!) грамотного. Пытаясь погасить впервые увиденную электрическую лампочку, принимались дуть на нее. А теперь нигде во Вьетнаме на душу населения не приходится столько электроэнергии, как в Лангшоне!

На обратном пути мы побывали в пещере Пак Бо. Перейдя по скользким камням через бурный поток с прозрачной, переливающейся в лучах солнца водой и взобравшись по крутому склону, оказались в гроте. В вечном молчании застыли серо-зеленые сталактиты, и звук случайно сорвавшегося из-под ноги камня походил на раскат грома. В Пак Бо в начале сорок первого года жил Хо Ши Мин, известный тогда под именем Нгуен-Патриот. Тут рождались революционные идеи, выходила газета подпольщиков «Независимый Вьетнам». Деревянный чемодан да кастрюля, в которой варят рис, — вот и все вещи Нгуена-Патриота.

«Наш Разлив», — говорят вьетнамцы о пещере. Видимо, подобные ассоциации возникали и у будущего президента ДРВ, он назвал поток ручьем Ленина, а гору именем Карла Маркса.

В мае сорок первого года в бамбуковой хижине на сваях возле Пак Бо прошел пленум ЦК компартии. На нем решили создать Лигу независимости Вьетнама. Она боролась против японцев и французов.

Пак Бо — святое для вьетнамцев место. Каждый из них воспринимает как призыв к действию слова Хо Ши Мина: «После войны мы отстроим свою жизнь в десять раз прекраснее».

Их жизнь-подвиг

Мало найдется стран с такой нелегкой судьбой, как у Вьетнама. Вся его история — история кровопролитных сражений. Войны — за правое дело, за свободу, но тем не менее войны! — следовали одна за другой: против китайцев, татаро-монголов, японцев, французов, американцев.

Передо мной — седой старик с бородой клинышком. Он единственный уцелел ночью 1972 года, когда американские бомбардировщики сровняли с землей ханойскую улицу Кхамтхиен.

— Вечером 26 декабря, — рассказывает Хоан Ван Дунг, — раздался сигнал тревоги. Но до бомбоубежища мы добежать не успели, тем более что среди нас были лишь старики, женщины да дети — молодые воевали. И когда падали бомбы, мы пели песни, чтобы было не так страшно. К утру я пел один, жители нашего квартала погибли.

Это был густонаселенный район. Бомбардировки превратили его в сплошную мертвую полосу.

Ныне на Кхамтхиен — Мемориал павшим. В центре скульптура: мать держит на руках убитого ребенка. На постаменте высечено золотыми буквами: «Воскресим в памяти эту трагедию». Возле скульптуры цветы, венки из разных стран.

Хоан Ван Дунг работает на Мемориале. Он провел меня по комплексу. На фотографиях — развалины зданий, погибшие люди.

Мы вышли на улицу. Она заново отстроена. Если не знать о том, что здесь произошло, подумаешь: улица как улица. Но во Вьетнаме даже за тем, что выглядит совсем буднично, часто скрываются героические подвиги.

К примеру, местечко Хам Лонг почти никому не известно. А бомбили его сильнее, чем Дрезден: каждый день четыре года подряд американцы сбрасывали тонны смертоносного груза на Хам Лонг. Казалось, там не должно остаться ничего живого. Да, скот уничтожили, деревья и траву тоже. Но не людей. Люди остались. И каждый день, четыре года подряд, они стреляли из орудий по американским самолетам. Стреляли и сбивали…

Кхамтхиен — древняя улица. Тут когда-то жили астрономы-звездочеты, отсюда и название (в переводе «Кхамтхиен» означает «Следи за небом»).

— Сейчас это название получило второй смысл, — замечает Дунг, — Мы внимательно следим за небом, чтобы оно было чистым, чтобы на нем никогда больше не появился враг.

Чтобы было чистое небо… Этого добивается и вьетнамская литература. Ее любят все. Как и у нас, с прилавков магазинов и с библиотечных полок стремительно исчезает хорошая книга. Гостя Ханоя непременно везут под своды высоких баньянов в возведенный десять веков назад храм литературы, на монолитных стелах которого начертаны иероглифами имена победителей литературных конкурсов далекого прошлого.

Я познакомился с лучшими вьетнамскими писателями.

С Нгуен Динь Тхи мы встречались и в Москве, и в Ханое; он успевал руководить вьетнамским Союзом писателей, выпускать книги, которые становились событием, участвовать в международных конференциях!..

В восемнадцать лет Нгуен Динь Тхи — член подпольной революционной организации. Дважды его арестовывали, бросали в тюрьму. Когда в сорок пятом началась война против французов, он вступил в Народную армию, стал политруком в «столичном полку», состоявшем из жителей Ханоя.

Новая война — против американцев, и Нгуен Динь Тхи снова на передовой, в авиационном полку «Красная звезда». Вместе с летчиками поднимался в воздух, делил с ними все трудности военной жизни. А затем написал документальную повесть «Линия фронта прочерчивает небо».

На самых опасных участках фронта были и Нгуен Туан — как корреспондент газеты (слава пришла к нему еще в 30-е годы: он — автор романов, а также переводов, открывших Вьетнаму Н. Гоголя, Л. Толстого, А. Чехова, И. Ильфа и Е. Петрова), и Нгуен Ван Бонг. Роман Бонга «Буйвол» переведен на русский язык. Но вряд ли советским читателям известно, что Бонг писал свои произведения при свете костра в джунглях Южного Вьетнама. Уроженец -юга, он не раз пробирался в тыл противника и сражался в партизанских отрядах. Бывал и в Кампучии.

Вместе с первыми бойцами-освободителями писатель вступил в Сайгон. Танк взломал чугунные ворота президентского дворца, и патриоты поднялись в Белый зал. Там в глубоких креслах восседали члены марионеточного правительства.

«Мы с утра с нетерпением ждем вас, господа, чтобы приступить к передаче власти», — торжественно произнес «президент» Минь. А в ответ услышал: «Власть уже перешла к революции. Нельзя передать то, чего нет».

С улыбкой рассказывая об этом, Бонг добавляет:

— На столе я заметил меню: вареная печень в женьшеневом бульоне, крабы с вермишелью, осетрина на вертеле. Но этот ужин «президент» не съел. Он получил наш обычный солдатский паек — рис и консервы.

О многом говорили мы с Нгуен Ван Бонгом, Нгуен Туаном, Нгуен Динь Тхи. Но прежде всего о литературе. Сколько веков вьетнамские писатели и поэты поднимали своим словом народ на подвиги! И ныне появляются все новые книги о сопротивлении интервентам.

Во Вьетнаме маски не хуже ланкийских

И все-таки главная тема — мирное строительство. Ей посвящают свои книги литераторы и Севера и Юга. Впрочем, на Юге есть особые проблемы.

— В Сайгоне, — рассказал мне председатель объединенного Союза писателей и артистов Южного Вьетнама Вьен Фыонг, — процветала литературная школа, которая призывала «забыться в объятиях любви и вина». Многие представители этой школы не поняли революции и уехали. Кое-кто остался, но до сих пор держится в тени. Мы стремимся привлечь на нашу сторону всех честных деятелей культуры, писателей, помочь им обрести веру в себя и в наш строй.

Будто угадав мои мысли, Фыонг замечает:

— У вас после революции было примерно то же самое. Вообще ваш опыт чрезвычайно важен для Вьетнама. И в сердце каждого вьетнамца — Ленин, Октябрь, Советский Союз.

Об этом же сказал поэт То Хыу в стихотворении «С Лениным»:

Вот Ленин!

Живет среди нас

И зовет за собою,

Ну как не гордиться нам,

Ленинцам, этой судьбою!

Он солнцем сияет.

Он море колышет волнами,

Плывем мы сквозь бурю,

И Ленин, как истина, с нами.

Добрые слова о нашей стране я слышал во Вьетнаме повсюду, подчас неожиданно.

Сев однажды в Хошимине в ламбретту (юркий, очень подвижный микроавтобус на трех колесах), я убедился: права, тысячу раз права польская журналистка Моника Варненска, — чтобы ездить на ламбретте среди неиссякаемого потока транспорта и снующих пешеходов, «нужно быть не просто отличным шофером, но чемпионом по эквилибристике» и к тому же иметь стальные нервы!

Поскольку последних у меня не было, я невольно хватался за спинку кресла, нажимал ногой на несуществующий тормоз.

— Старайтесь не думать о дороге.

Это сказала по-русски женщина, сидящая рядом. Мы разговорились, и я узнал ее историю.

Киен родилась на юге Вьетнама. В 14 лет стала партизанкой. В шестьдесят восьмом году ее схватили. Заковали в кандалы, бросили в одиночку. Девушка не скрывала, за что она борется. И однажды написала на стене камеры «Л» и «С» — заглавные буквы слов «Лиен Со» — «Советский Союз». Тюремщики замазывали буквы краской, стирали, но Киен снова и снова вырезала их осколком кружки, выбивала кандалами.

Месяц за месяцем продолжалась борьба. Тело Киен в коричневых пятнах — следах от ожогов сигаретами. Палачи вырезали на ее спине и правой руке «Л» и «С».

Девушку увезли в лазарет. Она лежала там в полузабытьи. Вдруг открылась дверь. Трое солдат подняли Киен и вынесли из комнаты. Она решила: сейчас казнят. Но оказалось, что это переодетые партизаны.

— А где вы изучали русский?

— Жизнь все время сталкивала меня с вашей страной, вашим языком. Командир партизанского отряда хорошо знал русский и в свободные минуты учил меня. После освобождения участвовала в восстановлении железнодорожной магистрали «Единство», там было много советских специалистов, я с ними сдружилась. Мы вместе пробивали дорогу через горы. То и дело гремели взрывы. Но уже мирные взрывы! А в прошлом году ездила в Москву…

Мавзолей Хо Ши Мина в Ханое

(Позже я опубликовал в «Литературной газете» корреспонденцию о попутчице в ламбретте. На этот материал пришло очень много писем. Одно даже было в стихах. Рабочий из Николаева Владимир Чернов посвятил Киен целую поэму. И пусть она далека от совершенства, стихи сильны искренностью чувств.

Хочу я тебя называть по имени,

как друга зову, которому рад,

как в письмах нечастых свою любимую

родную сестру называет брат.

Киен, я те годы тревожные помню.

Другие устроили твой побег,

но раны твои и моей были болью,

и радостью — радость твоих побед.

Мне после «Последних известий» не спалось.

На картах потертых, в тяжелых томах,

о чью-то беду обжигаясь, пальцы

искали Кантхо, Хоабинь и Дананг…)

Разговаривая в трехколесном автобусе с Киен, я совершенно забыл о сумасшедшей езде. Неожиданно она сказала:

— Вот и моя остановка. До свидания.

Маленькая хрупкая женщина вышла из автобуса и помахала мне рукой, на которой вырезаны буквы «Л» и «С».

Ламбретта мчалась дальше, а я думал: немудрено, что Вьетнам и Кампучия идут вперед, ведь в них живут такие люди, как Киен!

Но повсюду находятся и те, кто мешает человеку жить, любить, уверенно смотреть в завтрашний день. Находятся в каждой части света, в том числе на Западе.

5. Под прицелом — каждый

Выстрелы из-за угла

По соседству с прекрасным

До чего же разительный контраст! Только что я словно побывал в муравейнике. Толкучка. Люди снуют туда-сюда. Одни тащат чемоданы, другие обвешаны сумками, мешками. Вокзал в Риме один, и вместе с прилегающей площадью он, пожалуй, самое шумное место в столице.

А всего в двухстах метрах отсюда — оазис тишины и покоя. В глубокой задумчивости застыли пинии — итальянские сосны с могучими стволами и легкими прозрачными кронами. Играет тихая музыка. Девушка — у нее длинные светлые волосы и чуть раскосые глаза — кокетничает со спутником, заливаясь смехом. Крестьянин крупными тяжелыми руками поднимает кружку пива. За соседним столиком пожилая женщина читает журнал, потягивая кьянти[18].

Неторопливо беседую с давним знакомым — римским издателем, поглядываю на вокзал, за стеклянной стеной которого не прекращается суматоха, и думаю: «Здесь совсем другой мир. Прелестное кафе!»

Но вдруг идиллия кончается. Кончается разом, мгновенно.

Пронзительный вой сирены. Визг тормозов. Что случилось? Из «скорой» выбегают санитары и спешат за кусты. Многие посетители кафе вскакивают, торопятся следом.

Мы не успели понять, в чем дело, а санитары уже несли на простыне женщину — лицо белое как мел, платье в крови.

— Ее три раза ударили ножом. Умерла сразу, — сообщает кто-то рядом.

«Скорая» скрывается за вокзалом.

Проходит не больше минуты, и я слышу смех. Девушка опять кокетничает со спутником.

Все встает на свои места. Снова оживленные разговоры, веселая музыка. Снова носится между столиками официант-эквилибрист, — он умудряется нести стаканы и кружки не только на подносе, но и на локтях согнутых рук и при этом обменивается шуточками с клиентами. Пожилая синьора переворачивает очередную страницу журнала. Крестьянин держит во вместительных ладонях следующую кружку пива и залпом опустошает ее.

Больше всего меня поразило именно это молниеносное «успокоение». Будто ничего не случилось.

— А что случилось? — усмехнулся мой знакомый. — Обыкновенное убийство. У нас каждый день кого-то отправляют на тот свет. Сегодня утром в Неаполе сразу пятерых застрелили.

Обыкновенное убийство? Но эта женщина была кому-то матерью, или женой, или сестрой. Разве для ее близких это обыкновенное убийство?

И вообще, разве может быть убийство обыкновенным?! Ведь вместе с человеком уходит целый мир. Мир, которого больше никогда не будет. Мир неповторимых ни в ком радостей и печалей, встреч и прощаний, болезней и исцелений.

Имя этой женщины мы не знали, но многие другие широко известны: Линкольн и Кеннеди, Махатма Ганди и Соломон Бандаранаике, Моро и Кинг…

В тот вечер в римском кафе под открытым небом, еще час назад казавшемся чуть ли не земным раем, у меня в голове проносились вопросы, один тревожнее другого. Почему так расцвел терроризм? Кому он нужен?

Конечно, картина под названием «терроризм» отвратительна. Но можно ли закрывать на нее глаза? Есть ли право умалчивать об «исполнителях» и «заказчиках»?

Издатель обещал выяснить, что сможет, и на следующий день действительно позвонил:

— Имя женщины пока не установлено. А убийцы известны. В ее сумке нашли письмо с угрозами. Это дело рук «красных бригад». Если будут еще новости, обязательно сообщу.

Впервые эмблема «бригадистов» — пятиконечная звезда неправильной формы на фоне красного флага — появилась на стенах домов в 1971 году. Тогда произошел взрыв на крупном химическом заводе. С того времени взрывы, похищения, убийства уже не прекращались.

…Кто раньше слышал о виа Фани? Теперь эта улица — достопримечательность Рима, ее показывают туристам наряду с Колизеем и собором святого Петра. Здесь «бригадисты» открыли огонь по машине Альдо Моро и, убив телохранителей, похитили его.

Как известно, преступники 55 дней держали в заточении председателя христианско-демократической партии. 55 дней страна была в смятении, вооруженные патрули контролировали дороги, останавливали все автомобили.

9 мая 1978 года тело Моро, изрешеченное пулями, обнаружили в багажнике красного «рено».

«Бригадисты», в общем-то, добились своего — о них заговорили. Выяснилось, что «бойцов» несколько тысяч и каждый получает четверть миллиона лир в месяц — больше, чем квалифицированный рабочий; что у них в разных частях страны есть тайники для укрытия людей и склады оружия; что отдельные акции координирует исполнительный комитет, в общем, что это настоящая подпольная армия. Откуда у нее деньги? Грабит банки, магазины, больницы. «Во время нашей операции, — заявил представитель «бригад» после ограбления народного сельскохозяйственного банка в провинции Виченца, — были экспроприированы сорок два миллиона лир».

«Экспроприированы» — слово-то какое!

Появились сообщения и об «учебнике «бригадиста». В нем инструкции на любой случай жизни: как уйти от погони, как организовать слежку, как избавиться от компрометирующих материалов. Есть и следующая рекомендация: «При нападении стреляй по ногам, чтобы человек хромал, как власть».

«Красные бригады» — лидер среди почти 180 итальянских групп, которые причисляют себя к «левым». Но есть еще террористы иного пошиба — откровенно правые, точнее — неофашисты.

Италия пережила две страшные эпидемии чумы. Первая разразилась в конце XVI века, среди ее жертв был и великий Тициан. Вторая, нагрянув спустя три с половиной столетия, оказалась еще губительней: унесла гораздо больше жизней, да и угроза уничтожения нависла не только над Италией, но и над всей Европой. Это была эпидемия «коричневой чумы».

Именно на Апеннинах родился и заявил о себе фашизм. История зафиксировала точную дату — 23 марта 1919 года. Зафиксировала она и точное место действия — Милан, площадь Сан-Сеполькро, дом 3. В этом особняке Бенито Муссолини провозгласил создание националистической организации «фашо» во имя спасения «несчастной Италии».

От «фашо» в Милане метастазы фашизма потянулись в другие города. И постепенно, шаг за шагом, год за годом, чернорубашечники набирали мощь, обзаводились вооруженными отрядами, расправлялись с лучшими людьми, захватывали командные посты в правительстве…

Здесь все чаще проводят параллели с тем временем. Итальянское социальное движение (ИСД) — крупнейшая в мире фашистская партия, в ней 300 тысяч (!) членов. Среди чернорубашечников в ходу слова Муссолини, которые он произнес за несколько дней до расстрела: «Двадцать лет фашизма было слишком мало. Человек более великий, чем я, когда-нибудь доведет фашистскую идею до победы».

На лавры более великой, чем сам дуче, личности претендует Пино Раути. Он с детства величал себя «сверхчеловеком». Правда, коллеги, работавшие с ним в ультраправой римской газетке, говорили о Раути иначе: «Тихий конторщик с душой поджигателя». Став депутатом парламента от ИСД, Раути принялся опекать родственные ему «души поджигателей» — скольких террористов он спас от тюрьмы!

Да, в Италии стреляют и «правые», и «левые». Но стреляют они не друг в друга, а в одну цель — в сердце республики. И направляет их одна рука — рука тех, кто мечтает о фашистской власти.

На виа Венето богатство и роскошь повсюду. В ресторанах подают наиизысканнейшие блюда. В магазине «Рафаэль» дамские сапоги стоят сто тысяч с гаком, а мужские туфли из крокодиловой кожи — почти двести тысяч лир.

На этой улице снимались сцены для фильма Феллини «Сладкая жизнь». «Мысль о картине родилась у меня, когда мне приснилась женщина, идущая по виа Венето», — рассказывал режиссер.

Неподалеку темные переулки, убогие, покосившиеся строения, в которых ютится беднота, но тем, кто наслаждается сладкой жизнью на виа Венето, нет дела до нищего и безработного, они — элита.

Элита? Что ж, давайте оглядимся вокруг.

Над подъездом золотыми буквами выведено: «Отель «Эксельсиор». Это же слово сияет неоном на крыше соседнего здания. Огромный холл в мягком ковре, у швейцаров вид знатных синьоров.

Но как преображались они, когда к отелю подъезжал небесно-голубой «мерседес» — наперегонки кидались к нему! Один открывал дверцу автомобиля, другой чуть ли не на руках выносил господина с седыми прилизанными волосами. И пока тот шествовал к лифту, служащие кланялись до самого пола.

На втором этаже «Эксельсиора» в апартаментах под номером 127–129 располагался Лиго Джелли.

Он был из элиты, однако определенного толка, — возглавлял масонскую ложу «П-2». Кто только не входил в «сиятельный список» ее членов: три министра, лидеры политических партий, высшие чины разведки, финансовые тузы, церковники, издатели! И офицеры, включая начальника главного штаба. Засилье военных объяснимо: у масонов особым почетом пользовались вооруженные акции. Когда они взорвали пассажирский поезд «Италикус», это стоило жизни двенадцати пассажирам.

В ложе сходились нити многих тайных заговоров и даже готовился государственный переворот. На что он был направлен? На уничтожение республиканского строя, пересмотр конституции, запрещение профсоюзов.

Для этих целей Джелли был идеальной фигурой. Где еще найдешь такую биографию! Воевал против республиканцев в Испании во время гражданской войны. Сотрудничал с немецкими фашистами, оккупировавшими Италию. Подвизался в СИД — итальянской разведке, которую затем распустили.

Этому итальянцу негде спать

С неугодными у масонов был разговор короткий. Один издатель опубликовал разоблачительный материал о «П-2», и ему трижды выстрелили в рот. Мертвым нашли римского следователя, в руках которого оказались улики против ложи. А Джелли, беседуя с визитерами, поигрывал золотым брелоком, отлитым в виде пули, и повторял: «Вот что предназначено для моих врагов и врагов моих друзей».

Когда полицейские обыскали апартаменты Джелли в «Эксельсиоре», разразился невиданный — даже для привыкшей вроде бы к чему угодно Италии — скандал. Тут же рухнуло правительство. Джелли удалось бежать, но многие его подручные оказались в тюрьме. А в конце 1982 года в Швейцарии арестовали и самого главаря ложи. Правда, через несколько месяцев он бежал и из тюрьмы.

На следствии вскрылись прелюбопытные факты о том, как добивались членства в «П-2» «сильные мира сего», как процветали в ней фашисты. И еще о том, кто стоял за спиной масонской рати.

…Подходя к виа Венето, я заметил «джип» с карабинерами. Чуть подальше — второй. В чем дело? Опять появятся санитары с убитым на простыне?

Вдоль улицы тянется высокая каменная стена, за ней — трехэтажное здание. Над центральным подъездом среди массивных колонн развевается звездный флаг. Карабинеры охраняют американское посольство.

Стена кончается — и вижу неоновые буквы: «Эксельсиор».

Резиденция Джелли и посольство Соединенных Штатов… Символическое соседство. Масонская ложа была орудием ЦРУ. Об этом сообщил бывший агент американской разведки Гонзалес Мата. «Масоны изо всех сил старались не допустить коммунистов к политическому рулю в Италии», — заявил он.

Кстати, именно участия коммунистов в правительстве добивался Альдо Моро — опытный и трезвый политик. Потому посол США в Риме Р. Гарднер назвал его «самым опасным деятелем» на Апеннинах. А спустя несколько дней после этого заявления Моро похитили.

В Италии я узнал имя главаря заговора — Дэвид. Раньше он был капитаном американской морской пехоты, затем его перебросили в Рим. Там, по заданию ЦРУ, Дэвид разработал детали похищения и последующего убийства Моро.

Нет, он не за решеткой, преступника назначили на достаточно высокий пост — военного советника США в ФРГ.

«Красные бригады» сыграли в деле Моро лишь роль слепого орудия», — констатировал еженедельник «Панорама».

На Апеннинах самая многочисленная в Европе резидентура ЦРУ. Чему тут удивляться: за океаном мечтают превратить Италию в свой военный полигон! И в этом направлении уже немало сделано.

Мне очень хотелось побывать в Вероне. «Но нет печальней повести на свете…» На воспетые Шекспиром улицы, в дом, где творил замечательный живописец XVI века Веронезе, к памятнику Данте на носящей его имя площади меня, как и других советских журналистов, не пустили: в окрестностях Вероны американцы проводили военные маневры.

В Вероне находится штаб-квартира войск США в Италии. Крестьяне давно привыкли к тому, что из-под земли вдруг поднимается темно-зеленый ствол ракеты «Ника-Геркулес», спрятанной в бункере.

Привыкли в Италии и к американским солдатам.

Наверное, ни об одном городе не написано столько, сколько о Венеции. И написано замечательными мастерами слова: Гёте и Байроном, Томасом Манном и Достоевским. Потому так зримо представляешь себе Венецию, ее каналы, гондолы, дворцы.

И все-таки здесь снова убеждаешься: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Лишь когда сам идешь вдоль узеньких и широких каналов, по изящным мостикам над малахитово-зеленой водой, понимаешь, почему о Венеции сложено такое количество песен, легенд, поэм, почему ее постоянно сопровождает эпитет «блистательная».

Вроде бы все известно о гондоле? Да, известно, но до тех пор, пока не забираешься в ее иссиня-черное туловище. Юноша в широкополой шляпе берет весло — всего одно, оказывается, второго нет. До чего же мастерски он им орудует — проходит буквально в миллиметрах от стен домов и встречного транспорта: резиновых шлюпок, спортивных каноэ, катеров, других гондол! И тут выясняется: подобного ощущения ты еще не испытывал. Какого? Точнее всех, пожалуй, написал автор «Смерти в Венеции»: «мгновенного трепета, тайной робости и душевного стеснения». Помните: «Удивительное суденышко, без малейших изменений перешедшее к нам из баснословных времен… оно напоминает нам о неслышных и преступных похождениях в тихо плещущей ночи»?

И величие венецианского прошлого как следует осознаешь тогда, когда черный лебедь везет тебя по Гран Канале — самому большому каналу. В одном доме жил Байрон, в другом — Моцарт, в третьем — Марко Поло. Здесь трудился Тициан, а сюда к очередной возлюбленной наведывался сердцеед Казанова. Под этими кровлями, как утверждают, Отелло задушил Дездемону, а этот дворец принадлежал дожу, который каждую неделю рубил голову одному из слуг.

Здания необычные. И не только потому, что вход в них ведет с канала, а у лестниц высятся столбы-причалы для гондол. У архитектуры свой, венецианский, стиль: готика перемешана с Востоком. Правда, многие палаццо разрушаются, их стены обветшали, некоторые дали такие трещины и перекосы, что выглядят как человеческие лица, искаженные гримасой боли. Вода размывает фасады и стены, а у муниципалитета нет средств, чтобы бороться со стихией, привести в порядок дома.

Лишь находясь здесь, ощущаешь всю неповторимость Венеции. Где еще есть такой аромат: перемешаны запахи моря и болота, свежеиспеченного хлеба, крепкого кофе!

Надеюсь, жительницы Рима или Неаполя не обидятся, если я скажу, что венецианки — самые красивые женщины Италии. Призову «на помощь» Байрона:

Венецианка хороша доныне:

Глаза как ночь, крылатый взлет бровей,

Прекрасный облик эллинской богини,

Дразнящий кисть мазилки наших дней.

У Тициана на любой картине

Вы можете найти подобных ей

И, увидав такую на балконе,

Узнаете, с кого писал Джорджоне.

У венецианок правильные черты лица, они грациозны, нарядно одеты, тщательно причесаны. Впрочем, о прическе следует сказать особо.

До приезда сюда я не знал о цвете «тициан». Что это за цвет? Золотисто-рыжий. Именно такие волосы у красавиц на полотнах Тициана. В средние века модница день за днем проделывала одну и ту же процедуру: держала около часа волосы в морской воде, затем мыла их с ромашкой и снова опускала в морскую воду. Через полгода все повторялось сначала.

Существовал и другой способ, но он не легче: женщина надевала специальную шляпу с полями и без тульи (верха), пропускала через отверстия волосы и принимала «солнечную ванну». Загорать надо было в общей сложности не меньше двадцати часов.

В наши дни парфюмерная промышленность намного облегчила модницам жизнь…

Выхожу из гондолы на пьяцца Сан-Марко. И снова в памяти всплывают строки из классики. «Все четыре дня мы не сходили с площади Сан-Марко — до того она и днем, и вечером производила на нас чарующее впечатление». Это писал Достоевский. А Наполеон называл Сан-Марко «самым красивым танцевальным залом Европы». Действительно, зал — замкнутый квадратом зданий и выложенный мраморными плитами. Вот Собор святого Марка — архитектурный венец Италии, у него сверкающие золотой мозаикой византийские своды и потрескавшийся мраморный пол, под которым покоится прах патрона города святого Марка. Рядом Дворец дожей — в прошлом властителей этого края, героев «Венецианского купца» Шекспира и «Марино Фальеро, дожа венецианского» Байрона.

Чуть ли не в каждом втором итальянском фильме показывают эту площадь, на которой всегда праздник красоты и хорошего настроения.

Впрочем, всегда ли? Слышу выстрел, второй… Здоровенный парень в военной форме цвета хаки стреляет в воздух из пистолета, выкрикивая ругательства. Другой, в такой же форме, держит пустую бутылку граппы[19] и гогочет.

И праздник сразу кончается. Площадь пустеет, кому хочется попасть под пулю пьяного американского солдата?..

Венеция! Как в пору дожей, ты

Живешь под плеск волны и скрип весла.

Но жизнь уже на старые холсты

Мазки иной эпохи нанесла.[20]

Да, на великолепные старые холсты наносятся все новые, грязные мазки. Отличительная черта Италии 80-х годов: соседство богатейшей славной истории с уродливыми сегодняшними явлениями.

Казалось бы, именно в стране, давшей миру Данте и Леонардо, должны царить гуманизм, справедливость. Ведь рядом с творениями ее гениев особенно чудовищны мысли о войне, атомных базах, фашизме. Находясь на развалинах Форума или Колизея, особенно ясно понимаешь, насколько богаче могло быть человечество, если бы мастерство и талант людей не погибали в пламени пожарищ.

Тем не менее Италия — самая «террористическая страна» капиталистического мира.

Парадокс? Феномен? Можно сказать и так, и эдак. Но гораздо важнее найти корни этого явления.

Их немало. Прежде всего неуклонное подорожание жизни, нищета. На процессе в Турине был оправдан… убийца. Оправдан, ибо, как говорится в решении суда, «тяжелые условия, в которых жил этот человек, превратили его в отщепенца, ожесточили и довели до такой степени одичания, что он стал вести себя как животное».

Корреспондент итальянского журнала «Экспрессо» образно описал то, что произошло:

«Чердачное помещение старого дома на улице Сан Доменико в историческом центре Турина. Длинный коридор. Сквозь дыры в крыше виднеется небо. Вдоль коридора — ряды хлипких дверей. Все здесь выглядит так же, как на десятках других чердаков этого района, где ютится сотня, а может быть, и больше (кто их считал?) живых трупов, вернее сказать, одичавших существ. Это бездомные и безработные. Они предоставлены самим себе. Впрочем, даже и не самим себе, потому что самими собой они давно перестали быть, да и человеческого в них ничего не осталось. Они и передвигаются не как нормальные люди: жизнь в темных клетушках, с нависшей над головой крышей, навсегда согнула их спины. И изъясняются не с помощью слов, а жестами и нечленораздельными звуками. Словно дикие животные, прячутся эти существа по своим норам, подозрительно встречая каждого, кто не принадлежит к их племени.

Но так же относятся они и к тем «из своих», кто нарушает царящую здесь атмосферу дремотного оцепенения. Как-то один уронил в коридоре две пустые жестянки. Другой набросился на нарушителя тишины с ножом и убил его. Остальные обитатели чердака, стоя в дверях или прислонившись к шатким чердачным подпоркам, смотрели на происходящее с безучастностью диких животных. А после убийства спокойно разошлись; кто вернулся в свою клетушку, кто, подгоняемый чувством голода, отправился рыться в мусорных ящиках.

Какой же смысл выносить приговор одному из этих созданий?! Приговор должен быть вынесен другим — людям, считающим себя «частью так называемого цивилизованного мира»…»

Назову и другие причины итальянского «феномена». Неуверенность в завтрашнем дне. Равнодушие общества к человеку. Пропаганда насилия в книгах, кино, по телевидению.

Жестокость прививается чуть ли не с пеленок. Малыша нередко истязают собственные родители. И он, став постарше, уже истязает других. В десятилетнего жителя Милана его сверстник кинул апельсин, в который было вставлено лезвие бритвы. Две ученицы этой же школы связали тринадцатилетнюю девочку, затолкали ей в рот кляп и сбросили с четвертого этажа…

Кроме того, на Апеннинах предостаточно уцелевших фашистов, которые жаждут реванша и не сидят сложа руки.

А красота, к сожалению, не всегда может одолеть насилие. Турецкий террорист Агджа разрядил пистолет в римского папу на одной из самых красивых площадей мира — святого Петра, окруженной скульптурами Микеланджело и Бернини. О главаре масонской ложи «П-2» Джелли журналисты писали как о любителе живописи. Не исключено, что, обдумывая план очередного убийства, Джелли рассматривал альбомы художников Возрождения.

Ему наверняка не раз попадался на глаза шедевр Рубенса «Ужасы войны». Бог войны Марс, опьяненный жаждой убийств, размахивает окровавленным кинжалом. Супруга Венера пытается удержать его. Чуть подальше — женщина в черном одеянии, по ее щеке катятся слезы, она в ужасе подняла руки к небу. Это Европа. В правом углу полотна — аллегорические образы тех, кто рожден войной: болезнь, голод, страх, тирания.

Улочка Ассизи

Если бы Венера могла сойти с холста и удержать живых марсов, в руках которых куда более страшное и губительное оружие, чем кинжал!

Впрочем, это делают и без нее.

Италию от Неаполя до Милана связывает скоростная магистраль, которая называется «автострада солнца». Часа через полтора после того, как отправляешься из Рима на север, попадаешь в Умбрию — пожалуй, самую красивую область страны. Не зря ей дали имя «зеленая Умбрия»: стрелы кипарисов, серебристые оливковые деревья, пинии, поля подсолнуха и кукурузы.

В давние времена по правую сторону реки Тибра жили умбры, а по левую этруски. Они вместе сражались против Рима, но в III веке до нашей эры потерпели сокрушительное поражение, и их земли перешли в собственность «вечного города».

Появляются остроконечные башни Ассизи. Легенда гласит, что восемьсот лет назад — в 1181 году — в Ассизи родился святой Франциск. Поначалу он был обыкновенным юношей, но позже отказался от мирских наслаждений, оделся в грубое платье и пошел по миру, проповедуя возрождение духа и любовь к земной красоте. В честь святого Франциска в центре городка сооружен храм.

Здесь у меня возникли ассоциации с Испанией. Очень уж похожи Ассизи и Толедо: улочки, в которых не то что разъехаться, а разойтись трудно, слепые, закрытые ставнями окна, обилие соборов, толпы туристов, масса лавочек с сувенирами (правда, в Ассизи продают в основном керамические вазы и расшитые полотенца, а в Толедо — изделия из червленой стали).

Среди сонма описаний итальянских улочек, лучшее — наиболее сочное, выразительное и остроумное — принадлежит, на мой взгляд, Гоголю: «Тут все откровенно, и проходящий может совершенно знать все домашние тайны, даже мать с дочерью разговаривают не иначе между собою, как высунув обе свои головы на улицу… Едва только блеснет утро, уже открывает окно и высовывается сьора Сусанна, потом из другого окна выказывается сьора Грация, надевая юбку… Потом вылезает сьора Лучия, расчесывая гребнем косу; наконец сьора Чечилия высовывает руку из окна, чтобы достать белье на протянутой веревке, которое тут же наказывается скомканьем, киданьем на пол и словами: «Che bestia!»[21] Тут все живо, все кипит: летит из окна башмак с ноги в шалуна сына или в козла, который подошел к корзинке, где поставлен годовалый ребенок, принялся его нюхать и, наклоняя голову, готовился ему объяснить, что такое значит рога… Синьоры все знали, что ни есть: какой сьора Джюдита купила платок, у кого будет рыба за обедом, кто любовник у Барбаручьи, какой капуцин лучше исповедует».

В тот день, когда мы приехали, по улицам-коридорам, мимо краснокирпичных стен, старинных фонарей над дверями и балконов, на которых сушат белье (по-моему, нигде не стирают столько, сколько в Италии!), шли люди. Это были участники марша мира, который начался в Перудже — столице Умбрии, а закончился в Ассизи. Демонстранты несли плакаты; «Италия не хочет стать новой Хиросимой!», «Нам не нужны заботы Вашингтона и его ракеты».

Вокзал в Болонье спустя год после взрыва

В марше участвовало семьдесят тысяч человек.

Да, подавляющее большинство итальянцев ненавидит насилие. В этом убеждаешься и в Болонье. Она, как и Венеция, уникальна, только по-своему. Необычна архитектура: на полуострове вы не найдете места, кроме Болоньи, где столько крытых тротуаров, и пешеход долгое время может находиться под сплошным каменным зонтом, ему не страшно летом солнце, зимой — снег, осенью — дождь… А две падающие башни, возведенные еще в XII веке, они, по меткому выражению Мариэтты Шагинян, «стоят как две ноги Гулливера над станом лилипутов»… А старейший в Европе университет… А великолепная музыкальная библиотека имени падре Мартини… А пахучий пармезанский сыр, который добавляют в любую еду: спагетти, пиццу, суп… А пенящееся красное вино Ламбруско, оно немного похоже на цимлянское шампанское…

Однако сейчас при упоминании Болоньи возникает другая и совершенно определенная ассоциация — с трагедией на городском вокзале.

Подойдя ближе, замечаю, что одно крыло вокзала новое. На нем — мраморная плита с выбитыми золотом именами.

На вокзале в восьмидесятом году чернорубашечники взорвали бомбу. Целые сутки пожарные, полицейские, солдаты и врачи извлекали тела из-под обломков здания и рухнувших балок. Погибло 85 человек. Среди них — 3-летняя девочка и 86-летний старик.

Таким варварским способом отомстили коммунистам, которые руководят муниципалитетом Болоньи.

У мемориальной плиты — венки, в том числе от президента Италии, букеты цветов. Когда смотришь на лица тех, кто стоит тут, понимаешь: они сделают все, чтобы прошлое не вернулось.

Знакомый издатель не звонил, и я сам набрал его номер.

— Ничего не удалось выяснить?

Голос в трубке звучал мрачно:

— Личность женщины так и не установили. Да полиция не особенно стремится сделать это.

— Почему?

— Им так спокойнее. А то еще, глядишь, «бригадисты» в отместку похитят полицейского префекта или даже самого президента. Власти считают, что с ними лучше не связываться.

На этом и закончился наш разговор. А на следующее утро я улетел домой.

…Но, может быть, разгул терроризма на Апеннинах — особый случай, ведь именно отсюда поползли когда-то по континенту коричневые бациллы? Стоит ли на примере Италии судить о всей Западной Европе?

Что ж, не будем торопиться. Поглядим на другие страны. К примеру, на уже хорошо знакомую нашему читателю Англию.

Митинг на поле для игры в гольф

Где я его раньше видел?

Эта мысль преследовала меня. Преследовала с той самой секунды, когда мы столкнулись в вестибюле гостиницы «Славия». На следующее утро возобновлялась после месячного перерыва работа Белградской встречи, и гостиница походила на муравейник: шум, толчея, носильщики таскают чемоданы, портье выясняют — громко, с балканским темпераментом — отношения с теми, кто оказался без номера, хотя забронировал его давным-давно.

Среди сонма лиц мелькнуло одно, заставившее оглянуться. Где-то я видел этого человека.

Но где?

Каждому, наверное, знакомо это состояние: силишься вспомнить — и не получается. Снова и снова он проходил перед моим мысленным взором: быстрым шагом, чуть вразвалку. Раньше в Белграде я его точно не встречал. В Москве тоже.

Но тогда где?

Для тех, кто жил в «Славии», был выделен специальный автобус, он курсировал между гостиницей и Дворцом конгрессов, в котором проходила встреча стран — участниц совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Я сидел рядом с другим советским журналистом и ждал отправления. Тут вошел Он. Окинул быстрым взглядом салон и занял место впереди нас.

— Почему мы не едем? Опоздаем! — заволновался мой сосед.

Пассажир повернулся:

— Вы русские? Будем знакомы: Гайтан.

Это имя я вроде бы тоже слышал.

— Вы хорошо говорите по-русски, — заметил я.

— Мой отец русский. И вообще я, хм, — он ухмыльнулся, — интересуюсь вами.

Это «хм», развязный, самодовольный тон. И тут я вспомнил.

…Они шли по улицам Лондона. Впереди маршировали барабанщики, за ними парни в черных рубашках. В руках — транспаранты. «Долой красных!», «Выбросить цветных!» Шествие замыкал автомобиль.

Я не верил своим глазам. Неужели это происходит сегодня, а не в кинокадрах сорокалетней давности?!

У поля для игры в гольф они остановились и сгрудились вокруг автомобиля.

Когда я подошел к полю, мне преградили дорогу двое: руки в карманах, насвистывают. С подозрением оглядели, но ничего не сказали.

Совсем близко от места сборища услышал:

— Ваш членский билет?

Передо мной стоял высокий шатен.

Пришлось признаться, что билета у меня нет.

Уловив акцент, шатен принялся буравить меня глазами. Однако на «цветного» я не был похож.

— Немец, что ли? Хотите позаимствовать у нас опыт?

Я пробормотал что-то нечленораздельное. И был пропущен на лужайку. Вокруг размахивали портретами Гитлера, плакатами с изображением свастики. Пели, правда, нестройно: «Если белый — хорошо, если черный — плохо». Но зазвучал мужской голос — и шум стих.

Начался митинг «национального фронта» — крупнейшей расистской организации Великобритании, объединяющей двадцать тысяч молодчиков.

В листовках и на демонстрациях ее члены без устали повторяют: во всех бедах Англии виноваты «цветные» и их надо насильно репатриировать. «Новый фашизм поднимает голову в Британии», — сделал вывод корреспондент «Дейли миррор».

«Национальный фронт» набирает кадры без разбора. Корреспондент заполнил анкету новобранца, которая публикуется на последней странице газеты «Новости национального фронта», отправил ее по указанному адресу и через неделю получил ответ: «Можете участвовать в нашей манифестации».

Журналист участвовал. После нее он держал, помимо портрета Гитлера, и автомат — новобранцу втолковывали: «Мы не возражали бы захватить власть конституционным путем, однако, если это не получится, используем другие средства». Свой репортаж он озаглавил: «Я вижу машину ненависти за работой».

…Первый выступающий — Мартин Уэбстер. Круглая, гладкая физиономия, сам полный, рыхловатый. С виду — воплощение добродушия. Но то, что он выкрикивает, звучит отвратительно: «Мы боремся за чистоту нашей расы, против всяких там желторожих!»

Уэбстеру принадлежат широко известные слова: «Англии нужна хорошо смазанная машина нацизма. И мы будем ее создавать».

В конце речи Уэбстер объявил:

— Теперь я представлю наших новых членов.

На крышу автомобиля поднялись четверо. Одним из них и был Гайтан. Каждый произнес несколько фраз. Гайтан, явно подражая Уэбстеру, закричал:

— Больше всех я ненавижу красных! Они отняли у моего деда землю, и ему пришлось уехать из России! Нет — красным! Нет — цветным!

Новобранцев сменил на крыше автомобиля Роберт Рельф, лидер «фронта». Сколько раз он попадал в тюрьму за расистские выходки! То учинял погром в магазине, принадлежащем индусу, то посылал негру-инвалиду письма с угрозами, рисунками со свастикой и призывами «Возвращайся, Гитлер!». В последний раз отправился в тюрьму за то, что не подчинился решению суда. (Судья потребовал убрать оскорбительную для цветных граждан надпись, которую Рельф выставил у ворот своего дома: «Продается только английской семье», а тот наотрез отказался.) Заключенный объявил голодовку. Вдруг он повредит свое драгоценное здоровье?! И британская фемида проявила к нему благосклонность.

На ура встретили Рельфа другие правые, в том числе фашисты генерала Уокера. На сборище этих «коммандос» мне тоже довелось побывать.

…С виду церковь как церковь: серая, с подпалинами, на башенке — часы. Но тяжелая металлическая дверь заперта.

Долго стучу.

Наконец дверь приоткрывается.

— Что надо? — рявкает грубый мужской голос.

— Я хотел бы войти.

— Кто вы?

— Советский журналист.

Молчание. Затем уже на полтона ниже:

— Подождите.

Жду. Минуту, вторую, третью… И вот дверь распахивается. На пороге — мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, широкоплечий, с массивным подбородком. Настоящая «белокурая бестия» Ницше.

— Прошу немедленно покинуть территорию, — отчеканивает он.

— Но это церковь, а не военная база. И английских журналистов вы пропустили. Почему такая дискриминация?

«Ариец» задумывается. Это для него явно малопривычное занятие, он хмурится, чешет затылок. Наконец бросает:

— Ладно. Но удовольствия вы не получите.

Переступаю порог. Внутри очень душно. У многих в зубах сигареты, хотя в церкви, как известно, не курят. Собравшиеся не похожи на «рабов божьих» — некоторые в военной форме, а те, кто в штатском, судя по выправке, тоже имеют отношение к армии.

На кафедре пожилой человек в клетчатом пиджаке, с усиками. И «проповедь» его весьма своеобразна.

— Бандиты из профсоюзов собираются поднять мятеж, а «красные» их подстрекают! — выкрикивает он в микрофон.

Слова эти вызывают аплодисменты. Стоящий рядом со мной мужчина вопит: «Смерть предателям!», его глаза горят.

«Пастор» поднимает руку — и шум стихает. Он снова начинает вещать в микрофон, брызгая слюной:

— Положение опасное. Британская демократия под угрозой. Но мы защитим ее. Наша «Гражданская помощь» приведена в состояние боевой готовности. Если понадобится, введем в действие самолеты.

Какой свист и топот тут поднялся! Многие скандируют: «Да здравствует генерал!», «Слава Уокеру!»

Уокер? Бывший главнокомандующий Объединенными вооруженными силами НАТО в Северной Европе?

Он самый. Правда, у него уже другой титул: лидер английской террористической организации «Гражданская помощь». По утверждениям Уокера, в ней десятки тысяч членов.

С кем только не связана «Гражданская помощь»! С армией: добрая половина состава — военнослужащие или в настоящем, или в прошлом. С английской разведкой: правая рука генерала — Джордж Янг, бывший заместитель директора «Сикрет интеллидженс сервис». С церковью: Уокер забрался на кафедру с ее благословения.

Но главная опора — бизнесмены. Это они переводят «Гражданской помощи» кругленькие суммы. Когда генерала однажды спросили, откуда взялись 50 тысяч фунтов стерлингов на проведение выставки, посвященной его организации, он ответил коротко, но ясно: «Из Сити».

Головорезы отрабатывают свой хлеб. Предположим, на заводе в Блэкпуле началась забастовка. Туда срочно отправляют «мальчиков» Уокера. Они захватывают завод, арестовывают зачинщиков стачки. Если те сопротивляются, им же хуже: «команда» Уокера проходила подготовку в специальном военном лагере и умеет усмирять непокорных. А если придется пересажать всех рабочих, то штурмовики сами встанут к станкам — их к этому тоже готовили.

Под стать «Гражданской помощи» другая военизированная организация — «Британское движение». Многие ее члены служили в армии, иные по сей день служат. Их лозунг: «Британия только для белых». Цели две: первоочередная — иметь побольше оружия, ради этого они похищают с армейских складов пулеметы, пистолеты, автоматы, и долгосрочная — перейти к организованному террору.

«Спасти Англию» призывает и «Клуб понедельника», однако в отличие от «Британского движения» в него входят лишь «избранные» — члены консервативной партии.

Но вообще-то ультраправые не гнушаются даже уголовниками. Лидер «Колонны-88» Дональд Муди провел за решеткой одиннадцать лет, а Дейв Томкинс, семь раз попадавший в тюрьму за взлом сейфов, возглавляет «Антикоммунистическое рабочее движение».

Обе эти группировки откровенно фашистские. Первая и названа точь-в-точь как организация австрийских студентов-нацистов, существовавшая в Вене в 30-е годы.

…В тот день на поле для игры в гольф я больше не видел Гайтана. А теперь фашист оказался в нашем автобусе. Для чего он приехал в Белград?

— Я корреспондент, — сообщил Гайтан.

— Какой газеты, если не секрет?

Он назвал информационное агентство, которое мне было не известно.

— Оно маленькое, — поспешил объяснить Гайтан.

— По-моему, мы встречались?

— Может быть, на каком-то митинге?

Ну что, открыть карты?

— Да, именно на митинге.

— Где?

Я рассказал Гайтану о сборище неофашистов.

Минутное замешательство. Потом он неуверенно спросил:

— Вы меня ни с кем не путаете?

— Конечно, нет. Я прекрасно запомнил ваше лицо и ваше имя.

— Я, кажется, припоминаю. Но это было несерьезно, я полез туда просто ради журналистского любопытства.

— И ради журналистского любопытства выкрикивали: «Нет — красным!»?

— Это так, для забавы.

— Ничего себе забава! И вообще, неужели вы верите в успех?

Гайтан сделал вид, что не понял вопроса:

— Кто «вы»?

— «Национальный фронт». В тот день я убедился, что вас справедливо называют фашистами.

— Вздор! — отмахнулся тот. — Может быть, вы еще обнаружите у меня челку а ля Гитлер?

Это кафе — штаб-квартира гамбургских штурмовиков

— Тогда вы требовали «скрутить в бараний рог коммунистов».

— Между прочим, это было бы неплохо сделать! — нагло парирует Гайтан. И взрывается: — Скоро придет время «Национального фронта».

— Неужели?

— Да. Его поддерживают многие. Даже власти.

— Но представители британских властей публично осуждают расизм.

На лице Гайтана мелькает знакомая ухмылка.

Принимая у себя в резиденции на Даунинг-стрит депутацию азиатских иммигрантов, М. Тэтчер заверяла их: она-де обеспокоена ростом шовинизма в Англии. А в те же дни министр внутренних дел объявил: англичане имеют право голосовать за кого угодно, включая «Национальный фронт», и отказался запретить эту партию.

В лондонском Ист-энде стена одного из домов оказалась испещренной свастикой и фразами «Мы возвратились». Жители вознамерились закрасить ее. Не тут-то было! Полицейские пригрозили: если дотронетесь до стены без разрешения хозяина дома — совершите уголовное преступление.

А за неделю до этого «блюстители законности» арестовали англичан, которые закрашивали расистские лозунги на мосту через Темзу…

Председатель Британского комитета за европейскую безопасность Гордон Шаффер предупредил, что нынешняя ситуация в Англии сходна с положением в Веймарской республике перед захватом власти нацистами. А как утверждают сами ультра, они готовятся к решающей схватке, вроде той, что была в Германии в 1933 году.

…После того как митинг закончился и последний оратор перестал сотрясать воздух, чернорубашечники выстроились в колонну. А слева и справа их плотной стеной обступили полицейские. Чтобы арестовать? Наоборот: охранять! Так они и зашагали: в центре фашисты, а по бокам бобби в шлемах.

Остаюсь один на опустевшем поле для игры в гольф. Вокруг обрывки газет и плакатов, окурки, разорванные листовки. Трава смятая, поникшая. А два часа назад это была прелестная лужайка: зеленая и чистая!

На берегах Темзы террористов еще не приглашают в салоны «сильных мира сего», с ними общаются за кулисами, через подставных лиц. Но их держат возле себя. Зачем? Чтобы с их помощью расправляться с непокорными. И одновременно для того, чтобы под флагом борьбы с ними укреплять полицейский аппарат.

Тогда я не подозревал, что пройдет совсем немного времени, и я смогу представить себе мировоззрение и намерения сегодняшнего террориста так сказать «из первых рук» — несколько часов буду слушать излияния одного из молодчиков. Я как раз заканчивал книгу о неофашистах, и эта встреча весьма пригодилась.

«Черные ангелы»

Еще до приезда в Гамбург я знал: там в пивной «Zum Ederländer» регулярно собираются неофашисты, точнее члены «Фронта действий национал-социалистов», а обслуживающий посетителей бармен — один из их лидеров.

Знал я и координаты пивной, она находится, по немецкому выражению, на расстоянии броска камня от вокзала.

И вот «прочесываю» улицы и переулки возле вокзала. Прохожие пожимают плечами: не слышали. Наконец в начале Шпатендайхштрассе, на доме № 4 замечаю вывеску «Zum Ederländer».

Играет музыка. За стойкой — детина, лет тридцати, с окладистой бородой. Тот самый бармен!

Он подходит к нашему столику. Предлагаю выпить. Охотно соглашается («Клиентов пока мало, почему бы не пропустить пару кружек?») и называет себя: Курт Матуше.

У меня явное преимущество: я знаю, кто этот верзила, он же, скорее всего, принимает меня за праздношатающегося туриста.

После четвертой или пятой кружки пива Курт начинает откровенничать:

— Паршиво мы живем. А все потому, что нет порядка.

— Ты мог бы его навести?

Он самодовольно усмехается:

— Неужели нет?! Вот сорок лет назад все было о’кэй.

— Ты имеешь в виду Гитлера?

— Его самого. Железный был человек.

— Значит, по твоему, о’кэй — это концлагеря, убийство в них миллионов людей, погромы, войны?

Матуше отвечает снисходительно, будто разговаривает с нерадивым учеником.

— Ну и ералаш у тебя в голове. Откуда ты взял убийства миллионов? В лагерях казнили лишь преступников. Их и сейчас кое-где казнят, верно? А тогда, между прочим, было военное время. Наша организация провела проверку. И выяснила: во много раз завышены цифры убитых. Убитых и в лагерях, и на войне.

Освенцим — большой обман, происки «красных», как и 20 миллионов погибших советских людей.

А вот другой опус — «Жизнь контрастов», он посвящен Гитлеру. Оказывается, фюрер был отменно вежлив — никогда не садился в присутствии дам — и очень аккуратен: прическа волосок к волоску, маникюр. Кое-кого ему приходилось убирать, однако не по собственной воле: Гитлер осуществлял историческую миссию, а они стояли на его пути.

Матуше, как и любого желающего, ждут в киосках свежие номера «Дойче вохенцайтунг», «Дас III райх», «Ландзерн» — бери что хочешь, в ФРГ издается сто с лишним неонацистских газет и журналов с еженедельным тиражом 180 тысяч экземпляров! Кроме того, он может купить пластинки с речами Гитлера или Геббельса, приобрести на рынке в Мюнхене по вполне доступной цене фашистские реликвии — ордена и оружие, прокатиться на корабле, носящем имя военного преступника…

Да, идеи Курта, конечно, плод не его собственного воображения, однако они помогают приоткрыть завесу над «фронтом».

— Ты сказал «наша организация». Что ты имел в виду?

Бармену льстит внимание к его персоне, и он принимается вводить в курс дела. Правда, оговаривается: назвать организацию не имеет права, она находится в подполье. Главный враг — коммунисты. Стоит им устроить демонстрацию — и Курт с «боевыми товарищами» тоже выходят на улицу. Выходят, вооруженные ножами, палками, кастетами.

— У нас крепкие ребята. Вроде меня, — бармен щеголяет бицепсом. — Мы еще покажем себя.

…Они показали себя в Берген-Бельзене.

Там, в концентрационном лагере, за два последних года войны погибло пятьдесят тысяч человек. Среди них Анна Франк, девочка из голландской семьи, дневник которой известен теперь повсюду. Детский голос Анны оказался сильнее смерти, он живет по сей день…

Молча, склонив голову, идем мы мимо могил. И вдруг останавливаемся как вкопанные.

По плите наискось: «Так им и надо!» А в углу — свастика. На следующем надгробии намалевано то же самое. И на том, что подальше.

Минувшей ночью здесь побывали национал-социалисты «Фронта».

Вскоре я узнал из газет, что они пытались взорвать мемориал жертвам фашизма.

Наци из Гамбурга нападают на антифашистов, распространяют брошюры, в том числе в виршах:

В Освенциме веселье опять,

Мы скоро будем печи заполнять.

Их любимая песня начинается фразой: «Кожу с головы — на абажур».

Прозаические «произведения» о том же: «Прекрасно, что люди еще помнят о концентрационных лагерях. Мы превратим их воспоминание в действительность».

…Дверь пивной открывается. Мимо проходят две девицы, полтора часа назад фланировавшие по тротуару. Они тут чувствуют себя уверенно.

Впрочем, они чувствуют себя уверенно повсюду в Гамбурге.

Много рекордов на счету этого города:

* Крупнейшая территориальная единица Федеративной республики, число жителей приближается к двум миллионам.

* Громадина порт, подобного нет в Западной Германии, он пропускает 20 тысяч судов в год.

* Индустриальный центр, в котором сконцентрировано девять десятых табачной и две трети нефтеперерабатывающей промышленности страны, половина всего производства маргарина.

* «Печатная столица» ФРГ, где находится пять из шести главных издательских компаний, в том числе та, что выпускает «Штерн».

* Берега Эльбы соединяет самый длинный в мире автомобильный тоннель.

Еще один рекорд — Санкт-Паули, «самая грязная миля» на Западе. На Санкт-Паули хмуро взирает с холма Бисмарк в рыцарских доспехах. Когда-то тут выступали Чарли Чаплин, Франц Легар. В период между мировыми войнами Санкт-Паули котировался как вполне респектабельный, хотя и немного легкомысленный район. После бомбардировок 1943 года он возник из руин куда более фривольным.

Торговля живым товаром идет в этом гигантском вертепе повсюду. На улицах: прохожего зазывают, обещая невероятнейшие удовольствия, хватают за руки. Внутри баров, дансингов, кабаре, ресторанчиков: на стене демонстрируют порнофильмы, а официантки «ohne oben», то есть «без верха», в одной юбке, время от времени склоняются к посетителю и шепчут: «Мы можем пройти в комнату за занавеской, там очень мило».

В домах на Гербертштрассе: девица за витриной, живой манекен, ждет, чтобы ей постучали в окно, тогда она открывает форточку и начинает переговоры; если договорились о цене, распахивается уже дверь.

В «Центре Эроса»: под медленную музыку в полумраке просторного зала раскачиваются на месте, пританцовывают представительницы древнейшей профессии, каждая в позе и в одеянии (от длинного вечернего платья до греческой туники), которые особенно выигрышны на ее взгляд.

Нигде в Западной Германии проституция и неофашизм не достигли такого размаха, как в Гамбурге. И они протянули друг другу руки.

С давних пор люди «дна» — отщепенцы, бродяги, проститутки, преступники, сутенеры, не признающие никакой морали, ни во что и ни в кого не верящие, окруженные презрением, эти вечные аутсайдеры, получившие название люмпен-пролетариев (от немецкого «люмпен» — лохмотья) были орудием в руках реакции. Входили в банды черносотенцев. За приличную мзду нанимались на службу к Гитлеру. Хорст Вессель, предводитель берлинских штурмовиков, в честь которого сложили нацистский гимн, — в прошлом сутенер.

Сейчас, когда мелкий буржуа уже менее рьяно, чем прежде, поддерживает фашистов, те все больше надеются на люмпенов. И не зря: среди неонацистов полно профессиональных бандитов, вконец разложившихся юнцов.

Может быть, именно поэтому Курт ушел от ответа на вопрос, кто состоит в его организации. Он лишь пробормотал:

— У нас в основном молодежь.

— Проститутки тоже есть?

— Девочки нам помогают. Наших ребят веселят. И подходящих клиентов к нам приводят. Мы в долгу не остаёмся. И накормим девочек, и напоим, и пару сотен марок подбросим. А когда надо, с властями договоримся, чтобы не обижали.

— Значит, сотрудничаете?

Курт уловил иронию. Взгляд его стал цепким, злым. Но он сдержался.

— Да, сотрудничаем. Нам нужна поддержка. Вот кстати.

В пивную вошла вызывающе накрашенная блондинка в джинсах. Она держала за талию худосочного юнца. Держала крепко, иначе тот рухнул бы на пол, — еле стоял на ногах.

— Подойди сюда, — скомандовал Курт.

Блондинка прислонила юнца к стойке бара.

— Анджелика, маркиза черных ангелов, то есть нас, — Курт улыбнулся, довольный шуткой. — Создала Союз немецких девушек, он входит в нашу организацию.

— В Союз может вступить любая немка, если, конечно, она чистокровная арийка, — Анджелика залпом осушила кружку, стоящую перед Матуше. — И если готова бороться за великий немецкий рейх. И беспрекословно выполнять приказы. Такими хотел видеть немецких девушек наш фюрер Адольф Гитлер.

— Мы ни в чем не нуждаемся, — говорит Матуше. — Нас поддерживают очень солидные господа. А вам известно о наших планах? Мы нацеливаемся на следующие парламентские выборы.

Наклонившись ко мне, Курт шепчет:

— Но это не все. Мы готовим одну операцию. Она станет великим событием.

— Что же вы сделаете?

— Ну уж этого я не могу сказать. Я и без того сегодня слишком много болтаю.

Однако я понял, на что он намекал. Незадолго до нашей встречи появились сообщения об аресте активистов «Фронта». Они напали на учебный полигон НАТО и похитили винтовки, пулеметы. Оружие предназначалось для освобождения из западноберлинской тюрьмы Шпандау Рудольфа Гесса, ближайшего соратника Гитлера, приговоренного на Нюрнбергском процессе к пожизненному заключению. У другого члена «Фронта» нашли шестьсот граммов цианистого калия. На допросе он признался, что стащил яд в надежде отравить охрану тюрьмы Шпандау. Заплатил штраф и отделался легким испугом.

У «черных ангелов» из Гамбурга есть опыт в освобождении военных преступников. Они организовали побег Каплера из итальянской тюрьмы и несли затем круглосуточную вахту у дома, где скрывался гитлеровский палач, — как бы того не обидели! Сам глава «Фронта» Михаэль Кюнен охранял обитель Каплера.

Кюнен — настоящий фанатик: увешал квартиру портретами фюрера и дуче, щеголяет в эсэсовской форме. Когда-то его произвели в офицеры и направили на учебу в высшую школу бундесвера, однако он отказался от военной карьеры и занялся сколачиванием «Фронта».

— Знаете, о чем мы подумываем? — похваляется Курт. — Пора иметь специальный лагерь и обучать в нем парней стрельбе из автомата. Правда, оружия у нас пока меньше, чем у нюрнбергцев.

Бармен подразумевал нюрнбергскую «Военно-спортивную группу». О ней и ее «подвигах» стоит сказать особо.

…Илона прижалась лбом к его щеке и прошептала:

— Мы пойдем завтра в Терезиенвизе, папочка?

Он ждал этого вопроса. Ждал и надеялся, что не дождется. Очень уж не лежала у Платцера душа идти туда. Он не мог объяснить почему, просто были какие-то предчувствия, а он верил в них. Но сейчас Платцер понял: он не в силах отказать дочери. Злясь на свою слабохарактерность, не спешил с ответом. Подоткнул со всех сторон одеяло, поправил подушки, поцеловал шестилетнюю девочку и только затем сказал:

— Обязательно пойдем. Спокойной ночи.

— Ой, как я рада! — Илона захлопала в ладоши.

— Я тоже хочу в Терезиенвизе, — встрепенулся Игнац.

— Все пойдем! А сейчас спать! — отец плотно закрыл дверь. Если бы он знал, что предчувствия не обманули его, что он в последний раз желает детям спокойной ночи!

В семь утра Платцер, как обычно, съел бутерброд с джемом, выпил чашку кофе и поспешил в контору. Предстояло заключить выгодную сделку — о продаже двадцати тонн металлолома. Все уже обговорили, однако покупатель вдруг заупрямился, потребовал снизить цену, и контракт подписали лишь после обеда.

Домой Платцер вернулся усталый и раздраженный. Но когда еще в прихожей ему на шею бросилась Илона, он заулыбался. И стал торопить своих.

До Терезиенвизе было рукой подать. Как и в прошлые годы, парк заполняла веселая, нарядно одетая толпа. Гремела музыка, вертелись карусели, сверкали призывными огнями павильоны, в которых посетители играли на всевозможных автоматах, покупали сладости, пили пиво из литровых кружек, заедая свиными сосисками: разве представишь себе Мюнхен, тем более «октоберфест» — октябрьский праздник урожая — без пива!

Илона съела две порции мороженого. Мальчиков невозможно было увести из тира. А сам Платцер потерял счет количеству выпитого пива. Ничего: такое бывает раз в год! Но уже пора домой.

Они направились к воротам. Платцер взял за руки Илону и Игнаца, жена с тремя другими детьми шла сзади.

В 22 часа 19 минут они миновали металлический столб с урной для мусора. Платцер запомнил точное время, потому что взглянул на часы.

Именно в этот момент раздался взрыв.

…Платцер с трудом поднял голову, она была словно чугунная. И тут же закрыл глаза от ужаса. К небу поднимается столб дыма, вокруг горят автомобили, в стенах домов — пробоины. Повсюду на асфальте в неестественных позах лежат люди.

В голове, словно молния, пронеслось: «Где мои? Живы ли?»

Встать он не сумел и пополз на четвереньках.

Из груды кирпичей высовывалась маленькая рука. Платцер стал разбрасывать их, и появилось обезображенное лицо Игнаца.

Чуть подальше в луже крови — Илона. Тоже мертва.

Разве выдержишь подобное! Он уже не чувствовал, как его положили на носилки. Очнулся в больничной палате. И узнал, что трое его сыновей тяжело ранены, а жизнь жены висит на волоске.

Виновника трагедии Платцер не увидел. Но полицейские, обнаружив тело Гундольфа Кёлера, все поняли.

Бомба, с которой Кёлер пришел к главному входу на Терезиенвизе, взорвалась раньше, чем он ожидал. Либо что-то не сработало в механизме, либо кто-то включил дистанционное управление, чтобы заодно устранить и исполнителя.

Впрочем, важнее другое: взрыв унес тринадцать жизней, а двести человек попали в больницу.

Кто такой Кёлер? Член «Военно-спортивной группы». Нет, к спорту она отношения не имеет, этих парней учили одному — убивать. У фюрера Гофмана немалый опыт: он бывший наемник в Родезии.

Однажды по западногерманскому телевидению я лицезрел его. Развалившись в кресле, Гофман — лихо закрученные усы, наглый взгляд — вещал в телекамеру: «Не знаю никакой австрийской нации. Австрия должна войти обратно в нашу империю, но для этого надо воссоединиться с зоной». («Зоной» неофашисты именуют ГДР.) Следующие кадры запечатлели его уже в «деле», он демонстрировал приемы силовой борьбы, объясняя:

— Я бью вот так. А если он удерживается на ногах, то вот так. Если вмешивается еще один, бью вот так. А этот уже валяется на земле.

В 1956 году полиция конфисковала у девятнадцатилетнего Гофмана пистолет. В 1963 году его арестовали в Турции за контрабанду оружием. А спустя полтора десятилетия «спортсмены» разъезжали на бронемашинах, проводили учения на полигонах. На их рубашках красовалась зловещая эмблема: череп и кости. Газеты писали, что они вооружены лучше, чем некогда отряды СС.

Свою «черную сотню» новоиспеченный фюрер встречал приветствием «Хайль!», и в ответ неслось: «Хайль Гофман!»

Затем следовал вопрос:

— Кто мы?

— Гренадеры Европы. — И группа затягивала гимн, который начинался: «Убивайте красных свиней, одну за другой».

Об этом все знали, но… Когда речь заходила о Гофмане, раздавался истошный вопль: «Не трогайте ребят, для нас куда опаснее коммунисты!» Более того: о группе вовсю заботились. «Дойче национальцайтунг» передала ей десять тысяч марок на экипировку (читай — вооружение). Барон Гильберт фон Зодерн поручил «спортсменам» (естественно, не безвозмездно) охранять свою персону. Даже создали «кружок друзей» Гофмана, в него вошли военные преступники. Они в ФРГ немалая сила. Свыше шестисот из них находятся на службе в полиции и органах правосудия, четыреста — ответственные государственные чиновники. А всего ветеранов-чернорубашечников за триста пятьдесят тысяч. Они получают высокие пенсии, у многих солидные счета в банках.

Правда, из-за мюнхенской бойни «бывшие» пережили неприятные минуты — поволновались за «спортсменов». Но скоро выяснилось, что страхи напрасны.

Когда это выяснилось? После того как полиция устроила небольшое «шоу», дабы остановить волну гнева западных немцев.

«Шоу» началось в четыре тридцать утра. В это время в принадлежащий Гофману замок Эрмройт возле Нюрнберга ворвались полицейские. Разбуженный шумом хозяин выхватил было пистолет, но, разглядев «блюстителей законности», сделал вид, будто поправляет подушку. Один из полицейских сунул руку под подушку и вытащил семизарядный кольт.

Так была «ликвидирована» банда Гофмана. «Ликвидирована» с большой помпой. Газеты подробно расписывали обыск в замке Эрмройт, сообщали, что там обнаружен целый военный склад — винтовки, пистолеты, гранаты, солдатские шлемы, маскировочные халаты, боевые патроны.

Сообщалось и об аресте самого Гофмана.

Однако через два дня его выпустили «из-за отсутствия улик». Еще через день он созвал пресс-конференцию и громогласно заявил: «Я добьюсь своего».

Такие же слова я услышал от бармена Курта Матуше.

Осмотревшись по сторонам, — не подслушивает ли кто? — хотя в пивной, кроме нас, никого нет — Курт торжественно произнес:

— Раз уж разговор пошел начистоту, вот что я вам еще скажу. Мы скоро выйдем на международную арену. Объясню, каким образом: будем взрывать итальянские и голландские поезда. И взрывать до тех пор, пока они не освободят тех, кого ни за что ни про что посадили.

Тогда я не поверил Матуше, подумал: желая показать себя, он завирается. Но, вернувшись в Москву, прочитал в «Штерне»: «Есть сведения о том, что «Фронт» готовил ряд диверсий на железной дороге, намереваясь взрывать товарные поезда из Италии и Нидерландов в знак протеста против того, что в этих странах не выпущены из тюрем нацистские преступники». На источник получения информации журнал не указал, однако статья подтвердила, что высказывания бармена — не беспочвенные угрозы. И не пустое бахвальство.

Но отчего Курт был так откровенен, я бы даже сказал, болтлив? Произвести впечатление, услышать возгласы восторга — вот чего он желал страстно и неприкрыто. А тут появился собеседник! Думаю, стремление выделиться, оказаться на виду, надежда в будущем захватить власть были в числе причин, которые привели Курта к неофашистам. Мне он показался типичным люмпеном. И когда я задал вопрос о его родителях, Матуше промолчал…

Пять раз я был на берегах Рейна, и меня снова и снова уверяли, будто в Советском Союзе преувеличивают опасность фашизма, а на самом деле сейчас в ФРГ совсем не так, как было в довоенной Германии.

Да, сейчас не так. Тем не менее мы убеждены: в стране, породившей гитлеризм, должны быть устранены все возможности рецидива, в Федеративной Республике не должно быть ни одного неонациста.

В этом убеждено и большинство западных немцев. В том числе жители Гамбурга. Сердце города бьется не в Санкт-Паули, а в рабочих кварталах, в порту, на Тарненбекштрассе в музее Эрнста Тельмана.

Город верен идеям Тельмана. В нем около трех с половиной тысяч коммунистов — почти десятая часть всех членов компартии.

Гамбуржцы обязательно показывают гостю два собора: собор святого Михаила — с давних пор рыбаки и моряки, завидев издали шпиль «Михеля», знали, что они дома, и церковь святого Петра (тоже символ Гамбурга) — ее стены так и остались разрушенными со времен бомбардировок военных лет. Уроки истории!

Тем не менее все двадцать тысяч «коричневых» чувствуют себя в ФРГ вольготно. Точнее — безнаказанно.

Пройдет полгода после нашей встречи, и Курт со своими молодчиками откроет, по словам журнала «Шпигель», новую страницу в истории западногерманского фашизма.

«Историческое событие» начнется с обычного митинга «Фронта». Но участники сборища будут вести себя настолько разнузданно, что один из полицейских вдруг возьмет да робко, полушепотом, скажет: «Разве можно так!» Шепот услышат. На стражей порядка набросятся разъяренные фашисты. Они напрочь забудут, что полиция обычно относится к ним благосклонно. В воздух полетят стулья, подносы, даже мемориальная доска с барельефом незабвенного фюрера, которую «дети Гитлера» намеревались укрепить у входа в здание. На поле сражения останется двадцать тяжелораненых.

Тогда в Бонне выступит министр внутренних дел и заявит, что неонацистские группы начинают переходить к открытому терроризму, ныне стране грозит опасность со стороны не только левых, но и фашистов.

Антифашистская выставка в Бонне

Впервые высокопоставленное официальное лицо ФРГ сделает подобное признание!

А вот что скажет вскоре министр по делам молодежи:

— С растущей озабоченностью я наблюдаю, как юноши и девушки проявляют все больший интерес к личности фюрера и «романтике» вермахта.

В Баварии 40 процентов опрошенных школьников сообщили, что приветствовали бы появление диктатора, если бы он оказался «способным государственным деятелем». А 60 процентов высказались за «сильную национальную партию», то есть практически за фашистов.

Тринадцатилетний житель Франкфурта поведал телекорреспонденту, что если бы он правил страной, то вешал бы противников за ноги, сыпал им на раны соль и мучил до тех пор, пока они не умрут. Уже готовый террорист!

Такие, как он, — члены «Викинга». Это, по сути дела, гитлерюгенд. Сходны и одежда — полувоенная форма серо-зеленого или коричневого цвета, и девизы: «Пусть заблестят ножи!», «Уничтожайте противника!»

Налицо и еще один зловещий момент. Помнишь, читатель, трагедию Платцера? Из всей его семьи в живых осталась только жена. Ей сделали тяжелейшую операцию. Как она? Будет ли жить? Лежа на больничной койке, Платцер пробовал читать, но буквы прыгали перед глазами. Тогда включил радио.

То, что он услышал, показалось галлюцинацией. Но голос в приемнике продолжал: «Мы сознательно пошли на взрыв бомбы в Мюнхене. Я рад, что наша акция вызвала широкий резонанс. Это привлечет внимание к нашей борьбе».

Рад?! Рад гибели Илоны, Игнаца?!

Потом другой голос произнес: «Мы передавали заявление Мишеля Гросса, члена группы «Фламандский военный орден».

Фламандец? При чем тут он? Ведь бомбу взорвал западный немец Кёлер.

Позже Платцер узнал: в мюнхенском преступлении виновны помимо «спортсменов» Гофмана французские и бельгийские неофашисты. Они вместе тренировались в лесах Арденн возле границы ФРГ и Бельгии. Ими командовал Мишель Гросс.

Вскоре на улице Коперника в самом центре Парижа взорвалась бомба. Как и в Мюнхене, огненный смерч превратил в груду лома автомобили и мотоциклы, убил и ранил десятки людей.

Но это преступление не было таким уж неожиданным. Новые нацисты действовали во Франции все более нагло, и им все чаще помогали… полицейские. Почти пятая часть профсоюза инспекторов полиции — неофашисты. «Блюстители законности» участвовали и в подготовке взрыва на улице Коперника.

Чего-то подобного ждали и по другой причине: черносотенцы активизировались во всей Западной Европе. Незадолго до парижского кровопролития произошло еще одно — на вокзале в Болонье, о котором я уже писал.

Болонья, Мюнхен, Париж… Последыши Гитлера дружно перешли к открытому террору. «Речь идет не о случайных эпизодах, а о тенденции, координированной программе», — констатировала парижская «Матен».

…Под вой сирен санитарная машина неслась по центру Рима. Вот и госпиталь «Агостино Гемелли». Из автомобиля на носилках выносят пожилого мужчину, он тяжело дышит, глаза закрыты, губы что-то шепчут.

В 17.17. 13 мая 1981 года на площади святого Петра в Ватикане прогремели выстрелы. Три пули попали в папу римского Иоанна Павла II.

Такого еще не случалось. Стреляли в императоров, королей, президентов, но чтобы в «наместника божьего»!

Сразу, конечно, возникли вопросы: кто стрелял и зачем?

И началось! Вместе с сообщением о том, что у преступника смуглое лицо, родилась версия: он — или чилийский коммунист, или палестинец. Но вскоре стало известно имя — Али Агджа. Тогда версию изменили: это не чилиец или палестинец, однако действовал он «по заданию красных». Опять осечка, оказалось, что Агджа — турецкий фашист.

Клубок разматывался все дальше, и выяснилось, что Агджа часто наведывался в Палермо, в штаб-квартиру «вооруженных революционных ячеек», получал там инструкции и деньги. Итальянские «дети Муссолини» давно готовили покушение на папу римского.

Сам Агджа признался на допросе, что за его спиной стоит «мощная организация», однако не назвал ее. «Они хотят убить и других людей», — сказал Агджа.

Следы его обнаружили также в ФРГ, Испании, Англии, Франции, Бельгии и Греции. Как получилось, что преступник, приговоренный к смертной казни за убийство прогрессивного турецкого журналиста и полтора года разыскиваемый «Интерполом», свободно колесил по Европе и готовил следующее покушение? Откуда у него пачка фальшивых паспортов? Кто открыл в двух швейцарских банках счета на его имя?

Ответ на все эти вопросы одинаков: всесильные друзья — неофашисты.

Они же вместе с ЦРУ не забыли Агджу и после того, как суд приговорил его к пожизненному заключению.

Некая Клер Стерлинг сочинила сначала статью, а затем целую кинокартину о покушении на папу римского. Официально мадам Стерлинг считается журналисткой, но в действительности она «правая рука» резидента ЦРУ в Риме. Эти ее «труды» — своего рода библия для дезинформаторов. Вывод, который делает Стерлинг, однозначен: против Иоанна Павла II существовал заговор коммунистов.

На свет из тени вывели Франческу Манзоллу, возглавлявшего итальянскую секретную службу. Тот заявил, что за турецким фашистом кто-то стоял. Кто? Вероятно, Болгария, — последовал ответ.

Возникла и фотография человека на площади святого Петра, который похож на Сергея Антонова, сотрудника болгарской авиакомпании «Балкан».

Антонова арестовали. Шли месяцы, а он по-прежнему был в тюрьме, хотя все свидетельствовало о его невиновности, хотя было неопровержимо доказано, что в день, когда ранили папу римского, Антонова вообще не было на площади святого Петра.

Но конечно же не ради Агджи сочинили эту версию. Замысел заключался в том, чтобы изобразить Болгарию как рассадник международного терроризма. А еще — настроить против нее, да и других социалистических стран миллионы католиков всего мира.

К началу восемьдесят четвертого года фальшивка окончательно лопнула. Однако Сергею Антонову было от этого не намного легче — в итальянской тюрьме он потерял здоровье.

Зато «серые волки» — группировка, в которую входил Агджа, — радовались: о них теперь знают повсюду! Что это за группировка? Откровенно неофашистская и террористическая, на ее счету убийство более трех тысяч человек.

Штаб-квартира «серых волков» — в Турции. А всего террористы действуют в шестидесяти странах.

«Для всех людей найдется место под солнцем. Может быть, самое чудесное в жизни — ее многообразие. Но нет на земле места фашистам. Если они после всего уцелеют, значит, простись с надеждой, не думай о справедливости, не ласкай ребенка — он обречен». Прошло почти сорок лет с тех пор, как Илья Эренбург написал эти строки, но и сейчас люди считают точно так же. И их очень тревожит, что «бывшие» поднимают голову.

Вот и Курт нисколько не сомневается в своей «высокой миссии». Развалившись в кресле и становясь после каждой кружки все разговорчивей, он вещает:

— Мы готовимся к тому часу, когда нас позовет отечество. Мы нанесем первый удар. Именно мы! А тех, кто попробует помешать, сотрем в порошок.

Тут слышу грохот. Худосочный юнец лежит на полу. «Маркиза», которая привела его, спешит на выручку.

— Ну и новобранца отыскали, — возмущается бармен. И, посмотрев на часы, отставляет кружку в сторону. — Однако я заговорился с вами. Скоро у нас начнется встреча.

— Она будет проходить здесь?

В этот момент дверь распахнулась. На пороге стояли трое. Черные рубашки, черные брюки, черные кожаные куртки. На левом рукаве свастика. Галстуки с изображением черепа. Высокие кавалерийские сапоги. На поясе нож.

Переступив порог, вскинули правую руку. И выкрикнули: «Хайль Гитлер!»

— Захватили с собой мертвого коммуниста? Или еврейскую свинью? — усмехнулся Курт.

В ответ раздался дружный гогот. Молодчики проследовали в глубь пивной.

— А мне нельзя остаться? — спросил я.

— Что вы! — замахал руками Курт. — Если кто узнает, что на встрече были посторонние, мне — фьюить, — он красноречиво провел рукой по горлу. — К нам пытались пробраться переодетые шпики. И репортеры. Всем им не поздоровилось.

— Я тоже репортер, — я больше не мог сдерживаться, не мог смотреть в наглую физиономию фашиста. И с удовольствием добавил: — К тому же из Москвы.

Курт открыл рот, но ничего не сказал. Молча смотрел, как я встаю, кладу на стол деньги за пиво, выхожу на улицу.

Только что прошел дождь, и на Шпатендайхштрассе было свежо, дул приятный ветерок. Мне показалось, что я проснулся после кошмарного сна. Если бы!

Я рассказал лишь о трех странах, где поднимают голову профессиональные убийцы, но читатель и так уже может представить себе одно из самых позорных и отвратительных явлений XX века, имя которому — терроризм. Особенно присущ он Западу — здесь происходит вдвое больше убийств по политическим мотивам, чем в Африке и на Ближнем Востоке, вместе взятых.

Впрочем в «цивилизованном» обществе знают и другие приемы расправ с неугодными. Подчас их устраняют без пуль, без бомб, без мин. Каким образом? Расстреливают морально.

Убийство без выстрелов

Снова в Италии

Мы долго колесим по узким улочкам. Наконец Джулиан останавливается у дома, который обнесен высоким каменным забором.

Вот здесь лечили Сольди.

— А почему нет таблички у входа?

Джулиан усмехается:

— Это психиатрическая больница, так сказать закрытого типа.

Старый район Милана. Переулки, приземистые здания, полно крохотных забегаловок… И очень много нищих. Хотя если миланец просит милостыню, он необязательно нищий. Двадцать лет подряд на центральной площади стоял старик: из штанины торчал обрубок ноги, глаза слезились, сам — в грязных лохмотьях. Как не проникнуться сочувствием? В его трясущуюся руку прохожие клали монеты и даже бумажные купюры. Однажды старика убили, — кто-то ударил его ножом в спину. Началось следствие, и выяснилось: «убогий» был главарем мафии нищих, имел виллу в Сицилии.

Такие случаи, конечно, редкость, бедняков в Италии хватает с лихвой. И вряд ли среди нищих, что обступают нас, есть миллионеры. Но никто не смотрит молящим взором. Один улыбается, другой что-то поет, привлекая наше внимание. Вспоминаю строки из «Географического сборника Европы», изданного еще в 1908 году: «Италия — страна бедноты, а бедноте этой живется здесь так же трудно, тесно и обидно, как и повсюду на свете, но она шутит, смеется и поет с таким беззаботным и легкомысленным видом, что это веселое настроение передается и вам».

Правда, веселого настроения мы не ощущаем и предпочитаем уехать, тем более что в больницу все равно не пустят.

— Я покажу вам другое место, связанное с этой историей. Оттуда Сольди и угодил в психиатрическую лечебницу, — говорит мой спутник.

Джулиан, репортер миланской газеты, уже несколько лет занимается «делом Сольди». Он собрал массу фактов, свидетельств, улик и, пока мы едем по городу, делится ими.

Милан — столица Ломбардии, самой густонаселенной, самой большой по площади и, пожалуй, самой живописной области в Италии. Особенно хороша Ломбардия утром: водная гладь озер, окруженная лесами, блестит под солнцем, вдали — окутанные дымкой горы.

Одно из озер называется Комо. А отель на его берегу — «Беллано». Отель как отель, в нем останавливаются любители рыбной ловли, поскольку в Комо разводят форель. Но с середины 70-х годов туда стали наведываться рыболовы, которые ловили на крючок отнюдь не форель. Главным среди них был Дуглас Брей. Он — крепкий мужчина, может допрашивать сутки кряду. Опыт по этой части у него большой, американец — консультант ЦРУ.

— Отель «Беллано», — продолжал рассказ Джулиан, — заокеанские психологи облюбовали для «групповых тестов», которые, по сути дела, были допросами. Брей и его команда прощупывали претендентов на работу в нефтехимическом концерне «Монтэдисон».

«Монтэдисон». Это название мне уже бросалось в глаза в Милане.

…Наверное, целый час я любовался «Тайной вечерей». Сколько раз видел репродукции, сколько читал о картине, а все не мог покинуть монастырскую тратторию (по-нашему — трапезную), на стену которой наложены краски! Они потускнели, некоторые части картины нелегко разглядеть (вскоре начнутся реставрационные работы), однако именно здесь осознаешь все величие творения. Поистине гениально передан драматизм момента, характер каждого из апостолов, услышавших слова учителя: «Один из вас предаст меня». Леонардо да Винчи говорил: «Движения должны быть вестником души», — и это подтверждает его картина.

Церковь — могучая сила на Апеннинах

Чудо, что она сохранилась! В годы войны фашисты варварски бомбили Милан. Руины остались и от траттории. Уцелела лишь одна стена — как раз та, что расписана Леонардо, ее прикрыли мешками с песком. Верующие ставят и ставят свечи в благодарность за спасение «Тайной вечери».

Взволнованный, выхожу из церкви Санта Мария делла Грацие. И замечаю рекламу на соседнем доме: «Монтэдисон» производит продукцию такого же высокого качества, как Леонардо да Винчи».

Я привык, что на Западе реклама «подает» и обыгрывает буквально все. И в Италии успел наглядеться на леонардовскую «Джоконду», которая делает паблисити крему для кожи. Однако тут с возмущением подумал, что владельцам «Монтэдисон» совсем отказало чувство меры.

Но это детские игрушки по сравнению с тем, о чем рассказывает Джулиан. В отеле «Беллано» допрашиваемых делили на три категории. Первая — претенденты на место рабочего. С ними разговор покороче — главное, выяснить, не придерживаются ли левых взглядов. Вторая категория — инженеры, служащие: помимо их воззрений психологи из ЦРУ изучали, насколько старательно ими выполняются приказы начальства.

Наиболее тщательной проверке подвергали претендентов на руководящие посты в концерне. Именно к ним относился сорокатрехлетний Джузеппе Сольди. «Глаза бегают, губы дрожат, надо с ним всерьез поработать», — решил Брей, взглянув на Сольди. Мысль о том, что итальянец — нервный, легко возбудимый человек, ему не пришла в голову. А может быть, и пришла, но он сразу отбросил ее — экие пустяки!

Вначале Брей проводил «тест Роршаха». Он предложил Джузеппе листы с цветными пятнами. Сольди должен был сказать, какие ассоциации вызывают у него пятна, при этом якобы мобилизуются самые глубокие слои подсознания.

После долгой «беседы на свободные темы» приступили к «тесту Розенвейса». Американец запугивал Джузеппе, проверяя его способность противостоять стрессовым испытаниям и нервному напряжению.

Когда пошел пятый час допроса, экзаменуемый вдруг дернулся и начал сползать со стула. Он потерял сознание. Сольди отправили в больницу, откуда он уже не вышел.

— Брею ничего не сделали? — спросил я.

— Конечно, нет, он продолжает проводить тесты.

— Но Сольди был не простым рабочим, а менеджером.

— Тем более нужен «свой» человек, — ответил Джулиан. — У нас особенно тщательно подбирают людей именно на командные посты. Они попадают туда отнюдь не благодаря своей гениальности. Они проходят через многолетнюю систему аттестаций и промывания мозгов. Чересчур чувствительные не выдерживают, их отправляют в больницы с язвой желудка или психическим расстройством, как Сольди. Зато крепкие и выносливые поднимаются наверх. Такая система подбора кадров действует повсюду, вплоть до парламента. Но если тебя выдвинули, все равно будь начеку — могут в любой момент сбросить. Каждое высокопоставленное лицо похоже на забывшего урок школьника: и тот и другой дрожат от страха.

Страх. Он действительно переполняет даже людей, занимающих «верхние этажи». Попробуй кто-нибудь из них критически взглянуть вокруг, и ему не избежать неприятностей. В лучшем случае его «приструнят». А то и сместят с поста. Если же совсем разгневаются, привлекут ЦРУ, как было с Альдо Моро.

…Мы едем минут двадцать. До чего же непохож Милан на другие итальянские города! Он чище Рима, Болоньи и тем более южного Неаполя. Люди одеты с иголочки, двигаются не спеша, мало жестикулируют. Повсюду выгуливают холеных собак, главным образом овчарок, этого нет в других местах. И еда своеобразная: спагетти — редкость, миланцы предпочитают рис. Их фирменное блюдо так и называется «рис по-милански», оно желтого цвета, поскольку готовится с шафраном.

Минуем гостиницу «Милан», в которой умер Верди. Чуть подальше оперный театр «Ла Скала», возле него бронзовый Леонардо в окружении учеников и здание муниципалитета.

— Нам выходить, — голос Джулиана возвращает меня в сегодняшний день.

На табличке написано: «Агентство синьора Висконти».

Джулиан нажимает кнопку звонка. На пороге появляется миловидная женщина.

— Что вас интересует, синьоры?

— Мы хотим встретиться с синьором Висконти.

— К сожалению, синьор Висконти сейчас в Риме. Ему что-нибудь передать?

— К нему приходили два журналиста: один из Италии, а другой из России.

Эффект, на который рассчитывал мой коллега, получился, — женщина оторопела.

— Может быть, вы сами расскажете о вашем агентстве? — продолжал атаковать Джулиан. — Кого вы ищете?

— Тех, за кого платят наши клиенты, — последовал неуверенный ответ.

— Сколько же они платят?

— По-разному. Это секрет.

— Секрет? Я давно раскрыл его. Я написал статью о вашей конторе. Вы собираете информацию о рабочих. В первую очередь, подслушиваете их разговоры. Что ж, техника у вас на высоте. Хотя дорогая — на восемьдесят миллионов лир, но коли хозяева не скупятся… Здесь, в вашем здании, установлена аппаратура, которая контролирует телефонные разговоры во всем Милане.

Когда мы садимся в машину, я говорю:

— Ты сегодня очень агрессивен, так набросился на слабую женщину.

Но Джулиану не до шуток.

— Ничего себе слабая! Сколько людей оказались за бортом жизни из-за этого агентства! Взгляни.

Он протягивает мне лист бумаги. Сверху одно слово: «Анкета». Чуть пониже: «Вам следует ответить на все вопросы». Вопросов двадцать шесть: «Какая твоя любимая песня?», «Какое блюдо ты предпочитаешь?», «Кто сыграл особенно большую роль в твоей жизни?», «В какую страну ты хотел бы съездить?»…

— Вопросы вроде бы невинные, однако они привели к далеко идущим последствиям, — замечает Джулиан. — Чуть ли не каждый второй ответ показался хозяевам «Монтэдисона» подозрительным, и они уволили тысячи людей. Анкетирование проводило агентство синьора Висконти.

Страну охватило негодование. Итальянцы возмущались, что каждый из них находится «под колпаком».

На Апеннинах разрешены левые партии и организации, здесь около двух миллионов коммунистов, а семь с лишним миллионов человек объединены в Федерацию профсоюзов. Внушительные цифры? Несомненно. Потому с особым размахом поставлена система слежки. В учреждениях и на предприятиях заведены карточки на любого сотрудника, и даже на тех, кто пришел выяснить, нет ли вакантного места. Платные соглядатаи, частные детективы, агенты сыскных фирм ищут и ищут «крамолу». Они устанавливают скрытые фотокамеры, приобретают все более совершенные детекторы лжи, подслушивают телефонные разговоры.

Что считается особенно тяжким преступлением? Членство в компартии, поездка в социалистическую страну (даже туристом), чтение левых газет.

Еще одна крамола — участие в антивоенном движении.

Этот обыкновенный австриец

— Хотите посмотреть, как живет обыкновенный австриец? Тогда милости прошу ко мне. Я зайду за вами, — рокотал в трубке веселый бас.

Ровно в пять Томас Шенфельд ждал меня у «Сейнт Джеймс» — гостиницы, где я остановился. Оказалось, что мы соседи, его дом тоже в южной части Вены. Отсюда минут двадцать ходьбы до Ринга — бульварного кольца, которое сооружено на месте старинного крепостного вала и опоясывает центр города.

Улица Шлофмюлльгассе — в наряде цветущих каштанов. Входим в дом, построенный лет сорок назад. Лифт не работает.

— Уже четверть века на ремонте, — с иронией сообщает Шенфельд.

Поднимаемся на пятый этаж. Дверь открывает худощавая, подвижная женщина. Мариа (Томас зовет ее Миа) проводит меня через небольшую, с добротной, но в то же время скромной мебелью комнату и приглашает к столу.

— Рекомендую пирожки. Их готовила мама Томаса, она прекрасная кулинарка, несмотря на свои девяносто два года, — хлопочет Мариа.

Если бы не немецкий язык, я бы, пожалуй, решил, что нахожусь дома — так широко, радушно не часто принимают гостей на Западе.

Впрочем, Шенфельдам известно русское хлебосольство, они бывали у нас и с удовольствием рассказывают о поездках в СССР.

Я немало слышал о Шенфельде, видном ученом, профессоре химии. Но у него есть еще одно призвание.

Когда в 30-е годы фашисты захватили в Австрии власть, отец Томаса выступил против них. Его арестовали. И на место отца встал пятнадцатилетний сын. Он и другие члены молодежной подпольной группы расклеивали листовки, организовывали диверсии.

Мариа не только внешне похожа на мужа, судьбы их тоже одна к одной. Ее родители были антифашистами и погибли в концентрационном лагере. В годы войны она также входила в подпольный отряд.

Как раз в районе Виден, где живут Мариа и Томас, находится штаб-квартира национал-демократической партии — крупнейшей неофашистской группировки в Австрии. Я видел штаб-квартиру НДП — дом 74/2 на улице Принц Ойгенштрассе. Видел плакат на стене здания: «Не верьте коммунистам!» Видел и тех, кто заходил туда: сплошь мужчины разного возраста — от безусых юнцов до дряхлых развалин, несомненно бывших гитлеровцев.

Бронзовый советский солдат на площади Шварценбергплац в Вене

Уже несколько лет Мариа и Томас — в числе руководителей Антифашистского комитета Видена. Участвуют они и в работе Австрийского совета мира. Томас был в сорок пятом у истоков создания этого совета, а теперь заместитель председателя. Дел невпроворот, — Западная Европа, включая Австрию, охвачена антивоенным движением.

И еще как охвачена! Президент США, не выдержав, поднял руки к небу и воскликнул трагическим голосом: «Боже, они сошли с ума на пацифизме!» Недовольство Рейгана легко понять, а вот удивление его отдает театральщиной — сказывается прежняя голливудская профессия. Ведь пацифизм, который президент изображает как тяжелейшую болезнь, охватившую Старый Свет, поднялся на такую высоту не без стараний самих Соединенных Штатов: именно они решили с конца восемьдесят третьего года размещать свои ядерные ракеты в Западной Европе, и это вывело на улицы миллионы возмущенных людей.

Некоторые газеты и радиоголоса попытались, правда, все переиначить: мол, голос поднимают не западные европейцы, а… Москва. Французская «Орор» высказалась следующим образом: «Девятый вал подрывной деятельности Кремля накрыл пацифистов».

Подобными пассажами дело не ограничилось. Налицо «дифференцированный подход». Если ты военный — тебя зачисляют в предатели, если верующий — доказывают, будто твои заявления противоречат религиозным принципам, если член социал-демократической партии — объявляют оппортунистом, ведь ты встал в одну колонну с коммунистами.

Ну а с «зачинщиками беспорядков» вообще все ясно, они — платные агенты Кремля.

Впервые эту пластинку прокрутили в лондонской палате лордов. Обычно во время заседаний почтенные депутаты дремлют на диванах. Но когда однажды был поднят вопрос о «поддержке Москвой антивоенного движения», лорды очнулись от летаргии. Они стали вскакивать с мест, размахивать руками, кричать. Казалось, депутаты вот-вот сбросят свои одеяния и пойдут врукопашную против пацифистов.

До рукопашной дело не дошло, однако потоки грязи на нашу страну были вылиты. Впрочем, лордам это разрешается, согласно английскому законодательству их нельзя привлечь к суду за клевету.

«Утка» быстро перелетела Ла-Манш. И вот на берегах Сены появился фильм ужасов. В нем нет Дракулы или Франкенштейна, на смену вампирам пришли… красные. Их полчища вторгаются в Западную Европу (эти жуткие события происходят в 1985 году) и творят немыслимые злодеяния. Франция, в отличие от своих соседей, оказывает сопротивление ордам с Востока. Из Парижа в Вашингтон спешит делегация, чтобы обсудить совместную стратегию обороны. Но в аэропорту ее встречают сто тысяч пацифистов. Ими командуют, естественно, агенты Москвы. Пацифисты, скрежеща зубами от ярости, набрасываются на делегацию…

Однако ложь, как известно, не в состоянии остановить ход времени. Я был на самой грандиозной в истории Австрии демонстрации. Мы с Томасом Шенфельдом слышали в тот день с разных сторон: австрийцам нужны не ракеты и бомбы, а работа, кусок хлеба, крыша над головой.

Да, у Австрии предостаточно проблем, хотя римский папа Павел VI и назвал ее «островом счастливых». Вообще она сложная, многоликая и противоречивая страна. Убедиться в этом нетрудно на примере столицы. Где еще на Западе есть такое созвездие театров, как Венская опера, «Фольксопер», Бургтеатр, и такое количество памятников выдающимся музыкантам (дипломатам, полководцам)! Но этот город искусства, воспетый в музыке Моцарта и Бетховена, в произведениях Стефана Цвейга и Рильке, знакомый нам по фильмам и опереттам, живет непростой трудовой жизнью. Он работает: там и тут дымят трубы заводов. Он старается избежать неурядиц, хотя это не очень получается: растут цены, разоряются все новые фирмы.

Однако в других западных странах небосклон еще мрачнее. Сравнительное благополучие республики объясняется ее широкими международными связями. В том числе с социалистическими государствами.

Одни этим горды, а другие испытывают ярость и злобу. На ком отыграться? И в прессе появляются подстрекательские призывы: «Надо арестовать Шенфельдов, они — шпионы Москвы». Обыватели клюют на эту удочку: перестают здороваться с Томасом и Мариа, бросают им в лицо оскорбления.

И этим дело не ограничивается.

Как-то утром их разбудил звонок в дверь. Томас открыл, на пороге — полицейские. Они предъявили ордер на обыск и почти два часа рылись в вещах, перетряхивали белье.

— Что вы стараетесь найти? — не выдержала Мариа.

— Вы прячете оружие! — рявкнул полицейский. — Такие, как вы, ждете не дождетесь, чтобы начать в нас палить.

Они, конечно, ничего не нашли. Но, уходя, пообещали:

— Мы еще до вас доберемся.

Спустя неделю Шенфельда вызвал к себе ректор университета. Он долго рассуждал о том, с каким уважением администрация относится к профессору и его заслугам, а потом произнес:

— Однако сейчас из-за острой нехватки средств нам придется произвести сокращение штатов. Кое-кто в администрации настаивает, чтобы мы избавились от вас. Мотивируют это вашими политическими взглядами. Я, честно признаться, нахожусь под сильным нажимом.

— Решайте так, как сочтете нужным, — ответил Томас. — Учтите лишь одно: я не продаюсь.

— Думаю, что обе эти беседы были спланированы заранее, — говорит мне Шенфельд.

Уволить видного профессора не решились. Но однажды в университетском дворе его избили. Через час раздался телефонный звонок. Мариа сняла трубку и услышала: «Теперь очередь за тобой».

Тем не менее они не изменили своим убеждениям. Знаете, куда мы первым делом направились, когда Томас и Мариа предложили мне посмотреть Вену? Нет, не к дворцу Хофбург, который семь столетий Принадлежал династии Габсбургов, а ныне — музей и одновременно резиденция президента Австрийской Республики. И не к другому дворцу — Шенбрунн. И не в великолепный парк Бельведер, метрах в ста от дома Шенфельдов.

Томас и Мариа привезли меня на Шварценбергплац. На площади в окружении стройных серебристых елей стоит русский парень в солдатской каске, с автоматом на груди. В его руке древко нашего знамени. Он смотрит на город с высоты своего постамента, на котором высечены имена павших в апреле сорок пятого.

Вена первой из европейских столиц попала в фашистское рабство. Семь лет гитлеровцы терзали ее, как и всю страну. Шестого апреля сорок пятого года Советская Армия начала штурм Вены. Бои шли днем и ночью, шли за каждый дом.

Бонн. Дом, где родился Бетховен

Пожар охватил собор святого Стефана. Это ажурное готическое сооружение с остроконечными башнями — символ столицы, оно запечатлено чуть ли не на каждой второй картине австрийских художников. Советские солдаты бросились тушить огонь. Кое-кто остался лежать, сраженный вражеской пулей, но собор уцелел. На его стенах и сегодня следы от снарядов. Удалось спасти и парламент — белоснежный, с золотистыми колоннами, построенный в стиле греческих храмов, и Оперу, и ратушу.

Двадцать восемь тысяч советских воинов погибли, освобождая Вену. И Вена благодарна им. У ног бронзового солдата всегда венки и живые цветы.

— Ваши солдаты отдали жизнь за Австрию, за наш город, и мы не забываем о них, — твердо говорит Томас. — Мы сделаем все, чтобы вокруг собора святого Стефана больше никогда не гремели выстрелы.

Перебираю в памяти встречи, листаю блокноты. Скольких людей сажают под полицейский «колпак», запугивают, шантажируют! Но, пожалуй, самое сильное впечатление произвела на меня судьба Клауса Диля, он по сей день стоит перед глазами будто живой.

Смерть возле собора

Площадь Мюнстерплац залита огнями. Здесь — крупнейшие магазины Бонна: «Херти», «Кауфхоф», «Лефферс». Сейчас вечер, они закрыты, но народа все равно немало.

В основном это туристы. Они толпятся возле памятника Бетховену, а затем, свернув в переулок, заходят в дом, где 17 декабря 1770 года в жалкой каморке на втором этаже родился великий композитор и где по сей день звучит его рояль и регулярно проходят музыкальные фестивали. Многие заглядывают в Мюнстер — главную католическую церковь Бонна (отсюда и название площади). Ее колокола звонили как раз в тот момент, когда мы пересекали площадь.

— Я покажу вам одно место. Приезжая в Бонн, мы с Клаусом всегда там бывали, — говорит Эмма.

Минуем площадь Цветов. Днем она выглядела по-другому — вся в тюльпанах, розах, гвоздиках, которые здесь продавали. Не видно уже и уличного шарманщика. Нет и четвероногих артистов цирка — лошадей, пони, осликов, к ним были привязаны таблички: «Зверь голодает, помогите ему» — и корзинки, в которые прохожие бросали монеты.

— Как-то мы оказались здесь у огромной клетки со львами и медведями. Клаус нарисовал их, — Эмма улыбается своим воспоминаниям. А через несколько секунд показывает на кондитерскую «Мюллер-Лангхардт»:

— Мы пришли. Тут готовят превосходный кофе.

Это моя вторая встреча с Эммой, первая была четыре года назад, сразу после смерти Клауса.

Но вначале я увидел его самого. Тогда, правда, я еще не знал, кто этот мужчина, сидящий возле Кёльнского собора на раскладном стуле. На груди висела картонная табличка, на которой черным фломастером было выведено: «За одну минуту я сделаю ваш портрет. Цена всего 8 марок». Возле него лежали холсты, кисти, краски. А в руке он держал кружку — массивную, несколько аляповато разрисованную, из похожей мы пили пиво в «Zum Egerländer».

Я остановился. Что поразило меня? Выражение лица. Вернее, глаза. Они смотрели в никуда и были совершенно пустыми, будто незрячими.

Я достал фотоаппарат. Но тут меня позвали: билеты куплены, надо идти в собор. «Потом сниму», — подумал я.

Разве могло мне прийти в голову, что это окажется невозможным?!

Я поднимался и поднимался по крутым каменным ступеням, которым не было конца. Пятьсот девять ступенек, пятьсот девять поворотов на каменном штопоре! А потом еще полторы сотни ступеней железной лестницы.

Однако, добравшись до верха, я сразу забыл о тяготах восхождения. С высоты ста метров Кёльн как на ладони. Величественно струятся внизу воды Рейна.

Рядом кто-то читает вслух Гейне:

В волнах прекрасных Рейна,

Как в зеркале, видит взор

Венец чудесный Кёльна,

Великий дивный собор.

Слева на собор нацелен мост Гогенцоллернов, чуть правее — пузатая крыша Центрального вокзала. Дальше островерхие дома, словно перенесенные из средневековья (впрочем, эту часть города действительно реставрировали), путаница расползающихся железнодорожных путей, кирпичный массив Кёльнской торговой выставки, небоскреб «Люфтханзы».

Арку отсюда не разглядишь, но я знаю, что она вон там, в центре города. Камни сточены, вылизаны временем. Однако если хорошо присмотреться, можно различить латинские буквы ОСАА. Расшифровываются они следующим образом: Колония Клавдия Агриппы. Этот римлянин стоял у колыбели города незадолго до наступления нашей эры.

В 1200 году вокруг Кёльна возвели стену — самое мощное укрепление в тогдашней Европе. Кёльн XIII века был куда больше Парижа и Лондона!

Сейчас он тоже не мал, особенно по западноевропейским масштабам — миллион триста тысяч жителей, третий в ФРГ после Мюнхена и Гамбурга. А если прибавить туристов и посетителей всевозможных выставок, то цифра окажется весьма впечатляющей.

Чем же привлекает город гостей?

Кого — богатой культурой, здесь превосходный оперный театр, почти тридцати картинных галерей, восемь музеев.

Кого — возможностью купить что душе угодно. В городе изготовляют и продают автомобили, станки, точные приборы, прекрасную косметику и духи (по всей Европе неоновые саженные цифры рекламируют «кёльнскую воду» — одеколон № 4811).

Кого — своеобразным колоритом. Он выражается в обычаях, диалекте, складе жизни, у самих горожан процветает лозунг: «Kölsch arbeiten — Kölsch leben» (по-кёльнски работать, по-кёльнски жить)…

Кроме всего прочего, в Кёльне — университет, резиденция епископа, один из крупнейших аэропортов Запада.

Но главное, что никого не оставляет равнодушным, — собор, тот самый, на котором я сейчас нахожусь. По сравнению с ним все вокруг: от Дома Диониса с мозаикой, созданной две тысячи лет тому назад, до шедевра современной архитектуры — стальной стрелы моста через Рейн — кажется бренным, незначительным.

Он, огромный, немного сумрачный, господствует над Кёльном.

Наглядевшись на город, я стал спускаться. Остановился возле «Петера» — самого большого из действующих в мире колоколов. Потом любовался витринами и фресками, задавал вопросы служителю в красной сутане (оказывается, строительство здания началось в 1248 году, затем было приостановлено на целых шесть столетий, в XIX веке продолжено и, наконец, в 1880 году завершено), покупал проспекты о соборе. В самом низу снова восхищенно осмотрелся по сторонам. Есть музыка звуков. Есть музыка красок. А это — музыка линий. Ее нельзя не услышать!

В общем, когда я вышел на площадь, то напрочь забыл о нищем художнике.

Однако тут же вспомнил.

К собору на бешеной скорости подлетела «скорая». Два других санитарных автомобиля уже были здесь. И полицейские машины.

На носилках лежало безжизненное тело. Полицейские поднимали с земли краски, кисти, массивную пивную кружку — в ней звенели металлические монеты.

Уличный художник в Западном Берлине

После того как машины уехали, а любопытные разошлись, я заметил картонную табличку — в суматохе ее отбросили в сторону. С тех пор она хранится у меня.

Кто скончался на площади? Об этом я спросил знакомых журналистов. Они обещали выяснить. И на следующее утро сообщили: Клаус Диль, по профессии художник, умер от разрыва сердца, жену зовут Эмма.

Звоню жене, теперь уже вдове Диля. После каждой фразы она делает длинную паузу, видно, ей трудно говорить:

— Завтра похороны. А через два дня я могу с вами встретиться.

Вдруг ее голос срывается, она с надрывом бросает: «Я, я виновата во всем!» — и в трубке раздаются короткие гудки…

Эмма пришла точно в пять вечера. Стройная, темноволосая, с правильными чертами лица, она выглядела бы гораздо моложе, если бы не морщины, не опухшие веки.

Рассказ этой женщины потряс меня.

Когда они поженились, ей было восемнадцать, Клаусу на шесть лет больше. Эмма гордилась мужем: такой сильный, красивый! И талантливый. Он окончил академию художеств, его картины вызывали восхищение друзей, знакомых. Да что там знакомых, уже и пресса упоминала о Диле — молодом мастере пейзажа.

Утром в жучке «фольксвагена» они отправлялись за город. То в лес, то на реку, то в поле. Клаус рисовал, а Эмма расстилала на земле скатерть и ждала, когда муж проголодается.

Однажды Клаусу позвонили по телефону, и он уехал. Вернулся мрачнее тучи. Двух его товарищей-студентов арестовали. Они стали требовать повышения стипендий, организовали у входа в университет пикеты и в результате угодили за решетку.

— Я добьюсь их освобождения, — горячился Клаус.

— Каким образом? Возьмешься за автомат?

— Нет, за кисть.

В серии карикатур он высмеял администрацию университета. И хотя освобождения студентов это не ускорило, с того дня Клаус принялся самозабвенно рисовать политические плакаты, карикатуры.

Шли месяцы. Многие в ФРГ уже считали Диля своим художником. В то же время «большая пресса» и ведущие издательства больше не интересовались им. Семья стала залезать в долги.

Как-то Эмма не выдержала: «Может быть, ты начнешь зарабатывать?! Нам надо кормить двух сыновей!»

Теперь она с горечью произносит:

— Не могу простить себе этих слов.

Тогда Клаус не стал спорить с женой и устроился на работу. Нет, не художником — репутация была слишком подмочена, а учителем рисования. Правда, школа находилась далеко — километрах в семидесяти от Кёльна, в маленькой деревне, но зато он стал зарабатывать!

Преподавал Клаус месяцев шесть. Затем ему вручили приказ об увольнении, в котором было шесть обвинительных пунктов. В такой-то день, такой-то час Диль якобы распространял коммунистическую газету, в такой-то участвовал в антифашистской демонстрации… Он без труда доказал лживость всех обвинений: в тот день ходил в кино, в другой — к друзьям. Но поскольку истинной причиной увольнения были левые взгляды Клауса — директор школы, спохватившись, решил избавиться от «смутьяна», — то никто и не подумал отменить приказ.

Дальше Эмма не смогла рассказывать, она, как во время нашего телефонного разговора, стала повторять, захлебываясь слезами: «Я, я виновата в его гибели». Договорились, что через неделю-полторы мы созвонимся.

«Везде воспоминания, везде легенды». Так отзывался о Кёльне Герцен. Для меня самым сильным воспоминанием об этом городе стал нищий художник: подумаю о Кёльне — и перед глазами встает Клаус, держащий в руке кружку.

Ассоциации с Дилем вызывало многое из того, с чем я сталкивался на берегах Рейна. В том числе в деревне Фишерхуде. Там висит его плакат: чилийские палачи истязают девушку.

…Несколько скромных деревенских домиков. Возле них — лопаты, грабли, колеса от повозок. Неужели это и есть издательство?

— Оно самое! — отвечает мужчина в кожаной куртке, который встречает гостей. Это Вольф-Дитмар Шток, директор издательства.

Деревня Фишерхуде, — рассказывает он, — с давних пор славилась живописцами. У меня была здесь мастерская. Но художники жили впроголодь — рисовали в реалистической манере, а это было не в почете. Мы решили объединить усилия и переоборудовали мастерскую в издательство.

— Почему вы не перебираетесь в город?

— То, что мы делаем, предназначено для простых людей, поэтому и живем «в глубинке». Кроме того, природа помогает нам, вдохновляет. За три года объем нашей работы увеличился раз в пятнадцать. Мы теперь участвуем и в Московской книжной ярмарке.

Издательство необычно не только своим внешним видом и названием «Ателье им Бауернхауз» («Ателье в крестьянском доме»). По нашим меркам это некий симбиоз Дома культуры, филармонии, филиала общества «Знание» и еще десятка учреждений. Выпускает помимо книг пластинки и открытки, проводит выставки живописи, организует лекции, дискуссии, музыкальные вечера.

Шток знакомит с сотрудниками, с женой — она тоже тут работает. Беседуем на лужайке. Рядом пасутся коровы, бродят лошади. Поют птицы, стрекочут кузнечики. Идиллия? На первый взгляд. Тишина и покой обманчивы.

…Три солидных господина пришли к Штоку вечером.

Начали не спеша, с подчеркнутой вежливостью:

— Нам стало известно, господин Шток, что вы намереваетесь провести выставку картин. И будто бы тема ее — «запрет на профессию».

— Совершенно верно.

— Мы бы не советовали вам этого делать. Подобная выставка может отрицательно сказаться на репутации Фишерхуде.

Долго продолжался разговор. Гости вначале убеждали, потом принялись угрожать. Но Шток стоял на своем.

— Что было дальше? — переспрашивает он. — Ничего хорошего. Нас стали запугивать. И кое-кто из художников не решился выставить картины. Далеко не все приглашенные присутствовали на открытии выставки.

Директор издательства в Фишерхуде

Тем не менее она состоялась, И хотя Шток нажил себе могущественных врагов, в деревню каждый день приезжали люди, чтобы посмотреть картины.

Выставка убедила Штока: надо еще энергичнее добиваться своего. И издательство выпустило книгу «Беруфсфербот» («Запрет на профессию»).

На первых страницах — история. Труды И. Г. Фихте вызвали гнев власть имущих, и в 1799 году философу предложили расстаться с местом профессора Йенского университета. Г. Э. Лессинга не пропустили на должность библиотекаря в Берлине. Братья Гримм раскритиковали конституцию, принятую королем, и их немедленно убрали с государственной службы.

Однако даже при монархии подобных случаев было куда меньше, чем в сегодняшней ФРГ. Листаю книгу. Загадка: «Что общего между Томасом Манном, Рихардом Вагнером, Бертольтом Брехтом, Пабло Пикассо, Генрихом Бёллем?» Ответ: «В Западной Германии их не взяли бы работать учителем».

Рядом карикатура. Мужчина стоит у стола. Клерк, изучающий его досье: «Что я вижу?! 27 марта 1972 года около 9.30 вечера вы беседовали с человеком, шурин которого имеет отца, у которого друг был когда-то коммунистом. И вы хотите попасть на государственную службу?!»

На основании беруфсфербота за воротами учреждений и предприятий оказалось уже больше пяти тысяч человек.

Известный писатель Ганс де Лорен, чтобы прокормить семью, как и Клаус Диль, преподавал в школе, правда не рисование, а литературу. Однажды ему вручили приказ об увольнении. А спустя месяц отправили на скамью подсудимых. За что? За книгу «Охота на ведьм». Уже из заголовка ясно, о чем в ней речь. В книге описываются судьбы друзей и знакомых Лорена, которых преследовали за их убеждения, а также рассказывается об «охотниках».

Факты, использованные в книге, бесспорны. Однако автора обвинили в клевете.

Похожая история произошла с Гансом Петером. Вначале ему указали на дверь (хотя он безупречно работал на почте в Штутгарте тридцать лет), а вскоре предали суду. Вина почтового служащего в том, что он — коммунист. Дополнительное «отягчающее» обстоятельство — ездил туристом в ГДР.

— Это был судебный процесс над моим образом мыслей, — заявил Петер журналистам.

Биржа труда уведомила Петера, что его пособие по безработице составляет еженедельно 9 марок 84 пфеннига. На эти деньги можно купить 3 пачки сигарет и коробок спичек.

Пришло и еще одно уведомление — с прежнего места работы. Требуют вернуть две с лишним тысячи марок, которые якобы «ошибочно насчитаны» Петеру…

Клаус Диль собирался нарисовать серию плакатов о «запретах на профессии», но не нарисовал.

— Почему? — повторяет мои вопросы Эмма. — Попробую объяснить. Если смогу.

Четыре года назад она с трудом разжимала губы, плакала и повторяла: «Все произошло из-за меня». Теперь говорит быстро, но слезы снова и снова наворачиваются на ее глаза. Внешне она тоже изменилась: похудела, появилось много седых волос.

— Клаус обронил однажды, еще до нашей свадьбы: «Если я расстанусь с кистью, значит, я умер». Но после того, как его уволили из школы, он не брался за кисть.

— А вы пытались разубедить его, помочь ему?

— Конечно. Но он все повторял: «Зачем мне что-то рисовать, если мои прежние картины, да и я сам, никому не нужны?» Действительно, никому до нас не было дела. Все, к кому обращался Клаус, разводили руками: помочь не можем. На другую работу тоже не брали. Картин не выставляли.

Однажды Эмма нашла под подушкой у мужа газетную вырезку.

В ней излагалась история Мюллера, жителя Бремена. Его уволили с завода. Каждое утро в шесть — как и прежде — Мюллер вставал, одевался и выходил на улицу. Но шел не на свой завод, а на другие — искал работу. Когда повсюду услышал «нет» отправился на берег реки Везер и утопился.

Подробное описание того, как Мюллер совершил самоубийство, как привязал к бедру двадцатикилограммовый камень, скрутил себе жгутом руки, было подчеркнуто карандашом.

— Я поняла, о чем думал Клаус.

— И что вы сделали?

— Что я могла сделать? Положила заметку обратно под подушку, будто не читала ее. Спустя недели две Клаус был уже окончательно сломлен, совсем пал духом. Вскоре у нас не осталось ни пфеннига. Тогда я снова, во второй раз за эти годы, сказала ему: «Так дальше продолжаться не может». Он опять не стал возражать. Молча взял кисти, краски и ушел. Ушел к собору собирать милостыню. Он был гордый. А тут Диль — нищий! И сердце его не выдержало.

Эмма, пригубив вино, долго молчит. Я показываю мою книгу, в которой рассказывается о них. Показываю и письма читателей. Некоторые адресованы не мне, а Эмме. Например, это, от Михаила Матвеевича Косорукова, рабочего из Горького:

«Уважаемая фрау Диль! Прочитав о вашей семье, мы все — жена, две дочери (одной девятнадцать, а другой семнадцать лет) и я — поняли: вы совершенно не виноваты в случившемся. Виновник — общество, в котором жил ваш муж. Оно не то что не ценит ярких личностей, а боится их и старается от них избавиться всеми правдами и неправдами. Мы сочувствуем Вам и просим: держитесь, не опускайте руки. Попробуйте организовать выставку картин Клауса. Это трудно, но если бы получилось, было бы замечательно. Пусть хоть после его смерти восторжествует справедливость».

Эмма нервно теребит салфетку.

— Передайте им большое спасибо. Но они не правы: я — убийца собственного мужа.

— Это вы не правы. Дело вовсе не в вас.

Она поднимает на меня глаза.

— На днях я прочитал об исследовании ваших кёльнских социологов. Они установили, что среди людей, оставшихся «не у дел», смертность в два раза выше, чем у тех, кто работает. И тяжело болеют безработные в два раза чаще. Выбросьте из головы всякие глупости!

— Не надо меня утешать, — не поддается Эмма.

— Я и не утешаю. Если бы у вас не на словах, а на деле защищали права человека, не было бы ни преступлений фашистов, ни самоубийц, таких, как Клаус. А то привечают, чествуют бездарного недоучку с кастетом в руках и обрекают на нищету одаренного художника! Терроризм молодчиков из гамбургского «Фронта» и история Клауса — в общем-то, две стороны одной медали.

— Может быть. Но очень уж тяжка для меня эта медаль… — Эмма грустно усмехается.

Вышла газета коммунистов «Унзере цайт»

Чтобы отвлечь ее, предлагаю пройтись. Покидаем кафе и минут через десять оказываемся на Аденауэраллее. Здесь мало людей. Столица ФРГ вообще раза в четыре меньше Кёльна и раз в шесть — Гамбурга, ее население не превышает трехсот тысяч, а вечерняя жизнь практически разворачивается на одном пятачке — в старой части города. Бонн не зря окрестили «главной деревней страны». Иногда шутят еще злее: «По своим размерам Бонн вдвое меньше центрального кладбища в Чикаго, зато вдвое мертвее его».

Эмма молчит, она целиком занята своими мыслями. Когда мы подходим к фонарю, останавливается и достает из сумки фотографии: вот Клаус у своей новой картины, вот их свадьба…

Вскоре мы простились. С тех пор я больше не видел эту женщину. Но часто вспоминаю нашу последнюю встречу. Удалось ли хоть в какой-то степени успокоить Эмму?

Возможно, в трудный момент она вела себя не идеально. Тем не менее двух мнений быть не может: конечно же, не Эмма — убийца Диля. Да, Клауса убили, хотя в него не стреляли из пистолета, не ударяли ножом. Его убивали долго и изощренно, применяя различные приемы психологического террора: «заговор молчания», угрозы, увольнение. И наступил трагический финал.

Кто знает, если бы Диль не впал в полное отчаяние, продолжал бороться, может быть, однажды и раздался бы выстрел. Ведь такое случается, когда моральное воздействие не срабатывает.

«Я люблю смех…»

— Всем выходить с поднятыми руками! Сопротивление бесполезно! Всем выходить! — выкрикивал в мегафон мужской голос.

Лилиан в испуге вскочила и бросилась на балкон. Сна не осталось ни в одном глазу.

Весь квартал оцеплен полицейскими. Одни стоят на коленях, прицеливаясь из автоматов, другие расположились на крышах домов, третьи скрываются за деревьями и кустами. Они не спускают взглядов с соседнего здания.

— Что хотят от Смитов? — удивилась Лилиан.

— Не понимаю. Они честные люди, — пожала плечами мать.

Внизу на улице события развивались как в детективном фильме.

Дверь дома раскрылась, с поднятыми руками стали выходить насмерть перепуганные чернокожие. Полицейские бросались на каждого и — уже в наручниках — вели к автомобилю.

Последней появилась женщина — высокая, лет тридцати. К ней ринулись сразу четверо, прижали к стене дома, стали выкручивать руки. Негритянка попыталась оттолкнуть одного из нападавших, и тогда полицейский, выхватив револьвер, приставил к ее виску. Еще миг — и раздастся выстрел.

В эту секунду щелкнул замок наручников.

И вот машины понеслись прочь.

Какая там школа — одиннадцатилетнюю Лилиан била нервная дрожь, она рыдала. Тщетно ее пытались успокоить родители, хотя им самим было не по себе.

Вечером по телевидению передавали последние известия. Как обычно — сплошь об убийствах, грабежах, изнасилованиях. Потом диктор сообщил:

— Сегодня на улице Хэмптон-роуд в Гарден-сити, городе неподалеку от Нью-Йорка, арестована опасная террористка Ассата Шакур, совершившая два года назад побег из тюрьмы. В ее задержании участвовали тридцать четыре полицейских и двадцать пять сотрудников специальных сил по «борьбе с терроризмом». Почти сутки они находились в засаде, дожидаясь удобного момента для начала операции, и провели ее слаженно и смело.

На следующий день информация была гораздо короче: полицейские схватили не Шакур, а похожую на нее негритянку, дальнюю родственницу семьи Смитов.

Террористка по-прежнему на свободе, она представляет угрозу для каждого из нас, — сказал диктор. Он показал фотографию и объявил: тот, кто поможет задержать женщину, получит пять тысяч долларов.

Щедрый «гонорар»! Почему же Ассату Шакур оценивают так высоко?

Она родилась в 1947 году в Северной Каролине. Много мрачных рекордов у этого штата. И по числу тюрем — их около восьмидесяти. И по количеству «цветных» заключенных: из каждых десяти арестованных шесть негры или индейцы, хотя восемьдесят процентов жителей штата — белые. И по активности ку-клукс-клана, он там поистине всемогущ.

Ассате было семь лет, когда она впервые пошла в библиотеку. Ее с матерью даже на порог не пустили. Вход только для белых.

В тот день девочка впервые почувствовала, что она — «человек второго сорта».

Потом она это чувствовала постоянно: и в Северной Каролине, и в Нью-Йорке, куда переехала их семья.

С детства Ассата писала стихи — талантливые, но почти всегда грустные: о том, как «продажна правда в руках богачей», как «оскорбляют людей словом, будто плетью».

Она продолжала писать стихи в Манхэттенском колледже, где училась на факультете истории и социальных наук, и в школе негритянского гетто Нью-Йорка — Гарлеме, где, пойдя по стопам матери, работала учительницей. В Гарлеме Шакур стала защищать права негров.

Тогда, с конца 60-х годов, ее принялись травить — теми же методами, что по другую сторону океана. Ассату оскорбляли по телефону и в письмах. «Солидные» издания отказывались печатать ее стихи. За ней по пятам ходили ищейки из полиции. Директору школы, где она преподавала, недвусмысленно объяснили: в твоих интересах избавиться от «бунтовщицы», и ей пришлось уйти с работы.

Потом Ассату решили упрятать подальше. Тем паче что удачно провернули операцию с Анджелой Дэвис. В шестьдесят девятом году Дэвис, негритянскую коммунистку, уволили из Калифорнийского университета, где она преподавала философию. На следующий год арестовали и бросили в одиночную камеру. Обвинения одно хлеще другого: убийство, похищение людей, антиправительственный заговор… Ей грозила смертная казнь.

Тогда ФБР еще не знало, что дело Дэвис провалится (жюри присяжных признает несостоятельность всех обвинений), и повело новую охоту — на Ассату. «Шакур — преступница такого же калибра, как Дэвис», — указывалось в меморандуме полицейского комиссара Нью-Йорка.

Поэтесса скрывалась, переезжала из города в город. Тем не менее в 1973 году полицейские обнаружили ее. Они открыли огонь по машине, в которой ехала Шакур. Ассату тяжело ранили, а один из ее спутников погиб.

В тюрьме Ассата продолжала писать. Стихотворение «Что остается» удалось переправить на волю:

Если ты уже слышал,

как кричит тишина,

Если ты уже понял,

что снаружи тюрьму

окружает тюрьма.

Что тебе остается?

Полная безысходность? Нет.

Я люблю смех и тех,

кто, теряя, обретает.

Я свободу люблю и детей.

Да послужит любовь

мне мечом,

Правда —

стрелкою компаса!

Я найду, что осталось!

Террористка — а любит детей и смех! Преступница — а считает стрелкой компаса правду!

Между тем Шакур обвинили в убийстве полицейского. Эту версию распространили по Америке: вот, мол, до чего доводит крамола в мыслях — Ассата, начав со стихов, кончила убийством!

Ее держали в подземном каземате, без света и воздуха, запрещали выходить даже в коридор. А в 1977 году, несмотря на неоспоримые доказательства невиновности, приговорили к пожизненному заключению.

— У Шакур не было шансов на справедливый суд, — прокомментировал итоги процесса защищавший ее адвокат У. Канстлер.

Ассату отправили в тюрьму строгого режима в Клинтон, что в штате Нью-Джерси.

Типичная для Соединенных Штатов история. Мумиа абу Джамел написал серию репортажей о бедняках Филадельфии, и полицейские, ворвавшись в его квартиру, выстрелили в журналиста. В тюремной больнице его жестоко пытали. А спустя полгода посадили на скамью подсудимых за… убийство полицейского. Да, версия та же, что в деле Ассаты, — «блюстители законности» не отличаются изобретательностью!

…Шарлей Митчелл и ее муж Майкл Уэлч ехали в Нью-Йорк. На остановке в Гейнсвилле в их купе появились сотрудники железнодорожной полиции. Не говоря ни слова, они надели на Шарлей и Майкла наручники, ссадили с поезда и увезли в городскую тюрьму. Вскоре над супругами начался процесс, они якобы нарушили общественный порядок и сопротивлялись полицейским при аресте. Остается добавить, что Шарлей — исполнительный секретарь Национального союза борьбы против расовых и политических репрессий, а ее муж — активист этого союза.

С тюрьмой все чаще «конкурирует» психиатрическая больница. В такое заведение попал Бенджамин Чейвис. Его — совершенно здорового человека — держали в смирительной рубашке. Выбравшись на свободу, Чейвис рассказал: «Заключенных подвергают пыткам электрическим током. Специально для искусственного воздействия на поведение человека построена тюрьма в Батенере. Это новейшая тюрьма. Там экспериментируют над мужчинами, женщинами, малолетними».

По сообщениям печати, секретная служба ежегодно отправляет в психиатрические больницы около трехсот человек, которые критикуют американские порядки. В лечебницах «невменяемых» усмиряют с помощью наркотиков. Особенно действенным считается препарат из марихуаны: узник принимает его два-три дня и становится тише воды и ниже травы.

Наркотиками дело не ограничивается, ведь на берегах Потомака мыслят в «гигантских масштабах». Профессор психиатрии из Мичиганского университета Джеймс Макконел пророчит: «Недалек день, когда мы, комбинируя наркотики с гипнотическим мозговым давлением и манипулируя угрозами наказания и посулами поощрения, добьемся абсолютного контроля над поведением любого человека».

Ну а пока этот вожделенный день еще не наступил, «абсолютного контроля» стремятся достигнуть с помощью… пули.

Мартин Лютер Кинг. Кто не слышал этого имени? Кто не знает о гибели этого человека? Но гораздо меньше известно о предшествовавших ей событиях.

«Зорро» — такое кодовое название носила специальная «антикинговская группа». Ее создали в конце 50-х годов по личному указанию директора ФБР Э. Гувера. Она следила за Кингом, внедряла своих агентов в ряды его помощников.

В этих делах ФБР — дока. В нашей книге говорилось о «колпаке», которым накрывают итальянцев, но в Соединенных Штатах он еще вместительней. Тайная полиция превратилась в могучую индустрию. Электронная память компьютеров ФБР и ЦРУ вмещает информацию о многих миллионах людей: и уже зачисленных в инакомыслящие, и пока лишь «подозрительных элементах».

Машины машинами, а шпики тоже не остаются без дел. Их у спецслужб огромная армия — около 150 тысяч, не считая частных детективов. Есть еще и платные осведомители.

Вот какое письмо напечатала «Фри фор олл», газета университета в Мадисоне. Его автор — осведомитель ФБР, решивший порвать с прошлым, — писал:

«Мои донесения касались главным образом различных групп в университете. Я сообщал об их планах, деятельности, мотивах… Я печатал донесения на машинке, условливался по телефону о встрече и в указанном месте передавал их из рук в руки. Делал я это за деньги. Я получал около 600 долларов в месяц. Чеков я не видел — деньги переводились на мой счет в банке. Я копил, чтобы купить ферму. Я также смог купить новый автомобиль, пожертвовал сто долларов на газету, в которой сотрудничал, и немного проиграл друзьям в карты…»

Кинг считался особенно неблагонадежной личностью. Потому группа «Зорро» разработала план его дискредитации. План состоял из 21 пункта. Шекспировский Яго по коварству и лицемерию в подметки не годится американским джеймсам бондам! Один пример. В ФБР скопилось множество пленок с подслушанными беседами Кинга. Их смонтировали с записями его официальных выступлений — и появилась магнитофонная лента, в которой из уст Кинга будто бы явствовало, что он предатель негров и чуть ли не агент ФБР.

Кинга арестовывали свыше 120 (!) раз. А число допросов и пыток вообще не сосчитаешь. Тем не менее он продолжал борьбу. И 4 апреля 1968 года раздался выстрел, оборвавший его жизнь…

Но нет предела лицемерию. Поставив насилие на широкую ногу, Соединенные Штаты сами же кричат: «Помогите! Убивают!» Пример подал президент Р. Рейган — сделав террор орудием своей внешней политики, призвал к борьбе против… террористов и Москвы, которая их якобы поддерживает.

Для пущей убедительности делались экскурсы в историю, — мол, терроризм пошел из России.

Что ж, заглянем в исторические справочники. Латинский корень слова «террор» очевиден — terror, что означает «ужас». Именно в Древнем Риме появился и расцвел террор. Сколько страха наводила на окружающих ухмылка диктатора Суллы, «кровожадного аристократа», как охарактеризовал его римский историк Тацит! При Сулле погибло почти пять тысяч римских граждан, он истребил целые племена, в том числе самнитов, этрусков.

В Вечном городе убийство было профессией, этим занимались специальные палачи, в награду они получали часть имущества жертв.

Император Нерон расправился не только со своей матерью, братом и двумя женами. «Тюрьмы уже переполнились, в них не хватало мест, а вели все новых арестантов. Помимо профессиональных доносчиков действовали рабы и вольноотпущенники, иной раз выдававшие господ из-за пощечины, полученной от них десять лет назад. Город оцепенел в страхе. Средь бела дня дома погружались в ночное безмолвие. Не решались говорить в комнате даже при запертых дверях: у стен были уши». Так описывал Рим венгерский писатель Дежё Костолани в романе «Нерон, кровавый поэт».

Что было в следующие века? Ночь святого Варфоломея. Прерывистое пламя мушкетных выстрелов, лязганье шпаг, белые кресты на домах гугенотов, стоны умирающих. С тех пор эта ночь — символ массовой резни. А подобных ночей, да и дней в истории не только Франции, но и Англии, Италии, Испании, Германии, Соединенных Штатов предостаточно. Пылали костры инквизиций, опускалась и поднималась гильотина, гибли такие люди, как Авраам Линкольн[22]…

Владимир Ильич Ленин решительно отвергал террор, который, по его словам, дезорганизует «не правительственные, а революционные силы». Мы и сейчас убеждены, что это — беда человечества.

Люди мира знают нашу позицию. Они понимают, что «кровавую руку Москвы» обнаруживают как раз там, где букет терроризма поливают из американских леек. Причем поливают все усерднее, ведь с каждым годом становится труднее и труднее насаждать американские идеалы.

А насаждать стараются. Рейган отправился в небывалый за тридцать с лишним лет «крестовый поход» против Востока: все выше громоздятся пирамиды вооружений, все быстрее крутятся колеса военной машины. Разумными доводами такой курс не объяснишь, а вот если американцев охватят ненависть, подозрительность, военный ажиотаж…

В результате идеологическую борьбу, которая, в общем-то, в наш век неизбежна, окончательно подменили «психологической войной». И более того: тон в ней все активнее задает сам президент, в крайнем случае — его ближайшие помощники.

Одновременно с не меньшим рвением «очищают» нацию от опасных мыслей и взглядов. Будто воскрес пресловутый Маккарти, тот самый сенатор, которому в 40-е годы повсюду мерещились «красные»! Однако если Маккарти появился на политической арене якобы не случайно, то его дело возрождали последовательно и целеустремленно. Не возникает ли в США диктатура фашистского толка? — стали с тревогой спрашивать американцы.

Но даже большая дубинка не помогает. Ассата Шакур в ноябре 1979-го бежала из тюрьмы. Бежала из-под носа десятков охранников и полицейских, преодолев двенадцатиметровую стену, через которую проходит ток высокого напряжения. Как она все это сделала, остается тайной.

ФБР было тут же поднято на ноги, фотографии миловидной девушки направили во все отделения охранки, в нее приказали стрелять без предупреждения.

Вооруженные до зубов «блюстители порядка» врывались в дома негров Нью-Йорка и Филадельфии, Лос-Анджелеса и Чикаго. Они обыскивали, допрашивали. Зачем? Якобы искали Шакур. А в действительности, по словам председателя нью-йоркского отделения Компартии США Дж. Тайнера, «правительство с помощью ФБР развернуло полицейскую травлю негров, чтобы запугать их».

Ассату, ненавидящую насилие, изображали как «лидера террористов». «Доказательства» находили с легкостью необыкновенной. Бронированная машина перевозила деньги из одного банка в другой. На автомобиль напали грабители и, захватив мешки с банкнотами, скрылись. «Нью-Йорк таймс» объявила, что в налете участвовала Шакур.

Снова налицо слияние физического и психологического террора. Делалось все, чтобы не только поймать Ассату, но и настроить людей против нее.

И каков же результат?

Полиция обнаруживала следы Ассаты то в Гарлеме, то в горах Пенсильвании, то на западном побережье Калифорнии, но лишь следы — американцы помогали ей скрываться.

А голос Ассаты продолжал разноситься по Соединенным Штатам. В калифорнийском журнале «Арм зе спирит» появилась ее статья, в которой говорилось: «Американская охранка в нарушение всех конституционных норм, прибегая к самым грязным методам, подавляет в стране инакомыслие».

Вроде бы уже очевидно, каким образом убивают без выстрелов? Да, очевидно, однако в стороне осталось, пожалуй, главное орудие расстрела.

Яд в яркой упаковке

Это имя я увидел, едва пересек границу между Восточным и Западным Берлином — небоскреб из бетона и стекла увенчивают многометровые буквы: «Издательство Акселя Шпрингера».

Уже здесь, делая первые шаги по западноберлинской земле, понимаешь, что представляет собой Шпрингер. Ясно, что он сказочно богат — иначе не отгрохаешь такой домина (позже я узнал, что строительство издательства обошлось в сто миллионов марок) и рекламу такую не выдашь, — вот она, на весь фасад соседнего здания: «Уже прочитали «Бильд»?»

Вот он — указатель возле концерна Шпрингера

Ясно и другое — воззрения главы концерна. На углу Кохштрассе, возле издательства, вывешен указатель: «До Кенигсберга в Пруссии 590 километров, Данцига — 470 километров, Бреслау — 330 километров». Как известно, есть Калининград в Советском Союзе, а не Кенигсберг в Пруссии, Гданьск, а не Данциг, Вроцлав, а не Бреслау…

Спустя сорок лет после окончания войны Шпрингер по-прежнему не признает ее итогов. Рассказывают, что, услышав название «ГДР», Аксель — холеный, в сверкающей белизной рубашке, любитель гольфа и верховой езды — сразу забывает о своих изысканных манерах и принимается площадно ругаться.

Но Аксель далеко не все отвергает.

Израильские солдаты напали на Ливан. И что же публикует «Вельт»? Снимки жертв? Взорванные дома? На фотографии — бравые молодцы с шестиконечными звездами на куртках, у них вид победителей.

Шпрингер — израильский службист номер один на берегах Рейна. Если верить ему, все, что делает Тель-Авив, «справедливо» и «богоугодно»: захват чужих земель, убийство палестинцев, бомбардировки Бейрута, пытки в застенках.

В ответ израильтяне засыпают Акселя «милостями»: он — почетный доктор, почетный гражданин и прочее, и прочее. В общем, дружба и даже любовь связывает их с махровым антисемитом.

Да, антисемитом, — в прошлом Шпрингер верой и правдой служил гитлеровцам. Не случайно на вопрос: «Кто вас преследовал при нацизме?» — магнат прессы ответил: «Только женщины». Что касается женщин, они — его слабость (Аксель разводился раз пять, остряки уверяют, что поэтому он такой худой — спасаясь от брошенных супруг, жир не нагуляешь!). Однако важнее в его ответе первое слово. Фашисты действительно его не преследовали, наоборот: при них он выпускал газету, возглавлял издательство. Именно тогда начался путь к короне будущего «газетного короля».

Теплые чувства питает Шпрингер и к предателям из социалистических стран. Мало того, что поет им «аллилуйю» на страницах своих изданий, но и самолично принимает, устраивает в их честь обеды. А те и рады стараться, выступая с сочинениями, посвященными Акселю Шпрингеру — «покровителю борцов за свободу».

Каких борцов? Которые «сражаются против тоталитарных режимов» в СССР, ГДР и Польше.

Эти страны — главные враги Шпрингера. И воюет он против них не одним лишь печатным словом. В Западном Берлине до сих пор не забыли, что от здания концерна на Кохштрассе в столицу ГДР был прорыт туннель, по которому переправлялись диверсанты. Они убивали мирных жителей, а «Бильд» превозносила их как героев.

И сейчас фабрика «черной пропаганды» связана со спецслужбами. Они сообща помогали польским контрреволюционерам деньгами и даже оружием.

«Аксель Шпрингер торгует «холодной войной», но если бы это зависело от него одного, он бы уже, пожалуй, торговал и «горячей войной», — писал швейцарский еженедельник «Цюрхер вохе».

Торговля эта идет в огромных масштабах. В самом большом на европейском континенте концерне работает около двенадцати тысяч человек, из его типографии выходит почти 90 (!) процентов тиража газет, издающихся в ФРГ и Западном Берлине. В руках Шпрингера — крупнейшая газета страны «Бильд» (ее тираж превышает четыре миллиона), «Вельт», «Берлинер моргенпост», журнал «Хер цу».

…В гостинице «Швайцерхоф», где я остановился, существует традиция: вместе с завтраком предлагают сегодняшнюю газету. Взяв ее, я подумал: не так-то просто прочитать — в «Берлинер моргенпост» 80 страниц. (Правда, сегодня воскресенье, а в этот день газеты особенно «солидны» и особенно напичканы рекламой.)

Итак, открываю «Берлинер моргенпост». С первой полосы смотрят две девушки. Они норвежки, приехали в Западный Берлин на уик-энд. Вечером отправились в кафе. Там к ним подсели двое мужчин — темноволосые, смуглые. Около двенадцати все поднялись и ушли. А спустя сутки обнаружили тело девятнадцатилетней Кармен. На следующее утро нашли ее подругу — Элин тоже была убита.

В предыдущие дни я не раз читал об убийстве норвежских девушек, оно стало в Западном Берлине сенсацией номер один. Но шпрингеровская газета внесла «достойную» лепту в сию историю — подробнее всех описала, как изнасиловали Элин, как потом переехали ее автомобилем, а затем перерезали горло… «Берлинер моргенпост» параллельно с полицией взялась за поиски преступников, которые, правда, не дали результатов.

Репортажи с множеством снимков посвящены и другому преступлению — взрыву в здании «Америка хауз» на Харденбергштрассе. Такая же бомба за полчаса до этого взорвалась в кафе «Летучая мышь». Кто и почему подложил бомбы? Неизвестно. Не обнаружили и тех, кто в тот же день устроил пожары в здании сената, в Немецком банке, на строительной площадке неподалеку от центра города… Если добавить ограбления квартир, избиения прохожих, драки, то можно себе представить, сколько «благодатных» тем оказалось в воскресенье у прессы Шпрингера.

Получается, по немецкому выражению, «чертово колесо»: рост преступности дает пищу для газет, а они, на глазах миллионов с восторгом «прожевывая» ее, разжигают аппетит террористов.

Крутится и еще одно «чертово колесо». Играя на низменных инстинктах, Шпрингер увеличивает тиражи своих изданий, а в результате все больше людей попадает под их влияние, в свою очередь содействуя процветанию концерна на Кохштрассе.

С теми же, кто пытается остановить эти «колеса», Шпрингер, пожалуй, еще беспощаднее, чем его коллеги из Би-Би-Си, о которых шла речь в первой части книги.

Однажды Эрих Куби в компании знакомых пошутил, что «Бильд» делает читателя «глупым, как курица, и кровожадным, как волк». Эти слова передали Акселю. И Куби оказался на улице. Ему уже ничто не помогло. Ни забастовка журналистов из других газет, требующих вернуть их товарища на работу. Ни то, что он талантливый публицист, автор книг и фильмов (советские зрители знают его картину «Девица Роз Мари»).

Однако не каждый орешек по зубам магнату.

…Гюнтер Вальраф пишет репортажи о «закрытых зонах»: банках, бундесвере, штаб-квартирах фашистов, империях Круппа, Хенкеля, Флика. Из тюрьмы в Афинах, куда его бросили греческие «черные полковники», он тайком переправил на волю показания соседей по камере — коммунистов. Выдав себя за ультраправого, встретился с главарем португальских путчистов генералом Спинолой, и вскоре появилась книга «Португалия: как был раскрыт заговор», которую Константин Симонов отнес к «самым блестящим публицистическим произведениям последнего десятилетия».

Четыре месяца Вальраф работал репортером в «Бильд». Когда собрал достаточно информации, начал «выстреливать» книги и фильмы. Именно «выстреливать» — он торопился, понимая, что его противник может пойти на все.

Шпрингер действительно не сидел сложа руки. Затеял судебный процесс против Вальрафа, настаивая на запрещении его книг. Добился того, что телевидение не показало ленту «Информация из тыла». Организовал слежку за Гюнтером, прослушивал его телефон. Разыскивал типографию, где печатались книги, чтобы силой захватить гранки.

Однажды подожгли дом писателя, сгорели все его бумаги — сотни толстых папок, пронумерованных и расставленных в строгом порядке, бесценное сокровище Гюнтера». В другой раз взорвался его автомобиль, лишь по счастливой случайности никто не пострадал. Что полиция? И не думала вмешиваться.

Это был «кнут». Был и «пряник»: люди Шпрингера пытались подкупить Вальрафа, переманить на свою сторону.

Тем не менее книги выходили и продолжают выходить сотнями тысяч экземпляров. Из них явствует, как пишет Вальраф, что «Бильд» столь же далека от объективной информации и действительных фактов, как «Туманность Андромеды от Земли». Явствует и другое: Шпрингер — не только проповедник террора, но и его непосредственный участник.

…18 марта 1980 года бывшего репортера «Бильд» Хайнца Вильмана нашли мертвым. Он лежал на полу в своей квартире. Повсюду были следы крови.

Вильман давно говорил друзьям: мне угрожают, могут в любой момент убить. За что? Уйдя из «Бильд», он разоблачил ряд фальшивок газеты и сообщил журналистам, что располагает еще многими компрометирующими материалами.

«Наша первая встреча, — пишет Вальраф, — состоялась в итальянском ресторане «Рыбачья хижина». Мы нашли самый укромный столик, чтобы говорить без помех. Вильман рассказал, что по ночам в его квартире раздаются анонимные телефонные звонки, кто-то регулярно прокалывает шины его машины. За два дня до нашей встречи под его окнами, прямо напротив выхода из дома, сутки стоял автомобиль, в котором все это время сидел человек, прикрывавшийся газетой».

Однажды в доме Вильмана испортилась система отопления. К нему явились трое мужчин, назвавшиеся слесарями. Они обыскали хозяина — боялись, нет ли у него при себе диктофона. Затем устроили допрос, угрожая, что труп Вильмана «выловят из Рейна где-нибудь под Леверкузеном».

Через некоторое время вместе с Хайнцем в лифт вошли мужчины, их опять было трое. Они били журналиста, гасили о его тело сигареты. Затем сбросили с четвертого этажа в лестничный пролет. Вильман чудом остался жив.

Но спустя еще месяц он погиб. В заключении медиков говорится, что смерть наступила в результате «цирроза печени, разрыва кровеносных сосудов пищевода, внутреннего и наружного кровотечения» и что «пострадавший умирал долго, мучительно, сохраняя полное сознание».

Почему же Вильман, боровшийся со смертью, как считают врачи, около двадцати часов, не позвонил и не позвал на помощь, тем более что телефон стоял у его кровати? Почему не отзывался на телефонные звонки? Почему ключ торчал снаружи двери, хотя Хайнц всегда запирался, входя в квартиру? Расследовав все это, Вальраф сделал вывод, что бывшего репортера «Бильд» убили…

Сценка в центре Западного Берлина

Отель «Шварцерхоф» находится в двух шагах от улицы Курфюрстендамм. Она вроде Бродвея в Нью-Йорке, Оксфорд-стрит в Лондоне или нашей улицы Горького — самая главная и самая знаменитая. Но в Западном Берлине еще и самая длинная — 3,5 километра — и наиболее фешенебельная. Тут царство магазинов: от «КВД» («Кауфхоф дес Вестенс» означает «торговый двор Запада», это действительно грандиознейший торговый центр, площадь которого 43 тысячи квадратных метров) до лавочек вроде «Бутик», где торгуют модными вещами, и знаменитой толкучки «Фломаркт». Когда темнеет, Курфюрстендамм озаряется неоновыми огнями: завлекают рекламы кинотеатров, соревнуются в яркости надписи над ресторанами и кафе, подмигивают светящиеся буквы над входами в кабаре и стриптизные клубы.

Кстати, горожан все больше тревожит, что Курфюрстендамм превращается в гамбургский Рипербан — центр порнографии и проституции. Особенно возмущает «пип-шоу»[23], которым Западный Берлин заразился от Соединенных Штатов. За океаном болезнь прошла, а на Курфюрстендамм засилье этих заведений. Зайдя в кабинку, посетитель бросает монету — и раздвигаются занавески: перед ним обнаженная женщина, танцующая под медленную музыку. Вскоре занавески задвигаются. Продолжение «удовольствия» требует еще монеты.

— Наш город любят называть витриной Запада. Похоже, что эта витрина становится очень грязной, — сетовал в разговоре со мной представитель сената. С тревогой пишет о переменах в Западном Берлине и Гюнтер Вальраф.

Однако у Шпрингера другое мнение. «Берлинер моргенпост» начала публиковать подборку статей о том, как еще больше «осовременить» Курфюрстендамм. И знаете, что, среди прочего, она предложила? Снести Gedächtniskirche. Эта церковь была разрушена в годы войны. Такой она и поныне стоит, призывая не повторять катастрофических ошибок. И вполне понятно, что она ненавистна Акселю.

За личными впечатлениями, за судьбами разных людей, с которыми довелось встречаться, о которых читал и слышал, прослеживается одна закономерность. Чем больше вправо поворачиваются западные, прежде всего заокеанские, лидеры, тем мощнее становится машина террора — и физического, и психологического, под ее тяжелые гусеницы попадают все новые и новые жертвы.

Но это дорога в никуда.

Точнее, к катастрофе. А есть совсем другой путь.

6. Дорога на «Олимп»

Помня о прошлом, думая о будущем

Плиты. Белые каменные плиты. На них высечены имена: Божидар Стоянович, Иван Александрович Стрижов, Маша… Часто на плите два слова: Непознати борец — Неизвестный воин.

Здесь покоятся югославские и советские воины, погибшие осенью сорок четвертого. Торжественная тишина. Слышно лишь пение птиц. Под густыми сводами деревьев прохладно. Трудно поверить, что за воротами, в двух шагах отсюда, пышущие летним зноем, забитые автомобилями улицы.

Но и там ощущаешь память минувшей войны. Я шел к Мемориалу освободителям Белграда по улице Маршала Толбухина. Затем свернул на улицу, носящую имя другого советского военачальника — маршала Бирюзова. А на стене дома в глаза бросились полустертые от времени слова, выведенные черной краской: «Мин не обнаружено». Надпись оставил неизвестный советский солдат.

Память о минувшем. Она повсюду в городе, который захватчики разрушали тридцать девять раз. Каждому гостю обязательно показывают Калемегдан — старинную крепость, воздвигнутую на холме, где когда-то стоял римский легион Флавия Феликса. До древних римлян в Калемегдане оставили свои следы кельты, а позже — византийцы, турки, австрийцы… Здесь разбит парк, верхний бастион превращен в смотровую площадку, откуда открывается прекрасный вид на слияние Савы с Дунаем.

В годы второй мировой войны вон там, возле Савы, были бараки, сторожевые вышки, дымил крематорий. Вдоль колючей проволоки бегали свирепые овчарки. В этом концентрационном лагере фашисты уничтожили десятки тысяч югославов.

На месте лагеря смерти — одетая в камень набережная Памяти жертв фашизма.

Двадцать три века город находился на правом берегу Савы. В конце 40-х годов начали застраивать левый, заболоченный, берег. Застраивать по тщательно продуманному плану, избегая однообразия, монотонности. Так родился Новый Белград. Ныне в нем живет треть населения столицы — свыше 400 тысяч человек. Широкие проспекты, один из которых носит имя Юрия Гагарина. Ультрасовременные здания: то ступенчатые, то круглые. Огромный, но изящный мост «Газела» с замысловатыми петлями автомобильных развязок, перекинутый через Саву.

И — Дворец конгрессов, он поднялся в Новом Белграде за рекордно короткий срок — одиннадцать месяцев. Его строили круглосуточно три тысячи человек. Это целый город с почтой, ресторанами, магазинами, комнатами отдыха, гаражом. На стенах мозаика и ковры — произведения лучших югославских мастеров. Идешь по коридору — и тебя обступают северные ели и тропические пальмы, кипарисы, папоротник — из разных концов света привезли их сюда. Поистине дворец!

Первый этаж отдали в распоряжение делегатов Белградской встречи, на втором находились кабинки «синхронщиков», а третий занимали журналисты, их приехало около тысячи. Вполне естественная цифра — интерес к встрече был огромен.

Европа — самая маленькая из пяти частей света. Тем не менее именно здесь зарождались идеи, двигавшие вперед цивилизацию. В то же время наш континент слишком часто был очагом раздоров. Символично, что по своему древнефиникийскому происхождению слово «Европа» означает «страна тьмы»; темных страниц в истории Европы, пожалуй, больше, чем светлых. Только за последние триста лет ее жители 170 раз брались за оружие.

Мир в Европе! Веками лучшие умы человечества мечтали о нем. Еще в XVIII столетии француз Дени Дидро предсказывал: будет создана общность всех европейских государств. Но войны продолжались. Губительные, разрушительные, кровопролитные. В XVII веке они унесли три миллиона человеческих жизней, в XIX — пять, а в XX — около семидесяти миллионов!

Что может остановить войны? Карл Маркс и В. И. Ленин дали четкий ответ: победа социализма.

Так и случилось. С первых дней после Октября наша страна стала добиваться мира. И достигла весомых успехов.

Среди самых значительных — созыв совещания в Хельсинки. Вот признание ведущего политического обозревателя США Сайруса Сульцбергера, которого не заподозришь в симпатиях к нам: «Встреча в Хельсинки, несомненно, служит памятником терпеливой и тщательной советской дипломатии».

В столице Финляндии выиграли все, не было ни победителей, ни побежденных. И может быть, в будущем человечество станет отмечать годовщину совещания как международный День Европы. Тогда, в 1975 году, главы 33 европейских стран, США и Канады подписали Заключительный акт. Это фундамент, на котором сооружается здание европейского мира. В Хельсинки было решено, что «строители» должны регулярно собираться.

Первая встреча прошла в Белграде в 1977–1978 годах.

Снова и снова оказываясь в югославской столице, я не замечал особых перемен. Тот же мальчишка продает жареные орехи на углу улицы Маршала Толбухина, по старой дружбе он сбрасывает для меня динар. Киоскер приветственно машет рукой. По-прежнему беспорядочна, суматошна и опасна для пешеходов и водителей площадь перед гостиницей «Славия».

Только погода меняется: вместо яркого солнца — дождь, потом — мокрый снег. Соответственно меняется ассортимент товаров в залитых дневным светом витринах «Београджанки» — крупнейшего универмага столицы, он занимает семь этажей «облакодера» (так в Югославии называют, по-моему образно и точно, высотные здания) на улице Маршала Тито.

Кстати, строительство «Београджанки» вызвало горячие споры. Одни заявляли, что двадцатидевятиэтажное здание (26 этажей над землей, а 3 — под землей), отделанное алюминием с темно-дымчатыми стеклами, не вписывается в городской пейзаж. Другие видели в нем прообраз того, какой будет скоро вся столица.

Знакомой была и процедура аккредитации (ее каждый раз проходили заново). Сначала заполняешь анкету. Потом садишься перед объективом фотокамеры, которая выстреливает моментальный цветной снимок. Сотрудник пресс-центра наклеивает фотографию на пропуск, ставит на нем латинскую букву «Р», что означает «пресса», твою фамилию и орган, который ты представляешь, запрессовывает в пластик и вручает тебе. Если потерял пропуск, не волнуйся; на обратной стороне его написано: «Того, кто найдет эту карточку, просим немедленно сообщить в ближайшее отделение милиции», и не было случая, чтобы документ исчезал. Делегаты получали такие же карточки, но с буквой «D», сотрудники службы безопасности — с буквой «S» («Security»).

Цвет пропуска менялся: то розовый, то зеленый, то бежевый. Забота о безопасности! Этим же объяснялось и огромное число милиционеров, рослых, в ладно сидящей форме, которые дежурили на подступах к Дворцу конгрессов.

У каждого входа установили специальное устройство — вроде того, что в аэропорту. Проходишь через него, и если у тебя есть какой-то металлический предмет, загорается красная лампочка. Тщательно осматривали папки, портфели. А фото- и киноаппараты чуть ли не разбирали.

Но атмосфера на встрече оставалась неизменной. В центре внимания был один вопрос — разоружение. Ежегодно мир тратит на военные цели больше 350 миллиардов долларов. А для ликвидации неграмотности на планете необходимо 200 миллионов долларов. Сопоставьте эти цифры!

Особенно много взрывоопасного материала в Европе. Здесь в непосредственной близости противостоят друг другу военные блоки. Здесь сосредоточен мощнейший арсенал современного оружия. Новая война оказалась бы гибельной для нашего тесного, густонаселенного континента. Тем не менее область разоружения — пока еще громадная целина. Делегаты из социалистических стран говорили в Белграде о том, как засеивать ее добрыми семенами.

Конкретным содержанием наполняли во Дворце конгрессов и «вторую корзину» (вопросы экономического и научно-технического сотрудничества), тут тоже выдвигались важные инициативы.

Но не западными странами. Они не внесли в Белграде ни одного (!) предложения по реальному укреплению безопасности. Наоборот: всячески мешали работе встречи.

— Три экземпляра для Лопе де Вега, четыре для Васко да Гама, — розовощекий толстяк вслух произносил то, что медленно выводил на бумаге. Мы терпеливо ждали. Поставив точку, он принялся тщательно отсчитывать брошюры. На прощание пригласил мистера Лопе де Вега и мистера Васко да Гама заглядывать еще.

Это кульминация происшедшей в те дни истории. Началась она рано утром. Во Дворце конгрессов все было как обычно. Но вдруг американские корреспонденты засуетились. Один, подбежав ко мне, с заговорщицким видом прошептал: «Дают». Что? Оказывается, доклад, подготовленный вашингтонской Комиссией по безопасности и сотрудничеству в Европе. В эти самые минуты его раздают в американском информационном центре.

Мы, трое советских журналистов, поехали туда. У входа в здание кипела работа. Из автомобиля вытаскивали тяжелые ящики. Командовал разгрузкой розовощекий толстяк.

— Наконец! — воскликнул он, бросившись к нам. — Брошюр тысячи, а их не берут. Как ваши фамилии, господа? Извините, но я должен вести учет.

— Васко да Гама, — шутки ради ответил один из нас.

Другой поддержал игру:

— А меня зовут Лопе де Вега.

Однако розовощекий толстяк не засмеялся. Он не был силен в истории и не слышал таких имен. Да и не до шуток ему было. Влиятельный член Комиссии думал лишь о том, чтобы всучить долгожданным гостям побольше экземпляров.

Этот доклад в Белграде без устали пропагандировали сами его авторы, приехавшие туда в составе делегации США. Да, у многих членов Комиссии на пиджаке красовался значок делегации.

В Белград пожаловал и председатель Комиссии Данте Б. Фассел. Первым делом он провел пресс-конференцию. Но шуток уже не было, журналисты повели на Фассела серьезное наступление.

— Разве доклад не является грубой попыткой вмешаться в дела других государств?

— Чуть ли не основным источником информации при составлении брошюры были антисоветские эмигрантские группки. Где же ваша хваленая «беспристрастность»?

— Почему в докладе начисто забыты Соединенные Штаты и их партнеры по НАТО и критикуется лишь Восток?

Вначале Фассел отбивался, однако вскоре перешел на извиняющийся тон:

— Мы готовы говорить и писать о том, чего не сделано на Западе, но у нас, к сожалению, не хватает материалов. Честное слово, мы готовы. Однако пока еще мало о себе знаем…

Но если мало знаешь, если помимо политической близорукости страдаешь элементарной необразованностью (даже о Лопе де Вега не слышал!), то не следует ли вначале подучиться, а потом сочинять доклад на двести страниц, претендуя на роль мирового судьи?!

Я написал в «Литературную газету» корреспонденцию о том, как получал сей документ, назвавшись именем великого испанского драматурга. Утром поднимаюсь в пресс-центр. Меня окликает коллега из Финляндии :

— Читают твою статью!

Подхожу к стенду, на котором вывешиваются сообщения телеграфных агентств. Корреспонденты информируют о том, что происходит в разных странах, излагают наиболее важные, по их мнению, статьи. В глаза бросается знакомый заголовок, только на английском языке. Британское агентство Рейтер сработало оперативно — передало корреспонденцию из Москвы в тот же день, как она появилась в «Литературке».

Вечером кое-кто из членов Комиссии убыл из Белграда, А розовощекий толстяк перестал со мной здороваться.

Вашингтонский доклад распространяли в надежде превратить Дворец конгрессов в своего рода трибунал, где одни страны (естественно, капиталистические) судят другие (социалистические). Тем же занимались и непрошеные визитеры.

…Она явилась из Стокгольма, он — из Вашингтона. В холле гостиницы «Славия» эта парочка принялась распространять листовки о «преследованиях в Латвии». Затем собиралась во Дворце конгрессов повторить то же самое.

Но оба отправились в противоположную сторону — их выдворили из Югославии.

Все эти старания оказались напрасными, Заключительный акт вышел из Белграда не ослабленным, а окрепшим.

В югославской столице стало ясно: инициативу на подобных совещаниях держат в своих руках социалистические страны, и они действуют сплоченно, дружно.

Дружба, сплоченность… Этими категориями постоянно мыслишь в Югославии, особенно когда знакомишься со страной, с ее людьми.

Путешествовать одному в чужом краю, не зная языка… Этого со мной никогда не случалось: если не мог объясниться сам, то ездил с кем-либо из местных. Но тут решил: все-таки братья-славяне, неужели не поймем друг друга?! И отправился в Загреб.

Через пять часов поезд прибыл в этот второй по величине город Югославии (почти 600 тысяч жителей), столицу республики Хорватия. Вокзальная площадь — просторная, в пересечении трамвайных путей — напоминает рижскую.

На нее взирает с пьедестала хорватский король Томислав. Тысячу лет назад он был здесь полным властелином. Но теперь никого уже не приводит в трепет жезл, который король поднимает царственным жестом.

Я записал название улицы, на которую хотел попасть, но как туда добраться, не имел ни малейшего представления.

— Скажите, пожалуйста, где находится Тушканац? — спросил я дородную даму, которая шествовала мимо.

— Не разумем.

Повторил фразу по-английски, потом по-немецки. Безрезультатно. «Тушканац» явно надо было произносить по-другому. Дама развела руками и двинулась дальше.

Из трамвая выскочил юноша. Я задал тот же вопрос.

— Шта, молим? — удивился он.

— Тушканац, — в отчаянии выкрикнул я. И представил себе, что возвращаюсь в Белград, так и не разыскав улицу.

— Не раз… — начал юноша.

Но тут меня осенило:

— Грегорич. Павле Грегорич, — перебил я.

— О, Грегорич! — юноша посмотрел на меня с уважением. И предложил пойти вместе.

По дороге на русско-сербскохорватско-англо-немецком языке и при помощи жестов молодой человек объяснил, что ему надо идти в противоположном направлении, но для него большая честь проводить гостя к Павле Грегоричу.

Лишь после того как мы добрались до ворот особняка, построенного, думаю, в прошлом столетии, и юноша передал меня внучке Грегорича, я с ним распрощался. Девушка провела в кабинет деда. И вот я внимаю его рассказу.

В четырнадцатом году Павле призвали в армию. Тысячи сербов и хорватов насильно послали тогда на восточный фронт воевать за Австро-Венгрию. Они не хотели стрелять в русских и сдавались в плен. Вместе с другими сдался Грегорич.

Царское правительство сформировало из военнопленных сербский добровольческий корпус.

— Я стал подпоручиком. Но вскоре наступил Октябрь. Революция произвела переворот в нашем сознании. И мы решили перейти на сторону большевиков.

Югославы создали батальоны. Павле командовал пулеметным отделением. Два года сражались они за Советскую власть. Имена многих навечно вписаны в легендарную летопись гражданской войны рядом с именем Олеко Дундича — героя Первой Конной армии, похороненного в Ровно, в честь которого названы улицы в Москве, Воронеже, других городах, или Данило Сердича — «красного генерала», защищавшего Царицын и Екатеринослав, не единожды обращавшего в бегство петлюровские и махновские банды, отборные отряды Врангеля.

Я напоминаю Грегоричу слова, которые сказал С. М. Буденный о югославских воинах: «Это настоящие революционеры. Ведь мы, русские, боремся в своей стране, бьем свою буржуазию, а эти люди идут вместе с нами; у них нет в России ни родных, ни своих домов, ни сел, а дерутся, как мы».

— Я встретил Буденного после войны в Париже, — замечает собеседник. — Он почти не изменился, хотя прошло больше четверти века.

В двадцатом году Павле — преподаватель на курсах красных командиров в Москве.

— Мне, простому солдату, поначалу было очень трудно преподавать политграмоту. Принялся читать первый том «Капитала» — ничего не понимаю. Прочитал, наверное, раз десять, пока разобрался.

Вернувшись на родину, «октобраши» — бойцы-интернационалисты, которые с винтовкой в руках сражались за Советскую власть, — сразу включились в борьбу. Уездный полицейский чиновник из города Зеница с тревогой сообщал своему начальству в августе двадцатого: «Замечается волна коммунизма, хотя еще в самых общих очертаниях, которая захлестнет также и берега нашего королевства».

В 1921 году драконовским «законом о защите государства» компартия Югославии была запрещена. «Октобрашей» истязали в полицейских застенках, убивали без суда и следствия.

Тем не менее предсказание уездного чиновника сбывалось…

В 1942 году Павле Грегорич — делегат учредительной сессии первого народного парламента страны. Через три года — министр по делам Хорватии в первом югославском правительстве. Потом — союзный министр здравоохранения, заместитель председателя Союзной народной скупщины (парламента).

— Теперь я на пенсии, — заканчивает рассказ Грегорич, — Но на активной пенсии! Выступаю по телевидению, на митингах. У меня есть свой пятилетний план. Он предусматривает еще пять лет плодотворной работы.

Что мне особенно запомнилось во время нашей встречи? Пожалуй, ее начало. Узнав, что я советский журналист, хозяин долго жал мне руку. Потом показывал свои, как выразился Грегорич, «бесценные реликвии»: югославские ордена, наш орден Красного Знамени, которым его наградили к 50-летию Октября, пожелтевшие документы гражданской войны, такие же пожелтевшие фотографии. Один снимок не смог найти и позвал жену. Они вместе начали искать и наконец обнаружили.

В каждую годовщину Октября Павле выступал в городском клубе Загреба — говорил о семнадцатом годе.

— Это мое законное право, — с гордостью произнес Грегорич. В эту минуту он выглядел по-боевому: распрямил плечи, глаза загорелись молодым блеском. Не поверишь, что ему восемьдесят пять!

А я подумал: Грегорич хорошо помнит то, о чем не следует забывать, — о трудной борьбе за свободу.

Память о прошлом помогала быть особенно бдительным и делегатам белградской встречи. Помогала она и тем, кто с 1980 по 1983 год участвовал в следующей общеевропейской встрече — Мадридской.

* * *

Это я вроде бы видел. И это тоже. На таких мыслях постоянно ловишь себя в испанской столице. Нет, раньше бывать тут не приходилось, но сколько замечательных художников — Хемингуэй и Неруда, Лорка и Пикассо, Кольцов и Кармен — рассказали о ней!

«Только в Мадриде вы почувствуете подлинную сущность Испании». Это слова Хемингуэя.

Площади и парки Мадрида — «роскошно изданный скульптурный прейскурант гениев разных времен и специальностей». Так писал Кольцов.

Понимаю их восторги, я сам целыми днями ходил и не мог находиться по городу. Особенно восхищался Пласа-Майор. Вымощенная брусчаткой и замкнутая со всех сторон, она — идеальное место для, выражаясь современным языком, всякого рода шоу. Здесь сражались на турнирах рыцари, устраивались корриды, пылали костры инквизиций. На Пласа-Майор были провозглашены королями Филипп Пятый, Фердинанд Четвертый, Чарльз Четвертый. Ныне тут сплошь кафе под открытым небом: испанцы и туристы пробуют «паэлью» — рис с острыми приправами, мидиями и креветками, разные сорта сыра «манчего». А по воскресеньям на площади собираются филателисты и нумизматы, какую только марку или монету у них не купишь или не выменяешь!

А вот другая знаменитая площадь — Пуэрта-дель-Соль. Та самая, о которой говорят, что сюда ведут все дороги, и где на мостовой выбито: «0 км. Начало дорог во всех направлениях». Площадь невелика, но, чтобы обойти ее, понадобится не менее получаса. От Пуэрта-дель-Соль отходит добрый десяток улиц, отовсюду на нее рвутся, будто быки из загонов, автомобили, да и народа полно. Попробуй в этой толчее найти надпись «0 км»! Не протолкнешься и к каменному медведю — символу Мадрида, который стоит посреди площади. Хорошо видно лишь темнокрасное здание, раньше в нем располагался центральный почтамт, а затем сегуридад — полицейское управление. В годы франкизма испанцы, никогда не теряющие чувства юмора, нарекли это строение «самой дешевой гостиницей».

Не без труда совершив по Пуэрта-дель-Соль «круг почета», представляешь себе площадь в середине 30-х годов: падающие бомбы, мечущиеся в поисках укрытия мадридцы.

Отзывается в памяти и кинотеатр «Капитоль». В 1936 году в его фойе было бомбоубежище, но фильмы по-прежнему шли: под приветственные возгласы зрителей «Вива Русиа!» показывали «Мы из Кронштадта».

Еду в новый район Карабанчель. И снова перекличка времен: осенью тридцать шестого жители этой рабочей окраины не давали фашистам прорваться в город. Бои велись и под землей: вчерашние электрики, водопроводчики, механики закладывали взрывчатку в туннели городских коммуникаций, под дома. Весь квартал лежал в руинах.

Мадрид! Мадрид! Твое бессмертно имя,

Испании защитный волнолом!

Земля вздымается, и небо мечет пламя,

Ты — улыбаешься, израненный свинцом.[24]

Лавка сувениров в Толедо

Площадь имени Пикассо в Мадриде

А Марина Цветаева, муж и дочь которой сражались в рядах республиканцев, писала тогда:

О слезы на глазах!

Плач гнева и любви!

О Чехия в слезах!

Испания в крови!

Но мы знаем, конечно, не только эту страницу истории, не только эту сторону испанской жизни. Звон мечей, серенады, кастаньеты… Коррида — одновременно зрелище, спорт и искусство… Фламенко — танец, полный огня и страсти… Магеллан и Колумб, Веласкес и Гойя, Лопе де Вега и Гарсиа Лорка…

Известны и строки о мирной прекрасной Испании Михаила Светлова: «Кастильская волость в Испании есть», Владимира Маяковского: «Испанский камень слепящ и бел, а стены — зубьями пил…»

Однако самый глубокий след в памяти оставила, без сомнения, гражданская война. И прежде всего, конечно, в памяти испанцев. Потому они с надеждой смотрели на здание, широкий фронтон которого украшен огромной фреской. Это — Дворец конгрессов. Да, он называется так же, как в Белграде.

Здание расположено почти напротив площади Пикассо. Символичное соседство! Великий художник, антифашист около сорока лет был в Испании в черных списках, его запрещали даже упоминать. Но в восьмидесятом году муниципалитет Мадрида принял решение присвоить одной из центральных площадей имя автора «Герники».

Пресс-центр мадридского Дворца, как и белградского, похож на муравейник: повсюду снуют корреспонденты с кипами свежих газет, пресс-релизов, всевозможных бумаг. Стучат телетайпы и пишущие машинки, их перекрывают голоса журналистов, диктующих материалы.

На столах свежие номера газет. В «Нью-Йорк таймс» броская шапка: «Надо ставить на стол в Мадриде жареные блюда!» Знакомая песня, тогда в Белграде шпрингеровская «Вельт» призывала «поставить на стол главное блюдо — свободу личности».

Одна и та же фраза… Плагиат? Или совпадение? Скорее совпадение, причем закономерное, ведь сие высказывание, словно зеркало, отражает отношение кое-кого к хельсинкским договоренностям.

…Оратор кричал, размахивал руками, поворачивался из стороны в сторону. Хотя перед ним лежал готовый текст речи, он часто сбивался, но затем продолжал с прежним пафосом.

Житель одной социалистической страны получил письмо из Вашингтона с опозданием на четыре недели. Одному мальчику из опять же социалистической страны не доставили американский географический журнал.

Вначале в зале посмеивались, потом начали возмущаться.

— Мы обсуждаем серьезные проблемы, а тут детский лепет! — в сердцах воскликнул бельгийский дипломат.

А делегат из Швеции заметил:

— Дешевое шоу.

Шоу, детский лепет. Так-то оно так, но… Представитель Соединенных Штатов выступал отнюдь не ради забавы публики.

Если пользоваться терминологией американцев, есть две дороги к разрядке: нижняя (low Road) и верхняя (high Road). Нижняя — путь через «третью корзину» — через сотрудничество в гуманитарных областях и прежде всего в области прав человека. A high Road — через «первую и вторую корзины» — политические и экономические связи, ослабление гонки вооружений.

Американцы утверждают: «на Олимп», то есть к вершине успеха в деле мира, ведет лишь нижняя дорога.

Но вспомним название Общеевропейского совещания в Хельсинки: по безопасности и сотрудничеству. Если начнется война, то мальчику, о котором стенал американский делегат, будет не до географического журнала, в смертельной опасности окажется его жизнь. И жизнь его родных, друзей.

Вернусь опять в Гринвич. Первое, о чем я подумал, когда проснулся в Лондоне девятого мая семьдесят пятого года: сегодня тридцатилетие Победы! По корреспондентской привычке еще до завтрака потянулся к газетам. Перелистываю и не нахожу ни строчки о Победе. Только «Дейли телеграф» напечатала заметку, посвященную… «расходам Кремля на вооружение», и мельком вспомнила 30-летие. Телевидение за целый день не упомянуло о празднике. Радио тоже.

Я представил себе, как радостно в этот день в Москве, как украшены ее улицы и площади, как у Большого театра собираются ветераны войны.

Стал спрашивать лондонских журналистов, почему они ничего не пишут о разгроме фашизма. Ответы оказались однозначными:

— Нашей молодежи это не интересно.

Властям, понятно, куда спокойнее, если человек поменьше думает о том, что происходит вокруг. А если интересуется политикой, что ж, пусть скорбит об «угнетенных на Востоке». В Белграде и Мадриде снова и снова звучала сакраментальная фраза: на Западе куда больше свобод, чем в социалистических странах. Раздавались и утверждения, будто СССР «ограничивает доступ своих граждан к духовным ценностям других наций».

Герберт Уэллс, побывав у нас сразу после революции, поразился. «В этой непостижимой России, — писал он, — воюющей, холодной, голодной, испытывающей бесконечные лишения, осуществляется литературное начинание, немыслимое сейчас в богатой Англии и в богатой Америке… В умирающей с голоду России сотни людей работают над переводами: книги, переведенные ими, печатаются и смогут дать новой России такое знакомство с мировой литературой, какое не доступно ни одному другому народу».

Сбылось предвидение фантаста. После второй мировой войны в нашей стране выпущено двадцать тысяч названий книг авторов из США, Англии, Франции и ФРГ. В этих же четырех государствах издано три тысячи названий книг русских и советских писателей.

Насколько больше в Советском Союзе идет спектаклей западных авторов, насколько чаще проводятся зарубежные выставки, насколько шире изучаются иностранные языки, чем это делается по ту сторону в отношении нашей страны!

А обмен кинофильмами. За последние десять лет мы купили у Соединенных Штатов почти в три раза больше фильмов, чем они у нас. Но дело не только в количестве.

Многие планы совместной работы так и остаются планами. Например, итальянский продюсер Карло Понти предложил нам вместе сделать многосерийную телевизионную картину «Анна Каренина» и художественный фильм «Федор Достоевский». Началась работа. И вот уже оба сценария готовы. Но тут Карло Понти сообщил, что у него «не хватает средств».

Еще чаще проекты не выполняются по соображениям иного рода — политическим. Мы договорились с итальянской компанией «Маристела СПА» о создании совместного фильма. Написали сценарий, укомплектовали съемочную группу. Придумали название ленты: «Посягательство на безопасность государства». Но в последнюю минуту компания отказалась от замысла. В картине речь должна была идти о неофашизме, и «Маристела СПА» решила не связываться с больным для Италии вопросом.

Однако сложности не могут заслонить основного.

…Когда я приехал на «Ленфильм», в студии слышалась японская речь. И не только в студии. На Фонтанке группа людей окружила красивую японку. Улыбаясь, девушка раздает автографы. Лицо ее знакомо. Это Камаки Курихара, известная нашему зрителю по фильму «Москва — любовь моя».

Часа через два снова встречаю актрису — она идет по набережной Невы с Юрием Соломиным. Стрекочут кинокамеры. Снимается очередной кадр картины «Мелодии белой ночи» (ее делали «Мосфильм» и японская компания «Тохо»).

На «Ленфильме» снималась и «Синяя птица», и советско-норвежская картина «Под каменным небом» — об освобождении нашими войсками от фашистов Киркенеса, и «Доверие», выпущенная вместе с финской компанией «Феннада-фильм».

«Предлагаем делать вместе» — на такую фразу сотрудники «Совинфильма» отвечают обычно согласием. По заказу американской компании «Эйр тайм корпорейшн» кинодокументалисты под руководством Романа Кармена сделали двадцатисерийный фильм о Великой Отечественной войне. Коллеги из ФРГ участвовали в производстве советских картин «Тиль Уленшпигель», «Сказ о том, как царь Петр арапа женил», «Неоконченная пьеса для механического пианино», а мы специально для западногерманского зрителя создали несколько документальных лент. Вместе с французской компанией работали над мюзиклом «Аннушка». Музыку к нему написал Мишель Легран, композитор фильмов «Шербурские зонтики» и «Девушки из Рошфора».

Но кое-кто в Мадриде отмахивался от всего этого. В том числе старые знакомые. Переступив порог Дворца конгрессов, Андрей Каркос громогласно объявил, что три года назад его выгнали из Белграда, а сейчас он приехал сюда в надежде «побачить, як буде помирать мадридски митинг». Калифорниец выдавал себя за «представителя украинского народа» и изъяснялся на ломаном украинском языке. Он организовывал антисоветские демонстрации, подсовывал делегатам клеветнический листок «Смолоскип». Однако так и не «побачил, як помирает мадридский митинг»!

Выйдя однажды из Дворца конгрессов, я оказался в толпе репортеров. Они окружили мужчину средних лет. Тот позировал перед фото- и кинокамерами. Потом медленно поднял левую руку, а правой достал из кармана нож. Камеры застрекотали еще громче, фотоаппараты защелкали как безумные. Тут же появилась «скорая», из нее выскочили санитары и бросились к мужчине. Тот раскинул руки и принял позу Христа. В таком виде его и запечатлели на снимках, лавина которых обрушилась на следующий день с газетных полос на читателя. А в статьях сообщалось, что сей субъект — американец литовского происхождения, проживающий в Филадельфии, и что он вскрыл себе вены в знак протеста против «угнетения национальных меньшинств» в Советском Союзе.

В Мадриде сразу поняли, что за этим тщательно подготовленным «экспромтом» с кровопусканием стоят спецслужбы США. «Тихие американцы» вместе с дипломатами из этой же страны делали все, чтобы сорвать встречу. В результате она буксовала, ее снова и снова откладывали, заседания тянулись месяц за месяцем, год за годом.

…В испанской столице мне больше всего полюбился памятник Сервантесу. Присаживаясь на скамейку возле олив, которые привезли из Ламанчи, слушая возгласы ребятишек, гоняющих мяч в небольшом парке, и призывы торговцев орешками, я смотрел и не мог насмотреться на величественный светлый монумент, который отражается в прозрачном водоеме.

На высоком постаменте в глубокой задумчивости застыл Сервантес — уже немолодой, совершивший все или почти все. Под ним, рядом с верным Санчо Пансой, который по-хозяйски утвердился на приземистом длинноухом осле, восседает на Росинанте благородный идальго. Бронзовый Дон Кихот призывно поднял руку. К чему он призывает? Конечно же к миру и справедливости, ведь Рыцарь Печального Образа, как и его соотечественники, ненавидит гнет, насилие, войну.

Впрочем, не они одни.

— В Хельсинки был взят старт, и теперь идет забег, долгий, нелегкий, но совершенно необходимый. У тех, кто участвует в нем, есть надежный ориентир — Заключительный акт.

Сколько же энергии в этом невысоком полном человеке, одетом в черный с белым воротником пасторский костюм! Когда он делится тем, что его волнует, будто молодеет. А волнует его отнюдь не собственная судьба. Полвека бельгийский каноник Раймон Гоор борется за то, чтобы люди уверенно смотрели в завтрашний день, он — один из руководителей Всемирного Совета Мира, лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

В юности, решив стать священником, Гоор не ограничился изучением теологии. Закончил курсы математики, которую впоследствии преподавал в колледже в Энжьене. Штудировал философию, труды классиков марксизма. В сороковом году сражался против гитлеровцев. Попал в плен, томился в лагере в Баварии. Вырвавшись оттуда, вступил в ряды движения Сопротивления.

Памятник Сервантесу в Мадриде

— Я видел войну очень близко, — сказал мне Р. Гоор. — Помогал выносить с поля боя раненых и убитых. До сих пор не могу без содрогания думать о месяцах, которые провел в плену. В подполье был свидетелем арестов и расстрелов. Я убежден: все должны знать, что такое война, и, не щадя сил, бороться против нее. Общеевропейские встречи помогают добиться этого.

А у меня, когда я слушал каноника, не выходило из головы стихотворение Роберта Рождественского:

Ковентри,

Герника,

Орадур,

— это ветер памяти подул…

Кто забыл про эти города,

пусть не удивляется,

когда

небо полыхнет над головой,

вскрикнет и обуглится земля,

будут слезы — зря, и стоны — зря.

Мертвым

позавидует живой…

«Да за что?!

Да я-то тут при чем?!»

Потерявший память — обречен.

Так кто же инопланетянин?

Странное существо с огромной головой на небольшом туловище, маленькими ручками, прямоугольными ушами и добрыми голубыми глазами вижу в Хельсинки еще на вокзале — его изображение висит у выхода с перрона. И пока иду по длинным вокзальным переходам, чудо-юдо взирает из витрин многочисленных магазинов и лавочек. Оно запечатлено на обложках журналов и .книг, мужских рубашках и женских блузках, пластинках, спортивных сумках, игральных картах. В городе от него уже совсем некуда деться, повсюду продаются маски, куклы, пластмассовые фигурки. Впечатление, будто я снова в Инвернессе, «на родине» лох-несского чудовища. Однако на Несси этот зверь не похож, скорее он напоминает черепаху Тортиллу. К тому же на его туловище написаны две буквы: «ЭТ».

ЭТ… Что это значит?

Так называется фильм американского режиссера Стивена Спилберга, вызвавший небывалый ажиотаж на Западе. Он побил все рекорды кассовых сборов — за один 1982 год принес триста миллионов долларов. В Хельсинки кинотеатры обычно полупусты, однако на эту картину билеты заказывали за неделю до сеанса. И во время фильма в зале беспрерывно раздавались тяжелые вздохи, а то и плач. Зрители сочувствовали инопланетянину — симпатичному и беспомощному (и ростом-то он с трехлетнего ребенка, хотя ему шесть веков).

В отличие от своих предшественников из других фантастических фильмов Голливуда вроде «Супермена», «Звездных войн» и т. д., ЭТ («экстра террестиал» — внеземное существо) не рушит небоскребы, не сшибает на лету самолеты, никого не убивает. Он хочет лишь одного — вернуться домой. ЭТ прибыл на космическом корабле из иной Галактики и случайно остался на нашей планете. Жестокие земляне охотятся за ним, чтобы исследовать пришельца. Он, несомненно, погиб бы, если бы не встретился с мальчиком, который стал его прятать в своей комнате, кормить, ухаживать за ним.

В конце концов за инопланетянином приходит космический корабль, и он благополучно покидает Землю.

Мне картина показалась сентиментальной, мелодраматичной, но стоило заикнуться об этом финскому журналисту, как тот возмутился:

— Что вы! Наконец мы увидели добрый гуманистический фильм!

Чувство понятное. Сколько лет на западного зрителя обрушиваются потоки крови! Причем в последнее время друг друга изничтожают уже помимо землян и обитатели других планет, вспомним, к примеру, «Звездную войну». И вдруг появляется красивая киносказка о трогательной дружбе пришельца из космоса и маленьких американцев.

Слушая отзывы об этой картине, читая рецензии, еще яснее понимаешь: финнам надоели войны, даже на экране, надоели всяческие пугала, будь то пугало космической или «красной» угрозы, они хотят добрых отношений, дружбы, уверенности в завтрашнем дне. И не просто хотят — добиваются этого.

…Когда знакомым в Хельсинки я показывал программу моих поездок и встреч, они говорили буквально в один голос: «Вам повезло — не многим гостям удается беседовать с Ринталой!»

В Хельсинки Пааво Ринталу знает каждый. И не только как одного из лучших писателей страны, «патриарха» документальной финской литературы.

Он среднего роста, крепкий, спортивный. Выглядит моложе пятидесяти трех лет. Поздоровавшись и услышав первый вопрос, не спеша раскуривает трубку, глубоко затягивается и лишь затем принимается отвечать:

— Осенью шестьдесят восьмого вышла моя книга о ленинградской блокаде, и после этого ко мне обратились с предложением стать председателем организации «Сторонники мира Финляндии». Меня это предложение очень заинтересовало. Знаете, что первым делом восклицали американские туристы, приезжавшие к нам в то время? «Ой, рядом Россия, вам не страшно?» А мы всегда жили рядом с вами. Бывало, воевали; финские националисты, как я писал в одном из романов, называли русских «рюсся», но это давно в прошлом. Ныне наше движение несравнимо мощнее и многочисленнее, чем пятнадцать лет назад. И, может быть, самое важное — к нам идет молодежь.

Пааво в очередной раз раскуривает трубку и продолжает:

— Я с детства ненавижу войну. Мой отец был агрономом. А потом ушел служить в войска Маннергейма и погиб. Затем началась вторая мировая. Она коснулась каждого из моих сверстников. Свыше четырехсот тысяч финнов остались без крыши над головой, промышленность сократилась на десять процентов. Впрочем, разве сравнишь это с трагедией и потерями вашего народа! Григорий Бакланов рассказывал мне, что из его класса после войны в живых осталось лишь трое.

— Наверное, нелегко совмещать большую общественную работу с творческой?

— Конечно, нелегко, но нужно. С тех пор как я стал председателем Комитета, круг моих знакомых значительно возрос. Я убежден, что литератор, тем более документалист, должен быть в гуще событий, а не сидеть с утра до вечера в тиши кабинета. Для меня пример настоящего писателя — Александр Фадеев.

Ринтала отстаивает мир и своими книгами. (Некоторые из них переведены в нашей стране.) О чем они? Эпическая трилогия «Бабушка и Маннергейм» — чуть ли не первая в литературе попытка развенчать в глазах финнов культ Маннергейма, главнокомандующего армией в войнах против СССР в 1939–1940 и в 1941–1944 годах… Роман «Мальчишки» — о городской жизни времен последней войны… «Солдатские голоса» — мрачные воспоминания финских солдат… «Вьетнамские журавли» — о мужественном народе Вьетнама… «Ленинградская симфония судьбы» — записанные на пленку рассказы жителей города на Неве, испытавших блокаду, и публицистические комментарии автора…

В этой книге Ринтала переиначивает известную сказку братьев Гримм. Фашистский Дудочник обманными звуками флейты увлек немцев за собой. Лишь в России исчезли его колдовские чары. Навсегда? Нет, хотя коричневый Дудочник умер, его флейта осталась. И она еще в состоянии увлекать кое-кого за собой, как случалось и во Вьетнаме, и в Африке, и в Европе.

Флейта не должна служить злу — вот к чему стремится Пааво Ринтала.

Но так считают далеко не все.

Зимой восемьдесят третьего, когда я был в Суоми, там еще не спала волна возмущения. Возмущения высказываниями американского генерала Роджерса. В интервью газете «Хельсингин саномат» он рассуждал о «возможной агрессии» против Финляндии. Со стороны кого? Советского Союза. А чтобы успешно отразить агрессию, надо, мол, опираться на НАТО (Роджерс — верховный главнокомандующий объединенными вооруженными силами этого блока в Европе).

В Хельсинки сразу поняли, для чего понадобилось интервью, — чтобы запрячь Финляндию, да и другие скандинавские страны, в упряжку НАТО. В тот год нажим на северян был особенно сильный — с декабря планировалось начать размещение на континенте 572 американских ядерных ракет. В «год Европы», или «год ракет», как окрестили восемьдесят третий на Западе, было бы очень неплохо заручиться поддержкой Скандинавии.

Иллюзорная надежда! Финны гордятся тем, что идею создания безъядерной зоны первым — в 1963 году — выдвинул их президент У. Кекконен. А 700 тысяч шведов потребовали конкретных шагов в этом направлении. Их поддержало подавляющее большинство датчан и норвежцев. В общем, скандинавы решительно заявили: мы не собираемся играть в военные игры.

Если говорить о финнах, то они так же трезво смотрят и на отношения с восточным соседом.

…Оказавшись в чужой стране, нередко воспринимаешь многое через призму того, что знал о ней по книгам, видел в фильмах, слышал от тех, кто бывал тут. Так произошло и в Финляндии — перечитал перед отъездом «Калевалу»[25] и уже не расставался в мыслях с ней и ее героями.

Да и разве расстанешься среди подобного великолепия: белоснежные холмы покрыты вечнозелеными хвойными лесами, окружены озерами, речками. Реальность ли это? Или сказочная страна Калевала?

Приходи еще послушать,

Кто еще не слышал раньше

Этих вечных струй усладу.

А до чего хорош Тампере! Здания прекрасной архитектуры «во главе» с подлинным шедевром зодчества — собором Калева воздвигнуты на берегах озер, среди сосен. (Тут шутят, что мечта каждого финна иметь коттедж возле озера и одновременно в центре города; однако, хотя Финляндию по праву называют «страной озер» — их 62 тысячи, жителей в восемьдесят раз больше.)

Тампере славится и многим другим. Замечательными писателями Вяйне Линна и Эва-Лииса Маннер. Музеем изобразительных искусств Сары Хильден, где проходят зарубежные и национальные выставки, Рабочим театром, Зимним дворцом спорта, откуда в 1982 году транслировался чемпионат мира по хоккею.

Но для советских людей Тампере особенно дорог по иной причине. Вот в этом здании Владимир Ильич, выступая в 1905-м перед делегатами Таммерфорсской конференции РСДРП, говорил о реорганизации партии, о бойкоте «полицейской» I Государственной думы, об аграрном вопросе. А в 1946 году здесь открылся первый за пределами Советского Союза ленинский музей.

Листаю книгу отзывов. «Я счастлива, что узнала новые факты о великом человеке…» «Никто не должен забывать того, за что боролся Ленин…» «Я, как финн, глубоко благодарен ему…» Три голоса из двенадцати тысяч тех, кто ежегодно приходит сюда.

По всей Финляндии глубоко чтут память о Ленине, который бывал тут двадцать шесть раз, проведя в общей сложности около трех лет. Каждый житель Хельсинки знает дом на столичной площади Хаканиеми, где в 1917 году останавливался Ильич, или парк имени Ленина. Каждый знает и о событии, которое произошло 31 декабря 1917 года в Смольном. Тогда впервые за свою многовековую историю Суоми — вначале вотчина шведской короны, затем военная добыча двуглавого имперского орла — обрела суверенные права. То, о чем мечтали ее поэты, о чем слагались песни, стало явью, закрепленной несколькими строками машинописного текста с четкой подписью: Ленин!

О декрете, провозгласившем независимость Финляндии, хорошо помнят в тысячеозерном крае. И приветствуют то, чему он дал дорогу.

В Хельсинки, куда ни пойдешь, обязательно чуть раньше или позже попадешь к морю, столицу не зря зовут «дочерью Балтики». Миновав Сенатскую площадь, вскоре видишь залив Хиталахти. Вдоль него, вытянув шеи, тянутся рядами краны, на каждом крупными буквами выведено: «Вяртсиля».

Пронзительный ветер с моря продувает насквозь, снег сыплет и сыплет, а этим людям в металлических касках все нипочем, они работают, перекидываясь шутками.

Широкоплечий великан сбросил куртку и остался в одном свитере. Неужели не холодно? Или его согревают вспышки электросварки?

Заметив, что я фотографирую, машет рукой: идите сюда.

Поднимаюсь на палубу по лесам металлоконструкций. Великан знакомится, крепко пожимая руку, и объясняет: сейчас у них горячие дни, уже в начале весны надо будет спускать на воду этот ледокол.

— Между прочим, вам известно его название? — Арно Вяскулинен лукаво улыбается. — «Диксон». Он будет ходить из Мурманска.

О фирме «Вяртсиля» уже доводилось слышать. И в Москве, когда встречался с ее представителями, и затем в хельсинкской штаб-квартире на Питкянсилланранта, 1. Возникла она в 1834 году, заводы и верфи есть в 14 районах Финляндии, а также в Швеции и США, оборотный капитал — три миллиарда финских марок. Выпускает оборудование для атомных станций, дизельные станки, могучие машины для бумажной и целлюлозной промышленности, суперсложные замки (именно их теперь предпочитают устанавливать владельцы швейцарских банков), «запрограммированный» ключ, которым можно открыть не один десяток дверей, фарфоровую посуду, керамику…

Но главное — «Вяртсиля» строит суда. С верфи в Турку (ей двести с лишним лет, она старейшая в Финляндии) и в Хельсинки сошли самый большой в Скандинавии теплоход «Сонг оф Америка» и советская «Белоруссия», грузовые корабли, паромы, суда на воздушных подушках для арктических условий. И ледоколы — гордость «Вяртсиля». Половина всех ледоколов земного шара построена на верфи в Хельсинки, многие из них входят в советскую арктическую флотилию.

Да, обо всем этом было известно. Тем не менее, оказавшись на нашем судне, я испытал какое-то трепетное чувство.

— Это уже двенадцатый ледокол, который я строю для России, — сообщает Вяскулинен.

— Сколько же лет вы тут работаете?

— Девять. Пришел на верфь восемнадцатилетним пареньком.

Его звучный голос перекрывает шум ветра, треск электросварки, грохот лебедок.

— Арно — превосходный электросварщик, он знает монтаж ледокола как собственную руку, — замечает Ханну Эскелинен, один из руководителей фирмы, с которым мы приехали на верфь. А я снова думаю о сказочной стране Калевале, в ней жил «сильный Ильмаринен, вековечный тот кователь» — кузнец, создавший Сампо. Что это такое? Мельница-самомолка, мельница счастья, о которой издавна мечтал народ.

Да, немало мастеров, волшебников своего дела давала и дает Суоми. Среди них — корабелы. Лес и вода всегда были богатством Финляндии, тут с давних пор строят прекрасные суда. И не случайно главный герой «Калевалы» — «старый верный Вяйнямёйнен», из рук которого выходят прочные быстрые лодки.

Ледоколы, конечно, дело другое, первый из них — «Сису» — был спущен на воду с верфи в Хельсинки в 1939 году. Это крупнейшая ледоколостроительная верфь в Финляндии. Но ее площадь в двенадцать гектаров теперь уже мала — увеличился объем работ.

Объясняется это и связями между нашими странами. Директор фирмы Тор Столп и его помощники подробно рассказывают о них. Первый контракт с Советским Союзом «Вяртсиля» заключила еще в 1932 году, и с того времени с верфей в Хельсинки и Турку сошли десятки судов для советского флота. А сотрудничество в атомном ледоколостроении — такого не знала история!

Благодаря советским заказам, «Вяртсиля» практически не ощущает толчков кризиса, а ведь Суоми, да и другие страны Северной Европы уже давно перестали быть «островом благополучия и стабильности» в капиталистическом мире невзгод.

Впрочем, разве только «Вяртсиля»? Повсюду зримы плоды нашего добрососедства. И на атомной электростанции возле городка Ловиса (путь в эпоху мирного использования ядерной энергии Финляндия проложила с помощью Советского Союза). И на берегу другого залива — Ботнического, где при участии СССР сооружен крупнейший на севере Европы металлургический комбинат «Раутару укки». И в Костамукше (как раз в этих карельских местах, неподалеку от границы с Суоми, финский собиратель эпоса Элиас Лёнрот записывал руны, воспевающие кузнеца Ильмаринена, а Петр Первый заложил плавильный завод), где воздвигнут гигантский горно-обогатительный комбинат.

Около верфи — небольшая скульптура, возле которой всегда многолюдно. Чем привлекает эта девушка, повернувшаяся спиной к морю? Скульптура установлена в честь двадцатилетия подписания Договора между СССР и Финляндией о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи.

Этот Договор, заключенный в 1948 году, основа наших отношений. А они многообразны. СССР — самый крупный торговый партнер Хельсинки, на него приходится четверть всего экспорта страны. Советские заказы выполняют около ста пятидесяти тысяч финнов. Действует долгосрочная программа экономического сотрудничества, рассчитанная до 1995 года.

…До самого вечера мы не уходили с верфи. Поднимались на наш ледокол «Капитан Хлебников», который ремонтировался. Были в чреве огромного дока. Разговаривали то с одним, то с другим корабелом. И, глядя на этих сильных, мужественных мужчин, я думал: они — достойные герои рун новой «Калевалы»!

Думал и еще об одном.

На Западе подчас сталкиваешься с неприязнью, а то и с неприкрытой ненавистью к социализму, элементарным незнанием и непониманием того, что делается у нас. Конечно, Финляндия — буржуазная страна, со свойственными этому строю порядками, законами, проблемами, однако подход к международным делам, к отношениям с Востоком там иной. Чем объяснить этот «феномен»? И вообще есть ли он?

…Ныне символ столицы — белоснежное здание в парке Хеспериа на берегу глубоко врезавшегося в город залива. На стене начертано «Финляндия». Именно здесь прошло в 1975 году Общеевропейское совещание.

Показывая мне дворец, финский журналист заметил:

— Отсюда подули свежие и добрые ветры.

Спустя несколько часов тот же самый журналист сказал, что «из другого белого дома несет холодом послевоенной поры». Жители «страны тысяч озер» резко критикуют Вашингтон, введение им всевозможных «санкций», мешающих торговле и деловым связям. Из опроса общественного мнения явствует, что 84 процента финнов считают Договор о дружбе с СССР положительным фактором и лишь 4 процента — отрицательным. Любопытно, что двадцать лет назад цифры были иные: 57 процентов против двенадцати.

Если бы такой опрос провели еще раньше, то перепад был бы гораздо внушительнее. Мне не раз говорили о том, как изменилась психология финна после сорок пятого года. Не только усилилось неприятие войны. Единодушное признание получила «линия Паасикиви — Кекконена». Это курс на добрые отношения со всеми государствами, в частности с соседними, названный в честь предыдущих президентов.

— Почему у нас, в отличие, скажем, от Англии или ФРГ, не так часто появляются антисоветские статьи? — повторил мой вопрос Олави Хурри, председатель Совета уполномоченных общества «Финляндия — СССР». — Потому что люди не верят клевете на СССР. И если газета опубликует подобный опус, то причинит вред себе, своему престижу. К тому же значительная часть журналистов в Финляндии, в отличие от некоторых западных коллег, старается, чтобы их слово не нанесло ущерба нашим отношениям. Мы дорожим тем, что в международный обиход прочно вошел новый термин — «дух Хельсинки». А он означает не только политику разрядки. «Дух Хельсинки» — еще и практика советско-финляндского сотрудничества, весомый аргумент в пользу мирного сосуществования государств с различным социальным строем.

О. Хурри рассказывает об обществе «Финляндия — СССР». Это самая массовая общественная организация страны, в ней свыше ста тысяч членов, входящих в разные политические партии. 48 из 72 городов Финляндии — побратимы советских городов. Общество проводит сотни всевозможных мероприятий, издает журнал на финском языке «Мир и мы», организует поездки в СССР. Конечно, еще немало проблем (к примеру, в школах почти не изучают русский язык, молодые люди не всегда активно участвуют в работе общества и т. д.), но есть все основания для оптимизма.

— А как же все-таки с «финским феноменом»? Существует ли он? — спрашиваю я.

— Это не феномен, а здравый смысл, — отвечает Хурри. — Жаль, что не все на Западе придерживаются таких же принципов.

Действительно, жаль. До чего же стараются за океаном заставить Суоми пойти по другому пути! Наши связи они изображают как некую «финляндизацию» (мол, слишком большая близость с СССР приводит к потере Финляндией ее суверенных прав), как «зависимость малой страны от великого и агрессивного соседа».

Американцы снимали в Хельсинки антисоветский фильм «Парк Горького». Почему в Хельсинки? На их взгляд, якобы парк возле привокзальной площади было легко переоборудовать под московский парк.

Однако все это ничего не меняет. Для нынешней Финляндии создатели подобных лент, как и генерал Роджерс и его единомышленники, по сути дела, инопланетяне, пришельцы из чужого мира. Только отношение к ним отнюдь не такое, как к симпатичному внеземному существу из фильма «ЭТ». Об этом я думал, когда шел по длинному вокзальному переходу к поезду Хельсинки — Москва, а со всех сторон на меня смотрело чудо-юдо с оттопыренными ушами, огромной головой и большими добрыми глазами.

В Шеффилде, на берегу… Дона

Шеффилд раскинулся на берегу реки, которая называется Дон. Необычное чувство испытываешь, когда в центре Англии слышишь вдруг это русское слово. Одинаковое название двух рек — чистое совпадение, и с точки зрения лингвистов тут нет ничего особенного. Но в Шеффилде придерживаются иного мнения.

— В детстве я часто рыбачил на Дону с отцом. Как-то он сказал, что есть еще одна река Дон, которая находится в России, и что она шире и глубже нашей. Отец тогда добавил: «Мне вряд ли удастся взглянуть на русский Дон». С того времени я хотел побывать на вашей реке, — сказал Роджер Бартон.

Роджер побывал на Дону: ездил в Советский Союз в профсоюзной делегации. Во время нашей встречи он, как фокусник, доставал из ящиков стола приглашение на первомайскую демонстрацию на Красную площадь, программу спектакля в ленинградском театре, фотографию шахты в Макеевке… Если бы я не нагрянул к нему неожиданно, то заподозрил бы, что Бартон заранее подготовился к встрече с советским журналистом.

Он правильно произносит трудные для иностранцев имена своих знакомых: Александр, Татьяна, Анатолий. А вместо английского слова «майнер» говорит русское «шахтер».

Ковентри. Волгоградская площадь

Бартон — рабочий машиностроительного завода. Промышленность в Шеффилде существует с незапамятных времен. Еще в XIV веке английский писатель Джефри Чосер в «Кентерберийских рассказах» восхищался изделиями местных умельцев: ножами, вилками, другими предметами домашнего обихода. Для их изготовления была нужна сталь, и «мастерская Англии» постепенно стала центром британской металлургической промышленности. Сейчас большинство из шестисот тысяч жителей трудится на предприятиях, производящих газовые турбины, моторы для самолетов, оборудование.

Раньше Шеффилд был грязным и пыльным, его плотной -стеной окутывал дым фабричных труб. Вот как писал о нем И. М. Майский, наш посол в Англии с 1932 по 1943 годы: «Внешне Шеффилд очень импозантен. Он расположен на красивых холмах… Все выглядело бы прекрасно и почти идиллически, если бы не эти десятки высоких дымящих труб, если бы не это черное облако копоти, вечно висящее над городом».

Теперь Шеффилд занимает первое место по чистоте среди промышленных городов Западной Европы. Как удалось этого добиться?

Мэр рассказывает, что город обнесен плотным кольцом зелени, в нем сорок восемь парков. Заводы переведены в один район. Расчищают реки и каналы, кое-где можно уже удить рыбу. Взимают крупные штрафы с тех, кто мусорит на улицах.

Мэр — в черном смокинге, с золотой цепью на груди. Кабинет выдержан в строгом стиле: обитые деревом стены, старинная мебель. И здесь же советские вымпелы и флажки, скульптура шахтера с надписью «От горняков Донецка».

Шеффилд и Донецк стали побратимами в годы войны. Ныне приезжают друг к другу делегации, идет обмен опытом в промышленности, градостроении.

— Однако использованы еще не все возможности, — считает мэр. — У нас нет улицы или площади, названной в честь советского побратима. Есть же в Манчестере Ленинградская площадь, а в Ковентри — Волгоградская! Кроме того, жители нашего города, как, впрочем, и других городов, мало знают о Советском Союзе.

Это уж точно!

…В Лондоне каждый турист спешит на Парламентскую площадь. Даже оказавшись в английской столице проездом, он все равно постарается запечатлеть на пленку Вестминстерское аббатство, здание парламента, увенчанное главными часами страны Биг Бен, бронзовую скульптуру Уинстона Черчилля и прочие снискавшие мировую славу достопримечательности.

Но сфотографировать находящуюся там же Вестминстерскую школу ему не удастся. У ворот этого самого дорогого учебного заведения Британии, из стен которого вышло девять премьер-министров, четырнадцать архиепископов, несметное число министров, послов, банкиров, висит табличка со словом: «прайвит» — «частный», и никому не приходит в голову «прорываться» внутрь.

Я, правда, был в школе — ее директор, мистер Рен, пригласил выступить с беседой о Советском Союзе.

Собралось человек двести. Большинство — юноши 14–17 лет. Я рассказал о молодежи, об образовании в нашей стране. Потом начались вопросы. Все, как на подбор.

«Правда ли, что у вас запрещена критика руководителей?» — спросил один из школьников. Другой — с волосами до плеч — сделал целое заявление: по его, мол, мнению, Достоевский в своих произведениях, прежде всего в романе «Бесы», предвидел, что «Россия станет агрессивным государством». А пожилой учитель задал вопрос, достойный разве что питомцев детского сада: есть ли в СССР учебники?

Когда беседа кончилась, директор позвал пообедать в школьной столовой.

Проходим через двор. Он окружен темно-серыми стенами, точно такими же, как стены парламента и Вестминстерского аббатства. Аббатство и школа — части одного здания, вместе с парламентом они образуют единый архитектурный комплекс.

Директор произносит несколько слов по-латыни и садится во главе длинного стола. Преподаватели и ученики следуют его примеру. Я занимаю почетное место — по правую руку от мистера Рея. Трапеза нехитрая: пирог с мясом и йогурт (сладкая простокваша). В кувшинах кипяченая вода.

Примерно такое «спартанское» меню предлагается в Вестминстере многие столетия. Точный «возраст» школы неизвестен; некоторые историки полагают, что она была создана в IX веке, другие — на три-четыре века позже. Но бесспорен факт: в XVI столетии в зал, где мы сейчас сидим, уже приходили ученики, чтобы после короткой молитвы приступить к обеду. Раньше они, правда, были одеты по-иному: фрак, цилиндр, галстук особой расцветки. Лишь с 1939 года в Вестминстере стали носить обыкновенные галстуки.

Вестминстерская школа почти четыреста лет входит в число ведущих «паблик скулз» страны наряду с Итоном, Харроу, Винчестером. В Англии нет единого типа образования. Самые привилегированные учебные заведения — «паблик скулз», то есть частные закрытые школы. В них записывают, как когда-то в России в лейб-гвардию, до рождения ребенка, настолько трудно туда попасть.

Когда кандидату на учебу в Вестминстере исполняется десять лет, преподаватели проводят с ним собеседование, выясняя, соответствует ли уровень его развития требованиям школы. Если соответствует, то в тринадцать с половиной лет мальчик перебирается на «фабрику джентльменов». Отсюда его отпускают домой лишь на субботу и воскресенье. За полный пансион родители платят фантастическую сумму — больше двух тысяч фунтов стерлингов в год! Столько получает ежегодно неквалифицированный рабочий. В то же время в обычных школах бесплатное образование. Вполне понятно, что в Вестминстере учатся дети «самых-самых»: финансистов, промышленников, потомственных аристократов.

Богатые родители не случайно пытаются всеми силами устроить своего ребенка в «паблик скулз». Диплом об окончании этого учебного заведения открывает перед ним двери, наглухо закрытые для его сверстников. Да и условия особые: преподаватели — выпускники Кембриджа и Оксфорда; классы, в отличие от обычных школ, не переполнены; к услугам юношей (в «паблик скулз» учатся в основном мальчики) — бассейны, гимнастические залы, даже ипподромы. Есть тренеры по верховой езде, теннису, стрельбе, дзюдо. Наконец, здесь царит атмосфера «хорошего тона», которую в английском свете ценят превыше всего. Тем не менее знания здесь получают, мягко говоря, весьма односторонние.

…Во время обеда я перехожу в наступление. Поскольку столов в зале не меньше двадцати, спрашиваю своих соседей:

— Какие советские писатели вам известны?

— Толстой, Тургенев, Достоевский.

Объясняю разницу между русскими и советскими писателями. С трудом совместными усилиями ребята называют Горького. И все!

— Откуда у вас такая странная трактовка Достоевского? Что из его произведений вы читали? — обращаюсь к длинноволосому юноше, благо он сидит рядом.

— Ничего, кроме «Бесов». Об этом романе писала «Дейли мейл». В статье была дана оценка Достоевского, которую я пересказал.

— А вам не пришло в голову проверить критерий «Дейли мейл», тем более что эта газета известна своей ненавистью к Советскому Союзу, и прочитать еще две-три книги Достоевского?

Собеседник молчит.

— Когда была революция в России?

Из одиннадцати ребят правильно называют год лишь трое. Двое вспоминают фильм «Броненосец «Потемкин», остальные не знают ни одной нашей картины. Имен советских космонавтов не знает никто. Так же как и художников, актеров.

В конце концов не выдерживаю и говорю, что в Шри Ланке, где я тоже работал, лучше и объективнее осведомлены о жизни в Советском Союзе, чем в их «фирменном» учебном заведении…

О Вестминстерской школе я написал статью, ее напечатала одна из московских газет. И началось! По ту сторону Ла-Манша кое-кто встал в позу: нас очернили. «Англичан шельмуют», — забила в набат «Дейли экспресс». «Русская печать выступила с позиций «холодной войны», — вторила ей «Сан».

На Флит-стрит особенно не понравилось сравнение Англии с Шри Ланкой. Разве допустимо, что Британия в чем-то оказалась ниже своей бывшей колонии!

Но куда денешься от фактов! Восьмерых лондонских студентов я попросил назвать республики в нашей стране. Пятеро не вспомнили ни одной. А студент из университета в Коломбо Гунатилеке при мне перечислил столицы всех республик. В беседе с лондонским бизнесменом из чайного концерна «Липтон» выяснилось: он не имеет ни малейшего представления о нашем сельском хозяйстве. Раманатхам, помощник управляющего чайной фабрикой, о котором рассказывалось в этой книге, по сравнению с ним профессор.

Конечно, отнюдь не все ланкийцы — знатоки советской страны, и далеко не каждый житель Британии — под стать сотруднику «Липтона». Тем не менее подобная закономерность есть. И она объяснима.

Что такое советский детский сад? Сколько платят в СССР за лечение? Почему в социалистических странах нет безработицы? Напрасно искать в британской прессе ответов на эти вопросы.

Зато домыслов сколько угодно.

Особенно по части «красных агентов».

«Морнинг стар» опубликовала карикатуру: под кроватью спрятался агент ЦРУ, а по комнате в длинной ночной сорочке бегает английский обыватель и истошно выкрикивает: «Red under the bed!» «Красный под кроватью!» — так переводится эта фраза. Имеется в виду, что «агенты Москвы» проникли всюду: в правительство, профсоюзы, университеты, церкви и добрались аж до дома англичанина, спрятались в его спальне.

Эта фраза звучала еще в 1924 году, когда в Лондоне состряпали «письмо Коминтерна», которое якобы послала Москва британским коммунистам, требуя вооруженного свержения правительства, и осенью семьдесят первого года, когда нашу страну обвинили во всех смертных грехах: от обострения кризиса в Ольстере до попыток… украсть сверхзвуковой самолет «Конкорд» — в общем, всякий раз, когда Альбион захлестывает волна шпиономании.

Результат налицо. «Вы русский, а значит, шпион» — каждому советскому человеку, работающему в Англии, приходилось слышать такие слова.

Как-то мы с женой отправились в Бат, зеленый красивый городок на западе Англии. Если верить легенде, в давние времена там жил принц Бладуд. Он заболел проказой, и его отлучили от королевского двора. Бладуд стал свинопасом. Однажды свинья, у которой была кожная болезнь, выздоровела, потом то же самое произошло со второй, с третьей. Бладуд заметил, что они барахтались в горячем болоте. Может быть, и ему попробовать? Из болота свинопас вышел исцеленным. Он отправился во дворец и вскоре стал королем. Бладуд основал курорт, дав ему свое имя, которое постепенно трансформировалось в Бат.

Единственные на Британских островах целебные горячие источники принесли Бату мировую славу. Здесь лечились от ревматизма, невроза, других заболеваний римские легионеры, захватившие остров в I веке. Потом купальни перестроили для английских королей и знати. Они погружали свои бренные тела в большой квадратный бассейн. В теперешнем кафе, где туристы пьют английский чай со сливками, была комната отдыха.

О купальнях писали Филдинг, Смоллетт, Джейн Остин. А помните, Сэм Уэллер в «Посмертных записках Пиквикского клуба» Диккенса уверял, будто волшебные капли «очень сильно пахнут горячим утюгом». Что касается главного героя, мистера Пиквика, то он «начал пить воды с величайшим усердием».

Мы тоже попробовали воду, но без «величайшего усердия», а наоборот-торопливо, поскольку нас сверлил взглядом рыжеволосый детина. Тем более что он шел за нами уже часа три. Перебрался через реку Эйвон по ажурному мосту, который точь-в-точь как флорентийский над рекой Арно (потому Бат часто сравнивают с Флоренцией). Не отставал, когда мы любовались пейзажами Бата, его архитектурными памятниками.

От дома, где жил Вальтер Скотт, мы быстро ушли: разве приятно, когда тебе дышат в затылок?! Не посетили, к сожалению, многие другие интереснейшие места: аббатство, построенное тринадцать веков назад, в нем был коронован первый английский король Эдгар; планетарий, в котором астроном Гершель открыл в 1781 году Уран; дома, где жил автор «Школы злословия» Шеридан и куда приезжал адмирал Нельсон…

Детина не отставал ни в архитектурном музее, ни в кафе, ни, прошу прощения, в туалете.

Примерно то же самое происходило в Брайтоне, Бристоле, Эдинбурге.

В шпиономании Англия, пожалуй, рекордсмен, однако в целом то, что пишут ее газеты, передают телевидение и радио о нашей стране, характерно для всей западной пропаганды.

…У двери двое верзил с сигаретами в зубах. Третий ходит по комнате и внимательно прислушивается.

Но что могут сказать его подопечные? Что они знают? Ничего-то они не знают и ничего не видели. Даже, к примеру, гор: там, где они живут, все плоско. И мыслят тоже плоско. Потому бормочут маловразумительные слова. А на лицах — выражение вялости и отрешенности. Оживляются они лишь при появлении очередной бутылки водки или когда раздается рассыпчатый перебор русского баяна.

Так описала швейцарская газета «Нойе цюрихер цайтунг» группу туристов из Горького. И сделала вывод: разве может идти речь о разрядке, если жители Запада и Востока стоят на совершенно разных ступенях развития! «Москва все еще отдалена от нас гораздо больше, чем тремя часами перелета» — безапелляционно изрек автор статьи. Правда, дабы показать свою «объективность», он сделал пару комплиментов: русские сердечные, непосредственные. К тому же лихо отплясывают казачок…

И вот я в Горьком. Передо мной двадцать восемь ребят. Почти все рабочие. Кое-кому за тридцать, однако большинству меньше.

Ни у кого на лице не заметно «выражения вялости». Интерес, любопытство, но не «отрешенность».

Читаю вслух статью «Вечер с гостями из СССР». Реагируют незамедлительно.

— Ну и нагородили! — восклицает Валя Жужлина.

В тот вечер, о котором написала газета, горьковчан пригласили к себе студенты Цюрихского университета. Гости пришли усталые: целый день знакомились с Цюрихом, исходили всю его главную улицу Ванхофштрассе — этот швейцарский Уолл-стрит, фотографировали средневековые соборы и здания Старого города. Побывали в доме № 14 на Шлигельгассе, где когда-то жил В. И. Ленин, где он закончил свой труд «Империализм, как высшая стадия капитализма».

На встрече все вначале сидели за столами, потом начались танцы.

— Под рассыпчатый перебор русского баяна?

— Баяна вообще не было. Швейцарцы играли на гитарах. Да и водки практически не было — две бутылки на полсотни человек, это мы им подарили.

Мифические баян и ящики водки понадобились для того, чтобы придать повествованию сочный колорит. Как и трое верзил, которые, по словам газеты, «осуществляли неусыпный надзор за группой».

Вот они. Роста далеко не богатырского. Телосложения тоже. Сигарет нет в зубах по той простой причине, что вообще не курят. Стоять у двери не могли, поскольку сидели — раздваиваться пока не научились! Верзилы явно взяты из гангстерского фильма — дальше фантазия автора не пошла. Зачем они стоят у двери, неизвестно. Зато — бр-рр, ох как страшно!

— Даю справку, — замечает Валя Жужлина, — кто на самом деле «осуществлял надзор». Мой сосед по столу. Швейцарец. Рядом с ним была девушка. Он ей слова не давал сказать. Прямо волком на бедняжку глядел. И за рукав дергал, и локтем толкал — молчи, мол! Небось и под столом ногами на путь истинный наставлял.

Может быть, не стоит вдаваться в детали: кто где сидел, что сказал? Но «Нойе цюрихер цайтунг» делает свои выводы именно на основании деталей, причем ею же самой придуманных. Скажем, куда смотрят русские, когда разговаривают? На… воротник соседа. Почему? Все потому же — из-за их «ограниченности». И сами туристы якобы весь вечер повторяли: нас ничто не волнует, мы всем довольны.

— Откуда они такое взяли? Просто чушь! — горячится Геннадий Бурмистров.

Мы побывали на заводе «Красная Этна», там Бурмистров работает мастером, и теперь беседуем у него дома. Геннадий получил комнату в квартире, где живет еще один рабочий. Конечно, для семьи из четырех человек тесновато, вторая дочь, Оля, родилась семь месяцев назад. Со временем у Бурмистровых тоже нелегко, и в кино они с женой выбираются по очереди. Жена мечтает вернуться на работу: она, как и Геннадий, окончила Уральский экономический институт, однако в ближайшие месяцы, пока Оля хоть немного не подрастет, придется оставаться дома.

— Разве может все это меня не волновать?! — удивляется Геннадий. — И в Цюрихе я рассказывал об этом. Но прежде всего говорил о том, что у меня интересная работа, хорошая семья.

Юрию Галкину, руководителю группы, отведено немало места в статье. Юрий изображен как мрачная суровая личность почтенного возраста. А в действительности ему тридцать два, он общителен и разговорчив.

— Уж кого-кого, а меня не упрекнешь в слепом повиновении начальству. Я не раз схватывался с директором завода, с его замом. Тем не менее жив и здоров. Меня даже не уволили, — шутит Юрий.

— В Швейцарии, — продолжает он, — мы рассказывали не только о наших успехах, но и о проблемах. О том, что пока не все обеспечены жильем, что необходимо увеличить производство мяса. О засухах… Да и чего прятаться, обо всем этом пишет наша пресса. Правда, одно нас неизменно удивляло. Очень уж мало знают швейцарцы о нас! В Цюрихе мой сосед по столу не слышал о городе Горьком.

…С новыми знакомыми я долго гулял по Горькому. С высоты Дятловых гор любовался плавными изгибами Волги и Оки. Спускался по крутому Зеленскому съезду к бывшему ночлежному дому, куда не раз приходил Алексей Максимович. Стоял у Вечного огня в древнем Кремле на Часовой горе.

Потом сказал:

— Сколько у вас холмов. И горы есть. Как же насчет того, что в Горьком «все плоско»?

Ребята весело засмеялись…

Западного гражданина воспитывают соответствующим образом с самого детства. Листаю учебник по истории. Он озаглавлен «Советский Союз». На первой странице картинка — медведь, вооруженный серпом и молотом. Каждой главе (всего их десять) для «образности» предшествует рисунок. Главе «Коммунизм» — сжатый кулак, главе «Советская внешняя политика» — межконтинентальные ракеты.

Учебник выпущен в США под редакцией Гарри Шварца, известного советолога. Шварц всячески стращает школьников. Рассказывая об Октябрьской революции, испускает панический вопль: «Большевики даже деньги хотели отменить!» — дальше, мол, и ехать некуда. Перейдя к сегодняшнему дню, уверяет, будто «красные стремятся к одному — мировому господству».

«Красное пугало» выросло до поистине гигантских размеров в преддверии размещения американских ракет в Западной Европе — надо же было как-то объяснить, для чего их завозят!

…Мне показалось, будто я снова в Вестминстерской школе. И тема, с которой попросили выступить, такая же: «Молодежь в СССР». И обстановка на встрече очень похожая, и вопросы, которые задают. Да, к сожалению, все похоже.

Здание тоже напоминает Вестминстерскую школу — готические своды, узкие, вымощенные булыжником переходы в разные части университета, арки… Правда, чуть поновее: Амстердамскому университету три с половиной столетия. У входа стоянка — нет, не машин, а… велосипедов. Добрая половина жителей Амстердама предпочитает этот способ передвижения: по улочкам автомобиль протискивается с трудом, а велосипед — в самый раз. Есть и другой, еще более редкий для города транспорт — лодка. Амстердам напоминает Венецию: много каналов. Гондол нет, но современных катеров предостаточно.

Столица Королевства Нидерландов, будто Афродита, вышла из морской пены. Почему у меня возникла такая мифологическая ассоциация? Может быть, после того как прочитал Гая Плиния. Чего только не повидал на своем веку знаменитый писатель, ученый и путешественник, автор даже по нашим временам солидной энциклопедии — «Естественной истории в 37 томах»! Тем не менее, прибыв в 47 году в страну фризов, саксов и франков, он с удивлением воскликнул: «Разве можно здесь жить?!»

Римлянин имел в виду постоянные наводнения. Селения лежали ниже уровня моря и часто затоплялись.

Однако люди сумели превратить врага в друга: построить плотины и дамбы, проложить дороги, возвести города. Амстердам так и переводится: «Дамба на реке Амстел». Заложенный в 1275 году, город строили на вбитых в почву деревянных сваях.

Многие иноземцы учились у голландцев, как укрощать море. В городке Заандам, неподалеку от Амстердама, мастерством корабела овладевал Петр Первый.

Голландцы — достойные конкуренты финнам в кораблестроении. В этом убеждаешься на верфях Амстердама, в крупнейшем на западно-европейском континенте порту Роттердам. И на плотине, которую мировая печать нередко называет «восьмым чудом света».

Тридцать с лишним лет назад, в феврале 1953 года, на юго-западное побережье обрушились огромные волны. Были затоплены десятки селений, погибло почти две тысячи человек. Тогда и родился «Проект Дельта». На искусственном озере в Северном море решили построить 66 бетонных труб, каждая с двенадцатиэтажный дом. Фундамент сооружения уходит на пятнадцать метров под воду.

Сейчас строительство самой большой в мире плотины завершается.

И вот парадокс истории: голландцы сумели покорить стихию, а не веривший им Гай Плиний погиб именно от стихии — в августе 79 года при извержении Везувия…

Правда, отнюдь не об этом шла речь в Амстердамском университете. И даже не о жизни наших юношей и девушек. На меня сразу обрушился шквал полувопросов-полуутверждений о том, будто в СССР «нет свобод», «того, кто критикует, бросают за решетку» и т. д. и т. п.

Тем не менее я довольно подробно рассказал о нашей стране, о молодежи, об успехах и проблемах. А потом заметил:

— Жаль, что вы так односторонне информированы. И удивительно, что никто из вас не спросил, к примеру, как у нас учатся. Между прочим, вы платите за учебу в университете несколько тысяч гульденов в год, к тому же снимать комнату стоит тысячи три, да и учебники очень дорогие. А у нас студент получает стипендию, ему предоставляют общежитие. Это тоже к вопросу о демократии.

Полная высокая девица заявила: она полгода училась в Москве и читала в русских газетах, что у голландцев нет хлеба, они голодают, спят на улицах. К ней подходили русские и сочувствовали: как же вы, бедные, там живете!

— И часто вы читали такое? — поинтересовался я.

— Все время.

Я предложил 1 пари: если студентка покажет хотя бы одну подобную статью, я проиграл коробку конфет. Договорились, что она позвонит в течение трех дней. Но звонка не было и через неделю…

Позже я узнал, что они основательно готовились к встрече. Точнее — их готовили. Готовили к тому, чтобы, как признался руководитель студенческой Ассоциации международных отношений Амстердама Ян-Вильям Фогель, «дать бой русскому журналисту».

Особенно старались дать бой, когда говорили о самой «жаркой» проблеме — вооружении. Первые крылатые ракеты к этому моменту уже завезли на английскую базу Гринэм-Коммон, хотя на их пути люди воздвигли баррикады из собственных тел, в ФРГ вот-вот должны были прибыть «Першинги», несмотря на то что демонстранты, по сути дела, превратили крупнейшие города на Рейне в военные лагеря, и теперь на очереди была Голландия, где Пентагон тоже предполагал разместить ядерное оружие.

Конечно же страна бурлила, все думали и говорили об одном и том же.

В этой книге я писал о концентрационном лагере в Берген-Бельзене, где погибла Анна Франк. Оказавшись в Амстердаме, я поспешил в дом, на чердаке которого Анна двадцать пять долгих, мучительных месяцев скрывалась от гитлеровцев, пока они наконец не выследили ее.

Именно здесь тринадцатилетняя девочка вела дневник, который, по словам Ильи Эренбурга, «потрясает читателя больше, чем мастерски написанные книги».

Принсенграхт, улица на канале. Иду мимо плотно сдвинутых особнячков — стареньких, узких, трех-, четырехэтажных, с крышами-треугольниками. Вот и дом Анны Франк. Возле него привязана моторная лодка. Почти как в декабре 1942 года — тогда девочка, наблюдая в щелку сквозь толстые занавески, занесла в дневник: «Напротив нас, у берега, стоит жилая баржа, на ней живет матрос со своей семьей. У них есть песик, мы слышим, как он лает, а когда он бегает около борта, нам виден его хвост».

Ветер раскачивает лодку, поднимает небольшие волны. И вырывает длинное полотнище из рук парней, которые стоят у дверей дома. На полотнище выведено: «Не дадим этому повториться! Долой американские ракеты!»

Они не хотят, чтобы повторилась судьба Анны. И судьба их города, пять лет находившегося под гитлеровским сапогом, истерзанного, разграбленного, разрушенного. Но не капитулировавшего, — амстердамцы вели подпольную борьбу против «моффи» (такую кличку дали оккупантам), бастовали. Героической стачке 1941 года посвящена известная скульптура Мари Андерсена «Докер».

В столице немало достопримечательностей. И Государственный музей, где собраны шедевры Рембрандта, включая «Ночной дозор», а также богатейшая коллекция картин Ван Гога. И церковь Вестеркерк, построенная в начале XVII века, в ней похоронен Рембрандт. И Нидерландский банк — финансовый центр страны (вообще деловая жизнь Голландии сосредоточена именно в Амстердаме). И цветочные базары, ведь Нидерланды — край тюльпанов, их здесь разводят более четырехсот лет, с тех пор как предприимчивый ботаник Клазиус привез из Турции первые луковицы этого цветка, а сейчас в Голландии около шести тысяч сортов тюльпанов. И мастерские, где обрабатывают бриллианты (в этом голландцы не меньшие мастера, чем в разведении тюльпанов). И деревушка Валендам возле столицы, где готовят по старинному рецепту сыр, считающийся лучшим в мире.

Но хотя в Амстердаме много мест, достойных внимания, у дома на Принсенграхт всегда оживленно. Помня о трагической судьбе Анны Франк, люди с тревогой читают сообщения из-за океана, откуда собираются прислать порцию «крылатой смерти».

Эта тревога ощущается в разных частях страны.

…Столица Голландии — Амстердам, однако парламент, правительство и резиденция королевы расположены в Гааге. Здесь проходят дипломатические приемы, международные конгрессы, конференции, и все вроде бы чинно, размеренно, спокойно.

Но лишь с виду.

…Площадь перед парламентом запружена народом. Скандируют: «Нам не нужно оружие!» Вдруг все смолкают. К микрофону подходит принцесса Ирэн.

— Накопленное оружие, — говорит она, — привело мир к краю пропасти, и мы не можем совершить больше ни одной ошибки, ибо это будет означать уничтожение нашей планеты.

Несколькими днями раньше примерно те же слова произнесла ее сестра — королева Беатрикс, глава государства. Это было небывалое в истории Оранской династии и вообще в мировом антивоенном движении событие.

…Еду из Неймегена в Лейден — город, где в семье мельника родился Рембрандт. Пейзаж самый что ни на есть пасторальный: квадраты полей — так называемые «польдеры», черно-белые коровы, овцы, строения с черепичными крышами из знаменитого голландского кирпича (смесь торфа и глины). Ветряные мельницы точь-в-точь как на картинах или в сувенирных магазинах. (Мельниц сейчас около тысячи, раз в десять меньше, чем прежде, однако по сей день говорят: пока шумят мельницы, существует Голландия.) Словом, ухоженная, почти сказочная тихая страна.

Тихая, почти сказочная?

Надпись мелом по всему мосту над дорогой: «Нет — милитаризму!»…

Здесь, в университете, тоже чувствовался накал страстей. То один, то другой студент говорит о ракетах. И, как правило, по бумажке: зачитывает цифры и цитаты, уверяя, будто Пентагон завозит оружие в ответ на советские ракеты, поскольку «нельзя отставать от Москвы».

Отставать? Но подлинные цифры и факты свидетельствуют о равновесии сил. А «Першинги» вместе с крылатыми ракетами сразу нарушат его и вынудят Советский Союз принять ответные меры. В результате начнет раскручиваться новый виток гонки вооружений.

Почему же у них такое мнение? Почему они убеждены, что русский медведь хочет затоптать весь Запад, включая Голландию?

Но сейчас не сороковые годы, чтобы верить в существование кровожадного русского медведя! Говорю об этом собеседникам. Говорю и о том, что в Вестминстерской школе была примерно такая же обстановка, однако с тех пор прошло немало времени.

Впрочем, это скорее не их вина, а беда. В Голландии практически нет газет и журналов, которые объективно сообщают о нашей стране. Тем же грешат телевидение и радио. Как и в Англии, тут без устали готовят «порох» для удобного с точки зрения властей гражданина. А в конце 1983 года, когда американские ракеты начали поступать в Западную Европу, все темы, кроме «русской угрозы», отошли далекодалеко на задний план.

Соединенные Штаты вторглись на крохотную Гренаду, разгромили там больницу, убили немощных людей. Ладно, дадим в газете пару строк… Депутат из ФРГ Габи Готфальд заявила: «Вчера — Вьетнам, сегодня — Гренада, а завтра — мы». Без этого обойдемся, зачем в такой ответственный момент настраивать голландцев против Соединенных Штатов, оплота НАТО! (Нидерландцы тоже входят в этот блок.)

Особенно активно работали с молодежью.

Передо мной журнал «Ясон». Знакомое имя. Помните греческого героя, отправившегося во главе аргонавтов — самых славных сынов Эллады — в страну Колхида за золотым руном? Всевозможные подвиги совершил он: запряг медноногих огнедышащих быков, одолел в поединке могучих воинов, которые выросли из зубов дракона и, в конце концов получив руно у царя Ээта, увез его в Грецию.

Такое название молодежного журнала выбрано не случайно. Его создатели надеются — так они и пишут в своем издании — вести за собой юношей и девушек. Куда? Ответ тоже однозначен: к атлантической солидарности. То есть к укреплению НАТО. «Ясон» — орган Ассоциации молодых голландцев за атлантическое сотрудничество — и авторы статей — государственные деятели, генералы, профессора — ратуют за «довооружение» Запада.

Тогда, в Амстердаме, я процитировал их великого соотечественника Эразма Роттердамского: «Глупость — причина войн». Это было уже в конце нашей встречи. Ян-Вильям Фогель поднялся и, поблагодарив меня, сказал, что действительно глупо враждовать, надо стараться понять друг друга. И на том спасибо!..

После почти четырехчасовой дискуссии было очень приятно пройти по вечернему городу. Я обратил внимание, что в окнах нет ни ставней, ни занавесок. Такой порядок завели испанские завоеватели, их патрули должны были видеть, что происходит в комнатах, не готовят ли где-нибудь заговор. С тех пор жизнь в домах, за исключением спален, открыта взору каждого. Как было бы хорошо, если бы дома и души голландцев были так же открыты для правды, для объективной информации!

И все-таки правда пробивает себе дорогу.

Поскольку эта книга о путешествиях, о разных краях и странах, позволю себе еще один «бросок в сторону».

Жары там нет и зноя нет.

И человек не знает бед,

И, не старея никогда,

Он остается навсегда

Таким, каким попал туда.

Так писал английский поэт Эндрью Лэнч о Канарских островах. Архипелаг называют «страной вечной весны». Впрочем, его наделяют и другими пышными титулами. Восторги естественные: круглый год около 30 градусов тепла, всё в зелени, золотой песок пляжей.

Эти испанские владения в африканских водах (они отделены от Европы 1200 километрами, а от «черного континента» лишь сотней) заполнены гостями. В год их приезжает около двух миллионов (население островов — полтора миллиона), что дает огромный доход.

Происхождение островов овеяно легендами. По одной из них, Канары — то, что осталось от погрузившейся в океан Атлантиды, вершины ее гор. Гомер был убежден, что туда, «за Геркулесовы столбы», устремляются на вечный покой души героев. Геродот писал, что в этих местах земля сходится с небом и великан Атлант держит на плечах небосвод.

А откуда взялось название архипелага? Может быть, от канареек, которых очень много? Ничего подобного. Первые завоеватели, ступив сюда, увидели необычных собак (по-латыни «канис») и назвали острова Канарскими. Собаки сохранились по сей день, у них вытянутые морды, длинные тонкие ноги.

«Одной из величайших загадок человечества» считает южноафриканский исследователь и путешественник Лоуренс Грин происхождение гуанчи — местных аборигенов. Эти могучие голубоглазые блондины жили в пещерах. Говорят, что они были пастухами расы атлантов, и когда земля стала опускаться в пучину, спаслись потому, что находились со стадами в горах. После кровопролитных боев с испанцами в XV веке гуанчи были истреблены.

В пещерах, вырубленных в утесах из мягкого песчаника, и сейчас живут канарцы. Но это, конечно, не гуанчи, а те, у кого нет денег на жилье. Пробираясь к их горному гнезду по узкой кромке вдоль ущелья, я понял, какими великолепными альпинистами были аборигены.

В этих местах испанцы в 1797-году сражались против адмирала Нельсона (именно тогда Нельсон потерял правую руку). В честь погибших на Тенерифе — самом большом из Канарских островов — сооружен обелиск с гигантским светящимся крестом. Площадь, на которой воздвигнут крест, озарена также средневековыми фонарями, неоновыми рекламами.

Есть и дом, где останавливался Христофор Колумб. Все четыре маршрута генуэзца в Новый Свет проходили через Канары. Путешественника влекла сюда и любовь к Беатрисе де Бобадилья, правительнице острова Гран-Канария. В 1493 году корабли Колумба, направлявшиеся в Америку, дали в ее честь салют из всех бомбард.

С некоторыми местами у канарцев связаны мрачные воспоминания. Дорога на вулкан Тейде — самую высокую точку архипелага — идет среди густых зарослей. Неожиданно лес расступается. Поляна, в центре ее свежевыкрашенный обелиск, на нем надпись: «Франко — каудильо» (вождю Франко). Здесь в июле тридцать шестого года франкисты провели митинг, на котором объявили о начале мятежа против республиканского правительства.

Внизу в городе, на площади Вайлет, — двухэтажный дом с балконом. В нем был штаб франкистов. В здании разрабатывался план захвата Мадрида. Недавно дом отремонтировали.

Каудильо в знак благодарности разрешил проводить на Тенерифе карнавалы, хотя по всей Испании их запретили…

Но сейчас канарцев запугивают не новыми фашистами, а… русскими. Советские подводные лодки якобы курсируют вокруг островов. «Москва намерена совершить на архипелаге переворот», — объявил «Голос Америки». И тут же нашел выход: в ответ на «растущую советскую угрозу» надо предоставить в распоряжение США остров Иерро. «Пусть этот остров станет базой американских «сил быстрого реагирования», — предложил «Голос».

Впрочем, предложил не он сам, передачу, без сомнения, сочинили под диктовку ЦРУ. Оно очень интересуется Канарами. Дело, конечно, не в красотах природы. Архипелаг — своего рода перекресток путей из Северной Америки и Западной Европы в Южную Африку.

Советские корабпи — частые гости на Канарских островах

В те самые дни, когда «Голос Америки» распространялся по поводу Иерро, эксперты из Пентагона тщательно обследовали остров. Их вывод гласил: Иерро вполне подходит для строительства военной базы типа Диего-Гарсиа в Индийском океане…

Теперь по поводу другого тезиса «Голоса Америки» — о русских на архипелаге. Что делают на Канарах советские люди?

В порту Тенерифе сверкают белизной суда с красными флагами на манте. Они здесь постоянные гости, их обслуживает смешанная советско-испанская компания «Совиспан».

Вокруг нового здания «Совиспан» — эвкалипты, кактусы, острова цветов. Неподалеку возвышается драконово дерево. Это уникальное растение, с помощью его смолы гуанчи мумифицировали умерших. До порта от «Совиспан» метров сто, он хорошо виден из кабинета директора Юрия Ивановича Бычкова.

— Прошло больше десяти лет с тех пор, как была основана наша компания, — говорит директор. — В семьдесят первом мы только снабжали наш рыболовный флот продуктами и техникой. Потом стали продавать рыбу, внедрили судоремонт. В разных городах у нас появились филиалы.

Компания дает канарцам работу. Кроме того, советские моряки помогают в ремонте судов. Всегда спешат на помощь шлюпке или паруснику, попавшим в беду. А однажды в аптеках Тенерифе не нашлось лекарства, которое было нужно тяжело больной женщине, и его раздобыли на нашем судне.

Об этом мне рассказывали и сами канарцы. Рассказывали с благодарностью. Они шаг за шагом преодолевают «силу инерции», наследие франкизма, когда навязывалось предвзятое отношение к Советскому Союзу.

Примерно то же самое происходит в Англии.

… — Хау а ю, Ирина? Хорошо? — мешая русские и английские слова, спрашивает медсестра, склонившаяся над детской кроваткой.

Девочка улыбается в ответ. На ковре у ее постели — матрешка и Микки Маус. На тумбочке — русские и английские книжки-картинки.

Одиннадцатимесячная ленинградка Ирина Чудновская лежала в лондонском госпитале «Бромптон», где ей сделали операцию на сердце.

— Операция была тяжелая и продолжалась больше четырех часов. Но мы довольны самочувствием Ирины, она с каждым днем набирается сил, — считает главный хирург госпиталя Кристофор Линкольн, руководивший операцией.

Линкольн окончил медицинский факультет Лондонского университета. Его специальность — операции на сердце у детей.

Не сосчитать, сколько раз приходилось брать в руки скальпель! — замечает он. — Тем не менее, делая операцию Ирине, я очень волновался. Она — наш первый русский пациент. Советские врачи с блеском провели лечение английской девочки Фионы, и нам хотелось сделать все как можно лучше.

(Семилетней Фионе Каммингс из шахтерского поселка около Ньюкасла угрожала полная слепота. Британские медики разводили руками: мы в данном случае бессильны. «Я не надеялась даже на чудо, но оно произошло», — скажет позже мать Фионы. Волшебниками оказались врачи из московского Института глазных болезней имени Гельмгольца.)

Да, сотрудничество выгодно и нам и англичанам. В СССР поступают с Британских островов станки, ширпотреб. Встречный поток состоит не только из традиционных товаров русского экспорта: леса, пушнины, цветных металлов. По дорогам Англии колесят наши «Москвичи», воды Темзы и других рек родины кораблестроения разрезают «ракеты» на подводных крыльях, на полях и фермах не редкость советские тракторы. В Лондоне и Кардиффе, Ливерпуле и Белфасте я встречал людей с фотоаппаратами «Зенит» или «Зоркий», транзистором минского или рижского заводов.

Но дело и в другом. Когда-то «Таймс» опубликовала информацию о шторме в Ла-Манше под заголовком, который с тех пор не раз цитировали: «Континент отрезан от Британии». Теперь англичанам ясно: времена подобных заголовков миновали, хотя Альбион отделен проливом от материка, он уже не может находиться в стороне от международного развития, это грозит крахом.

…С Роджером Бартоном из Шеффилда я подружился. Бывал у него дома. А однажды мы вместе посетили Шеффилдский университет.

В коридоре стенгазета на русском языке, рядом с ней карта Советского Союза. Чуть подальше портрет Пушкина, а в углу бюст Льва Толстого. Впечатление, будто я снова очутился в альма-матер — на филологическом факультете МГУ.

Шеффилдский университет был открыт в 1965 году, сейчас в нем пять тысяч студентов. На кафедре русского языка вначале училось шесть человек. Теперь студентов больше ста, и принимают далеко не всех желающих. В университет часто приходят бандероли из Донецка с учебниками, книгами.

Студенты засыпают меня вопросами о нашем образовании, литературе, спорте. Потом мы перебираемся из конференц-зала в кабинет заведующего кафедрой, и начинают расспрашивать — тоже по-русски — преподаватели. Мы стоим у окна, а внизу течет Дон.

И вдруг перед моими глазами появляется, как живая, другая река с тем же названием: могучая, неторопливая. Вижу берега с необозримыми просторами полей, со стогами свежескошенного сена, с подступившими к самой воде густыми рощами. Не могу отделаться от ощущения, что я снова дома, снова приехал к нашему тихому Дону. А когда на смену русскому пейзажу опять приходит действительность — серые бетонные настилы, обрамляющие реку, — становится очень грустно. Ностальгия — постоянный спутник тех, кто оказывается за рубежом.

И как приятно, когда на берегу чужого Дона слышишь русскую речь!

Майор Томпсон, герой повести французского писателя Пьера Даниноса, говорил: «Общеизвестно, что весь мир — English speaking, и не понимать ни одного языка, кроме родного, является привилегией англичан». Еще недавно это высказывание было справедливо. Но теперь англичане учатся говорить по-русски. И не только англичане — западные немцы, американцы, ланкийцы, японцы, кенийцы… Желание лучше знать и понимать друг друга, подняться, наконец, «на Олимп», растет, несмотря ни на что, повсюду в мире — от Гринвича до экватора…

Примечания

1

Спикер — председатель палаты общин.

2

Веллингтон — командующий английскими войсками в начале прошлого столетия. Вместе с прусской армией одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо 18 июня 1815 года. После этого поражения Наполеон сдался англичанам и был сослан на остров Святой Елены.

3

Дж. Б. Пристли. «Англичанин».

4

К. Чапек. «Письма из Англии».

5

Валлийцы — жители Уэльса.

6

Эдвард Хит — бывший премьер-министр Англии.

7

Паб — пивной бар

8

Микеш Дж. «Как быть неподражаемым».

9

З. Фрейд — австрийский врач и психолог, создатель теории психоанализа, называемой «фрейдизмом».

10

Тогда еще дерево было в целости и сохранности. А в 1982 году неизвестные вандалы разожгли костер и серьезно повредили дуб. «Поджечь Великий дуб — все равно что развести огонь на Тауэрском мосту, ведь это часть нашего национального наследия, наша гордость», — с возмущением заявил главный лесничий Шервудского леса.

11

СВАПО — организация, которая возглавляет национально-освободительное движение Намибии.

12

Лэд — парень (англ.).

13

Саронг — мужская одежда в Шри Ланке — кусок материи, обернутый вокруг бедер, он похож на длинную юбку.

14

Долганы — народность Севера.

15

Дерево Бодхи буддисты почитают как священное.

16

Хинаяна — разновидность буддизма, распространенная в Шри Ланке. Она призывает к полной отрешенности от мира, личному совершенствованию, «праведному» образу жизни.

17

Бхиккху — монах.

18

Кьянти — красное вино.

19

Граппа — итальянская водка.

20

Из стихотворения Алексея Суркова «После войны».

21

Какое животное!

22

Авраам Линкольн — президент Соединенных Штатов, убежденный противник рабовладения. В 1865 году его смертельно ранил агент плантаторов и банкиров

23

Пип — поглядывать (англ.).

24

Из стихов испанского поэта Антонио Мачадо.

25

Карело-финский народный эпос.

Content

Озеров Михаил Витальевич От Гринвича до экватора

1. Отыщи всему начало. Вместо вступления

2. Каков ты, Альбион?

Зачем человеку заборы?

Они делают «порох»

Лох-Несская лихорадка

«Настанет день, и час пробьет»

Противостояние

«Британия, Британия, владычица морей…»

3. Среди вечного лета

Немного истории

Дары Ратнадвипы

«Дорога в рай — через чашку чая»

Дети леса

Новый год в компании… слонов

Мастера

Все дороги ведут в… Коломбо

И мы попали в сказку

Нет Востока, и Запада нет…

4. «Идем вперед»

Они знают, что такое ад

Чтобы было чистое небо

5. Под прицелом — каждый

Выстрелы из-за угла

Убийство без выстрелов

6. Дорога на «Олимп»

Помня о прошлом, думая о будущем

Так кто же инопланетянин?

В Шеффилде, на берегу… Дона

Примечания