Оксана Обухова

Жена скупого рыцаря

Часть 1

Он слушает молча и сосредоточенно. Иногда хмурится. Не глядя на меня, дотягивается до стопки листов бумаги, берет один и начинает чертить схему. Скосив глаза, вижу: в центре «Серафима», от нее идут стрелочки к словам «Банк», «Маньяк», «Подруги».

— «Челюсть» впиши, — предлагаю я и отхлебываю коньяк.

— Зачем? — удивляется он.

— Возможно, — я глубокомысленно качаю головой и пустым фужером, — в свекровь влюблен фетишист и охота шла за вставной челюстью…

Мужские пальцы послушно берут ручку и выводят «Челюсть», я довольно глупо ухмыляюсь.

— Не вижу ничего смешного, — учительским тоном говорит он. — За чем бы ни охотился убийца, жертва — ты. Оставь свои ухмылки, сосредоточься и вспомни все еще раз. Когда начались неприятности, с кем или с чем они могут быть связаны. И плясать надо от печки…

Если плясать от печки, то все началось с книжной полки, халтурно повешенной на стену пять лет назад. Тяжесть фолиантов, фотографий, статуэток и пыли вырвала из стены крепления, и утром в понедельник меня разбудили последовательно: грохот, бранный бас Музы Анатольевны, истерический лай Людвига.

Накинув на пижаму халат, я помчалась в спальню свекрови.

За секундную пробежку по коридору в голове мелькнуло несколько предположений: соседи сверху обрушили-таки потолок плясками, в окно залетел фугас неопытных террористов, Музу придавило шкафом, гадкий Людвиг успешно завершил войну со шторами и ободрал их вместе с ламбрекенами, тюлем и карнизом. Пострадавшим и убыткам нет числа.

Пострадавших в спальне Музы Анатольевны не оказалось вовсе. Кобель, свекровь и шторы испуганно замерли у окна — Людвиг повизгивал, свекровь молилась, бархатные шторы достойно создавали краснобордовый фон. Ущерб претерпела лишь нижняя вставная челюсть Музы Анатольевны. Но это выяснилось гораздо позже.

Перед сном свекровь погружала две фарфоровые челюсти в стакан с водой, добавляла туда специальной жидкости, и два ряда белейших зубов всю ночь ехидно скалились на владелицу с прикроватной тумбочки. Тумбочка стояла в изголовье кровати, над ней краем нависала массивная книжная полка.

Надеюсь, тем утром, стоя у бордовых штор, Муза Анатольевна молилась о моем здравии. Потому что именно я настояла на перевешивании полки, изначально прибитой над подушками.

— Когда-нибудь полка сорвется и рухнет вам, Муза Анатольевна, на голову, — неоднократно повторяла я.

Настаивать пришлось долго — у свекрови имелись свои понятия об оформлении интерьера. Всю жизнь Муза Анатольевна провела в скромной хрущобе, и после переезда в современные апартаменты чувствовала себя неуютно в комнате, где уместились бы ее прежняя спальня, кухня и все удобства в придачу. Ей казалось, что гулкое эхо отскакивает от далеко стоящих друг от друга стен и долго гуляет по комнате, подгоняемое сквозняком.

Создавая иллюзию привычной тесноты, ассоциировавшейся у Музы с домашним уютом, свекровь окружила постель разнообразным хламом: по правую сторону от кровати расположилась полированная тумбочка времен хрущевской оттепели, по левую стоял стол-трансформер под кружевной скатеркой, впритык к столу придвинули плюшевое кресло из комплекта мягкой югославской мебели, купленной лет двадцать назад по удостоверению и очереди соседа-ветерана. Весь этот кокон из хлама венчала книжная полка, по преданиям, самолично выпиленная из массива дуба дедушкой моего мужа.

С вещами Муза расставалась тяжело. Вещи напоминали ей молодость, надежды и крепкое здоровье. Подлокотник кресла был прожжен сигаретой верного друга Василия Ивановича, ножки тумбочки изгрыз молодой еще Людвиг, покупку стола-трансформера обмывала вся площадка соседей по хрущобе.

Иллюзии…

Впрочем, на иллюзиях Муза и попалась. Много лет свекровь мечтала о бордовых бархатных шторах, свисающих из-под потолка богатыми складками. Шторы с кистями, ламбрекенами и соответствующим тюлем мы с мужем подарили ей на новоселье. Муза повесила эту красоту на окно, оглянулась на выставку хлама в углу и, рыдая сердцем, согласилась на переезд привычной мебели в дачный домик кооператива «Бетонный завод».

Миша купил маме итальянскую спальню из дерева вишни, игривое креслице с подставкой для ног, и комната выступила в едином стиле с бархатными шторами. Книжная полка работы Мишиного дедушки диссонанса не вносила. С некоторой натяжкой ее можно было признать за антиквариат.

Последним испытанием для нее, этого островка прошлого в спальне Музы Анатольевны, стала ваза с цветами, водруженная поверх фолиантов, фотографий, статуэток, пыли и непосредственно массива дуба. Непомерная тяжесть выдрала из стены шурупы, и в понедельник утром полка, вместе с куском обоев и цементной крошкой, рухнула на стакан, где, отдыхая, плавала Музина челюсть.

На первый взгляд зубной фарфор, в отличие от стакана, устоял. Мы отряхнули челюсти от крошек стекла, помыли, надраили, Муза осторожно позавтракала и успокоилась.

Однако позже выяснилось, что протез все же пострадал от катаклизма — один из псевдокоренных зубов получил микроскопическую царапину, и у моей свекрови появилась нехорошая привычка. Поглаживая языком царапину, Муза Анатольевна впадала в некое подобие гипнотического транса. Глаза ее останавливались, подбородок съезжал набок, и лицо свекрови приобретало выражение идиотской задумчивости. Муж работал за границей, я проводила со свекровью недостаточно времени, чтобы понять — привычка укоренилась и стала вызывать недоумение у окружающих.

Представьте. Сидит на лавочке пожилая дама и выгуливает пса. На даме шелковое платье, перстеньки на пальцах, серьги в ушках, прическа, как у Маргарет Тетчер, и… перекошенное лицо с остекленевшими глазами. Согласитесь, такое пугает.

Первой не выдержала соседка по дому Маргарита Францевна. Проходя мимо застывшей на лавочке свекрови и не получив привычного «Доброе утро, любезная соседка», Францевна остановилась и некоторое время наблюдала за циклическими движениями подбородка Музы Анатольевны. Свекровь была вся погружена в себя и ощупывала языком царапины на зубе.

— Вы бы, голубушка, лучше четки купили, — вздохнула Маргарита Францевна и растормошила Музу Анатольевну.

Вечером того же дня, то есть в четверг, я получила строгое предписание: наутро доставить поврежденную челюсть к дантисту. Маргарита Францевна имела непререкаемый авторитет и покойного мужа, некогда члена ЦК КПСС.

Я не возражала. Кабинет врача находился в доме, соседнем с банком, в котором я работаю, дантист лечил зубы половине сотрудников и относился к нам вполне по-родственному. Никакой надобности в личном присутствии Музы Анатольевны при шлифовке челюсти не требовалось. Утром я отдала протез, в обед получила его обратно знатно отполированным.

Муза весь день варила бульон и манную кашу и ждала возвращения нас с челюстью в запертой квартире с отключенным телефоном. Появляться на улице без зубов и болтать по телефону нечленораздельно свекровь не собиралась. Не комильфо.

Перед уходом на работу я дала консьержу сто рублей, попросив его направить внука к Музе Анатольевне и получить там Людвига, и еще полтинник за собачий выгул. Вечер пятницы я планировала провести с институтскими подругами, и никакая Муза с ее бульонами, кашами и Людвигом помешать тому была не в силах. Ради некоторой свободы по вечерам два года назад я объявила, что буду писать диссертацию. А для этого необходимо уединение в читальном зале библиотеки, пешие прогулки для размышлений и встречи с научным руководителем. Преимущественно поздним вечером. Слово «диссертация» в семье Мухиных считалось священным. Оно звучало торжественно, как национальный гимн или Девятая симфония Бетховена, и давало свободу передвижений.

— Совсем ты, Сима, завралась, — говорила подруга Галина Зайцева.

Я пожимала плечами и думала: в нашей семье врут все. Так сложилось…

И начало этой лжи положила дорогая Муза Анатольевна.

Восемь лет назад я вышла замуж за Мишу. Два года спустя после этого события мои родители переехали в государство, сейчас называемое заграницей. То есть на Украину. Отец был родом из Киева, там проживало большинство его родственников и друзей, и все давно звали его обратно. И когда пришла телеграмма, гласившая: «Срочно приезжай, заболела тетя Маша», родители собрали чемоданы.

Тетя Маша одиноко проживала в огромной квартире в центре Киева. Ухаживать за больной родственницей было некому, родители провели на Украине полгода, привыкли, восстановили связи и назад в Москву не вернулись.

Я в то время училась на вечернем отделении Финансовой академии. У меня имелись в наличии молодой и талантливый красавец муж, милейшая свекровь и работа, предусматривающая карьерный рост, я работала операционистом в банке. Ко всему прочему, уезжая из Москвы, родители продали дачу на Николиной Горе и оставили мне трехкомнатную квартиру на Кутузовском проспекте, которую получал еще мой дед, академик ВАСХНИЛ. Одним словом, я считала свою жизнь вполне устроенной. Все как у всех, и даже лучше.

Семья Мухиных — Миша, Муза и я, Серафима, — переехала ко мне в центр столицы, а двухкомнатную хрущобу в Химках было решено сдавать внаем. Инженерская зарплата талантливого мужа, как и пенсия Музы; были позорно мизерны, я также получала не шибко много, и деньги от химкинских жильцов позволяли питаться достойно.

Муза Анатольевна поселилась в самой крошечной комнате каменного дома на Кутузовском проспекте. Точнее сказать — в бывшем кабинете деда. Кабинет был заставлен книжными шкафами и полками с гербариями, письменный стол занимал места прилично, древнее кожаное кресло тоже маленьким не выглядело. И когда на Кутузовский прибыли полка, полированная тумбочка, стол-трансформер, плюшевый реликт из комплекта югославской мебели и Музина кроватка, кабинет стал вынужденно казаться самой крошечной каморкой академического дома.

Я и Миша маме не перечили. Муза Анатольевна была невероятно счастлива за сына, за нас, за Людвига, чьи лапы никто не отдавливал, пробираясь ночью в туалет, за академические размеры кухни и чистый подъезд. Все это давало ей ощущение полноты жизни и сбывшихся желаний.

Первое время Муза ходила гоголем. Дамой с собачкой фланировала по окрестностям и изображала лицом вдову генерала.

Но жизнь скользила мимо. Настоящие вдовы генералов да академиков в подружки к ней не торопились. В доме знали меня, моих родителей, дедушку, а с новой соседкой здоровались, и только.

И Муза сдулась. Начала скулить и кукситься.

— Трех комнат нам явно недостаточно, — этими словами начиналось каждое воскресное чаепитие. — Одна комната ваша, одна моя, одна общая… Где будем делать детскую? — басила свекровь.

Дородная и моложавая для своих семидесяти лет, Муза Анатольевна умела быть убедительной. И после полугодовой промывки мозгов младшие Мухины сдались: продали дедовы хоромы на Кутузовском и временно переселились в Химки, подыскивая новую площадь в престижных новостройках.

Надо сказать, что вышеописанные события поэтапно развивались с марта по август девяносто восьмого года. И к знаменитому дефолту семья Мухиных подошла с хрущобой в собственности и наволочкой долларов, полученных от продажи собственности отъехавших на Украину Вольских. Банкам Муза мудро не доверяла. Сложила наличность в наволочку и сидела на ней, не слезая и не выпуская газового баллончика из рук.

Муза делала паузу. Не маленькую — в несколько месяцев, пока цены на недвижимость неуклонно ползли вниз.

В январе девяносто девятого многомудрая свекровь дала сыну команду «вперед!». Миша поехал к риелторам и купил четырехкомнатную квартиру, на которую в принципе мы раньше и рассчитывать не могли. Тихий центр, островок зелени, развитая инфраструктура. И главное — новые соседи.

Но что было для свекрови главным, я узнала позже и случайно.

Примерно через год после переезда иду мимо лавочки, на которой заседают Муза со товарищи, и слышу, как дорогая родственница объясняет дорогим соседкам, какая она, Муза, молодец. Как продала она свое жилье (месторасположение жилья Музы опускалось за ненадобностью), как купила сыну новую квартиру…

Вот чего не хватало моей свекрови на Кутузовском — почета. В квартиру незнакомого академика она въехала, но собственницей себя не чувствовала. А на новом месте все изменилось. И Муза Анатольевна раздулась, как главная лягушка на болоте.

Меня эта поза смешила. Но, полагая причуду невинным удовольствием, игру Музы я поддерживала. И когда цековская вдова Маргарита Францевна попыталась хитренько навести справки вопросом: «А где раньше жила ваша семья?», честно ответила:

— На Кутузовском, там-то и там-то…

Авторитет Музы Анатольевны моментально подскочил до заоблачных высот коренной столичной номенклатуры. И свекровь вошла в круг избранных.

Увы, но такие кружки спонтанно возникают всюду и делятся на плебс, нуворишей и сливки. Муза Анатольевна мечтала искупаться в снятом молоке? Извольте, дорогая. Если уж так необходимо…

Единственное, в чем свекровь осталась неизменной, это в неприятии идеи найма помощницы по хозяйству. В начале нового века изобретения талантливого мужа начали приносить дивиденды, я карьерно выросла, и позволить себе приходящую домработницу мы могли. Но Муза стояла неколебимо. «Полезней домашней работы нет гимнастики», — говорила она подружкам, и ей верили. Нам она говорила другое, но суть от этого не менялась. Если Миша покупал в супермаркете «Мистер-Мускул», получал взбучку. «Зачем тратить деньги на импортную фигню? — вертя в руках пластиковую бутылочку с пульверизатором, спрашивала Муза Анатольевна. — Я и нашатырем прекрасно окна вымою».

И мыла. Все девять метров остекленных лоджий. Кстати, действительно прекрасно.

Привычка считать лишнюю копейку сидела в Музе неискоренимо, но несколько однобоко. Свекровь легко тратила деньги на обстановку (я еле отстояла старинные багеты на дедовских картинах, Муза собиралась обновить их позолотой), могла днями носиться по магазинам, подыскивая лампу, подходящую по интерьеру, выбирать вазочку или наволочку на думочку… Но деньги на хозяйство отпускала скупо, как жена пожилого рыцаря. Обстановка, меблировка и вазочки — необходимый антураж для жизни в заоблачных высотах. Все остальное — пустые прихоти.

Я и Миша по-прежнему не перечили маме. Мы хорошо помнили, как трогательно Муза вила гнездышко из старой мебели в новой спальне, понимали, как тяжело пожилые люди расстаются с манерами и стереотипами, и давали маме время.

На сегодняшний день метаморфоза почти состоялась. Напомни кто Музе о столе-трансформере, вначале не поймет, о чем речь. Когда человек пять лет уверяет окружающих, что жизнь провел, катаясь сыром в масле, он поневоле сам начинает в это верить.

Иногда мне становится интересно — хоть изредка, перед сном, Муза Анатольевна вспоминает, как пахала на трех работах, в одиночку поднимая сына? Как штопала старые колготки и считала, что, если хлеб намазан маслом, сыра уже не надо? Не знаю. Возможно, вспоминала. Но не вслух.

Подобная игра в маленькую ложь постепенно принесла в семью недомолвки, увертки, туманные оправдания. Покупая что-либо в супермаркете, мы с Мишей отдирали ценники от упаковок и уверяли маму, что не жалея сил и времени носились по оптовому рынку, торговались над каждой помидориной и экономили, экономили, экономили… А на самом деле сидели в кафе, пили кофе с коньяком и прикидывали время, отпущенное мамой на поездку до рынка и обратно.

Мишу эта игра умиляла. Матушку он обожал. И Международный женский день превращал в цирковой аттракцион.

Прошу представить. Утром Восьмого марта в спальню Музы Анатольевны заходят молодые Мухины. Впереди муж, у него в руках кофейный поднос с соответствующим набором, под мышкой зажат пакет с подарком. Сзади топчусь я с букетом белых хризантем (любимые Музины цветы, они белые и пушистые, и стоят неделями).

Поднос ставится на Музины колени, и начинаются поздравления:

— Это, мамочка, духи «Митсуко». Они польского производства, взял по совету нашей директрисы. А Тамаре Евгеньевне в этих вопросах, сама знаешь, доверять можно. Сказала, что никто подделки не учует, так и будет.

А между прочим, духи куплены в бутике на Кузнецком Мосту за невероятные деньги, но кто без ценника докажет. Я в этот момент вылезаю с букетом хризантем, и тема смазана.

— А это, мамочка, — Миша достает из-под мышки пакет и вытряхивает из него кардиган, только что освобожденный от фирменной упаковки, — кофточка. Симочка весь день по Черкизовскому ходила, выбирала.

Я стою сзади и ухмыляюсь. Шикарный кардиган куплен в бутике за сумму, троекратно превышающую пенсию Музы Анатольевны. Но свекровь ухмылки не видит, она выворачивает «кофточку» наизнанку и ищет пропуски на швах.

— Маргарите Францевне ты, мамочка, можешь сказать, что кардиган куплен в… — и заботливый сыночек называет действительный адрес магазина, — там висят точь-в-точь такие. Никто не отличит.

Получается круговорот лжи. Но все довольны.

Муза Анатольевна облачается в обнову и идет к Маргарите Францевне дарить очередную фарфоровую кошечку (у цековской вдовы внушительная коллекция статуэток-кисок). После ее дефиле по подъезду там два часа витает потрясающий запах дорогих духов.

Маргарита Францевна может оценить стиль кардигана, стойкость «Митсуко» и количество хризантем.

— Балуют вас дети, Муза Анатольевна, — устанавливая киску в шеренгу остальных, бормочет соседка.

Я только однажды заикнулась Мише, не пора ли это прекратить. Но получила в ответ такой недоумевающий взгляд, что больше к данной теме не возвращалась. Привыкла и сама начала врать автоматически, иногда ловя себя на том, что не говорю правды даже там, где она необходима. Вероятно, мышление извратилось и перестроилось на новый лад. Я и краснеть-то разучилась.

Чуть более трех лет назад Мише предложили работу в Норвегии на кораблестроительном заводе. Муж согласился не раздумывая. Не из-за денег или желания сменить страну — Миша получал возможность увидеть свои изобретения в действии. Россия в этом праве ему отказала. Как раз из-за денег.

Первый контракт был подписан на два года, о ПМЖ речь не шла, и я то собирала чемоданы, то развешивала платья обратно в шкаф. Первые месяцы муж скучал, звал к себе, потом пообвык, и работа захватила его настолько, что он подписал новый, годичный, договор.

Я ездила к нему дважды. Игрушечная страна особого впечатления не произвела. Чисто, уютно, прохладно и… как-то пусто. По соседству с домом, где жил муж, — две провинциальные русские семьи с несчастными детьми, зубрящими норвежский, английский и русскую грамматику «на всякий пожарный». Немосковские фуршеты с солеными сухариками и блеск в глазах от последних московских сплетен. Две семьи не собирались возвращаться в русскую провинцию. Они старательно обрастали новым норвежским мясом. Старое с них слезало уродливо, кое-где и кое в чем, висело клочьями.

Музе Анатольевне в Норвегии не понравилось категорически. Сливки общества не пастеризуешь и не увезешь за тридевять земель в картонной пачке. Муза разочек съездила к сыну, пообщалась с молодыми экспортированными специалистами и в ужасе вернулась в Москву со словами: «Нет уж, нет уж! Лучше вы к нам».

— Сима! Ты представить этого не можешь: жена Сережи не знает, кто такой Суслов! — возмущалась свекровь. Никакого разворота для воспоминаний! А вот Маргарита Францевна с ним запросто чаи гоняла… — Знаешь, а Петр считает, что фамилия «Вавилов» звучала только в ботанике! А ведь был еще Сергей Иванович… помнишь, я тебе рассказывала, его племянница в соседнем доме живет. Так этот Вавилов был физиком и депутатом Верховного Совета!

О чем и говорить. Темнота.

Миша махнул рукой на двух закостенелых россиянок и уже год, как перестал нас, то есть меня, уговаривать на переезд.

Лишенная сына, Муза взялась за мое воспитание. Свелась процедура к следующему: с работы домой, шаг влево, шаг вправо рассматривается как попытка адюльтера.

Несколько месяцев репрессий измучили меня больше, чем вопросы мамы в школьные годы: «Ты куда? Ты с кем? Когда будешь?». Свекровь искусно разнообразила вопросник фразами: «Не ешь столько макарон — растолстеешь, Миша любить не будет» и «Не пользуйся так косметикой, это вульгарно».

Пика напряжения наши отношения достигли в день, когда вместе с пачкой свежих газет я обнаружила подложенный проспект секс-шопа с рекомендациями одиноким женщинам. «Вибраторы за цену, несравнимую с удовольствием!» — и довольная голая тетка на всю обложку…

Я вошла к Музе в спальню, шмякнула проспект на тумбочку вишневого дерева и заявила:

— Буду писать диссертацию.

Муза Анатольевна пошевелила губами, прикинула, откуда ветер и чего он ей надует, и решила — научная деятельность способствует развитию временной фригидности.

— Молодец, доченька, — кивнула свекровь, — Мишенька уже доктор, и тебе подтянуться не мешает…

Несмотря на цели, далекие от научных, диссертацию я все-таки писала. И иногда, мстительно доводя до зевоты, зачитывала Музе результаты изысканий. Мамуля ни бельмеса не понимала, следила лишь за прибавлением страниц, появлением новых диаграмм, которые я зачастую ксерокопировала в библиотеке, и временем прибытия невестки к месту прописки.

…В пятницу вечером, когда я встречалась с подругами, а беззубая Муза кушала манную кашу, особенных угрызений совести я не испытывала. Они, безусловно, были. Но не особенные. Подруга Галя Зайцева приехала с Лазурного берега и привезла кучу впечатлений, фотографий и очередную грустную повесть безумного курортного романа без последствий, кроме вздохов.

— Девочки, он чудо! — Было бы справедливо поставить в конце тирады восемь восклицательных знаков и один вопросительный к самой себе. — Лучший мужик моей жизни! — Зайцева закатывала очи, не забывая наливать, накладывать, давать рекламу закускам.

Натурально скепсис выразила лишь Нинель Матюшина:

— Опять? Переплюнул прошлогоднего?

Зайцева дунула на свою челку, подбросив ее вверх, и игриво повела плечом:

— Сказка.

— Из провинции? — тяжело налегая грудью на стол и дотягиваясь до осетрины, поинтересовалась Нинель.

Вопрос бил в больное место, как в незаживающую рану. У нашей Галины Викторовны было два мужа, и обоих она вывезла из Тмутаракани. Первого нашла во время картофельно-уборочной кампании, второго прихватила в аудиторской поездке в провинцию. И всех мужей испортили квартирные нюансы. Галина мама тетя Ася отказывалась прописывать зятьев на свою московскую жилплощадь, после чего зятья последовательно исчезали. От первого Зайцева родила дочь Полину, второй исчез вместе с музыкальным центром, фотоаппаратом и каракулевой шубой тети Аси.

Печальный опыт. И вопрос Нинель остался без ответа.

Снимая тему, уравновешенная, как система вселенского порядка, Виктория свет Андреевна спросила:

— Как, Галочка, на новом месте работается?

Это интересовало всех. Год назад совершенно неожиданно Зайцева бросила аудит и перешла в газету «Из рук в руки» простым бухгалтером. По слухам, донесенным Нинель, Галку и владельца аудиторской конторы застукала жена последнего. И в отместку перекрыла Викторовне кислород. Галина ткнулась в поисках работы в одно место, в другое — не берут. Пополз среди аудиторских дам слушок — Галина Викторовна Зайцева опасна для мужских достоинств, как раскаленный утюг.

Справедливости ради следует заметить: подобных слухов обманутая жена могла и не распускать. Опытному кадровику достаточно одного взгляда на нашу Галю, чтобы понять — перед ним дама неограниченных возможностей. Профессионализм без рамок феерический, аппетит (в том числе сексуальный) здоровый, работоспособность на всех фронтах ошеломляющая. Воплощение огня в полный рост, утюг не нужен.

Полненькая брюнетка Галя всему отдается с душой. Если сегодня у нее гости, то для них накрытый стол ломится от яств, стаканы звенят, хозяйка хохочет. А ест и пьет хозяйка так, что развязывают и язвенники, и трезвенники, и самые экзотические диеты.

— Нормально работается. Люди везде одинаковы, — кивает Галка и подливает в рюмку Виктории кагора.

Сама Зайцева пьет исключительно водку. Но для гостей держит, чего их душа изволит. Виктория предпочитает кагор, Нинель — мартини. Мне по барабану, что пить, но — на случай обнюхивания Музой — цежу коньяк. В крайнем случае отбрешусь рюмашкой с научным руководителем, старым мухомором Гавриилом Марковичем. Я у него — любимая ученица. Ученых баб мухомор не переносит, и я с ним в общем-то согласна, и посему научным дискуссиям предпочитаю общение под рюмашку. Получается неплохо. — Гавриил Маркович — кладезь информации и житейской мудрости, и мы действуем друг на друга весьма успокоительно.

Вредная Нинель не успокаивается:

— Адрес-то у мужика узнала?

— Не успела, — бормочет Зайцева. — Он приехал и уехал с другой группой. Наших на морскую экскурсию повезли… приезжаю в отель… а его нет. Ну, девочки, за нормальных мужиков! Чтоб все у них срослось-сложилось!

Тост поддержали все. Нинель пожелала мужу Степе подсидеть начальника СМУ, в котором он трудится. Виктория попросила у бога здоровья своему Тошику (к слову сказать, Тошик — преподаватель МГУ и слывет одним из строгих). Я подумала и пожелала Мише, чтобы все его шестеренки крутились в нужную сторону, корабли плавали, норвежцы хвалили и дали Нобелевскую.

Выпили. Закусили. Тут бы и по душам поговорить, но в нашу Нинель вселился некий бес вредности.

— Сима, а ты, я смотрю, опять с кейсом? Где сегодня диссертацию пишешь? В Коломне?

— На Колыме, — буркнула я и машинально посмотрела на часы.

Взгляд украдкой не остался незамеченным, и тюремную тему неожиданно поддержала Зайцева:

— Ты со своей Музой как с писаной торбой носишься. Совсем она, что ль, очумела — посадить тридцатилетнюю бабу под замок?!

— Двадцатидевятилетнюю, — поправила я.

— Вдова соломенная, — фыркнула Галка. — Твой благоверный не лично решил весь норвежский флот выстроить? Пора бы ему и вернуться… Ездишь раз в год на случку…

— Это мой выбор, — отрезала я.

Милая Виктория покосилась недовольно на подруг, погладила мое плечо и спросила:

— Как здоровье Музы Анатольевны?

— В целом нормально. Сегодня, в частности, у нее разгрузочный день. Сидит без зубов.

И я рассказала девочкам историю о челюсти.

— Бедняжка, — вздохнула Виктория.

— Иногда полезно, — вставила Нинель.

Галка забыла о Музе и ловко вставила Матюшиной шпильку — думаю, в отместку за намеки на очередной провал в курортно-любовной эпопее:

— Отважная ты женщина, Нинель. Блондинка, а носишь желтое. Я, когда в белый красилась, не смогла. Растворилась в желтом платье, как в стакане фурацилина.

Нинель одернула пиджак канареечного цвета с черной отделкой, огладила юбку и процедила:

— Дере-е-евня. Это Кельвин Кляйн! У Матвиенко почти такой же…

— А-а-а… — протянула Галка, — ну если у самой Матвиенко-о-о. Тоже, кстати, отважная в цветах блондинка. Интересно, сколько мешков цемента твой Степка на этот костюм упер?

У Нинель побелели глаза, посинели костяшки пальцев, и я испугалась за столовые приборы. Еще чуть-чуть, и графин полетит в Зайцеву.

— Галь, у тебя гусь подгорает! — выпалила Виктория, и вместо графина из-за стола смело хозяйку.

Через секунду из кухни раздался хохот:

— Верка, черт, надо ж так напугать!

…Вспоминая позже этот вечер, мне казалось, что я листаю фотоальбом. Скорее чужой, чем личный. Вот снимок четкий. Вот размытый. Какие-то фрагменты, пустые паузы, намеки и обрывки…

Без Гали мы почти не разговаривали. Матюшина надулась, словно у нее маслина в горле застряла, Виктория катала по скатерти хлебный мякиш, и я, как бы оправдываясь, — самой так показалось, — предложила тост:

— Давайте, девочки, выпьем за наших мам и… свекровей.

— Они наше прошлое и будущее, — тихонько добавила Виктория.

— Люблю стариков, — вплывая в гостиную с гусем на блюде, поддержала Зайцева. — Даже твою Музу. Вредная бабка, но молодец. Сына выучила, теперь тебя дрессирует. Учитесь девочки, скоро сами в ранг тещи-свекрови залетим!

— Сплюнь, — бормочет Нинель. У нее две дочери — одна перешла в одиннадцатый класс, другая пятый окончила. Младшая, по словам Нинель, — гений. Учится в простой школе и музыкальной. Везде на пять.

— А что? — нарезая птицу, говорит Зайцева. — Из меня теща получится — ураган!

— То-то и оно, — кивнула Нинель. — Ураган. Подол держи, ветреная наша.

— Матюшина, сейчас получишь гусем в ухо, — довольно миролюбиво предупредила хозяйка. — Закусывай лучше. Если чего от птички останется, заверну твоему Степке. Покормишь мужика нормальным ужином…

— Не переживай, не голодаем! — вскинулась мадам Матюшина.

— Девочки, за мирных в будущем старух! — сказала я. — За нас!

Собирались пить за мам и Музу, получилось за нас, но пошло неплохо.

…Через несколько дней, листая старую газету, я узнала — в тот день над планетой бушевали магнитные бури. Пик приходился на вечер пятницы…

В нашей компании я самая младшая. Нинель Матюшина, прежде чем поступить на вечернее отделение института, окончила финансово-экономический колледж и родила старшую дочь. Виктория продолжила образование по настоянию мужа Анатолия Карповича. У них тоже есть ребенок — сын Антон. Галка Зайцева после школы поступила в МАИ, съездила на первом курсе на картошку, влюбилась в тракториста, родила дочь Полину, после чего пересмотрела взгляды на образование и подалась в экономисты.

Девчонки подружились на совместных возвращениях домой — все трое жили в районе Текстильщиков. Я случайно прибилась к их троице и долгое время была в глазах подруг белой везучей вороной — внучка академика, жена, хоть и нищего, но талантливого красавца, и вообще… квартира у меня на Кутузовском, дача на Николиной Горе… И только после знакомства девочек с Музой меня приняли окончательно и начали жалеть.

В один злосчастный день я пригласила подруг с мужьями к себе домой. Вернее, не к себе, а к Музе в Химки, так как дело было в ноябре девяносто восьмого года. Муза уже два с половиной месяца сидела на наволочке с долларами. Я была молодой, глупой и не учла этого момента, спонтанно сделав приглашения на ноябрьские торжества.

В результате гостей встретила не радушная хозяйка, а полубезумная бабка с горящим взором и нервным тиком. Деньги жгли седалище свекрови, как раскаленные кирпичи, мозги давно закипели, из рефлексий остались только реакции сторожевой собаки — фас, чужие!

Наволочку Муза забила на антресоль под старые валенки и придавила пылесосом. Но тем не менее лично сопровождала каждого мужчину до туалета и весь вечер постоянно прислушивалась — не шуршат ли в коридоре газеты, не падает ли пылесос? Да и за столом Муза Анатольевна вела себя некультурно: кряхтела, сопела и делала прозрачные намеки на дурное транспортное сообщение в вечернее время.

После этого подруги окрестили Музу «чокнутой бабкой» и постарались избегать приглашений на семейные праздники Мухиных.

Я попробовала исправить положение. Рассказала девочкам о наволочке. Но по тому, как неловко покраснела Виктория, поняла — нельзя говорить людям о том, что их подозревали в непорядочности. Даже если подозревали чокнутые бабки.

Муза Анатольевна тоже не слишком любила моих подруг. Зайцеву упрекала в простоте неслыханной. Нинель почему-то напоминала ей вороватого завхоза банно-прачечного хозяйства. К Виктории Муза относилась более ласково — уважала за мужа-профессора.

Я со свекровью старалась не спорить. Опасно. Я высказалась и ушла на работу, а Муза сидит дома и от скуки выдумывает ядовитые ответы. Вот и по поводу девчонок как-то раз попробовала с ней объясниться. Так потом неделю порционно получала обдуманно меткие плевки в сторону любимых подруг. И, думаю, тогда не обошлось без опытной в подковерных интригах Маргариты Францевны — некоторые формулировки плевков отдавали снобизмом заоблачных высот.

После отъезда Миши за границу встречи с подругами стали происходить конспиративно. Я врала, изворачивалась и ксерокопировала диаграммы.

Девчонки пели «Вот кто-то с горочки спустился» по второму разу. Недалеко от моей тарелки прикорнула мисочка с гусиными косточками, оставленными Галкой для Людвига.

Увы, но костей он не дождется. По дороге домой мне придется оставить пакет с объедками у мусорных бачков. Объяснять девчонкам, что от научных руководителей костей не носят, не буду. Опять окунемся в «соломенную» тему.

После заунывного «на нем погоны золотые и яркий орден на груди» Зайцева встряхнулась, сбегала в комнату дочери за бумбоксом и врубила Рики Мартина:

— Дружно встали, девочки, — приказала Галка, — трясем жиры.

«Жиры» — выпад в желтую, как лимон, Нинель. В самой Зайцевой жира нет вовсе, плотно сбитое мясо, но много. Я и Виктория — конструкции, обтянутые кожей.

Танцует Зайцева в манере дискотек конца семидесятых. Откуда в ней этот стиль, не знаю. Когда она ездила на картошку за мужем, вовсю брейк-данс гулял.

Полчаса мы плясали летку-енку паровозиком под латинос. Энтузиазм заменял умение. От ковра шла пыль, от нас парило, на столе, задетом бедром Матюшиной, рухнуло три рюмки. Одна с кагором. Вопль хозяйки:

— Ух, зажигаем!

В серванте в такт притопам дребезжал сервиз «Мадонна». Действительно, зажигаем.

Первой не выдержала Нинель и рухнула за стол, свалив последнюю рюмку.

— Все, больше не могу, — обмахиваясь салфеткой, пробормотала Матюшина и, пытаясь отвлечь хоть кого-то от плясок, дернула меня за подол. — Костюм в Норвегии купила?

— Не-а, — опустилась я рядом на диван, — в «Польской моде».

— Миленький. Тебе вообще черный цвет идет, — прищурилась Нинель и, склонившись к моему уху, добавила: — а Вике коричневый нельзя. Она в нем на сухарь похожа.

Похоже, намек Зайцевой на фурацилин до сих пор жег ей душу.

— Слушай, — все так же в ухо зашептала Нинель, — тебе Константиныч говорил, что в конце года на пенсию уходит?

— Нет, — удивленно отпрянула я. Вениамин Константинович — начальник кредитного отдела, в котором работаю я и в который два года назад я помогла устроиться Нинель. — А сведения точные?

— Не знаю, не знаю, — прошелестела Матюшина. — Ты его заместитель, должна знать.

…Как всегда — все новости я узнаю позже Нинель. Через несколько месяцев после поступления подруги на службу она огорошила меня кучей таких интимных сведений о коллегах, что я посчитала себя бестолковой курицей. Интриги, хитросплетения и романы коллектива Матюшина прочла, как детскую книжку с крупным шрифтом и картинками.

«Потапов адюльтерит с секретаршей», — говорит Нинель. Я не верю, а спустя месяц узнаю — Игорь Иванович Потапов разводится с женой и сочетается вторым браком с Танькой, на которой, по словам Нинель, пробы ставить негде.

«Танька спит с шофером Кузина», — сообщает Нинель. Я опять не верю, но Потапов возвращается к первой жене и детям.

«Откуда Нинка все знает?!» — думаю я и начинаю сомневаться в себе как взрослой женщине.

— Дурища, — усмехается Нинель. — Потапов отправляет жену-секретаршу с документами в районное отделение. Везет ее шофер Кузина. Так? Утром на Таньке трусы танго, а после поездки с шофером — панталоны с кружевами.

— Ты видела ее трусы?!

— Зачем, — скромно улыбается Нинель. — Юбка у Таньки в обтяжку. И так все видно.

Никогда не обращала внимания на чужие обтянутые задницы. Оказывается, зря. Способность к интригам оттачивается на мелочах. Наша Нинель даст Маргарите Францевне сто очков форы. А цековская вдова не одну вставную челюсть на сослуживцах мужа съела…

— И кто на место Константиныча? — тихонько спрашиваю я.

— Все может быть, — туманно отвечает Нинель и одергивает пиджак так, словно грудь под медаль готовит.

Я кошусь на подругу и представляю ее в кресле шефа.

Возможно, это самая четкая и курьезная фотография из моего альбома воспоминаний — Нинель воткнула зубы в мягкое кресло, весь кредитный отдел пытается ее отодрать. И все усилия напрасны. Силы Нинке придает мечта — стать начальником и руководить малоинициативными курицами вроде меня.

«Малоинициативными и врущими, что пишут диссертацию, — вздыхаю я и наливаю полный фужер коньяку. — Никогда не делай людям добра, не получишь зла».

Если Нинель сядет на место Константиныча, меня из банка она выживет, остальных пустит под пресс и получит форму в соответствии с собственными представлениями о подчиненных.

Впрочем, волнуюсь я рано. Заместитель начальника кредитного отдела пока еще Серафима Мухина, и Константиныч на корпоративных вечеринках меня «дочкой» величает. Возможно, Нинка просто воду мутит.

На посошок подруги пили кофе с ликером. Я грустно проглотила стакан антиполицая, подумав, что вряд ли это подействует в качестве анти-Муза. У Музы нюхательный талант, а у Зайцевой все салаты с чесноком. Как ни выкручивайся, рюмашкой с Гавриилом Марковичем не отмажешься. В доме милого мухомора не подают острых приправ. Жена бережет его от язвы.

— Завтра едем на строительство, — потягивая кофе, сказала Нинель. — Работы пропасть!

Мы все сочувственно вздыхаем. Хотя сочувствовать нечему. Нинка своими руками стены не кладет, особняк за городом строят три таджика из неучтенных Степкиным СМУ материалов.

Сочувствовать надо мне. Завтра по планам Музы мы моем окна. Нашатырем, и все сразу. Поверьте, это много. Я бы предпочла «писать диссертацию», подложив среди бумаг дамский роман в мягкой обложке.

— Я завтра к своим в Колотушино отправляюсь, надо картошку окучивать, — сладко потягиваясь, сказала Галка. — А ты, Вика? На дачу?

Виктория кивнула.

Подпевая Рики Мартину, Галка собрала в стопочку грязную посуду и понесла ее на кухню. Кто-то когда-то сказал Зайцевой, что в своем доме нельзя доверять мытье посуды другой женщине. От этого исчезают мужья. Галка вспомнила своих исчезнувших мужей и сочла примету дельной. Теперь подруга моет тарелки как священнодействует. Если провести аналогию с окнами, мы с Мишей будем жить счастливо и умрем в один день. Приходящая прислуга из фирмы «Заря» в ближайшее время нам не грозит.

— Серафима, — Галка только что собрала со скатерти хлебные корки, бутылочные пробки и фантики от конфет, — сходи на площадку, тряхни скатерку…

Я посмотрела на клетчатый узелок и подумала, что мою Музу от такого предложения хватил бы удар. Как-то раз Миша решил тряхнуть плед на площадке перед квартирой, был пойман мамой у двери и чуть не побит. С ворчанием: «Воспитанные люди поступают так», — Муза Анатольевна сложила в стопку все одеяла дома, вручила сыну хлопалку и отправила во двор к железному турникету. Сама стояла на балконе и следила за выполнением наказания.

Я с Музой была согласна. В доме моих родителей тоже не было принято пылить в подъезде.

Из двух зол — поучать Зайцеву или поступиться собственными принципами — я выбрала последнее. Разумней было бы переадресовать поручение Нинель, но она с Викторией уже минут десять о чем-то шепталась в комнате Полины. Подхватив со стола скатерть, я пошла в прихожую и замерла у дверного глазка. Что бы там ни говорила Галя, стряхивать хлебные крошки под нос соседям неудобно.

На площадке было пусто. Я набрала в грудь воздуха для решительного броска за дверь, но зацепилась за визг Матюшиной, донесшийся из детской:

— Это твой-то Тошик святой?! — вопила Нинка. Невольно прислушавшись, я остановилась в прихожей между двумя дверями — на площадку и в комнату Полины. — Берет твой Карпович! Хапает!

Удивленная интонацией, я подошла ближе к детской и услышала придушенное сипение Виктории:

— Это неправда.

— Не синей лицом, дорогуша! — фыркнула Нинель. — Берет. У Ковровых взял. Я свидетель!

— Неправда, — почти шептала Виктория.

— Ой, ой, ой, все берут, а твой Тошик нет… Если Катька не поступит, век, Андреевна, тебе этого не прощу!

Так-так… В детской комнате шла разборка по поводу проталкивания старшей дочери Матюшиных в МГУ. И если то, что сейчас говорит Нинель, правда, то ничего святого в этой жизни не осталось. Анатолий Карпович прозрачно честен. Ни пятнышка.

У Музы есть подружка, у подружки — внучка, Тошик преподает ей математику. Совсем недавно Муза донесла, что Анатолий Карпович, гроза нерях и лоботрясов, зачеты за наличность не принимает. Забыв, как сопровождала профессора в туалет, проверяя, не стащит ли он доллары, Муза гордится этим знакомством и при упоминании МГУ раздувается так, словно сама его окончила.

— У вас там одна мафия! — шипит Нинель. — Все мильонщики!

— Нина, Нина, как ты можешь?! — просит ее остановиться Вика. — У Ковровых сын медалист…

— Ага, — гнусавит Матюшина, — медалист… за папины деньги… Бери!

Шуршание, что-то шлепается на пол, и голос Нинель на полтона ниже:

— Ну, Викочка, ну бери… Ведь все равно кому-то сунуть надо! В вас мы хоть со Степой уверены… не обманете…

Убийственная, извращенная логика.

Мне становится неудобно, я не хочу знать, уломает ли Нинель Викторию. Отойдя от детской, я распахиваю дверь на площадку… перед квартирой алкашей Квакиных боком ко мне стоит патлатый потертый тип. Тип — синь беспросветная, иные к Квакиным не ходят, но мусорить он явно не собирается. Мусорить собирается воспитанная Серафима Мухина.

Я пытаюсь улизнуть обратно в прихожую, бормочу «извините», но клетчатая скатерть подло цепляется за ручку двери и шлепается на пол. Согнувшись в три погибели, я втягиваю полотнище в щелку между косяком и дверью… и в этой согбенной позе меня застает выскочившая из детской Матюшина.

— Подслушиваешь! — вопит Нинель.

Оправдываться бесполезно. Во-первых, поза у меня странно виноватая, во-вторых, действительно кое-что я подслушала.

Нинель в ярости. Я прижимаю к груди клетчатый комок и молчу. Топнув ногой, Нинка бежит на кухню к Зайцевой.

Ситуация — как в дурной мелодраме.

Осторожно приблизившись к комнате Полины, я вытягиваю шею и вижу Викторию. Она вытряхнула сумочку на диван и роется в ворохе косметики, разыскивая валидол.

«Сволочь Нинка! — проносится у меня в голове. — Нашла, кого во взяточничестве обвинять! Тошик — святее всех святых! Всегда подозревала, что Матюшина просто так ни с кем не дружит. Меня использовала для поступления на работу, в Виктории увидела жену преподавателя престижного вуза».

Виктория собирает сумку и выходит из детской. Выглядит подруга ужасно. Белые с синим налетом губы, серое лицо и взгляд собаки, неожиданно побитой любимым хозяином. Запах валидола напоминает о том, что у Вики больное сердце, я обнимаю ее за плечи и шепчу: «Плюнь на Нинку. Все она врет».

— Ты слышала? — Виктория поднимает на меня прозрачные от боли глаза. — Мой Толя — взяточник!

— Нинка — дура, — встряхиваю я подругу. Хочу прижать ее к себе, но мешает, черт ее подери, скатерть.

— А Ковров? Он тоже дурак?

Ковров на дурака не тянет. Он начальник СМУ, в котором трудится Нинкин Степка. Я пару раз видела его на матюшинских днях рождения, впечатление получила сильнейшее. Дядька огромного роста, дикого нрава, в кулаке не видно стакана с водкой.

И у меня мелькает идея.

— Слушай… сколько стоит поступление в МГУ? — Вика отпрянула с испугом. — Извини. Дорого. Степа мог сказать, что Тошик деньги взял? — Виктория задумчиво кивает. — То-то же. Наврал шефу, что сунул взятку, сын Ковровых поступил самостоятельно, а Степа денежки пригрел…

То ли мои слова подействовали, то ли валидол, но лицо подруги розовеет, и она начинает улыбаться.

— Степа… жук, — бормочет Виктория, и я сразу вспоминаю всех обманутых, но любящих жен. Самые нелепые оправдания припозднившихся мужей звучат для них правдиво, как лейтмотив их жизни.

Окончательно утешить подругу не дает появившаяся в прихожей Зайцева.

— Ну? — Пока я подслушивала и подглядывала, Галка успела сменить нарядное платье на белый спортивный костюм. — Вытряхнула?

Я вынимаю из-под мышки клетчатый комок и вручаю его Зайцевой:

— Сама тряси.

Галка мечет в меня горюний взгляд, бормочет, мол, этой интеллигенции ничего поручить нельзя, но скатерть принимает и топает на балкон. Даже сквозь куплеты Рики Мартина слышно, как хлопает над кустами клетчатое полотнище.

Обиженная Матюшина затаилась на кухне. Это нарушает привычный ритуал прощания-провожания, и из квартиры мы выходим парами — Матюшина с Зайцевой, я с Викторией.

Я бы предпочла в пару Нинку. Мне очень хотелось сказать ей на прощание нечто ядовитое. Но меня опередила Виктория. Подойдя к Нинель, она быстро прошептала ей на ухо что-то резкое и так же быстро отошла ко мне.

Матюшина беззвучно хлопает ртом, оглядывается на меня, и я получаю еще один горгоний взгляд. Вероятно, наша святая простота Виктория Андреевна выразила подозрения в адрес Степки словами: «Серафима и я считаем, что твой муж денежки пригрел».

Погода стоит сказочная. Утром было прохладно, днем шел дождь, к вечеру тучи разлетелись, и их место заняли луна и звезды.

— Хорошо-то как! — потягивается Зайцева. — Пойдем, Нинок, прогуляемся с Серафимой до метро. Потом я тебя провожу.

Надутый Нинок молча топчется у подъезда, Виктория смотрит в другую сторону, и до хозяйки доходит, что гости успели поругаться.

— Я что-то пропустила? — спрашивает Зайцева и принюхивается. Перебивая запах влажной зелени, в воздухе стоит аромат валидола. — Что случилось, девочки?

Начинать разборки на ночь глядя никому не хочется. Матюшина подхватывает Галку под руку и пытается утащить ее от нас.

— Галя, Симу проводит Андреевна. Пойдем, мне с тобой поговорить надо…

Но Зайцева выдергивает свою руку и оборачивается к нам:

— Что случилось, Сима?

— Все в порядке, — бормочу я и начинаю медленный отход в сторону метро. На часах одиннадцать, дома беззубая Муза, и, если сейчас дамы начнут выяснять отношения, раньше часу ночи домой мне не попасть.

— Все в порядке, — повторяет за мной Виктория, тоже, надо сказать, не большая любительница полуночных разборок.

Мы делаем Гале ручкой и медленно идем по дорожке вдоль густых кустов сирени.

Раньше мне всегда казалось, что своих подруг я знаю неплохо — случись у них неприятность, слова утешения найдутся. Оказалось, я хорошо о себе думала. В патовой ситуации ничего, кроме протяжного «а-а-а», из уст не лезет.

— Сейчас соберусь и поеду на дачу, — говорит Виктория.

— На чем? — спрашиваю я. — Электричек уже не будет…

— Поеду на такси…

— Не глупи, — перебиваю я. — Оставайся дома, ложись спать, утро вечера мудренее… — ощутимый прогресс: вместо «а-а-а» полезли банальности.

— Ты не понимаешь, — всхлипывает подруга. — Как она могла?! Сказать такое… — Виктория внезапно останавливается, больно хватает меня за плечо и разворачивает к себе. — Ты — веришь?

— Нет, — четко и твердо произношу я и веду подругу дальше. — Твой муж самый порядочный человек из всех, кого я знаю…

— Спасибо, — всхлипывает Виктория. — Завтра же найдем с Тошиком этого Коврова… пусть он нам в глаза скажет…

Мало Нинке не покажется. Ковров на Степку только дунет, из Матюшина пух в разные стороны полетит.

— Может… не надо горячиться? — робко предлагаю я и понимаю бесполезность реплики. Настоящая российская интеллигенция не продается. Если у пролетариата нет ничего дороже цепей, то профессура честью не торгует.

Плакал Степкин загородный особняк… на нулевом цикле. Больше Матюшину и кирпича спереть не дадут.

Путешествие от дома Гали до метро занимает не более пятнадцати минут. Виктория живет между двумя этими точками, и обычно девчонки провожают меня, потом возвращаются обратно и долго не расходятся, гуляя, болтая, вспоминая мужей, детей, институтские годы.

Но нынче Вике не до бесед. У тропинки к своему дому Виктория останавливается, сухо клюет меня в щеку: «Пока, Серафима», — и быстро уходит в темноту. Думаю, уговорить ее остаться ночевать дома у меня не получилось.

Поеживаясь от налетевшего внезапно холодного ветерка, я смотрю вслед подруге и вспоминаю виденный недавно в одной из газет «прейскурант взяток» за поступление в ведущие вузы страны. В графе МГУ стояли внушительные цифры. И если бы Тошик брал взятки, сейчас его жена не домой бы спешила, а к стоянке автомобилей за «Вольво» последней модели.

Сам профессор отбыл сегодня днем на дачу за рулем древнего облупленного «москвичонка».

От этих мыслей настроение у меня образовалось — хуже некуда. Поднимаю голову к небу — огромная туча, обещая дождь, ползет на звезды. Я поправляю на плече сползающую сумочку и, размахивая кейсом с диссертацией, бреду по дорожке вдоль кустов сирени.

Как весело начинался сегодняшний вечер! Загорелая Зайцева с фотографиями и любовными историями, летка-енка под латинос, коньяк хороший…

Сзади меня, чуть правее, раздается шорох раздвигаемых веток, и на спину мне что-то падает. Едва не рухнув на мостовую, я чувствую, как худая цепкая рука в брезентовом рукаве оплетает локтевым сгибом горло, левая ладонь впивается мне в предплечье и кто-то невеликий, но жилистый волочет меня в кусты.

— Тихо, тихо, детка, — хрипит в ухо мерзкий возбужденный голос.

От страха и неожиданности я почти не сопротивляюсь. Мужчина спиной раздвигает заросли и уводит меня все глубже и глубже. Все сильнее и сильнее он стискивает мою шею, в моих глазах темно уже не от ночи, а от удушья. На мгновение я теряю сознание. Насильник разворачивает меня к себе и начинает укладывать на землю.

Под спиной — куча какого-то мусора, мужик гадко пыхтит запахом гнилых зубов, что-то сюсюкает, потом, нажимая пятерней мне на горло, начинает копошиться в ширинке.

Ужас и отвращение придают мне сил. Невероятно изогнувшись, я пихаю насильника коленом в пах и отшвыриваю прочь, как трухлявую ветошь.

— А-а-а, сука… — скрючившись, скулит горка ветоши и начинает подниматься.

Вскакиваем мы одновременно. Если забыть о едва слышных ругательствах, все происходит в жуткой тишине. Я не кричу. Только легкий шорох травы под ногами, слабое потрескивание веток, натужное сопение жертвы и преступника. Расставив в стороны руки, мужчина бросается на меня. И получает кейсом в лоб.

Короткая схватка лицом к лицу. Мужику больно, горит в паху, по разбитому лбу тянется струйка крови, он растерян, ждет крика, но я пихаюсь как сумасшедшая и молчу.

Битву завершает мой ловкий пинок ногой в живот насильника. Мужик летит в кусты, я не разбирая дороги несусь куда-то в темноту.

Первое четкое видение — номер дома на стене. Здесь, во втором подъезде, живет Виктория.

Не оборачиваясь, бегу к подъезду и — о счастье! — вижу, кодированная дверь раскрыта. Пулей влетаю в подъезд, потом в том же темпе — на четвертый этаж и падаю на дверь под цифрой шестьдесят четыре.

Виктория открыла, едва я нажала на кнопку звонка.

— На меня напали, — вывожу губами и валюсь на стул в прихожей.

Подруга растерянно пялится на меня и достает из кармана коричневого пиджака платок.

— У тебя кровь за ухом, — произносит она и тянется к телефону. — Надо в милицию позвонить.

Воздух с сипением вырывается из обожженных страхом легких, я жестом останавливаю Вику и хриплю:

— Воды…

— Пойдем в гостиную, здесь неудобно, — говорит Виктория и помогает мне подняться.

По дивану гостиной я расползаюсь, словно грязная капля. Костюм из «Польской моды» весь в пыли, частично мусором облеплен. Пожалуй, я имею вид путаны, вернувшейся с субботника на пленэре.

Виктория приносит стакан с водой. Я беру его дрожащими руками, выпиваю залпом и захожусь в кашле. Вика рядом. Похлопывает по спине, и каждый ее шлепок выбивает из меня по слезинке. Еще чуть-чуть, и я зайдусь в истерике.

Платок куда-то пропал. Пошарив вокруг себя руками, я внезапно обращаю внимание на чудовищный бардак в комнате, служившей в Викиной квартире гостиной и профессорским кабинетом одновременно. Ящики письменного стола не просто выдвинуты, а выворочены на пол. Ковер покрыт ворохом разлетевшихся бумаг, тетрадей и брошюр. Вокруг секретера стопкой лежат папки с серенькими тесемками, одна из папок раскрыта.

И в центре этого разгрома в коричневом костюме и уличных туфлях стоит Виктория. Пока я боролась с насильником и бегала по кустам, профессорская жена, едва войдя в дом, не снимая обуви и делового костюма, обыскивала кабинет мужа. Бедная Вика искала деньги, сберегательную книжку или хоть что-то, подтверждающее слова Нинель.

Очень хочется спросить о результатах, но я прикусываю язык, и внимательно смотрю на подругу. Вика бледнее обычного, но абсолютно невозмутима.

— Надо звонить в милицию, — говорит она.

— Зачем? — тихо шепчу я и медленно поднимаюсь. — Его в тех кустах давно нет. Он даже не побежал меня догонять…

— Все равно, — настаивает Вика, — надо сообщить. Тебе повезло, а кто-то может и не убежать. Пусть приезжает наряд и ищет.

Уравновешенная, как система вселенского порядка, Виктория всегда права. Но когда на чашу мирового хаоса ложится вопрос Музы: «Ты где была так долго?!» — перевес идет в сторону темных сил. Сегодня маньяку повезло. Мне даже объясняться недосуг. Я направляюсь к зеркалу ванной комнаты с единственной фразой:

— Дома мне надо быть до двенадцати. Вызови, пожалуйста, такси.

— Сначала приведем тебя в порядок, — вздыхает Виктория.

За ухом продолжает кровоточить царапина. Вика приносит из аптечки пузырек с перекисью водорода и осторожно промывает ранку. Я стараюсь не смотреть на отражение своей подруги в зеркале. Виктория хмурится, строгие глаза недовольно прищурены, но она молчит, оставляя право выбора за мной.

— Вика, я завтра зайду в ваше отделение и оставлю заявление с подробным описанием напавшего гада, — даю я обещание, и сама в него не верю. Завтра, по планам Музы, мы моем окна.

— Сима, ложь, как раковая опухоль, — шепчет приятельница, — разрастается незаметно. И лечиться от нее надо вовремя.

— Тебе легко говорить, — морщусь я. — У тебя Тошик святой. А у меня свекровь Шехерезада.

— Басни твоей Музы — невинное развлечение, — кивает Виктория. — Но ты — взрослая женщина и ты сама виновата, что стала персонажем басни. Нельзя всю жизнь выкручиваться… выдумывать…

Под бормотание подруги я оглядываюсь на пыльный кейс, ищу глазами сумочку и… начинаю вопить:

— Вика! Сумка! Там Музина челюсть!

Басни баснями, но соловей ими сыт не будет. Беззубая Муза проглотит меня, не разжевывая.

Мы моментально забываем о проблемах нравственности и начинаем последовательно обшаривать прихожую, гостиную, ванную.

— Ты ко мне с сумкой прибежала? — спрашивает подруга.

— Не помнюу-у-у! — вою я и кенгуриными скачками ношусь по скромной профессорской квартире.

Вика на всякий случай ворошит бумаги на ковре, я поднимаю диванные подушки… Сумки нет.

— Я погибла, — причитаю я и, забыв о маньяке, рвусь на улицу.

— Подожди! — кричит Виктория. Она хватает газовый баллончик, кухонный нож, приносит из комнаты сына два сувенирных фонарика, и мы несемся на улицу.

Если бы тогда в сиреневых кустах мне попался мужик со спущенными штанами, я бы растерзала его, не прибегая к помощи общественности. Один на один, жестоко. В клочки, как Тузик тапку.

— Так. Вот здесь он начал меня тащить… на этой куче мусора пристраивался… где-то рядом я огрела его дипломатом. Так. Дальше, туда…

Под лучи фонариков лезло что угодно — пустые пластиковые бутылки, драные пакеты, мокрые куски бумаги. Лучи света прыгали в моих дрожащих руках, делая окружающую темноту еще чернее, но своей свекрови я боялась больше всех московских маньяков, вместе взятых. Виктория сочувствовала и старалась усердно.

— Маньяк ее упер, — через пятнадцать минут бесполезных поисков признала я этот факт и расстроилась до слез.

— Подожди реветь, — просит Вика. — Завтра я поеду на дачу первой электричкой. Обещаю, сначала обследую здесь все еще раз при свете дня. Выйду рано, до собачников, и, надеюсь, сумку найду первой.

— Вика! — Я с рыданием бросаюсь на шею любимой подруги и прошу: — Дай семь рублей на метро. Мой кошелек остался в сумке.

Вика нашаривает в кармане мелочь и протягивает ее мне. О вызове такси нечего и думать. Пока мы вернемся в квартиру, пока дозвонимся до диспетчера и дождемся машины, на метро я половину пути проеду.

Двумя иствикскими ведьмами, черными тенями, не касаясь земли, мы несемся к метро. Мой истерзанный несчастный вид вызывает у профессорской жены жалостливое участие, но, прощаясь со мной у турникета, она все-таки напоминает мне о данном обещании:

— Хотя бы завтра сходи в милицию…

Не оборачиваясь, я киваю на ходу и думаю о том, как нелепо выглядит дама, прыгающая на шпильках через две ступеньки вниз…

Воплощением живого укора Муза Анатольевна сидела на кухне перед выключенным телевизором и с ложечки кормила Людвига картофельным пюре. Пес аккуратно слизывал белую кашицу, быстро чавкал и, казалось, успевал еще ухмыляться в мою сторону. Ленивое шевеление хвоста — единственная реакция на появление в доме второй, малопримечательной, хозяйки.

Не поддерживаемые зубами щеки Музы Анатольевны втянулись, подбородок заострился, и свекровь напоминала бюст Вольтера за кормлением собаки. Я тут же почувствовала себя донной Анной, в гости к которой заглянула статуя Командора. Муза застыла, не донеся очередную ложку до морды пса.

Каменела свекровь недолго. Поставив перед кобелем миску с остатками пюре, она развернулась ко мне и прошамкала:

— Мифа свониф.

Звонил Миша. Как всегда — в мое отсутствие. Я набрала побольше воздуха в грудь и на одном дыхании пустилась врать:

— Музочка Анатольевна, ваша челюсть будет готова только завтра. — Про себя добавила «надеюсь». — Стоматолог зубки принял, но велел зайти за ними завтра.

С громким чмоком подбородок свекрови опустился вниз, глазки расстроенно заблестели, и мне захотелось провалиться в подвал сквозь восемь этажей. Если бы в тот миг по кухне пробежал волшебный таракан из анекдота и предложил выполнить единственное желание, я бы попросила его повернуть время вспять часов на семь-восемь. Я бы прибежала с работы домой, принесла Музину челюсть и не встречалась бы ни с подругами, ни с озабоченным мужиком в брезентовой куртке.

Но тараканы в нашем доме редкость.

Муза грузно поднялась со стула, запахнула синий шелковый халат с красным драконом на спине и отправилась в опочивальню, обойдя невестку, как предмет неодушевленный. Вредный Людвиг повторил этот маневр и зацокал когтями по паркету вслед за шелковым драконом.

— Ну, Людоед, попросишь меня завтра на прогулку вывести… — прошептала я псине в хвост и убрала в мойку дочиста вылизанную миску.

Чувствовала я себя невозможно паршиво. И успокоить всклокоченную совесть решила испытанным способом.

В спальне Музы Анатольевны стоял шикарный радиотелефон «Панасоник», с трубкой которого свекровь спокойно путешествовала по дому и окрестностям в радиусе двухсот метров. В свою спальню, по совету Галки, я недавно поставила непрезентабельный на вид, но многофункциональный по сути отечественный аппарат «Русь». Пластмассовый корпус «Руси» хранил в себе несколько неведомых Музе секретов. Как то — удержание линии, режим «Конфиденциал», АОН, переадресация по номеру и много-много чего еще, но главное — архив входящих и исходящих звонков.

Муза техники побаивалась, на кнопочки лишний раз не жала, поэтому и представить не могла, что какая-то «Русь» может переплюнуть по начинке красавца «Панасоник».

— Звонил твой муж, и мне опять пришлось оправдываться за твое отсутствие, — грозно заявляла свекровь, если я слегка задерживалась.

Умная Зайцева сказала сразу: «Муза врет. Почему Миша всегда звонит, стоит тебе немного задержаться? Так не бывает. Проверь».

Я купила «Русь» и проверила. Никаких лишних звонков в мое отсутствие не поступало. Кстати, мы с Мишей давно договорились не разоряться на международные звонки, и раза два в месяц он звонит домой из офиса фирмы.

Рассказывать Зайцевой о результатах проверки я не стала. Галка никогда не жила со свекровью, ей трудно понять, что уловки Музы со звонками — всего лишь напоминание невестке: у тебя, мол, детка, есть муж.

Вот и тут я зашла в свою комнату и просмотрела телефонный архив, почти не сомневаясь в результате. Судя по цифрам, выданным АОНом, три раза звонила Маргарита Францевна и еще две соседки, которые наверняка интересовались, куда пропала Муза Анатольевна. И все. История со звонком Миши — очередной блеф баснописицы Мухиной.

Совесть моя слегка угомонилась, я прихватила пижаму и отправилась в ванную.

Пока, поднимая шапку пены, набиралась в ванну вода, я разделась и исследовала у зеркала тело на предмет исчисления ущерба, нанесенного маньяком. Царапина за ухом покрылась коричневой корочкой, на шее голубел приличный синяк, под коленом, что странно, расположились две ссадины. Надо же, подумала я, колготки целые, а кожа разодрана. Вот и не верь после этого рекламе.

Притопив в воде ноющее тело, я попыталась расслабиться, помурлыкать песенку, но неожиданно… расплакалась. Дубленая, привычная к вранью шкура дала трещину, словно две царапины под коленкой, как предохранительные клапаны, пощипывая, спускали пар. Я сдулась, съежилась и, пуская пузыри, тонула в пене. Рыдания раздували белую шапку, я терла глаза, щеки… Потом зуд распространился по всей коже, и, схватив мочалку, я принялась себя скрести с остервенением и злостью.

Весь прошедший вечер, как наказание, проплывал перед глазами. Я жалела Музу, Людвига, оставшегося без длительной прогулки, Викторию, обыскивающую стол мужа, Галку, потерявшую любовь на Лазурном берегу, Мишу, вдали от дома изобретающего очередную шестеренку, Маргариту Францевну без ЦК… маньяку тоже не повезло…

Что за жизнь?! Врем, изворачиваемся, влюбляемся и расстаемся… надо Людоеда с той белой сучкой познакомить, она давно тоскует… Хотя, нет. Сучка — пудель, а наш кобель — помесь крупной таксы с мелким бультерьером. Кто не может представить себе этот кошмар, лучше не стараться. Особенно на ночь. Наш Людоед напоминает разжиревшего крокодила: мощная голова бультерьера привинчена к криволапому телу таксы. И бегает эта зубастая сарделька довольно резво, невзирая на избыточный вес.

Веса в Людвиге двадцать четыре килограмма. Из которых: десять — вредности, десять — желудочно-кишечного тракта, а четыре кило, по убывающей, — жесткая щетина, зубы и интеллект. Я называю пса Людоедом, и мы не дружим.

Кстати, пока я моюсь, Людоед скребется в дверь ванной комнаты. Не дает расслабиться и поплакать. Вероятно, мстит за беспокойный сон обиженной мной хозяйки.

Но Муза спит крепко. Когда я выхожу в коридор, из комнаты свекрови несется раскатистый, басистый храп. Намаявшаяся в безделии старушка приняла снотворного и, как всегда в этих случаях, спит крепко и громко.

Свистнув Людоеда на кухню, я отвлекаю его куском сыра «рокфор» (пес за «рокфор» собачью душу заложит) и на цыпочках крадусь в спальню свекрови. Если утром позвонит Виктория, Музе об этом знать необязательно. Я осторожно, не до конца, отсоединяю штепсель от телефонной розетки и делаю зарубку в памяти — в случае обнаружения отсоединения не забыть все свалить на неуклюжего Людвига.

Выбираюсь из чужой спальни, на пороге сталкиваюсь с облизывающимся Людоедом.

— Тяф! — говорит пес.

— Цыц! — говорю я.

И мы расстаемся, недовольные друг другом.

Моя комната, спальня соломенной вдовы, огромна и пуста как никогда. Со стен улыбаются фотографии мужа, семейный портрет «Мухины с Людвигом». Шторы треплет легкий ветер, с соседнего балкона несется женский хохот, мужские голоса, песня Розенбаума об утках…

Я захлопываю балконную дверь, плотно прикрываю форточку, и голоса почти стихают. Соседа из сороковой квартиры я презираю. Молодой бритоголовый амбал, называемый Музой «бандитской мордой», подозревается нашим домом в растлении малолетних. На днях Маргарита Францевна видела, как в сороковую квартиру опять залетели две нимфетки с коробкой торта.

— Этот разврат надо прекратить! — кипела вдова члена ЦК. — У нас приличный дом! Мало того, что его дружки-бандиты своими грузовиками весь двор перегораживают, — «грузовиками» Маргарита Францевна называла джипы гостей сороковой квартиры, — так он еще всяких соплюх сюда приваживает!

А затем, снизив голос до шепота, вдова пугала мою свекровь:

— А вас, Муза Анатольевна, как соседку непосредственную когда-нибудь вызовут повесткой в суд. И спросят, почему вы, уважаемая, не сигнализировали!

Свекровь хваталась за сердце, писала заявление участковому, но кляузу в милицию так и не относила. Боялась и смотрела кровавые боевики про мстительных бандитов.

— Приедет Миша, наведет порядок, — обещала свекровь и прислушивалась, проходя мимо соседской двери, не раздается ли из-за нее писк истязаемой нимфетки.

Я расправляю постель и ставлю на подушку мужа телефон «Русь». Утром я должна схватить трубку при первом звонке.

Растревоженная совесть и едва слышный Розенбаум мешают уснуть. Я ворочаюсь, кладу на голову подушку, но тоска и одиночество не магнитофон, на кнопку не нажмешь, не выключишь. Предчувствие слез царапает горло, я скидываю одеяло и тащусь на кухню. Там, обязательно в холодильнике, Муза держит коньяк. Во всем послушная опытной в придворном этикете Маргарите Францевне, свекровь тем не менее не признает спиртных напитков комнатной температуры и всегда охлаждает ликеры, красные сладкие вина и коньяки.

Распахиваю дверцу холодильника, ищу армянский пятизвездочный. Нету. Странно, еще утром было полбутылки… Задумываюсь на секунду и прихожу к выводу: бедняжка Муза скучала и отвлекалась пятью звездами.

Снимаю с полки початую бутылку водки, помидор и кусок «рокфора» на закуску… И тут же жалею, что люблю сыр. Не успела я отрезать ломтик, как по коридору зацокали когти Людвига.

Направив нос в сторону сыра, пес садится на толстую задницу, принимает позу настороженного суслика и начинает пускать слюни.

— Эх, — говорю я, — пить в одиночестве — дурной тон, — и отрезаю Людоеду добрый ломоть.

Рачительная во всем свекровь на кобеле не экономит. Сбережение каждого гроша на хозяйственных нуждах — умение жить, а угощение беспородного пса французским сыром — особый шик заоблачных высот.

Людоед всасывает сыр, как пылесос, я в той же манере опрокидываю стограммовую рюмку водки, и мы смотрим друг на друга почти с любовью. Люда икает и, виляя откормленным задом, трусит в прихожую. Удивительно, но его исчезновение расстраивает меня до появления слез на ресницах, я начинаю прикидывать, не исправит ли положения вторая рюмка водки… и тут появляется хитрый пес с поводком в зубах.

— Погулятюшки, моя заюшка, — сюсюкаю я, не догадываясь, что водка «на старые дрожжи» начинает забирать меня.

Прицепив Людоеда к шлейке и надев на себя Музин плащ поверх атласной пижамы, вывожу собаку на площадку. Нам в спину гудит храп свекрови. Кажется, с укоризной.

Людоеду тоже так кажется, и он поднимает ко мне виноватую морду.

— Возможно, Людвиг, я в тебе ошибалась, — говорю псу и уже догадываюсь, что со ста граммами я погорячилась. Для крепкого сна и снятия стресса хватило бы половины.

Тем не менее стою у лифта и глупо хихикаю, представляя, что сказала бы Маргарита Францевна, увидев ночью слегка пьяную Серафиму Мухину в атласной пижаме и с Людвигом на поводке. Думаю, она решила бы, что мы — галлюцинация.

Стою. Жму кнопку лифта, кабина, тихо урча, медленно ползет вверх, но останавливается, не доезжая до меня.

— Перехватили, — бормочу Людвигу. Пес, кажется, кивает…

От желания в удивлении протереть глаза меня удерживает звук распахнувшейся двери сороковой квартиры и крик: «Счас, ребята, я быстро!».

На площадку вываливается сосед, растлитель малолетних.

Я смущенно поправляю старомодный Музин плащ, прячу под ним пижаму и подтягиваю Людвига к ноге. «Везет тебе, Сима, нынче на маньяков», — мелькает у меня в голове.

Сосед топчется за спиной, пыхтит и бормочет что-то вроде «Добрый вечер». Кабина наконец доползает до восьмого этажа. Я, пес и развратный сосед забираема внутрь.

— Не хватило, как всегда, — как бы оправдываясь, говорит растлитель и демонстрирует пустой пакет с изображением красотки почти в купальнике.

Людвиг говорит «тяф» и пытается задрать ногу на штанину соседа.

— Извините! — в ужасе вскрикиваю я и оттаскиваю Людоеда в сторону.

— Ничего. Я собак люблю, — улыбается сосед, и я чувствую, как размягченная водкой душа растягивает мои губы в ответной улыбке.

Судя по реакции соседа, улыбочка вышла так себе.

— У вас что-то случилось? — внезапно спрашивает парень.

Я разеваю рот, но, пока собираюсь с мыслями, изобретая достойный ответ, лифт останавливается на первом этаже, и мучимый нуждой Людвиг рывком поводка вышвыривает меня на площадку параллельно полу.

— Осторожней, — бормочет сосед и подхватывает меня в двадцати сантиметрах от каменных плиток.

«Пить надо меньше», — отрезвляемая этой мудрой мыслью, я чувствую, как крепкая мужская рука прожигает плащ, пижаму, ошпаривает все тело и добирается до неких нервных центров, не тревожимых месяцев восемь.

Ожог настолько ощутим, что мужика шарахает рикошетом.

— Надо же! — удивляется он и смотрит в мои пьяные очи. — Лев, — говорит он.

— Где? — спрашиваю я.

— Я — Лев, — представляется парень. — Лева.

— Серафима, — бормочу я и благодарю бога и нетерпеливого Людвига за возможность исчезнуть прилично.

Пожилой консьерж тихо дремлет за конторкой и моего падения — во всех смыслах слова — не видит.

Воспитанный Музой Людоед не привык гадить у подъезда и паровозом тащит меня в кусты. Неприличного поведения сосед несется рядом, холодный ветер вперемешку с дождем бьет в лицо, и я трезвею за несколько секунд.

— Нам некогда! — зло, на ходу, бросаю парню и суетливой мышью исчезаю под дождем.

М-да, достойным завершением гнусного дня стали объятия развратного соседа, от которых я чуть в эротический обморок не грохнулась. Молодец Серафима, ничего не скажешь! Завтра же бери проспект секс-шопа и топай за покупками выше наслаждения.

Что может присниться молодой женщине, когда на соседней подушке, вместо головы любимого мужа, ночь проводит бордовый корпус телефона «Русь»? Уж конечно, не цветущий сад и она в белом платье. Мне снился сосед-растлитель, пробирающийся через балкон в мою голубую спальню. На том, как Лева, на манер индийского киногероя, распахнул тонкие шторы и шагнул к кровати, приличное повествование можно закончить. Остальное идет под грифом «кроме детей до шестнадцати лет».

Все, что касалось нашего амбалистого соседа, было неприлично, недостойно, возмутительно… и потому невероятно притягательно. Отрицательное обаяние развратного соседа не оставило равнодушным даже курятник под руководством Маргариты Францевны. В момент, когда «грузовик» соседа въезжал во двор, тощие куриные шейки воспитанных дам разворачивали головы в его сторону, на выцветшие глазки опускалась пленка осуждения, и курятник замирал, разглядывая сначала джип, а затем мощное соседское тело.

Потом минут сорок квохтал: «Что нам делать… что нам делать… у нас приличный дом!».

А ничего не делать! Молодость-то не вернуть. Остается только судачить и подогревать себя инсинуациями.

Кстати сказать, в подъезде Маргариты Францевны живет мужик, которого часто навешают напомаженные мальчики в обтягивающих брючках. Но этого соседа обструкции не подвергают. Он хил, невзрачен и женщинами, даже очень молоденькими не интересуется. Вот и им наши дамы тоже не интересуются. Взаимно, так сказать. Так что для оттачивания языков о зубы остается дамам лишь въехавший год назад в однокомнатные апартаменты молодой громила.

Зубы! Скидываю одеяло и смотрю на часы. Половина десятого, по кухне цокают каблуки Музы Анатольевны и когти Людвига. Батюшки святы, проспала!

Все мысли об огромном соседе уносит этот цокот и запах утреннего кофе. Если Виктория не позвонила, значит, свекровина челюсть исчезла вместе с сумкой, кошельком… и пропуском в банк!!

За утерю пропуска и электронного ключа, отпирающего несколько кабинетов учреждения, меня по головке не погладят. Всех служащих строго-настрого предупреждают — в случае потери любых документов или ключей немедленно сообщать в службу безопасности банка.

— Как не вовремя… — бормочу я и разыскиваю в памяти телефона домашний номер Вениамина Константиновича.

Только вчера я узнала о возможном — повторяю, возможном — повышении, и такой конфуз. Банк, конечно, не милиция, не режимное учреждение, но в случае потери удостоверения и ключа могут и выговор за ротозейство влепить. Тогда кресла кредитного шефа мне не видать, как своих ушей.

— Вениамин Константинович, доброе утро, это Серафима Андреевна. Как у вас дела?

— Завтракаю, — отчитывается шеф.

— У меня неприятность: вчера украли сумку, а в ней — пропуск и ключ от кабинета.

Константиныч чавкнул, поперхнулся и выдал:

— Когда?

— Ночью.

— Пряхину сообщила?

Альберт Георгиевич Пряхин — начальник службы безопасности нашего банка. Подполковник КГБ в отставке.

— Нет. Вот… вам звоню…

— Сима! — орет шеф. — Ты меня в гроб вгонишь! Сразу надо сообщать!

— Извините, — бормочу я и довольно четко вижу, как в кресло начальника отдела опускается задница Нинель Матюшиной. — Понимаете, нападение было… сексуального порядка… я перепугалась и обо всем забыла…

Вру, как обычно. Надеялась, что сумку найдет Виктория, верила в удачу и делала паузу.

— Сексуального… — успокоенно бормочет шеф, — ну ладно. Номер Пряхина знаешь?

Номера охранных служб среднее звено сотрудников учреждения вызубрило наизусть. Я киваю, бубню «ага» и, получив на прощание порцию охов и вздохов, расстаюсь с начальством. Затем связываюсь с Альбертом Георгиевичем.

Разговор с профессионально недоверчивым Пряхиным складывается тяжко и нудно.

— В милицию сообщили?

— Нет.

— Почему? — в голосе бряцает железо.

— Перепугалась… и противно очень…

— Изнасиловали?

— Нет. Обошлось.

— В понедельник зайдете ко мне, напишете объяснительную. — Пряхин сворачивает разговор — он тоже завтракает, что-то жует.

— Обязательно, Альберт Георгиевич, — пищу я и кладу трубку.

Мало мне стоматологических неприятностей, теперь еще и гадкие слухи появятся! Хоть в банке не показывайся. «Изнасиловали»! Справку им, что ль, от гинеколога представить?

Избегая встречи с Музой Анатольевной, крадусь в ванную и залезаю под ледяной душ. Противно так, словно еще раз в грязи извалялась. Самое время поплакать, но, проглотив колючий ком в горле, успеваю только высморкаться, как на дверь опускается кулак Музы Анатольевны.

— Щима! — орет свекровь. — Когда жа жубами поедешь?!

— Сейчас! — ору в ответ и выключаю воду.

— Людвига выгуляй, — вместо «доброе утро» шепелявит свекровь, когда я появляюсь на кухне.

— Конечно, мама.

Восемь лет Муза добивается от меня этого обращения. Две вышколенные невестки Маргариты Францевны называют цековскую вдову «мамулей», и сия мелочь не дает Музе Анатольевне покоя. «Я — твоя вторая мать! — неустанно повторяет Муза. — Так издавна повелось, и не нам порядки менять». В принципе, я согласна. Но использую обращение «мама» только в приближении грозового фронта.

Обычно помогает. Сегодня «маму» пришлось продублировать, и Музу несколько отпустило.

— Кофе пей, — растроганно бормочет свекровь.

— Что Миша вчера говорил? — намазывая тост маслом, спрашиваю я. Чувство вины пригибает к столу, и, заставляя свекровь испытать то же самое, я напоминаю ей о «баснях».

Муза задумчиво шуршит хлебным пакетом, восстанавливает в памяти пятничную заготовку и разрождается текстом, полным шипящих звуков:

— Скучает, любит, зовет к себе.

— Кого? — невозмутимо интересуюсь я.

— Нас, — удивляется свекровь и гладит вовремя подвернувшегося Людвига.

— А-а-а, — тяну я и продолжаю экзекуцию: — На той неделе он говорил что-то о новом контракте. Подписал?

К такой конкретике врушка Муза не готова. Я смотрю, как начинают дрожать ее пальчики, и мне становится неловко. В конце концов, напоминание невестке о том, что у нее есть муж, святая обязанность бдительной свекрови.

— Хотя… нет, — вроде бы вспоминаю я и дотягиваюсь до кофейника. — По-моему, Миша говорил, что будет думать еще месяц…

— Да, да, — благодарно лепечет свекровь и сворачивает тему. — Тебе медку еще достать? В этой баночке уже на донышке…

Невероятные отношения милой российской семьи. Чувство вины сглаживается обоюдной ложью. Где в этих отношениях заканчивается благородство и начинается цепь взаимных уступок, перетекающих в круговую поруку, не знаю. Мы стоим на разных полюсах, охраняем сопредельные территории ложью и чувствуем себя комфортно, шлифуя острые углы. Я совершенно уверена, что угрозы наябедничать Мише о моих редких опозданиях выполняются не всегда. Пожалуй, даже очень редко. Обычно свекровь прикрывает меня, как родную дочь.

Я чувствую себя неловко, Муза понимает, что тоже не совсем права. Она намазывает поджаренный хлебец медом поверх сливочного масла и протягивает его мне.

— Спасибо, мама, — говорю я, и губы свекрови растягиваются в довольной улыбке.

О том, что первично — выгуливание Людвига или поездка к стоматологу, — вопрос не стоит. Я натягиваю джинсы, водолазку, прикрывающую синяк на шее (Муза подслеповата, очков принципиально не носит, но во дворе сидят востроглазые подружки свекрови), и пристегиваю Людвига к поводку.

— К стоматологу поеду на троллейбусе с пересадкой, — говорю свекрови и выхожу на площадку.

Наш пес обожает общественный транспорт. Обожает до нехорошей привычки ездить самостоятельно. Как-то раз Миша на такси догонял автобус, в который запрыгнул Людоед. Он вспрыгнул на подножку, двери захлопнулись, и кобеля чуть не увезли из Химок на Войковскую.

Сегодня поездка в троллейбусе Люде не светит.

Я здороваюсь с вышедшими на утренний променад бабульками из бригады Маргариты Францевны, односложно отвечаю на вопросы о самочувствии свекрови и, обогнув дом, перебегаю шоссе с односторонним движением. Напротив дома — сквер с уютными лавочками под сенью роняющих пух тополей.

Этот сквер Людвиг обожает не меньше общественного транспорта. Но Муза Анатольевна предпочитает наш двор, так как для прогулки под тополями требуется сначала добрести до подземного перехода, потом метров двести пилить назад по солнцепеку. Я, как стопроцентный российский пешеход, правила дорожного движения игнорирую. Подхватив Людвига под мышку, лавирую среди потока машин, перешагиваю метровую ограду парка и отпускаю пса на свободу. Согласитесь, даме возраста Музы Анатольевны этот маневр удастся вряд ли. Ей через ограду ногу не задрать и, учитывая вес Людвига, от машин не увернуться.

Людоед довольно скачет по лужайкам, выискивая метки белой пуделихи, обнюхивает скамейки и громко чихает от тополиного пуха, забившего мокрый черный нос. Кудрявой, местами стриженой прелестницы сегодня не наблюдается, и Людвиг, облаяв стаю ворон и двух велосипедистов, усаживается у моих ног.

— Ну, — говорю я псу, — и что мы будем делать?

Людоед растягивает в зевоте пятнистую пасть и весело трясет розовым языком.

— Я бы тоже так хотела, — уныло бормочу я и скребу крокодилью голову между ушей. Людоед вскидывается, прихватывает ладонь зубами, потом лижет, всем своим видом выражая сочувствие.

Никогда не думала, что в этой толстой сардельке осталось место для нежных чувств в мой адрес. Восемь лет мы с Людвигом мелочно придираемся друг к другу — пес приучает меня к порядку и грызет тапки, не убранные в шкафчик, я ору на кобеля, когда тот заходит непомытыми после прогулки лапами дальше коврика прихожей. Оказывается, согласие в семье — дело времени. Не прошло и десяти лет, а вот сижу на лавочке и прошу совета у собаки.

— Был бы ты, Людвиг, розыскной собакой, поехали б мы в Текстильщики, ты обнюхал бы кусты и нашел Музину челюсть. Так? — Пес громко чихает и встает в позу суслика.

В этот момент мимо лавочки проходит гражданин с газетой в руках. Пес невероятно перекручивает длинное тело и вцепляется зубами в скрученную трубочкой бумагу.

Гражданин прыгает, вопит и ищет взглядом милиционера.

— Простите, пожалуйста, — говорю я и выдираю из собачьей пасти то, что недавно было газетой «Из рук в руки».

Клочки газеты в собачьих слюнях прохожему нравятся не слишком. Он с сомнением смотрит сначала на меня, потом на Людоеда и начинает оглядываться, не появился ли долгожданный милиционер. Поборов желание пнуть Людоеда в толстый живот, я достаю из джинсов пятьдесят рублей и протягиваю купюру прохожему.

— Купите себе, пожалуйста, другой экземпляр. И простите нас. Обычно Люда так себя не ведет…

Дядька смотрит на Людоеда, усмехается, мол, хороша Людочка, и собирается остаться для уличного флирта. Начинается флирт с воспитательной беседы о штрафах, намордниках, уколах от бешенства. И у меня опять появляется желание кого-нибудь пнуть. Дядьке лет пятьдесят, он вытерт жизнью до полного облысения, а в его глазах стоит намек: «А не испить ли нам пива на этот полтинник?».

Людоеду общество дядьки нравится. Он звонко лает, прыгает и неловко приземляется когтистой лапой на дядькину ступню. Прохожий опять вопит, я опять извиняюсь, но больше денег не достаю.

Дав на прощание совет купить Людоеду кнут и железный ошейник с шипами, любвеобильный прохожий исчезает в тополином пуху.

К носу Людвига прилип кусочек бумаги с красным шрифтом. Я сбиваю его легким шлепком, но пес проявляет выдержку и смотрит на меня с укоризной.

— Что-то не так, Людочка? — спрашиваю я и шлепаю по лбу уже себя. — Конечно! Люда, ты гений! Надо дать объявление!

Пса радует моя догадливость, он нарывается на комплименты, кладет толстые лапы мне на колени и метет хвостом тополиный пух.

— Люда, с меня сто грамм, — бормочу я, придумывая текст объявления. — Конечно, «рокфора».

Прежде всего надо связаться с Зайцевой и попросить ее протолкнуть текст в газету, выходящую в понедельник. Надеюсь, своему бухгалтеру сотрудники газеты не откажут. Далее стоит сгонять в Текстильщики и развесить объявления на всех столбах вдоль дороги к метро.

С этим в принципе все ясно. Но что сказать Музе? Куда я отправляюсь, и где в конце концов челюсть?

Людвиг снимает лапы с моих коленей и, изогнувшись, злобно кусает себя за живот. Я смотрю на борьбу кобеля с блохами, и идея приходит сама собой.

— Правильно, Людвиг, — говорю я, — стоматолога сегодня утром увезли с острым приступом аппендицита. Его домашнего адреса мы не знаем, куда он дел отшлифованную челюсть, не знает медсестра. Выкрутимся.

Людвиг весело скачет вокруг скамейки и пытается схватить зубами муху. Я любуюсь мудрым псом, и мне тоже становится весело. Я представляю объявление, которое появится сегодня на всех столбах у станции метро «Текстильщики»: «Нашедшего сумку с документами на имя Серафимы Мухиной и вставную челюсть просьба позвонить…»

А куда звонить? Домой нельзя.

Первый раз за полгода жалею, что так и не купила сотовый телефон. Вообще-то он у меня был. Даже трижды. Но как Музе не везет с утюгами, мне не везет с мобильниками.

Первый просто исчез из сумки. Приезжаю с работы, а телефона нет. То ли сама где-то посеяла, то ли увел ловкий карманник.

Второй аппарат я тривиально утопила в ведре банковской уборщицы тети Глаши. Утопила незаметно для себя, тети Глаши и остального коллектива. Телефон тетя Глаша обнаружила, только выливая воду в унитаз.

С аппаратом номер три и вовсе обидная история приключилась. В жуткую февральскую стужу, под порывами обжигающего ветра стою у метро и любуюсь снегоуборочной техникой. Чего стою, чего любуюсь, самой странно. Просто грейдер волочет такую огромную глыбу снега, что мне становится интересно — разломится сугроб или нет.

— Тетенька, — пищит кто-то рядом.

Оборачиваюсь. Скудно одетый мальчуган переминается с ноги на ногу и просительно заглядывает в глаза.

— Чего тебе, малыш?

— Дайте телефончик позвонить на работу мамке. Я ключ потерял…

За минуту до этого я разговаривала с Музой по телефону и интересовалась, не надо ли чего в магазине купить. Мальчик видел, как я сунула мобильник в карман, и адресно обратился за помощью.

Я достаю аппарат из кармана шубы, протягиваю его ребенку, и они оба исчезают в толпе у метро. Я даже челюстью хлопнуть не успела.

— Раззява, — констатирует дома Муза, — телевизор надо смотреть! По таким, как ты, целая мафия работает. Разбогатели уже пройдохи на лопухах.

— А на вас производители утюгов шибко озолотились…

На этот выпад Муза ответить не может.

У каждого человека есть нечто, с чем ему не везет категорически. Моя мама, например, не носит наручных часов. Они у нее исчезают прямо с руки. Там же ломаются или мокнут, когда мама начинает мыть посуду, забыв их снять.

Музины заколдованные вещи — это утюги. Только на моей памяти их сменилось десятка полтора. Лучшие утюги — самых надежных фирм! — сгорают у Музы, не достигнув гарантийного срока. Самые тефлоновые из покрытий начинают царапать тонкие блузки буквально сразу. Самые герметичные из отпаривателей дают течь через неделю, оставляя на белых Мишиных рубашках непонятные разводы. Пару раз новые утюги просто не включались, хотя за час до этого их тщательно проверял продавец в отделе электротоваров.

Продавцы утюгов из окрестных магазинов Музу Анатольевну ненавидят. Они считают, что бабка — опасная утюжная маньячка.

Дабы избежать взаимных упреков, женская часть семьи Мухиных договорилась — Муза Анатольевна не прикасается к утюгам, Серафима не покупает сотовых телефонов. Как нетрудно догадаться, в этом договоре я — самая пострадавшая сторона. Я глажу постельное белье и не имею мобильной связи. Кстати, гладить я терпеть не могу.

И вот сейчас сижу я на лавочке, вся в тополином пуху, и сильно жалею о подписанном договоре.

Придется просить Зайцеву еще об одной услуге — оставить в конце объявления номер ее домашнего телефона. Галка — дама с юмором, и надеюсь, сможет ответить на все вопросы шутников по поводу вставных зубов.

Но как улизнуть от Музы? Если бы вчера вечером я вернулась домой вовремя, как путная невестка, то сегодня Муза отпустила бы меня на прогулку без лишнего шума. Но за три года без Миши как-то так само собой сложилось, что гулять два дня подряд я не имею права. Объяснить это правило трудно. Сложилось негласно. День шляешься, день моешь окна, борщ варишь.

— И что нам, Людвиг, изобрести? — за истекшие полчаса пес умудрился подать мне пару идей, и я снова с надеждой заглядываю в крокодильи глазки.

Пес отворачивается, зевает и, простите, пукает.

Невероятно! Третья идея от собаки, в которой я подозревала не более грамма интеллекта!

— Будем варить гороховый суп! — озвучиваю я идею, пристегиваю Людоеда к поводку, и мы трусим к супермаркету.

Гороховый суп-пюре — любимое кушанье Музы Анатольевны, от которого она вынужденно отказалась. Через некоторое время после принятия внутрь бобовых со свекровью, мягко говоря, метеоризм приключается. А эта неприятность несовместима с жизнью в заоблачном обществе. Зато когда-то давно, выезжая на дачу в кооператив «Бетонный завод», Муза коробками закупала концентрат горохового супа в твердых брикетах и варила горох на завтрак, обед и ужин, с перерывом на полдник. Соседям по даче ее метеоризм не мешал.

Сейчас свекровь вынуждена отказаться от общества, так что никаких неудобств гороховый суп не доставит. Пусть сидит дома и лакомится. Супа я наварю литров восемь. Сколько в скороварку влезет.

У дверей супермаркета я привязываю Люду к железным поручням и иду выбирать самую сахарную, самую красивую мозговую кость и килограмм гороха. Попутно вспоминаю, что желудок Людвига стоит закрепить, и покупаю три пирожка с рисом и вареными вкрутую яйцами.

Кобель уважает гороховый суп не меньше Музы Анатольевны. И, зная Музу, я уверена — супа Людвигу обломится в дозах, несовместимых с нормальным пищеварением. Живот песика раздует, он начнет скулить и рваться на улицу каждые сорок минут.

Но Муза Анатольевна уверена — мы с кобелем не дружим. А значит, провинившуюся невестку можно наказать — обкормить пса горохом, пускай враги гуляют.

Чего нам и надобно.

Людвигу общество мозговой кости в прозрачном пакете нравится очень. То и дело пес обегает мои ноги, путается в поводке и пытается попробовать косточку, не доходя до дома.

— Потерпи, лапушка, — выпутывая его из кожаной тесемки, прошу я, и мы несемся к дому.

Во дворе на лавочке — выставка невест в годах и… джип соседа-растлителя, из открытой дверцы которого торчат ноги в голубых джинсах и кроссовках сорок восьмого размера. При моем появлении соседушки блещут фарфоровыми зубами, что-то в последнее время я много внимания стоматологии уделяю, ох, не к добру это! — сосед бодро шевелит кроссовками, захлопывает дверцу машины и быстро, целенаправленно движется в мою сторону.

— Батюшки! — стыдливо приседаю я, останавливаюсь у насеста с невестами и начинаю ждать вопросов о самочувствии Музы Анатольевны.

Но курятнику не до меня. Даже Маргарита Францевна пропускает нас с Людвигом взглядом и останавливается на точке где-то за моей спиной.

— Кхм, — кашель сзади басом.

Худшего со мной не могло приключиться. На виду всего двора развратник-бандит, притча во языцех и вставных челюстях, требует общения от невестки дорогой мадам Мухиной! Такого спектакля двор еще не видел.

— Здравствуйте, Лев, — бросаю через плечо и умоляюще смотрю на Маргариту Францевну.

Тонкие губы вдовы члена ЦК растягиваются в довольной улыбке. Не совсем понимая, в чем, собственно, дело, она бросается на выручку чужой невестке и ядовито сюсюкает:

— Добрый день, молодой человек, — и, спохватившись, добавляет: — Добрый день, Симочка.

По словам старика Фрейда, человек говорит правду, только когда оговаривается. Оговорка Маргариты Францевны показала — Сима Мухина курятнику без интереса. А вот соседа-педофила следует зацепить.

Но среди московских бандитов всех дураков давно перестреляли. И до соседа моментально доходит: хочешь уйти от невест живым, уходи сразу.

— Здравствуйте, дамы, — бормочет бандитская морда, которой я не вижу, и топает к подъезду.

Выставка работ дорогих протезистов скалится ему вслед до хлопка кодированной двери.

— Хорош негодник! — говорит толстая, как подушка, и добрая, как Дед Мороз, Ираида Яковлевна.

Курятник недоуменно шипит ей в лицо, как стая рассерженных лис. Маргарита Францевна, у которой два сына, и оба — очкарики-заморыши, изображает легкий сердечный приступ и начинает обмахиваться платочком:

— Ну, Ираида, ты даешь! Это же гора тупого мяса!

Ираида Яковлевна — не моя Муза, она с пеленок в заоблачных дипломатических высотах. И на цековскую вдову, лет пятьдесят назад приехавшую из Волчьегонского угла Тмутараканского уезда, Яковлевне плевать немного. Ираида плотоядно ухмыляется и добавляет:

— Всем бы в койку такого мяса…

Туше.

Пока соседки переваривают рекомендацию Ираиды Яковлевны, я встаю на цыпочки и тихо исчезаю. Минут пять лисы будут трепать центнер веса потомственной дипломатши, потом обломают зубы и примутся за первопричину переполоха Серафиму Мухину. А мне бы не хотелось тревожить свою тонкую соломенную душу. И я исчезаю.

О том, что сосед бандит-развратник ждал во дворе именно меня, не успеваю даже подумать. Захожу в подъезд, проскальзываю мимо консьержа и у лифта вижу мощное накачанное тело, прислоненное к стене. После рекомендаций Ираиды Яковлевны насчет койки лица бандита я не вижу. Только литые бицепсы, обтянутые тонкой майкой, невероятные мужские бедра в тесных джинсах, и… мне становится жарко, стыдно, неуютно.

Консьержи нашего дома трудоустроены в каком-то охранном агентстве, но сплошь состоят из стариков-пенсионеров. Пенсионеры эти тихи, нелюбопытны, но мне кажется, будто нашу встречу у лифта снимают скрытой кинокамерой. «Попросить бы вырезать из пленки кадр с Левой в этой позе, сделать слайд и спрятать под матрасом», — мелькает в голове, и я, изображая лицом равнодушие, но, черт меня подери, виляя задницей, поднимаюсь к лифту.

— Добрый день, Серафима, — еще раз здоровается Лева. Позы он не меняет, лифт ползет откуда-то сверху, и у меня пересыхает в горле. — Я хотел извиниться…

— За что? — хрипло бормочу я.

— По-моему, мы вас вчера разбудили? Извините, ребята соревнования выиграли. Мы отмечали…

От соседа прет такой здоровой сексуальной энергией, что, кроме как пожать плечами, ни на что другое меня недостает. Я даже в глаза ему не смотрю. Боюсь, опять шарахнет рикошетом, и консьержу будет что вспомнить долгими зимними вечерами.

— Ваша мама, случайно, не заболела? — спрашивает сосед. — Смотрю, вы и сегодня с собачкой гуляете…

Он пытается погладить озабоченного костью и потому доброго Людвига, склоняется над псом, и передо мной оказывается его спина. Рельефная, как на работах Микеланджело. Волна забытого, волнующего запаха ударяет ураганом, и я качаюсь.

Счастье, что сосед склонен и этого не видит.

— Ваша мама здорова? — Он старается дружить, но напоминает мне о Мише, Музе и о приличиях.

— Это моя свекровь, — четко и зло объясняю я.

Лева замирает над Людвигом, но приходит кабина лифта, я забираюсь внутрь и молюсь, чтобы мучения скорей закончились.

Вслед за мной сосед не заходит. Стоит, распирая крепкими руками створки лифта, и молчит.

Потом руки его безвольно опускаются, двери съезжаются и дотрагиваются до его плеч, как хотелось бы дотронуться мне.

— А где ваш муж, Серафима?

— Миша работает за границей, — произношу я внятно и подтягиваю к себе Людвига, словно отгораживаясь.

— Извините, — бросает сосед, разворачивается и быстро выходит из подъезда.

На восьмой этаж я еду одна. Людвига можно не считать, у него любовь с костью.

Нечаянная встреча с неприличным соседом подействовала на меня столь ошеломляюще, что очнулась я тишь спустя минут тридцать. Уже на кухне, в домашнем халате. Стою у плиты и наблюдаю, как медленно поднимается мясная пена в скороварке. Ловлю ее лениво и жду возможности закрутить крышку насмерть и скрыться в своей комнате.

Муза памятником всем скорбящим сидит на табурете в центре кухни и наблюдает за мной, пеной, мокнущим в холодной воде горохом. Растерянный, блудливый взгляд вернувшейся — без челюсти — от стоматолога невестки подарил свекрови подозрение: Сима крутит роман с дантистом Самуилом Лейбовичем Рубинштейном.

Самой свекрови дантист Рубинштейн нравится очень. Думаю, немалую роль в этой приязни сыграло опьянение от наркоза. Самуил Лейбович, когда удалял Музе Анатольевне последний коренной номер шесть, дал трусливой даме двойную дозу обезболивающего, и из его кабинета Муза Анатольевна выплыла совершенно пьяная и несколько влюбленная. Согласитесь, когда малознакомый мужчина битый час ковыряется у вас во рту, есть в том нечто от эротики. Забываешь, что мужчина этот толст, лыс и невысок ростом. Доверие, которое пациент испытывает к врачу, стояло в основе не одного романа.

На пороге в прихожей я рассказала свекрови тысяча первую сказку. На сей раз повествование шло «о бедном дантисте с аппендицитом». Якобы сегодня утром несчастного Рубинштейна увезли в больницу непосредственно от станка, от склянок и бормашины. Куда он дел готовую челюсть, медсестра Люся не знает.

— Придется, Муза Анатольевна, ждать.

— Надо к Самуилу Лейбовичу в больницу сходить. Куда его увезли?

— Люся точно не знает, — бормочу я и понимаю — с Музы действительно станется сходить в больницу. Засядет за телефон и начнет обзванивать московские клиники. — У Рубинштейна какая-то хитрая страховка, и Люся полагает, что его могли в частную лечебницу отвезти.

— Такое бывает? — удивляется свекровь. — С аппендицитом и бесплатно легко разбираются…

— Сейчас все бывает, — киваю я.

Но опытную воробьиху Музу Анатольевну на мякине не проведешь.

— Надо позвонить в «Скорую». Там должны знать, куда направлен больной.

К счастью, в моем недавнем вранье я не коснулась вызова «Скорой».

— Муза Анатольевна, — произношу я, — разве я сказала, что Самуила Лейбовича увезла карета «Скорой помощи»? Его увез двоюродный брат, приехавший по делу, случайно… Брат тоже медик, но хирург. Он предположил аппендицит и увез Самуила Лейбовича на своей машине. — От невероятного нагромождения лжи я так устала, что теряю выдержку и раздраженно бросаю свекрови: — Надеюсь, с расспросами закончено? Можно варить бульон?

Эти два вопроса, вернее тон, которым они заданы, погружают свекровь в пучину подозрительности. На Музин взгляд, Самуил Лейбович — мужчина хоть куда, он способен вскружить голову неопытной, почти тридцатилетней, девочке. Эта мысль отвлекает свекровь от действительной неприятности — собственной беззубости, и она принимается задавать хитрые наводящие вопросы.

— А как ты думаешь, Симочка, Самуил Лейбович скоро поправится? По-моему, несмотря на шестьдесят с хвостиком, он крепкий, сильный мужчина…

— Да, — не въехав в суть дела, киваю я.

Свекровь довольна началом разговора и продолжает в том же духе:

— У него выразительные глаза… Ты не находишь?

— Нахожу, — в этот момент я невольно вспоминаю литые бедра нашего соседа и краснею, а Муза Анатольевна чувствует себя герром Мюллером, ведущим допрос радистки Кэт.

— А вообще… у медиков несколько циничный взгляд на любовь… излишне физиологический, что ли…

Я разворачиваюсь к свекрови и четко рапортую:

— В этом разрезе, Муза Анатольевна, дорогая мама, я с медиками контактов не имела.

Но выудить свекровь из пучины подозрительности удается не сразу. В глазах Музы Анатольевны дантист Рубинштейн — опытный сердцеед. Если бы не страх пилить обратно по всей Москве беззубой, Муза Анатольевна ни за что не доверила бы мне транспортировку челюсти. Поехала б сама и пообщалась с Самуилом.

Свекровь устраивается на табурете поудобней, туманит очи и заводит печальную сказку о бедной, незнакомой мне девочке, влюбленной в своего дантиста. Девочка страдала, расковыривала пломбы и каждый день возвращалась в кресло… В результате чего лишилась всех зубов.

Грустная история. Хорошо, что девочка не в гинеколога влюбилась. У моей свекрови фантазия буйная, и сказка могла закончиться вовсе плачевно.

Наконец крышка скороварки завинчена, пытка страшилками закончена, и я могу идти в свою комнату. Я говорю свекрови, что мне следует немного поработать над диссертацией, печально гляжу на готовые к мытью окна и включаю компьютер.

Слово «диссертация» в нашей семье священно. Научная работа охраняется, как государственный флаг, — тихим ликованием и немым восторгом. Расшумевшегося Людвига могут отшлепать. Если бы не заколдованные утюги, свекровь бы мне каждый день листы подглаживала. Когда Миша работал над диссертацией в Химках, Муза носилась по всему дому и просила соседей убавить громкость телевизоров. В панельной хрущобе стены — чистая фанера.

В нашем новом доме звукоизоляция совершенная. Двери плотно подогнаны, межкомнатные перекрытия основательные. Если Людвиг по квартире не путешествует и дверей не открывает, даже Музин храп не беспокоит.

Компьютер стоит в нашей с мужем спальне. Миша любил работать, когда я рядом. Он сидел перед монитором, мы переговаривались, шутили, он отдыхал… эх, было время…

Включаю компьютер, прислушиваюсь, не стоит ли у двери Муза, и набираю номер Зайцевой.

— Привет, Галина.

— Привет, — отвечает Зайцева.

— У меня к тебе дело наипервейшей важности, — начинаю я и рассказываю о нападении маньяка, моем счастливом избавлении от надругательства (на что, кстати, Зайцева говорит, что мне-таки стоило расслабиться) и об утере сумки с документами, ключами, деньгами и Музиной челюстью. — Ты не могла бы толкнуть в свою газету объявление? Хорошо бы в понедельник, а?

— Газета уже давно в наборе, но постараюсь, — отвечает Галка. — Диктуй текст…

Я старательно диктую, но, когда дохожу в сообщении до координат владельца и называю номер домашнего телефона самой Зайцевой, подруга взрывается:

— Ты что, Сима, очумела?! У меня отпуск! Повторяю для непонятливых по слогам: от-пуск! Я не собираюсь неделю общаться с шутниками! — орет Зайцева и гнусавит, изображая шутника: — Ах, мадам Мухина, на пропуске в банк вы молодо выглядите для вставных зубов…

— Надо, Галя, надо! — умоляю я. — Беззубая Муза меня сожрет. Ты хочешь увидеть свою подругу живой?

— Иди в задницу, Мухина! Меня все Текстильщики знают.

— С меня коньяк, цветы и шоколад…

— И поездка на выходные в Колотушино! — орет Зайцева. — Я своих на две недели в Анталию отправляю, а ты поедешь со мной в деревню, будешь картошку окучивать.

Выбор поставлен жестко. Практически у меня нет выбора.

— Хорошо, — скрестив на всякий случай пальцы, обещаю я. — Но тогда еще одна просьба. У тебя обойный клей есть?

— На фига? — удивляется Зайцева.

— Часа через два приеду с Людвигом в Текстильщики, пойдем объявления на столбах расклеивать.

— Разумно, — соглашается Галка, — но клея у меня нет. Сварю на муке. Устроит?

Меня устроит все. Лишь бы челюсть нашлась.

Набрать на компьютере несколько строчек объявления и распечатать их на принтере — дело десяти минут. Но мысли мои путаются, пальцы промахиваются мимо клавиш, и электронный редактор без устали подчеркивает ошибки и пропуски то зеленой, то красной волнистой чертой. Перед глазами в вольной позе стоит сосед бандит, лица которого я не помню. Как ни стараюсь, не вижу ни глаз, ни губ, ни стриженого ежика, по-моему, светло-пепельных волос. Воспоминания сосредоточились на торсе и бедрах и останавливаются не выше литой загорелой шеи… дальше не вижу. Только тело.

Унизительное беспамятство.

— Тупая гора постельного мяса, — как завороженная, бормочу я и промахиваюсь, промахиваюсь, промахиваюсь мимо клавиш. — А мой Миша умный, добрый, чуткий, нежный!

Постепенно слова «Миша умный, добрый, чуткий, нежный» обретают мелодию. И мои мантры, или молитвы, становятся фарсом в латиноамериканских мелодиях.

Но помогает. Мелодия вытесняет из памяти запретное. Я вычеркиваю наваждение, как ошибки из набора. Зов плоти — фикция, недостойная интеллигентной женщины, как недостоин объект, ее вызвавший. Тупой бандит. Развитые мышцы без достоинства. Ждать замужнюю женщину на виду всего двора! Идиот!

Но он не знал, что женщина замужем…

Мог бы догадаться. Слеп, туп, недостоин…

«Миша умный, добрый, чуткий, нежный».

«Миша умный, добрый, чуткий, нежный».

«Миша умный, добрый, чуткий, нежный».

Где ты, этот Миша?!

Спасение от наваждения приходит в лице Людвига. Вернее — в морде.

Пес давно научился открывать зубами запертые комнатные двери, и он, в отличие от Музы, душевного трепета при слове «диссертация» не испытывает. Вся морда Людоеда в слюнях, он мягко шуршит лапами по ковровому покрытию, подходит ко мне и кладет крокодилью голову на колени. В глазах намек на голодный обморок.

— Что, Муза косточку не дает? — спрашиваю я.

Гороховый суп в скороварке свекровь варит в два приема. Сначала, около часа, мясо интенсивно готовится, потом бульон процеживается, горох закладывается, и все доводится до ума еще часа полтора.

Рецепт известен, и сейчас, судя по взгляду Людвига, находится в стадии процеживания.

— Выгнали с кухни?

Пес вздыхает.

В прихожей, за шкафчиком с обувью, я спрятала три пирожка с рисом. Но их время придет позже. Везти в такси собаку с поносом — удовольствие невеликое.

— Потерпи, Людочка, — говорю я. — Выгонит нас Муза на прогулку, дам тебе и пирогов, и рису, и яиц. А пока терпи. Страдать надо натурально…

Страдать Людоед начинает через два часа.

И как! Наказывая невестку за свое вынужденное затворничество, Муза Анатольевна оделила собаку порцией, в три раза превышающей обычную.

— И не вздумай возвращаться через полчаса! — грозно каркает свекровь, поскольку обычно от прогулок с Людоедом я открещиваюсь как могу, и вручает мне поводок. — После бобовых Людвига надо часа два гулять!

— Как скажете, мама, — только что не приседая в книксене, бубню я, всем своим видом выражая покорность злой судьбе.

Людвига я еле успеваю дотащить до кустов за углом дома.

Вы когда-нибудь видели счастливого крокодила? Так вот мне повезло. Незабываемое зрелище.

Кстати, частнику, подбросившему нас до Текстильщиков, мы тоже запомнились. Живот Людвига крутило всю дорогу до дома Зайцевой. После того как я расплатилась, добавив пятьдесят рублей за испорченную в салоне атмосферу — чистый сероводород! — водитель долго стоял у машины, распахнув четыре дверцы.

Заходить в квартиру Галки я не решилась. Крикнула под окном, и пока Людвиг удобрял газон, подруга вышла с баночкой клея и двумя кисточками.

— Что это с ним? — спросила Галка.

— Не обращай внимания, тактическая хитрость, — говорю я, и мы идем по дороге к метро, не пропуская ни одного столба.

Галка хандрит. Без работы и романов моя подруга скучает, набирает вес и затирает до дыр фотографии прежних увлечений.

— Маньяк-то хоть красивый был? — вяло интересуется Зайцева.

— Вонючий был, это точно. Насчет красоты не знаю. Темно было.

— Эх, — вздыхает Зайцева и шлепает объявление поверх предвыборного плаката. — Мне б его, показала бы ему небо в алмазах…

— Сплюнь, — я держу поводок Людвига и баночку с клеем, — гадость невероятная…

— Фантазии у тебя, Сима, никакой…

— Зато у Музы достаточно. Знаешь, чего она мне сегодня наплела? — говорю я и рассказываю печальную повесть о бедной девушке без зубов.

— Музе надо в шоу-бизнес, — серьезно говорит Зайцева и шлепает очередное объявление, пока Людвиг лопает пирожок с рисом. — Имела б успех. Как народная сказительница.

— Как аудитории ей нашей лавочки хватает.

Прикинув отпущенное нам с Людвигом время, я выбрасываю баночку, веду подругу к открытому летнему кафе и заказываю два пива и чебурек Людвигу.

Пес отказывается, и чебурек подбирает проскользнувший мимо столиков бомж. Людоед настолько сыт, что даже пастью не хлопает. Провожает бомжа сердечным взглядом, вздыхает и укладывается набок у моих ног.

Сегодня наконец до столицы добралась жара. Неделю Москву поливало холодным дождем, и конец июля получился по-осеннему мерзким. В Сибири горят леса, а подмосковный картофель сидит в воде по самую ботву. Нет равновесия в природе!

Несмотря на тень от тента, в кафе жарко, и, прибитая температурой и пивом, я неожиданно рассказываю Галке о соседе-бандите. Говорю спесиво, как последняя идиотка, слова цедятся, и мне кажется, что выплескиваюсь я с достоинством.

— Мухина, — пристально глядя мне в глаза, говорит Зайцева, — да ты влюбилась!

— Это невозможно! — ловя остатки достоинства, возмущаюсь я. — Он хам, бандит, гора тупого, — чуть было не добавляю «постельного», — мяса! А мой Миша умный, добрый, чуткий, нежный…

— Хоть наизусть выучи, какой твой Миша! — догадливость подруги поразительна. Или я действительно добавила молитвенности в голос? — Где он, твой Миша?! И вообще, Серафима, ты в зеркало, ну — критически, смотришься? Высохла вся! Учти, застой в области таза ведет к болезням… Давно у гинеколога проверялась? Или боишься вернувшуюся девственность обнаружить?

Почему-то намек на болезненную девственность больше возмущает Людвига. Пес отдирает от пола крокодилью голову и презрительно облаивает Зайцеву.

— Чего это он? — удивляется подруга.

— Защищает. Ты на меня голос повысила, — шепотом объясняю я и, наклонившись, поглаживаю толстое собачье брюшко.

Зайцева уважительно косится на зубы Людоеда и понижает громкость.

— Сима, помнишь, какая ты в институт пришла? Мы с девчонками боялись тебя мужьям показывать… А сейчас? Морда унылая, кожа бледная… персик в недостаточной степени зрелости… тьфу!

Фривольных бесед с оттенком укоризны я не люблю. Всегда считала излишнюю откровенность признаком распущенности. Когда Зайцева начинает подсчитывать постельные победы, меня коробит.

— Если мужик понравился, действуй, детка! — уговаривает Галина.

— Твои взгляды на симпатию примитивно физиологичны, — заявляю я.

Очко в пользу медиков и Музы Анатольевны. Оказывается, лекции свекрови я мысленно конспектирую. Но легче поймать блоху сачком, чем остановить Зайцеву, впавшую в эротический маразм.

— Серафима, пригласи героя в пятницу ко мне в Колотушино! Не хочешь использовать по назначению, хоть воды для бани натаскает!

И не давая мне возмутиться, подруга встает и идет к стойке повторить заказ на пиво без чебурека. Я кусаю губы и смотрю ей вслед. Вот и поговорили…

Но Зайцева, вернувшаяся с двумя бокалами пива, милосердно покидает мою соломенную постель и начинает расспрашивать, чего не поделили Матюшина с Андреевной. Схематично описываю ситуацию, отпиваю «Балтики», смотрю на Галку, покрывшуюся красными пятнами, и жду реакции.

Ни одной ответной реплики. Галина закуривает, щурится в другую сторону, и я дергаю ее за подол:

— Ну? И что ты об этом думаешь?

Зайцева хмурится, выпускает дым в брезентовый потолок и пожимает плечами:

— Позже разберемся.

— И все? Галя, Матюшина врет!

— В чем она действительно не права, так это в том, что нельзя доводить подругу до валидола. Остальное — не наше дело…

Почему Галина не поддержала или хотя бы не обсудила моих подозрений в адрес Степки, я узнала позже. И не скажу, что была сильно удивлена действительной причиной. Растопырив уши, можно многое узнать, но я, как всегда, пропускала все мимо этих самых ушей…

По возвращении домой я застаю Музу Анатольевну за примеркой старой пары вставных челюстей. Свои родные зубы свекровь потеряла, едва достигнув пятидесяти лет, от жуткого пародонтоза, и первые протезы были заказаны еще в поликлинике в Химках.

Старые челюсти имеют вид, словно их стащили из музея истории Древнего Египта у мумии жрицы, умершей в преклонном возрасте от естественных причин. С прической под Маргарет Тетчер челюсти не монтируются вовсе. Думаю, у коня премьер-министра Великобритании зубы лучше.

— Дрянь, — говорит Муза и выплевывает челюсти.

В принципе я согласна. Зубы дрянь. С таким оскалом можно смело идти в разведку. Подмажешь личико и улыбайся, сколько влезет. Есть вероятность слиться с природой и сойти за ствол сосны с дуплом.

Но восемь лет жизни с Музой Анатольевной не прошли даром. За эти годы я научилась врать, лицемерить и искать компромиссы. Может, мне в депутаты податься? Убедительность моей последующей речи определенно показывает: обольстить электорат для Серафимы Мухиной — плевое дело. Через год ищите на заборах плакаты «Мухина — с народом!»

— Музочка Анатольевна, — говорю я, — зубки, конечно, так себе. Но! Нижнюю челюсть у вас из-за губы почти не видно. Наденьте верхнюю новую… вот так… а нижнюю возьмите из старого комплекта. Красота!

Свекровь покорно скалится в зеркало, и я конкретно собираюсь в депутаты. Убедить стремящуюся в заоблачные высоты свекровь, что из зеркала ей улыбается «красота», вероятно, немногим труднее, чем убедить избирателей, что Мухина с народом.

— Жевать не могу, — сопротивляется свекровь, — они не подходят друг другу…

— Ерунда! — я весело обнимаю Музу за плечи и чмокаю в щечку. — Для обеда наденьте обе старые, на прогулку — одну старую и одну новую…

— Натирают, — жалуется Муза, — я уже пробовала…

— Смажьте десны новокаином.

Свекровь мажет и теряет дар речи минут на сорок. Рот у нее деревенеет, язык не слушается, бедняжке кажется, что у нее происходит отек гортани.

И Муза начинает подозревать, что невестка решила ее уморить.

Так что с убедительностью своих речей я, пожалуй, погорячилась.

Вечер в семейном кругу у телевизора. По экрану носятся ковбои (я вестерны терпеть не могу, но свекровь — фанатка Гойко Митича, и фильмов с индейцами не пропускает), на столе, в блюдце с чаем, мокнут баранки. Объевшийся Людвиг храпит у ног хозяйки. Я зеваю и вспоминаю, как весело нам жилось с Мишей.

В выходные муж вывозил семью в кооператив «Бетонный завод». Мы жарили шашлыки, пели песни под гитару соседа Гриши и рвали зелень прямо с грядок. Из травы нам подпевали кузнечики, а комаров столько, что не спасал лосьон «Тайга».

Сейчас дача Мухиных в запустении. Пять лет назад, когда мои родители продали дом на Николиной Горе, Муза обиделась. Ей казалось, что следовало продать «Бетонный завод» и оставить молодым участок в престижном месте. Но Музу никто не спросил. И страдает участок за сто двадцать километров от Москвы. Он покрылся лопухами и крапивой, мы несколько раз съездили на прополку, но у Музы внезапно обнаружилась латентная аллергия на сорняки. Руки свекрови покрывались чесучими волдырями и распухали… И почему она до сих пор не продает участок? Соседи злятся, мол, из-за нашего забора на их территорию распыляются-расползаются вредные травы…

— Сима! Уснула? — окрик свекрови. Я вздрагиваю, открываю глаза и опять вздрагиваю. Мне в лицо улыбается лошадь Пржевальского с баранкой в зубах. Пожалуй, все-таки следует сказать свекрови, что старые челюсти — абсолютная дрянь. — Иди к себе…

Я целую свекровь и перебираюсь в кровать. Последней мыслью становится: «Бедная, бедная Муза, а дрянь я, а не зубы…»

И снится мне сосед по даче Гриша. У него в руках — знакомая гитара с наклейкой кока-колы. Руки крепкие и загорелые, гитара лежит на бедрах, туго обтянутых голубыми джинсами… из-под штанин торчат лапти сорок восьмого размера… «Как накачался Гриша! — восхищаюсь я. — Такой дохлый раньше был…» Или это не Гриша, а сосед бандит? Лицо с дачи, тело из Москвы… кто-то из этих двух соседей откладывает гитару в сторону и тянется ко мне. Но лает Людвиг, кричит свекровь…

— Сима! Сима! Вставай!

Свекровь действительно кричит. Но не во сне, а наяву. И лает Людвиг.

Я вскакиваю и, натыкаясь на углы, несусь в прихожую.

Муза Анатольевна в широкой белой рубашке и чепчике поверх бигуди похожа на ошалевшее привидение. Привидение носится по коридору и вопит: «Нас грабят, нас грабят!».

В руках свекрови я замечаю чугунную сковороду и трубку телефона «Панасоник».

— Кто грабит? — спокойно спрашиваю и оглядываюсь в поисках преступников.

Никого. Только свекровь со сковородой. Но Людвиг, напружинив хвост, стоит носом к двери. Его короткая жесткая шерсть вздыблена на загривке, и пес то лает, то рычит на косяк.

А это не типично для нашей флегмы. Безусловно, Людвиг еще способен на щенячьи проказы, но в остальном вполне адекватен. Без толку брехать не будет. Тем более ночью.

— Звони в милицию! — приказывает свекровь и протягивает мне трубку «Панасоника». Сама сжимает ручку сковородки обеими руками, приседает для устойчивости и становится похожа на заслуженного теннисиста, готового к приему подачи.

— Чего сказать? — спрашиваю я и набираю 02.

Но телефон молчит, и я тут же вспоминаю, что отключила его самолично прошлой ночью. Вот небось свекровь-то удивилась! Никто ей не звонит, на прогулки не зовет, о самочувствии не спрашивает… Думаю, обиделась, потому и старую челюсть примеряла.

Все это проносится в голове за долю секунды, и я беру тайм-аут.

— Скажите толком, что случилось?

Муза убирает сковородой выбившуюся из-под чепчика прядку и зловеще нечленораздельно шепелявит:

— Какая-то сволочь пыталась открыть дверь…

— Когда?

— Не знаю, я проснулась от лая Людвига… иду к двери… смотрю… — Муза таращит для правдивости глаза из-под чепчика, — замки отперты… Людочка в истерике…

— В глазок бы лучше посмотрели, — бормочу я и приникаю к окуляру.

Никого. Если кто и был, давно удрал.

— Сима! — опомнилась вдруг свекровь. — А я дверь-то запирала?

Дверь свекровь запирает всегда. На два ключа, на стальной засов и цепочку толщиной с пожарную кишку.

— Не помню, — говорю я и прячу плутоватые глазки.

Боевая сковорода беспомощно опускается вниз, свекровь без сил опускается на обувной ящик.

— Запирала… — бормочет свекровь себе под нос, — или не запирала…

— В милицию звонить? — прерывая поток сомнений, спрашиваю я и трясу «Панасоником».

— Звони… или не звони… — Муза впала в прострацию, никак не может решить — грабили ее или нет.

Я сажусь рядом с ней на тумбочку. Свекровь автоматически бормочет: «Встань, сломаешь, ты тяжелая», — и продолжает издеваться над собственной памятью.

— Муза Анатольевна, идите спать. Я не помню, чтобы вы запирали дверь…

Как потерянное привидение, Муза Анатольевна бредет в свою спальню, мерно покачивая сковородой. На пороге комнаты она вдруг разворачивается ко мне и пристально смотрит:

— Сима, а где твои ключи? Вчера я тебе отпирала…

— На месте, в сумочке, — как всегда убедительно вру я.

— Точно?

— Идите спать, Муза Анатольевна.

Оконфузившаяся свекровь непривычно рассеянна. Она дает мне указание закрыться на все замки и удаляется в опочивальню.

А меня начинает колотить. Последовательное запирание всех замков на ночь — ритуал, привычный моей свекрови, как утренняя чашка чая. Действия доведены до машинальных и выполняются бездумно. Но я помню точно — перед сном Муза Анатольевна гремела в прихожей ключами. Я тогда еще не уснула крепко и решила, что беднягу Людвига горох пробрал и хозяйка сама повела его на прогулку. Но Муза Анатольевна только заперла дверь.

Вставив ключ в замочную скважину, я быстро проворачиваю его дважды, повторяю процедуру с нижним замком и чувствую, как связка ключей Музы Анатольевны выскальзывает из ставших вдруг влажными пальцев. Кто-то пытался проникнуть ночью в квартиру. И это абсолютно точно. Кто-то осторожно открыл замки… но тут проснулся Людвиг, и этот кто-то не успел вернуть замки в прежнее положение.

Какое счастье, что у нас есть задвижка! И бдительный Людвиг. И толстая цепь с крюком.

Но замки придется менять. И как, интересно, преступник узнал мой адрес? В сумочке лежал только банковский пропуск…

Выследил? Вряд ли.

Хотя… из Текстильщиков я бежала без оглядки в самом прямом смысле — по сторонам не смотрела.

Могли в затылок пристроиться и топать до самого подъезда.

Значит, это маньяк? Вот гадость!

Признаться Музе?

А смысл? Замки все равно придется менять.

Сна как не бывало. Бреду на кухню, достаю бутылку водки и удивляюсь второй день подряд — водки в бутылке на донышке. Ай да Муза, ай да тихушница! Что-то она в последнее время нервная стала, спиртным поправляется…

Впрочем, мне хватит.

Людвиг оставляет в покое дверной косяк и, побрехивая, цокает на кухню за «рокфором». Однако… Быстро у собак рефлексы вырабатываются! Сима на кухне водку глушит, пес французским сыром закусывает. Но сегодня…

— Молодец, Людоед, заслужил, — хвалю пса и отрезаю ему «рокфора».

Присутствие Людвига меня успокаивает. Но не настолько, чтобы правильно среагировать на принесенный собакой поводок. Ночные выгуливания до добра не доводят.

— Утром, Людвиг. Все прогулки утром!

Умница Людвиг делает по кухне круг почета и, не выпуская поводка из пасти, укладывается на пол рядом со своими мисками. Я попиваю водку и понимаю, что у меня появляется настораживающая тенденция — полуночное кухонное пьянство в обществе собаки.

Но водка не забирает. Где-то в груди что-то трясется овечьим хвостом, нервы вибрируют, зубы стучат о край рюмки…

— Эх, была не была! — говорю Людвигу и посылаю вдогонку, без закуски, две рюмашки мятного ликера.

Потом закуриваю. По телу проходит теплая волна, и вслед за ней тоска на меня наваливается, хоть волком вой! И что за жизнь?! В Норвегию отбыть, что ли, иль в Киев?

— Поехали Людвиг на Украину? — предлагаю собаке. — Там тепло, там яблоки…

Но Людоед «Достояния республики» не видел, афоризмов не знает, о беспризорниках и вовсе не высокого мнения. Как-то раз один такой чумазый ему лапу отдавил, когда пес хозяйскую сумку защищал.

Я включаю электровытяжку, дую в нее сигаретным дымом и размышляю о хитросплетениях криминальной жизни столицы. Хилый брезентовый маньяк еще и в домушниках подвизается! Многостаночник, блин!

А вдруг он шел в наш дом завершить начатое? Что ему, страдальцу, стоит — сначала меня оприходовать, потом Музу Анатольевну удовлетворить… Вот, блин горелый, ситуация! В штатовских триллерах ни один приличный маньяк от жертвы за здорово живешь не отказывается. Всегда возвращается, причем с острым предметом в руках, и жертва долго жалеет, что не отдалась сразу.

В понедельник пойду в милицию. Думаю, в воскресный летний день там делать нечего — жертвы сидят по лавочкам и ждут очереди к единственному потному милиционеру, не улизнувшему на дачные грядки. Кстати, три летних месяца плюс сезонные весенне-осенние обострения увеличивают похотливые настроения граждан в геометрической прогрессии. Так что стоит позвонить общительной Зайцевой и узнать, не затесался ли в ряды ее поклонников авторитетный мент из отделения в Текстильщиках. Пусть пропустит в кабинет по блату.

— Дожили, Людвиг, — говорю я собаке, пес зевает и выпускает поводок из пасти, — о домогательствах по блату сообщаем…

Из комнаты свекрови несутся первые рулады затейливого храпа. Восемь лет обещаю свекрови записать ее ночные песнопения на диктофон и утром дать прослушать.

— Я никогда не храплю! — гордо уверяет нас с Мишей мама. — Это Людвиг. У него гайморит.

Сейчас Людвиг валяется рядом с мисками и бесшумно дует в две дырочки, а в комнате свекрови работает дизель. Практически безостановочно, на вдохе и на выдохе. Не исключено, что книжную полку Мишиного дедушки этими порывами и сдуло на челюсть в стакане.

Прежде чем идти спать, я проскальзываю в комнату свекрови, плотно втыкаю телефонный штепсель в розетку и поправляю на Музе Анатольевне сползший на щеку чепец. Потом тащусь в свою спальню и роюсь в выдвижном ящике письменного стола — ищу связку ключей мужа. На связке болтается серебристый брелок-сердечко — мой подарок любимому мужу на День святого Валентина. Серебряное сердце сверкает в свете голубого ночника, гравировка «my love» кажется черной раной на гладких боках, и слезы летят вниз — я отсоединяю брелок от ключей, и это кажется мне символичным.

Хоть Людоеда в постель клади! Чтобы хоть что-то живое рядом сопело…

Утром вместе со свекровью просыпается подозрительность.

— Где твои ключи, доброе утро, Серафима, — с этим текстом Муза Анатольевна вплывает в мою спальню.

— В кармане пиджака, — бормочу я и прячу лицо в подушку. — Доброе утро, мама…

Свекровь шустро бежит в прихожую и обратно. И, найдя связку — уже не Мишиных, ведь без брелока — ключей, несколько успокаивается.

— Как думаешь, Сима, может быть, стоит поменять дверные замки? — спрашивает она.

Все расходы по обустройству жилища в семье Мухиных решаются коллегиально.

— Как скажете, мама, — бормочу я и выползаю из-под одеяла.

— Надо менять, — решительно произносит свекровь и повелевает: — иди в киоск, покупай газету, будем искать дверную фирму. Или подождем до понедельника, — сама себе бормочет свекровь, — в будни расценки ниже…

Всю сонливость с меня, как ветром, сдувает.

— О чем вы, мама?! Какой понедельник?! — почти в отчаянии кричу я. Ведь в понедельник выходит Галкина газета с моим объявлением, и Муза Анатольевна вполне может от скуки проглядеть все, включая «меняю рессору от «БМВ» на фары от «Мерседеса». — Речь идет о нашей безопасности!

Но свекровь уже обуял бес скаредности.

— Нет, Серафима, дождемся понедельника. Я все равно целый день дома проведу, хоть отвлекусь немного…

— Что вы, мама! Я работать не смогу спокойно, думая о вас с Людвигом! — Четвертое «мама» за одно утро бьет все рекорды, и свекровь тает.

— Хорошо, хорошо, Симочка, хочешь сегодня, будет сегодня…

Не выпив чашки чая, я хватаю Людоеда, несусь к будке «Союзпечать» и скупаю все газеты с объявлениями. Когда-то бесплатными рекламными проспектами были завалены все почтовые ящики нашего дома. Потом собрание жильцов постановило: агентов не пущать. И теперь мы чуть что бегаем за газетами к киоскам.

Пока Людвиг гуляет под тополями, я сижу на лавочке и выбираю самую убедительную из фирм, обещающую скидки пенсионерам, ветеранам, матерям-одиночкам и просто хорошим людям.

Вообще-то дверной рекламы полным-полно. Помимо скидок все обещают гарантированное качество, гарантийное обслуживание, выезд в любое место, в любое время и за цены ниже рыночных.

С трудом оттащив Людоеда от столба с потеками собачьих объявлений, тащу недовольного пса к подъезду и натыкаюсь на Маргариту Францевну. В руках цековской вдовы — фирменный бумажный пакет с пирожными соседней кондитерской.

— Здравствуй, Симочка! — цветет фарфоровой улыбкой Францевна. — А я к вам. Музу Анатольевну проведать.

— Увы, Маргарита Францевна, — улыбаюсь в ответ и отвлекаю Людвига от новой сверхзадачи — упереть у вдовы кулек с провизией. — У Музы Анатольевны заразная болезнь. И температура 37,8…

— Ой-ей-ей, — куксится вдова. — Это уже с утра такая температура?!

— Да, — вру я и вздыхаю.

— Передай ей, пожалуйста, привет, мои соболезнования и эти суфле.

Суфле беззубой Музе пришлись донельзя кстати. Старые челюсти противно натерли ей десны, и Муза Анатольевна радуется передаче, словно ребенок.

— Надо же, — вынимая пирожные из пакета, бормочет свекровь, — какая она внимательная, Маргарита Францевна. А что ж вчера-то не звонила?

От стыда у меня пылают уши. Лицо бледно-розовое, а уши пылают. Мало того, что вчера я подло отключила Музин «Панасоник», так еще, ожидая секретного звонка Виктории, громкость звонка своей «Руси» убавила до предела. «Гадкая ты, Серафима, гадкая!» — мысленно даю себе сотню пощечин и иду к телефону вызывать мастеров.

Несмотря на обещание круглосуточного выезда, договориться удается только по третьему номеру. Первые два уверяли, что сделают все быстро и качественно, но… в понедельник.

С объявлением номер три, наученная предыдущим опытом, я повела себя жестко:

— Надо, ребята, надо. За срочность — добавлю.

Через час в нашу дверь звонил приятный молодой человек с рулеткой в кармане и калькулятором в руках.

Полюбовавшись нашей дверью, молодой человек звонит на базу, диктует серию и параметры замков, и буквально тут же на пороге возникает пара крепких небритых мужиков с электроотвертками.

Свекровь в переговорах участия не принимает. По телевизору идет утренний повтор фильма про индейцев, и воевать с окрысившимся на работяг Людвигом приходится мне одной. Наш невероятно чистоплотный крокодил не выносит запаха пота и перегара.

— Люда, — тихонько объясняю псу, — чего ты хочешь унюхать от работяг воскресным утром? Ты — взрослая российская собака, должен понимать…

Люда понимать отказывается, показывает мужикам арсенал вооружения крокодильей пасти, и у тех начинается тремор — из их рук падают отвертки, болты и гайки.

В наказание я привязываю Людоеда к поводку и отвожу на лоджию. За нашими спинами слышу: «Ну и урод!» — и мысленно убавляю сумму премиальных наполовину.

Новые замки не нравятся Музе категорически. И отпираются они туго, и расположены не так, и дерматин обивки в одном месте поцарапан…

— Надо было не перед телевизором сидеть, а Людвига держать! — не выдерживаю я. — Он рабочих насмерть перепугал!

Намек на грозный вид миролюбивой в принципе собаки свекрови льстит. Она сама считает Людвига невероятно дельной и обаятельной собакой и который год мечтает снять Люду в рекламе «Педи Гри». Кастинг породистых актеров Муза Анатольевна называет расизмом, апартеидом и всемирным заговором раскрученных заводчиков.

Если бы мой муж был фотографом и калымил на улицах, снимая деток с животными, никаких пони, удавов и мартышек рядом с ним бы не было. Как, собственно, и клиентов тоже. «Снимок на фоне памятника и Людвига!» — такое обещание разогнало б клиентуру вмиг, и свекровь до сих пор ходила бы в челюстях производства химкинской поликлиники.

За обедом Муза Анатольевна не столько ест, сколько капризничает. По ее словам, она провела жуткую ночь без сна — просто глаз не сомкнула, прислушиваясь, не лезут ли в дом грабители. О том, что через двадцать минут после стыковки головы свекрови с подушкой мы с Людвигом наслаждались звуками ее храпа в качестве музыкального сопровождения под водку и «рокфор», говорить бесполезно. Муза Анатольевна признавала лишь аргументацию, подтвержденную материальной доказательной базой. Диктофоном, например.

Впрочем, представь я ей аудиозапись, многого бы не достигла. «Нехорошо, девочка, старших обманывать. Диктофон лежал под носом Людвига», — моментально нашлась бы свекровь. Так что для достижения результата необходима видеозапись, сделанная при двух свидетелях: Муза Анатольевна храпит под чепчиком, Людоед мелодично и тихо сопит у мисок.

По мнению свекрови, у нее жуткая бессонница, слабое здоровье и невнимательная невестка. По моему мнению, у нее лошадиное здоровье как раз благодаря крепкому продолжительному сну. Когда мы жили в Химках, свекровь поселила нас с Мишей в маленькой угловой комнате, а сама обосновалась в большой, но проходной. Почти каждую ночь я или Миша на цыпочках пробирались в совмещенный санузел и тихо любовались сладко спящей мамулей. Утром Муза Анатольевна нам жаловалась: «Всю ночь глаз не сомкнула. Ворочалась, ворочалась, кошмар! Вам, молодым, не понять. Дрыхнете, как сурки!».

Посмеиваться над мамой или говорить ей правду Миша запрещал. «Пойми, Сима, — говорил муж, — мамочка всю жизнь прожила одна. Откуда ей знать о храпе?»

Храп Музы Анатольевны стал памятником беззаветной материнской любви. Даже в ранней молодости Муза раз в два года ездила к морю только с сыном. Они селились в убогом частном секторе за километр от пляжа и делили сначала одну койку на двоих, потом одну комнату. Только сын, его учеба, его интересы. Никаких романов. Не жизнь, а подвиг.

И первым требованием к новому жилью стала звукоизоляция комнат. Неудивительно, что Людвиг пропустил появление грабителя у двери в квартиру. Пес ночевал на коврике в спальне свекрови, чудо, что он вообще что-то уловил.

Откушав горохового супа, Муза Анатольевна отправляется на боковую. Людоед непривычно растерян — он смотрит вслед главной хозяйке и никак не может решить: то ли ему за Музой топать, то ли подождать, пока Сима вымоет посуду и поведет его гулять? Сомнения забавно искажают собачью морду, и я помогаю псу в раздумьях:

— Посиди, Людочка, со мной. Сейчас уберусь, возьму Музин «Панасоник» и поведу тебя во двор…

Пес удовлетворенно трясет розовым языком и устраивает поудобнее свою толстую попку посреди кухни.

Оглушительная жара, свалившаяся на город, разогнала стайку престарелых возлеподъездных невест по домам на дневную сиесту. Во дворе пусто, расплавленный солнцем асфальт рождает миражи — сухие курящиеся лужицы. Листья деревьев припорошены пылью, как пеплом. Зной, тоска и мысли тягучие, словно сахарный сироп.

Людоед лениво обежал контрольные столбовые метки, оставил свою подпись и растянулся в тени куста. Рядом с ним, по другую сторону куста, клубком свернулся худой, по словам хозяйки — грациозный, как пантера, черный кот Ираиды Яковлевны. Но плотный гороховый обед, зрелый возраст и некоторое знакомство с этим представителем семейства кошачьих не позволяют Людвигу облаять соседа, и они оба мирно дремлют у куста, не обращая внимания на мух.

На мне майка без рукавов, но с высоким, закрывающим синяк на шее, воротом. Подколенные царапины спрятаны бриджами, и я мечтаю о легком открытом сарафане.

Звонок телефона врывается в дремотный зной струей холодной воды. Писк «Панасоника» разгоняет вялость, пес и кот прядают ушами, и зверь Ираиды Яковлевны меняет позу — переворачивается с правого бока на левый.

— Алло, — говорю я.

— Сима, это я, — голос Зайцевой оживлен домашней прохладой и немногочисленными заботами отпускника. — Тебе звонили.

— Кто?

— Несколько шутников из района Текстильщиков и один серьезный мужик с предложением уступить сумку, челюсть и документы по сходной цене.

— Это не розыгрыш? — оживляюсь я, и Людоед вскидывает крокодилью голову.

— Нет. Я спросила, в какую организацию выписан пропуск, мужик назвал твой банк.

— Ура! — Я вскакиваю с лавочки и начинаю нарезать круги по тротуару. Остаться невозмутимой не позволяет выброс адреналина, полученный от известия. — Когда, где и сколько?

— Пятьсот рублей, — в обратном порядке перечисляет Зайцева, — на остановке троллейбуса, сегодня в восемь. Прийти должна одна.

— Ну уж дудки! — возмущаюсь я. — Этот мужик пытался сегодня ночью в мою квартиру залезть!

— Да ты что?! — удивляется Зайцева.

— Вот тебе и «ты что». Хорошо у нас задвижка на двери и Людвиг…

— Аферюга, — ругается Галка. — Может, тебе в милицию сходить?

Предложение было бы разумным, если бы я не врала Музе шестьдесят часов подряд. Теперь визит в дом милиции — а он состоится, если сообщить о попытке проникновения, — покажет дорогой свекрови, какая врушка ее невестка. Даже мужнины ключи умудрилась в свой пиджак подсунуть…

— С милицией прокол, — вздыхаю я. — Мне нужны ключи, документы и челюсть, а не следователь и маньяк в наручниках…

— И что будешь делать?

— Пойду, — я опять вздыхаю, и Людвиг ковыляет к моим ногам. Я наклоняюсь, поглаживаю сердечного друга и начинаю бродить кругами вокруг него и канючить: — Галочка… поехали со мной…

— Не могу, — грустно, но не очень, говорит подруга. — У меня свидание. Кстати, тоже в восемь.

— А отложить нельзя?

— Сима, свидание отложить нельзя, — торжественно говорит Зайцева, словно речь идет о трансплантации печени. — Придет ОН.

— Кто?

— Борис.

Зайцева уверена, что имена ее ухажеров я держу в памяти, как номер телефона пожарной команды. Но когда просишь подругу об услуге, к подруге следует быть внимательной.

— Да ну?! — радуюсь я.

— Вот именно, — ухмыляется Галка. — Нашел.

Кто и как нашел Зайцеву, убей не догадываюсь и поэтому продолжаю туманно радоваться и задавать наводящие вопросы:

— Да ну?! И как?

— Случайно встретил в метро мужика из моей группы и узнал у него мой телефон, — довольным голосом произносит Галка, и я наконец понимаю, что речь идет о последнем курортном романе. — Борис позвонил до того, как объявился твой маньяк, и сказал, что будет у меня вечером.

— В восемь? — без всякой надежды уточняю я.

— Увы, — весело огорчается Зайцева. — Сейчас бегу в супермаркет за гусем. Только-только успеваю подготовиться.

К свиданиям Галка готовится, как мадемуазель Ростова к первому балу. С душевным трепетом, новым нарядом и долей скепсиса, что сообразно возрасту.

— А позвонить Борису и перенести свидание на час позже нельзя?

— Сима, — вздыхает Зайцева, — мне тридцать четыре года. Моя личная жизнь — выгоревшее стойбище. Скоро исчезнут последние зубы, волосы и мужчины. И ты хочешь лишить меня этой последней радости?! — При красноречивом описании собственных невзгод на Зайцеву, как лебединое крыло на гладь пруда, опускается печаль. Вода мутится, и из подруги льется поток советов. — Сима, дорогая, звони Степке с Нинкой, звони Тихомировым, бери с собой Людвига и Музу… Но меня не трожь! Хватит того, что половина Текстильщиков озабочена состоянием моих зубов! А ведь мне всего лишь тридцать четыре…

Показательный пример теории относительности и женской логики. Для романов Галке «уже» тридцать четыре, для любопытствующих Текстильщиков «всего лишь». Где-то я слышала, что Эйнштейну в работе шибко жена помогала…

— Хорошо, — покорно и обиженно говорю я.

— Не дуйся, — просит Галка. — Кстати, о маньяке. Остановку, на которой он назначил встречу, я знаю. Это в промышленном районе, недалеко от проходной почти погибшего завода. А учитывая, что сегодня выходной, ты и вовсе там одна окажешься. Этот гад все предусмотрел и условие поставил жесткое — будет кто-то рядом, сумки тебе не видать…

— В проходной охрана есть?

— Есть. Но левее метров на сто пятьдесят. Остановка, по-моему, оттуда не просматривается. Длинная односторонняя дорога в окружении двух бетонных заборов и остановка троллейбуса — автобуса под навесом. Все.

— И как мне быть? — в растерянности спрашиваю я. Предстоящее свидание с маньяком-домушником на пустой остановке меж двух заборов меня отнюдь не радует.

— Не знаю, — говорит Зайцева, и я почти вижу, как она пожимает плечами, думая о том, чем нафаршировать гуся — яблоками или гречневой кашей. — Звони в милицию, звони Тихомировым, я устраняюсь…

И настаивать бесполезно. Галина абсолютно права — нельзя всю жизнь загребать жар чужими руками, причем одними и теми же. Достаточно с Зайцевой звонков на ее телефон по поводу челюсти.

— Спасибо, Галочка, — говорю я и отключаю связь.

Чета Тихомировых, Таня и Сережа, — бездетная, бездачная пара наших сокурсников. Сережа занимается восточными единоборствами, выглядит пугающе сильным, и к вышеперечисленным определениям с приставкой «без» можно добавить его безотказность. Когда мы устраивали переезд из Химок на новую квартиру, пожалуй, половину мебели перетаскал Сережа Тихомиров. Перетащил не охнул, потом выпил и закусил, как бригада грузчиков. Одно удовольствие смотреть на мужика с хорошим аппетитом!

Надежды на бездачность Тихомировых себя не оправдали.

— Таня и Сережа на рыбалке. Вернутся в понедельник, — сообщает мне Танина бабушка Любовь Ивановна.

Звонок Матюшиным тоже впустую.

— Мам-папа на строительстве за городом, — рапортует младшая Матюшина. — Вернутся поздно вечером.

Невезение и жара прибивают меня к лавочке, как назойливую муху удар мухобойкой. Сижу вся в тополином пуху и тихо впадаю в панику.

Кому звонить? Кто может оказать помощь в столь щекотливом предприятии?

Каплунов? Андрей Дмитриевич — лучший друг Миши и даму в беде не бросит. Он хил и высушен наукой, но постоит за мою честь. Прежде всего вербально. Кандидатский минимум Каплунов защитил по теме: «Черты первобытного примитивизма воровской речи». Пару лет назад сама видела, как прослезился татуированный урка, услышав в очереди за огурцами от «интеллигента в шляпе» отповедь в изысканных лагерных оборотах. Не речь была, а песня.

Звоню Каплунову и оставляю сообщение на автоответчике. Впрочем, особого результата не жду. Воскресные дни доктор филологических наук проводит на дачных грядках.

Кого еще просить о помощи?

Перебрав в памяти всех знакомых, понимаю — практически некого. Теоретически можно звякнуть лихим бойцам из охраны нашего банка. Но с меня достаточно сплетен об «изнасиловании». Если сегодня я подниму на ноги бригаду наших охранников, жить мне среди косых взглядов до седых волос. Или до увольнения. Поупражняются зубоскалы вволю.

Теоретически можно и Музу с собой взять…

Через полчаса пустых размышлений и бесполезных звонков восстанавливаю в памяти все хорошее, что знаю о начальнике службы безопасности нашего банка Пряхине Альберте Георгиевиче. Уговариваю себя, что никто меня за это не убьет, если я закину чекисту сигнал «спасите наши души».

К счастью, не успеваю.

Во двор медленно въезжает джип соседа бандита. «Грузовик» делает круг и останавливается напротив. Окатив меня волной солнечных зайчиков, серебристая дверца распахивается, и наружу выпадают ноги в сандалиях сорок восьмого размера.

— Привет, — говорит Лева и улыбается.

Первый раз смотрю ему в лицо. Физиономия у парня открытая, сломанный нос растет набок, верхняя губа расплющена старым шрамом. Бандитская морда. Огромной ладонью Лева подбрасывает ключи с брелоком сигнализации, ловит, опять подбрасывает. И скалится мне щербатой улыбкой — передний зуб у него чуточку отколот.

— Как дела? — не дождавшись ответного привета, спрашивает Лев и тянется на соседнее сиденье за спортивной сумкой. Из сумки торчат завязки боксерских перчаток.

Я понимаю, что он сейчас уйдет, натягиваю на лицо приветливую улыбку и бормочу:

— Привет. Вы не могли бы мне помочь?

Лева удивляется и оставляет сумку с инвентарем в покое. Людвиг медленно поднимается на лапы и идет обнюхивать колеса джипа и бандитские сандалии.

Люди молчат и смотрят на пса. Лева ждет продолжения, я — наводящего вопроса.

Побеждает хорошее воспитание, не до конца погибшее на бандитских побоищах.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает культурный бандит.

— На днях у меня украли сумочку, — правдиво начинаю я. — Сегодня позвонил мужчина и назначил встречу. В укромном месте. Не могли бы вы съездить туда со мной? — И я начинаю непритворно льстить: — Вы такой, Лев, внушительный…

— Неужели? — усмехается бандит.

— Да. Я сейчас обзвонила всех знакомых, — для достоверности предъявляю бесполезный «Панасоник», — и никого не нашла. Все на дачах, в отпусках и так далее…

Похоже, моя просьба нарушает какие-то планы соседа. Он морщится, вытягивает губы дудкой… Или цену набивает?

— Во сколько? — наконец спрашивает он.

И я понимаю, что повезло мне невероятно. С таким Левой можно всех столичных маньяков перепугать-переловить.

— Там надо быть в восемь.

— Далеко?

Я докладываю. Лева морщится пуще прежнего и произносит:

— Хорошо. Зайду за вами в семь.

А вот этого делать как раз нельзя! Но бандит мне попался вроде бы из благородных, и я, опустив очи долу, скромно бормочу:

— Лева… я замужем и живу со свекровью. Не могли бы мы встретиться за углом… соседнего дома…

Лева ухмыляется.

— Не вопрос, Серафима. Муж-то ревнивый?

Уши мои пылают, на губах закипает что-то ядовитое, но время для выяснения, кто есть «ху», неподходящее. Проглотив яд, оставляю вопрос без ответа.

— Простите, — неожиданно произносит бандит, и я жалею, что зря не смотрела сериал «Бригада». Говорят, в нем бандиты сплошь душки. — Жду вас за углом булочной в семь вечера.

Благодарность мою не выразить словами. Я поднимаю на Леву глаза, полные этого чувства, и натыкаюсь на суровый взгляд в упор.

— Сима, у вас синяк из-под ворота вылез… Это он?

Таким тоном спрашивают о драчливых мужьях, и я на миг теряю ориентацию:

— Миша за границей.

— Я уже понял, — серьезно говорит бандит. — Синяк оставил налетчик?

— Вероятно, — невпопад бормочу я.

— Как это «вероятно»? — удивляется бандит. — Вы что, не помните, кто вас душил?

— Помню, — твердо говорю я, пока сосед не спросил, не была ли я пьяна до беспамятства. — Душил один, сумку мог стащить другой…

— Их было… двое? — мрачно говорит сосед, его кулаки непроизвольно сжимаются, и я как зачарованная таращусь на эти кувалды. Мужчина — защитник, сериал «Бригада» отдыхает.

Меня окатывает жаром.

Подхватив поводок Людвига, я тащусь в булочную за пирожками с рисом и крутыми яйцами. Лев меня не останавливает, но, судя по тому, что сигнализация джипа пискнула, лишь когда я свернула за угол, стоит и смотрит мне вслед.

Думаю, я показалась ему жалкой.

От закрепляющих пирогов Люда воротит нос.

— Надо, Людвиг, надо, — приказываю я псу и делаю вид, что самой мне эти пироги невероятно нравятся. — Кушай, не то Сима все съест…

Пес не верит, отворачивается в презрении и громко чихает.

— Ну смотри, Людоед. Начнется понос не вовремя, выкину с балкона!

Эта угроза кажется Людвигу и вовсе смешной, он морщит нос и весело трясет языком.

Муза Анатольевна встречает нас в прихожей. Лицо у свекрови белое, волосы всклокочены, и в первый момент я решаю, что встреча с соседом во дворе не прошла незамеченной. Жду бури, но получаю легкое дуновение… ужаса.

— Где Мишины ключи?! — выпучив глаза, вопит свекровь.

Оказалось, Музе Анатольевне не удалось уснуть, и пока мы с Людвигом выгуливались, свекровь решила навести порядок — убрать старые снятые замки в коробку вместе с тремя комплектами ключей и прицепить новый набор на брелок сына.

— Вот твои ключи, вот мои, — в каждой руке Музы Анатольевны зажато по связке. — Мишины где? С серебряным сердечком? Я весь дом перевернула!

Сегодня ночью, полная ностальгических настроений, я засунула серебряное сердечко под свою подушку с мечтами, чтобы Миша пришел ко мне хотя бы во сне.

Миша не пришел, дом действительно перевернут. К счастью, вздыбить постели Муза Анатольевна не догадалась.

— Сейчас найду, — спокойно говорю я. — Вымойте Людвигу лапы, мама.

Любезное обращение на свекровь уже не действует. На Музу Анатольевну действует ночной кошмар. Она вновь погружена в сплав из себя, чугунной сковороды и ужаса.

— Ключи стащили у Миши, — уверенно бормочет свекровь.

— Восемь месяцев назад? — Я изображаю сарказм. — И сидели и ждали? Идите, мама, мойте собаке лапы. Ключи я сейчас найду…

Свекровь кладет две связки ключей на обувную тумбочку, подхватывает Людоеда и бредет в ванную. Я беру одну связку, недолго думая, и вторую и иду за серебряным сердцем.

По моей «соломенной» спальне Муза Анатольевна прошла ураганом. Даже кейс с диссертацией валяется на полу раскрытым. Ящики письменного стола выдвинуты, и я с грустью признаю — наказанием за ложь станет часовая уборка каждой комнаты. Их, как вы помните, у нас четыре.

Как оказалось, я узко мыслила. Помимо комнат в нашей квартире прихожая, удобства, кухня и две лоджии. Наказание стало поистине достойным.

Прицепив одну из связок на брелок, я кладу ключи в карман Мишиного парадно-выходного пиджака и изображаю поиски в другом конце комнаты — на полках среди книг.

— Нашла?! — Свекровь вбегает в спальню и обводит ее полубезумным взором.

— Вы в платьевом шкафу смотрели? — спрашиваю я, увлеченно перебирая учебники по сопромату.

— Искала! — истерически взвизгивает свекровь. — Везде искала!

«Накладочка вышла» — думаю я, и предлагаю:

— Посмотрите еще раз, Муза Анатольевна.

Свекровь вышвыривает из шкафа одежду вместе с вешалками, в кармане пиджака звякают ключи, и, не веря своим глазам, Муза Анатольевна извлекает их наружу.

— Вот они, — плаксиво констатирует свекровь, — надо же, а мне казалось, я все карманы обшарила…

Она довольно улыбается, и я наивно полагаю, что кошмар закончен. Ключи найдены, серебряное сердце мягко сверкает гравировкой «my love»…

— Сима, где мои ключи?! — через секунду вопит свекровь из прихожей.

Я бреду на голос, нахожу Музу Анатольевну в совершенно невменяемом состоянии и чувствую себя последней гадиной.

— А куда вы их положили, мама?

Свекровь несется в ванную комнату и рушит с полок порошки, шампуни. Всякие мази и притирки летят в стороны, вверх, вниз, на пол и в биде…

— Так… Людвига я несла с ключами… или без? Сима! Я Людвига с ключами несла?

Мне тоже хочется кричать и топать ногами. Я так устала от лжи, что хоть в биде топись! Или с восьмого этажа вниз головой! Две взрослые и, хочется думать, разумные женщины не могут договориться. Живем, как разведчики на нелегальном положении. И все оправдывается благородством намерений: «Маму нельзя беспокоить…»

А что сейчас происходит, легкое беспокойство? Тяжелое помешательство, вот что сейчас происходит! Интересно, в других семьях так бывает?

Сорок минут Муза Анатольевна ползает из прихожей в ванную и обратно. Заглядывает во все углы и ищет две пропавшие связки ключей. Если бы я взяла одну, оставив другую, то мне бы несдобровать, не отвертеться…

— Муза Анатольевна, вы на кухню заходили?

— Не помню, — бормочет свекровь, обыскивая гостевые тапочки. — Я уже ничего не помню…

Как-то раз Муза Анатольевна весь день искала туалетное мыло. Потом плюнула, сходила в магазин и купила новое. Через несколько месяцев брусок розового цвета был обнаружен в морозильном шкафу среди замороженных грибов.

— Вроде бы, я только в ванную… с Людвигом… и обратно…

— Точно?

Свекровь грузно опускается на табурет и оглядывает прихожую. Выглядит она, как Людвиг, застигнутый на праздничном столе возле блюда с заливным, — мол, сама не понимаю, как со мной такое…

В моей душе стоит адская темнота. Сказать, что я разгоняю ее раскаянием, — значит не сказать ничего. В адской темноте рыдает сердце, опаленное сполохами ненависти к самой себе. Хочется засунуть два пальца в рот и вытошнить из себя черную пустоту.

Как я, Серафима Вольская, дошла до этого? Издеваюсь над пожилой женщиной, с которой делю кров восемь лет! Или фамилия Мухина изменила мою сущность? Когда-то я не могла соврать маме, что задержалась у подруги за подготовкой к экзамену… Ложь вползала в меня постепенно, год за годом меняя, подчиняя и разрушая в конце концов. От прежней Серафимы Вольской осталась лишь оболочка с фамилией Мухина.

И представляете, что делает этот фантом в следующее мгновение? Он косится на часы, прикидывает время, разевает рот и… спокойно произносит:

— Муза Анатольевна, сейчас я уберусь в ванной, налью вам воды с успокоительной солью, вы примете ванну… расслабитесь… и ляжете спать. Что-то вы неважно выглядите.

— Да? — с надеждой спрашивает свекровь. — Думаешь, поможет?

— Обязательно. — Я похлопываю Музу Анатольевну по плечу. — Вам надо отдохнуть.

— Да, да, — бормочет свекровь, — что-то я совсем… плоха… это от бессонницы…

В порыве раскаяния я ставлю в ванную комнату магнитофон с релаксирующей музыкой, засовываю в воду свекровь и убираюсь в квартире, как Золушка перед отправкой на бал.

Но лживых Золушек ждет не сказочный принц, а злой маньяк на остановке меж двух заборов. Символизм ситуации доведен до абсурда.

В половине седьмого я помогаю Музе Анатольевне лечь в постель, даю ей выпить снотворного и, получив на прощание вялый приказ: «Выгуляй Людвига», удаляюсь на кухню. К холодильнику, за бутылкой мятного ликера.

«Еще полгода такой нервотрепки, сопьюсь, к чертовой матери!» — цедя мятную дрянь, думаю я.

Довольный жизнью Людоед чавкает «рокфором».

Прежде чем идти за булочную к спрятанному джипу, я выглядываю в окно и замечаю на лавочке выставку невест в годах. Курятник в полном сборе, цветет нарядами и модными в этом сезоне веерами. Даже кот Ираиды Яковлевны прилип к хозяйскому бедру и наблюдает мир.

Придется снова надевать бриджи и майку с высоким воротом. Я вздыхаю и прячу в шкаф легкий летний сарафан. Впрочем, липкая духота летнего вечера обещает грозу, и не все ли равно, в чем мокнуть среди бетонных заборов?

У двери задерживаюсь перед зеркалом и поправляю прическу. Изысканный макияж: губы тронуты розовой помадой, ресницы хлопают тушью «тройной объем», высота скул подчеркнута румянами в тон помады…

Для кого все это?

Вопрос тривиален. Конечно, не для маньяка и Людвига.

— Совсем ты, Серафима, сбрендила, — говорю своему отражению и иду здороваться с невестами.

Невестам скучно, томно, жара вызывает стенокардию и притупляет обычное любопытство.

— С Людвигом гуляешь? — спрашивает Ираида Яковлевна.

— Как чувствует себя Муза Анатольевна? — спрашивает Маргарита Францевна.

— Что-то парит к дождю, — бормочет Таня Леонидовна.

— Гуляю с Людвигом. Музе Анатольевне лучше, но сейчас она спит. Синоптики дождя не обещали, — отвечаю я по порядку.

— Врут, как всегда, — лениво обмахиваясь веером, страдает Таня Леонидовна.

— Не скажи, — оживляется Ираида Яковлевна. — Говорят, новый спутник с Плесецкого запустили… Жди дождя.

Невесты начинают спорить, и мы с Людвигом ускользаем.

Серебристый джип соседа спрятан не только за булочную, но еще и кустами замаскирован. Я обхожу газон, невольно поправляю прическу и ругаю себя за этот жест. «Уймись, Серафима! Миша умный, добрый, чуткий, нежный…»

Людоед свободно скачет до задней раскрытой дверцы джипа, но на подножке неожиданно начинает капризничать. До этой заминки мы с Левой не сказали друг другу ни слова. Как будто всю жизнь встречаемся в кустах у булочной. Случись кто из невест рядом, так бы и решил.

— Ну парень, не ерепенься, — говорит Лев и, выйдя из салона, пытается взять собаку на руки.

Людоед оскорбленно тявкает, потом задумывается и через секунду оказывается на заднем сиденье.

— Анекдот хотите? — усаживаясь за руль, интересуется бандит.

— Хочу, — киваю я и жеманно (вот идиотка!) сюсюкаю: — А он приличный?

— Вполне, — ухмыляется Лева и трогает машину с места. — Вопрос. Зверь на четырех ногах, с рукой во рту… кто такой?

— Слон, — довольная своей догадливостью, отвечаю я.

— Бультерьер с оторванной рукой в зубах.

Жестокий анекдот мне не нравится, и я не хихикаю даже из вежливости. Оглядываюсь на Людоеда и вижу, что пса подобная реклама вполне устраивает. Он разевает пасть в зевке и демонстрирует устройство для отрывания конечностей.

Кердык маньяку. Если не Лева, то «крокодил» его достанет точно.

Машину Лев водить умеет. Мой Миша может разобрать и собрать двигатель с завязанными глазами, а возможно, и временной рекорд поставит, но за рулем ему делать нечего. Каждый раз, когда муж выводит нашу «девятку» из гаража, мы с мамой начинаем пить таблетки от морской болезни. Под его управлением машина нервно дергается и словно нарочно пересчитывает все знакомые ухабы. Миша наслаждается звуком работающего, налаженного механизма и, кажется, специально уродует внутренности автомобиля, чтобы еще раз в них поковыряться. Поездка до кооператива «Бетонный завод» превращается в тренировку летного состава пилотов сверхзвуковой авиации. Тошнит всех, кроме мужа и Людвига. Муза Анатольевна считает, что пес однозначно прославился бы, запускай и сейчас Россия в космос собак. Космос не «Педи Три», там главное не порода, а вестибулярный аппарат.

Прокол с анекдотом Лева переживает недолго.

— К месту встречи мы подъедем заранее, — говорит бандит, ориентируясь по значкам с номерами троллейбусов, прибитым над каждой остановкой. — Прикинем, так сказать, на местности расклад сил. Надеюсь, там найдется укромный уголок, где спрячусь я…

— Не надо, — перебиваю я. — Я знаю, что там за место. Укромных уголков не будет.

Лева не верит и продолжает настаивать. Машина в это время идет плавно и ровно, словно на спидометре не восемьдесят километров в час, а десять, максимум двенадцать.

— Серафима, этот человек может быть опасен, — он косится на ворот моей майки, — один раз вы уже пострадали…

— Лев, мне нужна сумка, — твердо произношу я и, подчеркивая свою храбрость, продолжаю: — Во-первых, я буду готова к нападению. Во-вторых, со мной будет Людвиг (отсутствие собак отдельно не оговаривалось). В-третьих, коли что… вы подоспеете…

Поспевать, оказалось, придется издалека. Длинная, как кишка, односторонняя дорога, ближе к повороту в ненужную сторону — облезлый навес. И ничего более. Ни одного куста, клочка зелени, укромного угла. Узкая прямая дорога, огороженная бетонным забором.

Но я уже притворилась храброй, и Лева идет к проходной почти простаивающего завода. Проверить, бдит ли охрана.

Охрана в лице пьяного вахтера спит. Лев барабанит по мутному плексигласу двери, получает витиеватый посыл и идет в другом направлении. Возвращается ко мне и Людвигу.

— Я доеду до поворота. Там развернусь и буду ждать. Глазом не успеете моргнуть, Серафима, я уже рядом…

— Ехать придется навстречу движению, — бормочу я.

— Его нет, — отвечает Лев. — Если отъезжать за тот угол, мне будет вас почти не видно…

— Спасибо, — шепчу я и чувствую, как закипают слезы.

Лев опускает тяжелую руку на мое плечо и начинает уговоры:

— Я остаюсь, Серафима.

— Нет. Езжайте. Я справлюсь.

Картина маслом — муж провожает жену на фронт. Жена — кинолог со стажем и идет воевать вместе с любимой собакой. Толстой зубастой сарделькой преклонных собачьих лет. Еще чуть-чуть, и мы будем целоваться.

— Езжайте, Лев. — Я скидываю с плеча теплую руку и становлюсь в позу «мы с Трезором на границе». Нота напружинена, глаза — вдаль, пес не знает, чего ему делать, но охраняет на всякий случай.

Лев скребет в затылке, некоторое время любуется композицией и усаживается в джип. Шины мягко шуршат по асфальту, я провожаю взглядом серебристый автомобиль и начинаю ждать субъекта с сумкой.

Кто он? Маньяк или прохожий, случайно нашедший сумку? Ночное происшествие в квартире указывает на первого, но с течением времени я почти убедила себя, что Муза Анатольевна дверей не запирала. Что звяканье ключей в прихожей мне приснилось, а Людвиг среагировал на кошку или чужого пса, иначе пес примчался бы в прихожую при звуке отпирания первого замка, а не второго из двух. Дверь спальни Музы Анатольевны собака открывает ловко. Впрочем, не всегда с первой попытки…

Как бы то ни было, делать нечего. Я уже здесь. В засаде сидит огромный бандит. Про Людвига только страшные анекдоты рассказывать. В одной руке у меня зажато пятьсот рублей одной бумажкой, на другую намотан поводок Людвига. Время — десять минут девятого, а субъекта нет и нет.

Наконец вдалеке, в туманном мареве, появляется синий троллейбус. Он медленно ползет вперед, и ноги мои начинают дрожать и подгибаться в коленях. Если звонок к Зайцевой не розыгрыш, то человек приедет на этом троллейбусе.

Я невольно оглядываюсь назад, на поворот, за которым скрылся Лева, и прикидываю, как быстро джип объедет встречный транспорт по одной полосе. Как быстро до меня доберется подмога.

Троллейбус тащится, как паралитик, его обгоняет спешащий «КамАЗ», и массивная морда грузовика почти скрывает от меня застекленный салон. Я нетерпеливо вытягиваю шею и молю троллейбус скорее добраться до остановки.

То, что происходит дальше, невозможно представить в кошмарном сне, навеянном полетом пули.

Я всматриваюсь в окна троллейбуса, уже становятся различимы лица пассажиров, но никто не стоит на изготовку у дверей… Людвиг страшным рывком дергает поводок, и я лечу на проезжую часть. В каком-то сантиметре от лица проносится жуткая морда грузовика. Он несется дальше и разрывает на части железный навес остановки. «КамАЗ» скребет по бетонному забору мордой, боками, остатками навеса, налипшими на бампер… летят искры… я ору…

Водитель, смявший остановку, газует и, волоча за собой кусок жести, несется прочь.

Я лежу на дороге, на поводке бьется Людвиг, на нас медленно наезжает передняя часть троллейбуса…

Вокруг нас люди, люди, люди… Водитель троллейбуса кричит: «Вызывайте «Скорую»!» Мне помогают подняться, какая-то старушка ощупывает мои ноги, руки, волосы. Я только трясу головой и пытаюсь снять с руки намотанный насмерть поводок.

— Что это было? — спрашивает водитель.

Я хочу сказать: «Мой пес внезапно дернулся и выскочил на проезжую часть. Грузовик пытался нас объехать…» Но молчу.

— Пьяный был, — уверенно говорит старушка. — Надо милицию вызвать.

Я смотрю в сторону, где за поворотом скрылся «КамАЗ», и не понимаю, почему оттуда до сих пор нет Левы. А вдруг водитель грузовика его сшиб?

Я представляю Леву, стоящего на повороте дороги… летящий «КамАЗ»… И мне становится страшно. Что я наделала?! Из-за меня погиб хороший парень!

Но разреветься не дает появившийся на повороте джип. На всех парах автомобиль несется к месту происшествия.

По-моему, Лев выпрыгнул из машины на ходу. Раздвинул мощными плечами толпу людей, прорвался ко мне и стиснул в объятиях.

— Что произошло? — не отрывая моей головы от собственной груди, спрашивает он.

Я слышу, как стучит его сердце, и слышу взволнованный голос водителя троллейбуса.

— Пьяный чуть девушку на остановке не сбил!

Толпа разноголосо ему вторит, шумит.

От остановки мало что осталось. Покореженные куски железа впечатаны в покосившуюся плиту забора, половина крыши валяется метрах в ста…

Через двадцать минут я говорю лейтенанту из ГИБДД:

— Водитель грузовика не виноват. Моя собака дернулась на проезжую часть, он старался нас объехать…

— Хм, — произносит лейтенант, — и бросил грузовик за поворотом? Где вы, мужчина, говорите, «КамАЗ» стоит?

Я удивленно оборачиваюсь на Леву. Обращение «мужчина» адресовано ему.

— За тем поворотом, — говорит Лев. — Я стоял на обочине, грузовик сделал поворот, проехал метров двести и съехал в кусты. Водитель оставил машину и бежал.

— Так, так… — бормочет лейтенант. — Водителя вы не запомнили.

— Не видел, — поправляет Лев. — Вернее, видел, но со спины. Да и далековато было…

Я смотрю на Леву и только сейчас замечаю, что у него разбита бровь и тоненькая струйка крови стекает на висок. Лев бледен, сосредоточен и старается не смотреть мне в глаза.

Милицейского лейтенанта отзывает сержант с рулеткой, и мы остаемся одни. Вернее, не совсем одни — рядом сопит Людоед и болтается сердобольная старушка из очевидцев.

— Я все видела! — старушка грозно вздевает к небу сухонький кулачок. — Зальют глаза с утра и ездют! В тюрьму таких поганцев надо… Я все видела! — и топает за лейтенантом вслед — давать показания.

— А вы, Лев, видели? — спрашиваю я. Почему-то этот вопрос только сейчас пришел мне на ум.

— Нет, — говорит бандит и идет за старушкой. — Товарищ лейтенант, позвольте я отвезу пострадавшую домой? У девушки шок…

Мне очень хочется подойти к группке мужчин и прокричать вопрос: «Почему вы, Лев, охранник фигов, ничего не видели?!» Но сосед останавливает меня на полпути взмахом руки, и я подчиняюсь.

Милицейский лейтенант согласен, что девушка в шоке, вид моей одежды — грязной после свидания с асфальтом — вызывает жалость, и, покончив с формальностями, нас отпускают.

Невысказанный вопрос жжет язык, как кайенский перец. В джип я усаживаюсь надутая, недовольная и полная подозрений. Но сосед почему-то не хочет разговаривать на глазах у милиции. Развернув машину по ходу движения, он едет меж двух заборов, поворачивает за угол и останавливается на обочине.

Некоторое время мы молчим.

За поворотом заканчивается промышленная зона. После неширокой полосы зеленых насаждений, преимущественно кустов и низкорослых тощих березок, начинается жилой район: пятиэтажные блочные дома, утопающие в зелени дворики и бетонная коробка неизвестного назначения — то ли электричество в ней распределяют, то ли отопление.

У этой коробки стоит «КамАЗ». Вокруг него с задумчивым видом бродит парень в форме. Он оглядывает исполосованные бока машины, любуется кусками железа, повисшими на бампере. На нас он не обращает никакого внимания.

— Моя машина стояла здесь, — говорил Лева и кивает головой на соседний куст. — Только нос был повернут в другую сторону, навстречу движению.

Говорит и замолкает. Словно ждет чего-то.

— Почему вы ничего не видели?! — наконец возмущаюсь я. — И, кстати, почему у вас лицо в крови?

Лева поворачивает на себя автомобильное зеркальце, осматривает физиономию и достает из «бардачка» бумажную салфетку. Поплевав на нее, он начинает оттирать лицо от подтека крови.

— Лев! Где вы были? — строго спрашиваю я.

— Здесь я был, — говорит бандит, увлеченный своей красотой. — Черт, засохла! Сима, под вашим сиденьем — бутылка с водой. Достаньте, пожалуйста.

Не-е-ет, это переходит всякие границы! Обещал защищать, приглядывать… а сам расцарапал где-то бандитскую свою морду и сидит тут… как ни в чем не бывало!

Впрочем, бутыль я все-таки достаю, и общими усилиями мы приводим в порядок сначала соседа, потом меня.

На меня ушли все запасы воды и одноразовых салфеток.

— Ну? — в итоге спрашиваю я.

— Я стоял там, — кивает Лева на угол забора. — Стоял и смотрел. Потом из этих кустов раздался женский крик. Девчонка вопила так, словно ее рота насиловала… Ну, я туда. Смотрю, какой-то амбал волочет девчонку в глубь зеленки. Я ему пару раз с левой, а баба мне по морде зонтом. Оказалось, муж и жена направление не поделили — он ее влево тащил, а ей казалось, что направо короче будет. Все.

Я недоверчиво гляжу на Леву, но факт избиения зонтом — на лице. Рассеченная бровь до сих пор слегка кровоточит. Вот и помогай после этого людям!

И Леву мне жалко. Благородный бандит шел на выручку, а получил, судя по царапине, ручкой мужского зонта. Видимо, в драке с мужем девица успела крепко разойтись, вломила Леве с душой…

— Ну… это благородно, — бормочу я и прощаю Леве ротозейство. — Поехали домой?

Лева смотрит на кусты, на «КамАЗ» с милиционером и не трогается с места.

— Сима, — наконец говорит он, — водитель грузовика не был пьян. И на нем были нитяные перчатки.

В первую секунду смысл сказанного до меня не доходит.

— То есть? — спрашиваю я и оглядываюсь на Людвига. Пес дремлет на заднем сиденье.

— Водитель был трезв, на нем были перчатки, «КамАЗ» не оставил тормозного следа. Вас хотели убить.

— Как это?

— Так это, — говорит Лев и, по-прежнему глядя в кусты, а не на меня, спрашивает: — Куда ты вляпалась, Сима?

По-моему, никуда. И когда это мы успели перейти на «ты»? Меня хотели убить?!

— Лев, вы уверены в том, что говорите?

— К сожалению, да, — кивает бандит. — Из тех кустов, где я парочку разнимал, мне было хорошо видно, как грузовик на всех парах съехал с дороги, повернул за серую коробку и как из него выпрыгнул мужчина. Спокойно выпрыгнул. Оглядел салон, оглянулся по сторонам и не торопясь пошел к домам, стягивая на ходу с рук белые нитяные перчатки.

Невероятно! В своей жизни я никого не обижала, разве только мух. Меня не за что убивать!

— Но… «КамАЗ» объезжал Людвига, — тихо говорю я и, кажется, готовлюсь зареветь.

— Вы уверены? — спрашивает бандит и первый раз за этот час смотрит мне в глаза. — Вы уверены, что сначала дернулся Людвиг, а потом грузовик изменил траекторию и въехал на тротуар? Может быть, собака потому и рванула, что грузовик летел на вас?

— Я смотрела на троллейбус, — медленно объясняю, — я ничего не видела. А… почему вы, Лев, ничего милиции не сказали?

Лев усмехается.

— Симочка… Я знакомлюсь с очаровательной женщиной… — как-то задумчиво говорит он, и, несмотря на неуместность комплимента, я довольно розовею. — Женщина просит у меня помощи. Что у нее происходит — сумку ли украли, или еще чего, — я не знаю. Но постепенно прихожу к выводу: все не так просто, как она рассказывает. У женщины синяк на шее, потерянный взгляд, и ей нужна помощь. Как вы думаете, не поговорив с вами, мог я доложить милиции о виденном? После помощи одной даме — он дотрагивается до рассеченной брови — я сегодня уже пострадал. Влез куда не следует и получил по заслугам…

Он прав. Прав во всем, кроме главного — меня не за что убивать. Я мирная, добропорядочная гражданка без криминальных связей. Ну если не считать знакомства с сидящим рядом бандитом.

И тут я вспоминаю, что сегодня ночью нас уже пытался посетить криминал. Меня начинает колотить так, что клацают зубы, и Людоед, почувствовав испуг хозяйки, недовольно, спросонья, ворчит на заднем сиденье.

— Что-то вспомнили? — спрашивает Лев. — Или и вспоминать не надо?

— У вас сигареты есть? — говорю я и зябко передергиваю плечами.

— Не курю, — признается Лева, и я неожиданно выплескиваю:

— Какой нынче бандит пошел…

— Какой? — интересуется бандит.

— Некурящий, — бормочу я.

— А почему «бандит»? — удивляется сосед.

— А вы кто? — в тон спрашиваю я.

— Учитель физкультуры.

Известие о преднамеренном наезде грузовика произвело на меня меньшее впечатление, чем эти слова.

— Кто, кто?!

— Учитель физкультуры, — повторяет он.

И я начинаю хохотать. Истерически взвизгивая и утирая слезы кулаком. Не могу остановиться, и Людвиг поддерживает меня из-за спины звонким лаем.

Какофония. Собака и женщина в истерике.

Лев задумчиво смотрит на нас. Видимо, решает, кого огреть первым: оплеуха — лучшее средство от нервов. На какой-то момент его ладонь повисает у моего лица, но бдительный Людвиг стальной пружиной взвивается под потолок… И ладонь испуганно прячется за руль. У нас не забалуешь.

Манипуляции с ладонью не остаются незамеченными, и меня корчит в новом приступе смеха. Бывший бандит матерится сквозь зубы и вылезает из джипа.

Хохот плавно переходит в рыдания, и через пять минут я захожусь так, что в нашу сторону начинает подозрительно поглядывать мент у грузовика. Он бродит в кустах, облитых закатным золотом, рядом с ним снуют несколько мальчишек из соседних домов и вездесущая, неугомонная старушка, пришедшая полюбоваться на орудие преступления.

Лева усаживается за руль, срывает машину с места, и мы мчимся прочь. Я плачу, Людоед лает, поездка обещает быть веселой.

— Вам надо выпить, — говорит Лев и останавливается у уличного кафе.

— В таком виде? — этот мой собственный вопрос возвращает меня к хохоту, и Лева произносит более уверенно:

— Вам обязательно надо чего-нибудь выпить…

— Поехали домой, — икая и хохоча, говорю я, — я переоденусь.

Белая майка и бежевые бриджи похожи на пижаму психбольного, угодившего в канализацию. Людоед провез меня по асфальту не менее трех метров.

Лева включает радио, и под мелодию из «Титаника» мы мчимся домой. Я уже только икаю, Люда только сопит, Лев хмурится и ругает водителей маршрутных такси.

Поездка запоминается отрывочно. Четкие воспоминания выглядят, лишь как квадратная морда грузовика… дальше фрагменты, провалы и что-то страшное, обернутое в истерический хохот. Собственное присутствие воспринимается с позиции зрителя в кинотеатре. Я вижу Леву, спиной чувствую Людвига. Себя, невероятно грязную, вижу как бы со стороны. Все бред и истертая лента черно-белого фильма. Фантасмагория. Невероятные приключения банковского клерка в трущобах каменного города.

Но страх не лишает меня разума окончательно.

— Лев, остановите, пожалуйста, у булочной, — говорю я и, дотянувшись до Людвига, пристегиваю его к ошейнику.

На правой руке багровеет след от поводка, оставленный рывком Людвига под грузовик. Или из-под грузовика? Не знаю, не помню, не видела. И свидетелей практически нет. Только предположения, основывающиеся на нитяных перчатках, трезвой, неспешной походке водителя и отсутствии тормозного пути.

Где правда?

На лавочке у дома сидят Таня Леонидовна, Ираида Яковлевна и ее худой кот. Соседки скучают и собираются разойтись по постелям, но лень встать. Вечерняя прохлада овевает старушек не хуже модных в этом сезоне вееров, бабульки даже не судачат.

Явление Серафимы Мухиной, измазанной до изумления, вызывает всплеск эмоций:

— ???

— Людвиг побежал за кошкой, я споткнулась о канализационный люк… видите? — И я предъявляю невестам багровую полосу на запястье. — Поводок запутался…

Ираида Яковлевна прижимает к себе кота и недовольно косится на Людвига.

Пес не ведает об инсинуациях и довольно трясет языком. Выглядит он при этом весьма грозно — крокодилья пасть полна острых зубов, глаза полны непредсказуемого тумана.

Кот вранью тоже не верит и тянет к Людоеду усатую морду сказать «здрасьте». Ираида Яковлевна удерживает кота за шкирку и шипит на Люду.

Оба зверя обижены. Во двор въезжает джип учителя физкультуры.

— Ишь, явился, бандит… — прищуривается Таня Леонидовна в сторону джипа.

Толстая Ираида добродушно скалится и отпускает соленую шутку. На долю секунды я теряю бдительность, и поводок, придерживаемый лишь двумя пальцами левой руки, выскальзывает. Людоед несется к знакомому автомобилю.

Невесты замирают, открыв рты, и ждут. Сейчас бандит, охотник на кошек, порвет бандита о двух ногах.

Встреча половинчатого бультерьера и полного растлителя разит невест наповал. Два бандита — один с хвостом, другой в кроссовках — обмениваются любезностями. Мужчина гладит охотника, охотник приседает от восторга.

— Вот это да! — говорит Ираида Яковлевна и мощным колыханием живота роняет с колен кота и веер. — Точно, Симка, он к тебе клинья бьет!

— Да, да, — усилив прищур, бормочет Таня Леонидовна.

И я понимаю — недавняя попытка бандита поздороваться и последующий выход из подъезда, едва туда вошла я, не прошли незамеченными.

— Смотри, Серафима, — бормочет Таня Леонидовна дальше, — такие… до добра не доводят… Когда, кстати, Муза поправится?

— Не скоро, — думая о своем, отвечаю я.

Лева проникся проблемами «женщины с неприятностями». Он молча подходит к лавочке, молча протягивает мне поводок и, кивнув невестам, молча уходит в подъезд.

— Какие мы суровые! — восхищается Ираида Яковлевна. — Не мужик, картинка!

— Тьфу! — натурально плюется Таня Леонидовна. — Распутная ты бабка, Ираида!

— Я не распутная, я честная, — весело объясняет толстушка. — А вы — кикиморы плесневелые!

Мне остается только проститься и идти к себе.

Но не тут-то было. Оставив без ответа выпад насчет кикимор в плесени, Таня Леонидовна подхватывает подол и модный веер и несется вслед за мной — проверить, не ждет ли растлитель невестку дорогой Музы Анатольевны.

Оказалось, ждет у лифта. От того, как довольно засопела Леонидовна, мне хочется взвыть и тащиться пешком на восьмой этаж. Но, догадываясь, как нелепо это будет выглядеть, стискиваю зубы и вхожу в кабину лифта под старушечьим конвоем. Конвой всю дорогу сопит и испускает такие удушающие флюиды, что морщится даже Людвиг.

— Привет Музе Анатольевне, — говорит тетя Таня и не дает закрыться дверце лифта, пока я и Людоед не исчезаем в своей квартире, а учитель физкультуры — в своей.

Завтра во дворе будет вкопан позорный столб. Меня привяжут к нему собачьим поводком. На грудь повесят табличку: «Неверная жена. Плевки по прейскуранту — два рубля в бесстыжие глаза, три рубля на все лицо». Для поддержания порядка в очереди желающих плеваться вызовут наряд конной милиции.

Моя любезная свекровь Муза Анатольевна спит сном младенца. То есть без храпа, бигуди и зубов. Навеянный лекарствами сон тих и безмятежен. Шторы легко колышутся на сквозняке, я укрываю свекровь одеяльцем и привычно поправляю сползший чепец.

Людоед тянет к лицу хозяйки морду, но я грожу ему пальцем, и пес тут же укладывается на подстилку. Суматошный день настолько измучил собаку, что не успеваю я, взяв трубку «Панасоника», выйти из комнаты, с подстилки раздается богатырский храп. Может быть, Муза Анатольевна не так уж не права, обвиняя в храпе Людоеда?

В ванной комнате я кладу трубку телефона на стиральную машину и залезаю под струи воды. Душ массирует горячую кожу, вода собирается в воронку и утягивает за собой жар тела.

Мне страшно. Предположение, что за тобой по всей Москве гоняется мужик с желанием убить, может обрадовать лишь предельно экзальтированную даму. Например, мазохистку или старую деву, склонную к суициду.

Я не была замечена ни в одном из этих пороков. Я верная жена, нежная дочь и невестка, запутавшаяся в понятиях «просто ложь» и «вранье из благородных побуждений». Но вокруг меня, словно тучи вокруг луны, закрутился темный кошмар. Ночное нападение маньяка, попытка проникновения в квартиру… морда грузовика, проскользнувшая в сантиметре от головы… Это ли не повод для легкого сдвига… в сторону любви?

Стоп, стоп, Сима! Прими холодный душ и стакан брома. Миша умный, добрый, чуткий, нежный…

Мокрые волосы в беспорядке облепили лицо, но я их не сушу и ловлю себя на скабрезной мысли — влажная женщина выглядит сексуально.

Стоп. Миша умный, добрый, чуткий, нежный!

Из спальни Музы Анатольевны несется звук работающего дизеля. Прислушиваюсь и понимаю — однако, это поет Людвиг. У свекрови тембр гуще, на две октавы ниже, и нет перерывов. — Вдох и выдох ведут сложную затейливую мелодию. Может, пса и свекровь врачу показать? Говорят, храпеть вредно…

Прежде чем перескочить из своей квартиры в учительскую, долго смотрю в дверной глазок — не затаилась ли где бдительная Таня Леонидовна? Не затаилась. Или ловка больно.

Лева обещал мне коньяк, лимон и длительную беседу по душам. В дороге я то икала, то ревела, то ржала как сумасшедшая. Лев простил мне все, едва подъехав к булочной, и теперь ждет. «Дверь я запирать не буду», — сказал мне бывший бандит и совершенно реабилитированный растлитель.

От нашего порога до Левиного четыре шага. Я преодолела расстояние по воздуху, пальцы ног не чувствовали пола.

Чего я ожидала от квартиры владельца шикарного джипа, не знаю. Может быть, стильного евроремонта, нежилого и холодного? Может быть, повисших местами обоев и паутины, покрывшей ряды пустых бутылок? От переквалификации бандита в учителя прошло слишком мало времени…

Однокомнатная квартира Левы оказалась спортивным залом. Спартанский аскетизм, агрегаты для наращивания мускулатуры, медали и грамоты вместо картин и фотографий, призы и кубки вместо посуды и вазочек. Впрочем, приглядевшись к выставке, две фотографии я все-таки нашла — на одной Лев лупит негра, на другой негр лупит Леву. Видимо, негр — звезда боксерского спорта, и Леве приятно все без разницы.

Хозяин не мешал гостье знакомиться с обстановкой. Ходил следом с бокалом шипящей газами минералки и пояснений не давал. Не бахвалился. «Золото», пришпиленное к стенам, говорило само за себя. На одной из медальных ленточек — значок «Мастер спорта России».

Уважение к достижениям вытесняет мои последние сомнения. Лева — парень заслуженный.

— А почему ты в школе работаешь? — наконец спрашиваю я.

— Хотел уйти на тренерскую. Предложили место в новой секции на базе средней школы, — скупо объясняет Лев. — Согласился. Всегда интересно начинать с нуля.

— И как успехи?

— Стараемся… — скромно отвечает мастер спорта. — Сядем здесь? — Лев указывает на спартанскую койку у телевизора и одинокий табурет. — Или пойдем на кухню?

Длительно беседовать с мужчиной, являвшимся в неприличных сновидениях, лучше подальше от кровати.

— Пойдем на кухню, — предлагаю я, и мы покидаем спортивный зал.

Кухня дорогих однокомнатных апартаментов поразила размерами даже меня. Это столовая, кабинет, гостиная и видеосалон. Все фотографии висят здесь.

— Мой класс, — говорит Лева и подводит меня к фотографии довольно взрослых школьников. — Замечательные ребята.

— А девочки? Тоже замечательные?

— Я имел в виду всех, — не уловив подтекста, говорит хозяин квартиры. — Когда я заболел, девчонки выхаживали меня, как сестры. Суп варили, макароны по-флотски…

— Тортики носили… — не удержалась я.

— Да-а-а, — кивнув, тянет Лев, — носили. И тортики, и цветы. — И смотрит на меня с недоумением. — У меня хорошие ребята. Есть секция женской самообороны, но ее ведет Маша, моя однокурсница по физфаку.

Очень хочется спросить: «А где эта Маша на фотографиях?». Но проявляю выдержку и пытаюсь вычислить физкультурницу сама. Вариантов несколько. Наиболее предпочтителен этот — невысокая коренастая девушка, мускулистая, как Ван Дамм. Если же физкультурница вон та изящная брюнетка, мое дело плохо. Но, приглядевшись внимательно, понимаю — на бедре брюнетки рука не Левы, а какого-то казаха.

И мне становится невозможно стыдно. Завтра же затащу в эту квартиру Маргариту Францевну… нет — Ираиду Яковлевну и проведу по залу с экспозицией спортивных достижений. Толстушка Ираида придушит сплетниц, как курят!

На длинном полированном столе стоит бутылка коньяка и тарелочка с тонкими ломтиками лимона. Лева наполняет два фужера — один на два пальца, в другой плеснул на донышко.

— Мне нельзя, — поясняет Лев, — завтра день тяжелый. Готовлю ребят к соревнованиям в четверг. Надо держать марку…

— А тогда… ну, помнишь… мы ночью у лифта встретились… Ты со школьниками победу отмечал?

— Нет, — смеется Лев, — с моими старыми друзьями. Парни из Чехии приехали, «золото» привезли. Пива, как всегда, не хватило…

Коньяк приятно густ и выдержан. Как мое поведение. Я вся сдержанна и тяну паузу. Мне слишком хорошо на этой кухне, среди людей, улыбающихся с фотографий. И кто сказал, что у боксеров зверские морды? Ничего подобного. Лева с капой во рту — само добродушие. Особенно если рука задрана вверх, а рядом стоит унылый негр.

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.

— Тридцать два. И никогда не был женат.

Упоминание о семейном положении напоминает мне мою молитву: «Миша умный, добрый, чуткий, нежный».

Где ты, Миша? Ау!

Я на кухне, поздним вечером, почти ночью, пью коньяк с мужчиной, даже нашими невестами рекомендуемым в койку. От одного этого несет адюльтером, как от бомжа помойкой.

И мы уже «идем на ты»: войска собраны, обозы подтянуты, бросок в койку по сигналу красной ракетницы…

Боевое настроение прерывается вопросом:

— Ты мне правду сказала о пропавшей сумке?

У Левы завтра тяжелый день. Его ждут ученики, а мне приходится про свои заморочки рассказывать… Скорее всего для того, чтобы привести собственные мысли в систему, я говорю все — о встрече с подругами, о брезентовом маньяке, Музиной челюсти и позднем лае Людвига.

Лев слушает молча и сосредоточенно. Иногда хмурится. Не глядя на меня, дотягивается до стопки листов бумаги, берет один и начинает чертить схему. Скосив глаза, вижу: в центре «Серафима», от нее идут стрелочки к словам «Банк», «Маньяк», «Подруги».

— «Челюсть» впиши, — предлагаю я и отхлебываю коньяк.

— Зачем? — удивляется он.

— Возможно, — я глубокомысленно качаю головой и пустым фужером, — в свекровь влюблен фетишист и охота шла за вставной челюстью.

Мужские пальцы послушно берут ручку и выводят «Челюсть». Я довольно глупо ухмыляюсь.

— Не вижу ничего смешного, — учительским тоном говорит он. — За чем бы ни охотился убийца, жертва — ты. Оставь свои ухмылки, сосредоточься и вспомни все еще раз. Когда начались неприятности, с кем или с чем они могут быть связаны. И плясать надо от печки…

— Родилась в Москве, в таком-то году, знак Зодиака — Скорпион…

Мне тяжело вспоминать все. У меня нет воспоминаний, в моей биографии можно обойтись двумя строчками, и мой девиз «Я никому не желаю зла». У женщины с таким девизом не может быть врагов.

— Ты наследства не ждешь?

— Нет.

— Работаешь с деньгами?

— Нет, с документами и кредитами.

— Какую-нибудь тайну знаешь?

— Да. Я потеряла челюсть и ключи от квартиры. Но за это меня не убьет даже Муза. Слушай… а может быть, это все простые совпадения? Или… сумку спер маньяк, потом попытался ограбить квартиру, но не вышло… потом угнал «КамАЗ»…

— Потом он нанял киллера, — спокойно оборвал меня Лева. — Мужчина, выпрыгнувший из «КамАЗа», был высокого роста. А твой маньяк хил, мал и слабосилен. Так?

Да. Маньячишко мне попался плюгавенький. Я не физкультурница Маша, и то справилась.

— А может, он какого приятеля подключил?

— Может, — кивает Лева. — Может, он в психушке соседом по палате сумасшедшего автомобилиста имел. Все может быть.

Этот бред Лева несет совершенно серьезно. Перед ним лежит схема «Банк — маньяк — подруги — челюсть», и он рисует изящные стрелочки и завитушки вокруг имени «Серафима».

Лева прав. Судя по брезентовой одежде, денег у моего насильника немного, и нанять убийцу он не может. Остается вариант с соседом по психушке. Вполне вероятно. Компания маньяков охотится на Симу.

Все мысли о постели в соседней комнате выдувает сквозняком. А вдруг в палате со страдальцем и автомобилистом еще и тип, вообразивший себя Джеком Потрошителем, лечился? Психиатрия у нас нищая, могли и не долечить. И теперь для друзей-маньяков Сима — идефикс. Пока не угробят, не угомонятся.

— Лева, ты можешь достать мне пистолет?

— Очумела, подруга? — подпрыгивает Лев. — Тебе только ствола не хватало! Лучше к Машке иди, она тебя обороняться научит.

Я вяло машу рукой. С самообороной я и так разобралась. Так залепила страдальцу дипломатом в лоб, догонять не побежал.

— Какая у тебя фамилия? — неожиданно спрашиваю я.

— Иванов, — неожиданно смущается Лева.

— Мухина, — представляюсь я, — в девичестве Вольская. — И продолжая неожиданности, хвастаюсь: — Мой дед академиком был…

— А мой сантехником, — вздыхает Лева Иванов.

Понятно.

— А квартиру на какие доходы купил? — спрашиваю напрямик. После интимных подробностей о свидании с маньяком ничего не стыдно.

— Тетка в Америку уехала, денег нам с сестрой оставила. Сестра дачу купила, а я — вот эту квартиру…

— Тетка тоже Иванова?

— Теперь Амбарцумян…

— Хорошо иметь состоятельных родственников, — для поддержания беседы, далекой от покушений, говорю я.

— А где твои родители?

— В Киеве.

— А муж?

— В Норвегии.

— География, — вздыхает Лев и подливает в мой фужер коньяку.

Такими темпами я скоро окажусь в спортивном зале на матах. «Миша умный, добрый, чуткий, нежный…»

А бдительная Муза спит. Как и моя совесть. Завитушки вокруг имени Серафима обретают форму сердец, мне становится жарко, и я бужу совесть: «Миша умный, добрый, чуткий, нежный…»

— Мой муж — доктор наук.

— Конечно. Дед — академик, муж — доктор…

— А я вру, что пишу диссертацию…

— Зачем?

— Чтобы улизнуть от Музы — я делаю добрый глоток коньяка. — Она считает, что порядочная женщина должна сидеть дома и караулить холодную постель.

— По-моему, она права…

Ответить я не успеваю. Рядом со мной, на столе, соловьиными трелями оживает трубка «Панасоника». И так как теми же трелями сейчас заходится база у изголовья постели Музы Анатольевны, я стремительно хватаю трубку:

— Алло!

— Сима, это Анатолий Карпович…

Что-то в тоне Викиного мужа не дает мне ответить веселым и привычным: «Привет, Тошик!».

— Добрый вечер, — говорю я.

— Виктория умерла, — произносит Анатолий Карпович. — Похороны во вторник.

— Как?! — мне кажется, что я сползаю со стула.

— Сердце…

— Когда?!

— В пятницу. Ночью. На улице.

Мне не хватает воздуха. Я ловлю его открытым ртом, но легкие отказываются работать и бессильно трепещут в груди. Только выдох:

— Тошик, как?!

— Я ждал ее в субботу на даче. Она не приехала. Я ждал ее до ночи. Она не приехала. Сегодня я приехал в город. Она в морге. Инфаркт. Викторию нашли на улице, у подъезда… Антон на даче… я не знаю… как ему… — Анатолий Карпович заплакал. — Сестры занимаются похоронами…

— Ты один?

— Да.

— Я сейчас приеду.

— Приезжай… пожалуйста. Я всех разогнал… сестры ревут… ты же понимаешь…

— Уже еду, — говорю и отключаю связь.

Я кладу трубку в карман спортивного костюма, вскакиваю и озираюсь.

— Мне надо в Текстильщики. Виктория умерла.

— Подруга? — спрашивает Лев. Я киваю. — Самая близкая?

— Любимая, — отвечаю я и иду к двери.

— Подожди, — останавливает Лев. — Я тебя отвезу.

О том, что у него завтра тяжелый день, мы не вспоминаем оба. Я принимаю предложение как должное — настоящий мужчина не позволит женщине, даже чужой, ехать ночью в беду одной.

Во дворе полумрак. Одиннадцать вечера в конце июля еще не ночь. Окна дома светятся, на балконах горят огоньки сигарет, но мне плевать на пересуды.

Вика умерла… И я тому… причина? Я вывела ее ночью из дома от телефона, по которому можно вызвать «Скорую», от аптечки, что полна лекарств…

Боже! Беда достала Викторию! Охотилась за мной и промахнулась…

Надолго?

Часть 2

Я сидела на тесной профессорской кухне и чувствовала, как делится время. На «до» и «после».

Прежде я жила в режиме настоящего времени — иду, беру, делаю. Человеку, который много врет, лучше жить в настоящем. Сказал, забыл, существуешь дальше. Прошлое касалось вещей — у книжной полки Мишиного дедушки было прошлое, у Музиного кокона из хлама было прошлое… Я жила в квартире, имеющей лишь настоящее, с настоящей свекровью и несовершенной диссертацией.

Теперь время разделилось, пронеслось надо мной и разломилось на части «с Викторией» и «после нее». Тоже сейчас, но уже в прошлом. Как раньше, уже не будет. Никогда. Это тоже новое слово. Как «было».

…До Текстильщиков Лев гнал, словно на пожар. Перебивая запах коньяка мятной жвачкой и не перебивая вопросами моих мыслей.

Поэтому я не плакала. Ушла в себя, в прошлое, и не плакала.

Потом мы приехали на место. Глазами сухими, горящими солью, я смотрела на Тошика и плакала сердцем, не надрывая его ушей. Я тоже страдала, но ему было хуже.

— Спасибо, что приехали, — сказал Тошик. — Сестры причитают, с ними тяжело… но одному… — Он прерывисто вздохнул. — Плохо мне, Сима. Ох, как плохо…

Худой и ширококостный, он переплел ноги, съежился на табурете, как сломался, и длинные пряди волос, которыми профессор маскировал лысину, болтались у лица серыми неряшливыми нитями. Впалые щеки серебрились щетиной, и весь вид Тошика словно кричал — так теперь будет всегда! Он ушел в свое горе и не хотел выбираться.

«Поехать завтра с ним на дачу? Поговорить с Антоном? Парню уже четырнадцать, он должен поддержать отца».

Лев ушел на балкон, и я очень удивилась, когда оттуда потянуло сигаретным дымом. Виктория не разрешала своему мужу курить в доме и всегда гоняла его на балкон. Видимо, Лев нашел сигареты Тошика и теперь отвлекается как может, тактично не принимая участия в разговоре.

— У Вики мизинец сломан. Представляешь, все в порядке, а мизинец сломан… Сердце и мизинец, — профессора заклинило на этих словах, и он повторил их раз пять.

— Она сломала его в падении? — спросил вернувшийся с балкона Лев.

— Не знаю, — Тошик пожал плечами. — В… морге… сказали, повреждение получено в момент смерти… палец даже не распух… Может быть, у нее от боли остановилось сердце? Вика упала… и умерла… — он поднял на нас выплаканные голубые глаза.

— Где нашли Викторию? — спросил Лев.

Казалось, вопросы отвлекают Тошика. Возвращают его ближе к времени, когда жена была жива.

— Рядом с подъездом. За лавочкой. Сосед с пятого этажа пошел провожать гостей… вышел… а Вика там… лежит, — Анатолий Карпович всхлипнул, махнул рукой, взял сигареты и вышел на балкон. Словно Виктория опять его заругает — нельзя курить в доме…

Над кухонным столом висит фотография — Виктория с маленьким Антоном на руках на фоне бревенчатых стен дачи. Лева долго всматривался в их лица.

— Мадонна с младенцем, — наконец сказал он. — У Виктории лицо, как на старинных иконах…

Я кивнула. Слегка вытянутое лицо подруги с огромными, печальными даже в улыбке глазами… Волосы она всегда стягивала на затылке, подчеркивая правильный овал и длинную стройную шею.

— Иконописный лик, — повторил Лева. — У моей тетушки, которая теперь Амбарцумян, было много старинных икон… Наследство бабушки.

Мы забивали время скупыми фразами. Лев не знал, куда деть руки, и вертел в пальцах кофейную ложечку. Я не знала, куда деть глаза, и старалась не смотреть на фотографию.

Тошик принес с балкона трехлитровую банку черносмородиновой наливки, без слов налил три рюмки, и мы не чокаясь выпили. Наливка была прошлогодней, слегка перебродившей и сдобренной спиртом. Виктория готовила ее на день рождения мужа — через две недели Анатолию Карповичу исполнится сорок.

— Во вторник… приедете? — спросил он.

— Да, — в один голос сказали я и Лева.

— Спасибо, ребята. Езжайте домой… поздно уже…

— А как ты? Хочешь, я останусь?

— Нет, езжай, Сима. Уже ничего не поправишь…

Всю дорогу из Текстильщиков до дома мы ехали медленно и молча. Лев барабанил пальцами по рулю и косился на мои колени, словно успокаивать надо их. Потом не удержался и погладил меня по ноге. В этом жесте не было ничего неприличного. Лев не знал, как выразить сочувствие, и прикосновением показал — я рядом, я помогу.

— Ты в порядке? — подъезжая к булочной, спросил он.

— Да. Если это возможно…

— Завтра я тебе нужен?

Я покачала головой.

— Спасибо. Помощь нужна Тошику, но у него много помощников…

— Во вторник я тебя отвезу.

— Нет, — сразу перебила я, — не надо. Я поеду с Музой, а ей трудно объяснить, какое отношение ты имеешь к Виктории. Извини.

Лев понял.

— Тогда до вторника? Я подъеду сразу к крематорию.

— Да. До вторника. И… спасибо, Лев.

— Не за что, Сима, — сказал он и помог мне выбраться из машины.

Ночью я не спала, а дремала. Отрывочно, вздрагивая от проносящихся кошмарных видений, — то на меня наезжает синяя морда троллейбуса, то грузовик начинает делать круги и носиться за мной среди бесконечных бетонных заборов. Я уворачивалась от бортов, падала в мягкую пыль, каталась по асфальту, колеса проезжали по поводку, разделяя меня и Людвига…

Виктория мне не приснилась.

Выспавшаяся Муза встала ни свет ни заря и, засунув в рот старую химкинскую челюсть, выгуляла Людвига. По холодку, в безопасности, пока подруги-невесты не вышли на утренний променад.

— Сима, надеюсь, сегодня ты привезешь мои зубы, — улыбаясь, как дупло сосны, сказала свекровь и налила мне чаю. — Ты плохо выглядишь…

Это было сказано вскользь. Бессонницу невестки свекровь оправдывала тоской по мужу. Бледный Серафимин вид — лучшее доказательство целибата.

Я хмуро грызла подсушенный хлебец и размышляла: сказать Музе Анатольевне о смерти Виктории сейчас или подарить ей еще один спокойный день? Пожалуй, следует повременить. А то вывалю на старушку известие и уеду на работу, а она будет сидеть взаперти и рыдать до вечера.

— Что купить в магазине? — спросила я.

— Хлеба, яиц, «рокфора», сметаны и овощей для салата. Я разморожу мясо и потушу с картошкой.

— Старые челюсти уже не натирают? — думая о мясе, спросила я.

— Так я надеюсь, ты мне новые привезешь, — беспечно ответила свекровь и достала из морозильника брикет вырезки.

«Это вряд ли, — подумала я и добавила сливок в чай. — И с этим надо кончать. В смысле — с враньем».

На работе был аврал. Куда-то исчезло кредитное дело ООО «Старый мост», и Вениамин Константинович гонял подчиненных в хвост и в гриву.

— Кто последний его брал?! — орало обычно невозмутимое начальство.

По смутным воспоминаниям секретаря Екатерины Дмитриевны, это была Нинка Матюшина. Но Нинель носилась наравне со всеми и делала круглые глаза.

Кредитное дело ООО «Старый мост» нашлось в моем сейфе под папками «На подпись».

— Что за черт, — пробормотала я и пошла сдаваться.

К «Старому мосту» я не имела никакого отношения и папки этой в глаза не видела. Но факт оставался фактом, и ничего более, как сослаться на «некоторую рассеянность», в свое оправдание я не могла.

— Перепутала, — потупив очи, проблеяла я, получила нагоняй и отправилась в курилку.

Матюшина была там. С незажженной сигаретой в руках стояла и ждала меня.

— Съел? — спросила Нинка.

— Почти, — ответила я и прикурила от протянутой зажигалки. Прикуривала долго, так как руки тряслись и у меня, и у Матюшиной. — Но вроде обошлось. Это дело ты ведешь?

— Нет, — честно моргнув, пролепетала Нинель. — Константиныч сказал, сам займется. Старые мостовики народец ушлый, шеф их копнуть хочет…

— Ну, ну, — проговорила я. — И как дело у меня в сейфе оказалось?

— Ты вчера у Тошика была? — перебила Нинка.

— Была.

— Плохо?

— А ты как думаешь?! — неожиданно окрысилась я. В том, что у Вики остановилось сердце, виновата и Нинель. Наплела о Тошике пес знает чего и довела подругу до валидола. — Лучше скажи, с какой стати ты в пятницу о взятках говорила?

— Это правда, — квакнула Матюшина, — все берут…

— С ума сошла? Тошик — взяточник… Твой Ковров лично деньги передавал или через Степку?

— Не кричи, — испуганно попросила Нинель и побледнела. — Всем хочется детей выучить…

— Всем, — кивнула я, — но не шантажом.

— Бог с тобой, какой шантаж?! — совсем перепугалась Матюшина. — Я пошутила…

Нет, все-таки Нинка — идиотка. Если уж начала врать, придерживайся основной версии. А тут, то «все берут», то «я пошутила».

Или Ковров столько заслал, что вороватому Степке в жизни не расплатиться? Тогда Нинель будет плести что угодно, лишь бы я не начала ворошить муравейник…

Не удивлюсь, если это она дело старых мостовиков в мой сейф подложила. Как мелкую пакость. В свете назначения нового начальника отдела. Подложить подложила, а достать, может быть, и хотела, да не смогла. Сейф я держу открытым в течение рабочего дня и за коллегами не слежу, но на ночь запираю обязательно.

Теперь Нинель не знает, как ко мне подлизаться.

— Симочка, ты на венок складываться будешь? — заюлила коварная.

— Зачем? Куплю отдельный, от Мухиных.

— Конечно, конечно. Мы тоже со Степой заказывать будем… На тебя заказать?

Я молча покурила секунд тридцать, и Нинель начала наступление с другого фланга.

— Сима, я тут по случаю комплект постельного шелкового белья купила… Совсем дешево, цвет сиреневый. На мою кровать не подходит… Тебе не надо? Подаришь своей Музе.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Нинель не знала, что Зайцева, обсуждая, кто что будет дарить Тошику на сорокалетие, давно сообщила: «Матюшины приготовили комплект шелкового белья сиреневого цвета».

Получалось — Нинель торгует ненужным подарком.

— Сколько? — Мне было интересно, как далеко заходит людская подлость.

Оказалось, дальше некуда. За комплект итальянского белья Нинель назначила смехотворно низкую цену. Как взятку давала за молчание.

— Бери, Симочка, сделаешь подарок Музе Анатольевне. Она уже знает, что ты ее челюсть потеряла?

— А ты откуда знаешь? — удивилась я.

— Галка сказала. Я в субботу утром ей звонила.

Понятно. Видимо, Нинель узнала от Зайцевой о потерянной сумке, потом уехала на строительство и еще не знает, что сумку предлагали вернуть.

— Так ты белье берешь?

— Нет. Муза сиреневый цвет не любит.

В обеденный перерыв я сходила в соседний супермаркет и выбрала для свекрови комплект шелкового постельного белья нежно-розового цвета. Только выбрала, так как денег на его покупку не хватило, а занимать не хотелось. «Обрадую Музу в среду. Белье прекрасно подойдет к бордовым шторам», — подумала я и отправилась к кабинету дантиста Рубинштейна. Я хотела узнать, как быстро Самуил Лейбович изготовит Музе Анатольевне новые нижние зубы.

Дальше крыльца я не прошла. На двери стоматологического кабинета висело объявление: «Извините, прием временно прекращен. Врач в отпуске. Ждем вас семнадцатого августа».

Невероятное совпадение! Или дурацкое счастье.

Приехав домой, я обнаружила Музу Анатольевну, стоически привыкающую к старым химкинским челюстям.

— Я нашла в тумбочке визитку Самуила Лейбовича, — вздохнула Муза. — Позвонила в кабинет, но там никто трубку не берет. Как ты думаешь, Симочка, после аппендицита долго восстанавливаются? Или позвонить в горздравотдел, узнать у них домашний телефон Рубинштейна, справиться по телефону у его родных, куда он зубки дел?

— Сомневаюсь, мама, что в горздравотделе дают такие сведения.

— И я так думаю, — горестно пробормотала Муза Анатольевна и потерла пальцем передние резцы. — Лучше б я котлет навертела…

Вместе с овощами, хлебом и «рокфором» я принесла из магазина плоскую бутылочку с коньяком. Выставив ее на стол, принесла два фужера и налила много — почти на треть.

Муза Анатольевна следила за моими передвижениями и готовилась к худшему. Выпивать за ужином в семье Мухиных не принято.

— Самуил Лейбович умер? — попыталась догадаться Муза.

— Нет, мама. Виктория умерла…

— Как?!

— Инфаркт.

Лучше бы я дала ей спокойно поужинать.

Муза плакала, Людвиг тоже переживал. Пес знал, что такое сделать, чтобы развеселить хозяек. Он раскопал где-то старую засохшую кость, принес ее на кухню и положил на тапку Музе.

Свекровь даров не приняла. Со словами: «Пусть земля ей будет пухом» — Муза Анатольевна выпила коньяк.

Пес принес потертый теннисный мячик и попросил с ним поиграть. Я швырнула мяч в прихожую, он закатился под тумбочку с обувью, и Людоед, распластавшись по полу, попытался втиснуться в узкую щель. Наполовину втискивание удалось. И Люда застрял. Ерзая толстой попой и чихая в пыли.

Мы с Музой повторили коньяк и очнулись только тогда, когда псу стало совсем невмоготу и он заскулил так, словно тумбочка пилила его надвое.

— Ах, Людочка! — всхлипнула свекровь и понеслась выручать животину.

Все-таки у нас на редкость умная и талантливая собака. Обычно ловкий в проделках Людвиг никак не извлекался из-под мебели. Пес изображал острый приступ клаустрофобии и отвлекал горести мира на свою толстую застрявшую задницу.

Пока мы с Музой освобождали тумбочку от обуви, пока приноравливались и поднимали ее вверх, пес успел нажаловаться и исчерпать месячный лимит скулежа. После этого извлеченного Людоеда понесли в ванную — отмывать от пыли хитрую крокодилью морду.

Заботы о собаке растормошили свекровь, и, плюнув на фарфоровые улыбки невест, Муза Анатольевна надраила химкинскую челюсть (нижнюю) и спустилась во двор.

Стоя на балконе, я видела — модный шелковый веер Муза Анатольевна почти не отнимала от лица. Надеюсь, заботы о внешности отвлекут ее окончательно.

Покончив с ужином, я помыла посуду, убралась в прихожей и села к телефону.

Первый звонок был Зайцевой.

Неожиданно вместо разговоров о Вике Галина начала выяснять, что за Лев приезжал со мной к Тошику.

— Мой знакомый Лев, — скупо пояснила я.

— Тот бандит? — не унималась Зайцева.

— Тот. Но не бандит.

— Ага. Уже не бандит. Он завтра будет?

Такое ощущение, что речь идет о вечеринке в ресторане. Я окончательно разозлилась, послала подругу на фиг и собралась положить трубку.

— Стой! Мухина, стой! Расскажи, как сумку получила.

Эта тема вызвала у меня энтузиазма меньше, чем объяснения насчет знакомых Львов.

— Не получила. На меня грузовик наехал.

— Как?!

— Как видишь, не насмерть. Людвиг дернулся на проезжую часть, и нас чуть не раздавило…

— Батюшки светы! — запричитала Зайцева. — Тебя не задело?

— Только ветром, — вздохнула я. — Ты нашим всем позвонила?

— Всем, — Галка быстро отчиталась и вернулась к грузовику. — Водитель трезвый был?

— Не знаю. Он сбежал. — Объяснять по телефону что-то о нитяных перчатках и трезвой походке мне не хотелось. — Тихомировы с рыбалки вернулись?

— Да. Ты сильно испугалась?

— Очень. Галь, ты Антошу видела?

— Не видела, — Зайцева вмиг погрустнела. — Мне Тошика хватило. Выглядит как восковой манекен. Бледный, неживой. Он Вику полгода уговаривал в больницу лечь… А она… ну ты сама знаешь. Упрямая… была…

Галка рассказала, как они сегодня с Матюшиными ездили венки заказывать, как Нинка переживает, что в пятницу поругалась с Викторией…

— Венок общий купили? — спросила я.

— Что ты! Я от себя, мамы и Полины. Матюшины отдельно. А ты?

— Я по телефону заказала. Завтра заберу.

— А твой бандит?

Я сказала: «До свидания», — и повесила трубку.

Оказалось, «мой бандит» интересует не только Зайцеву. Едва я успела подумать, кому еще следует позвонить, с прогулки вернулись Муза Анатольевна, Людвиг и… Ираида Яковлевна, которая заглянула «выпить чашечку зеленого чая».

Свекровь понесла Людвига мыть лапы, Ираида Яковлевна, заняв половину кухонного диванчика, расположилась за столом.

Первый вопрос, ради приличия, был о Мише.

— Мишенька пишет?

— Звонит, Ираида Яковлевна.

Я стояла спиной и наливала кипяток в заварочный чайник.

— Соскучилась?

«Миша умный, добрый, чуткий, нежный…»

— Очень.

— А этот… сосед, — Ираида Яковлевна дернула тремя подбородками в сторону стены, — знает, что ты замужем?

Начинается.

Наших невест надо называть, увы, вдовами. Но язык не поворачивается, особенно если речь идет об Ираиде Яковлевне. Невероятно колоритная свежая старуха.

Муж Ираиды Яковлевны весь дипломатический срок «мотал» в странах Юго-Восточной Азии. Население в тех краях круглогодично ходит в шортах, сланцах и шляпах, напоминающих перевернутые фруктовые блюда. Моду на шелковые, в драконах, веера из Юго-Восточной Азии в наш двор занесла Ираида Яковлевна.

Кто-то благодарный из бывших подчиненных ее покойного мужа привез вдове в подарок шикарный золотистый веер с красно-синим драконом. И прошлогоднее жаркое лето Ираида Яковлевна провела в веерном урагане. На зависть всем сидела и грациозно обмахивалась.

Слизывать чужие манеры в заоблачных высотах считается дурным тоном. Подруги завидовали дипломатше, бегали в магазины вьетнамско-китайских сувениров, любовались веерами, но покупать их не спешили.

Догадливая Ираида Яковлевна побеспокоилась сама. Позвонила благодарному из бывших и заказала три разноцветных обширных веера. Восьмого марта каждая приятельница получила поздравления, поцелуй и шелкового дракона.

В стиле каламбура можно сказать так: веерная мода пришлась к нашему двору.

К сожалению, сказать этого же о сланцах-вьетнамках и шортах нельзя. Только Ираида Яковлевна позволяла себе выйти на улицу в хлопчатобумажном балахоне, состоящем из необъятной майки и безразмерных шортов с вышитой обезьянкой на колене. Сидела Ираида Яковлевна на скамейке и плевать хотела на косые взгляды прохожих. Юго-Восточная Азия навсегда привила ей любовь к просторной одежде и мудрое отношение к неспешному течению жизни.

С вьетнамками дело обстояло так. Сланцы — обувь удобная, недорогая и в жару приятная. Муза Анатольевна сбегала на рынок, купила себе шлепанцы с перепонкой между пальцами и попыталась ходить в них дома. Хватило ее минут на сорок. Через сорок пять минут сланцы были убраны в кладовую на веки вечные. Оказалось, у Ираиды Яковлевны от многолетней привычки — мозоли между пальцами, а у моей свекрови там кожа нежная.

В понедельник на Ираиде Яковлевне был оранжевый шортный костюм. Она сидела передо мной, очень напоминая огромный апельсин с прилипшим к боку жухлым листочком — сложенным золотистым веером, и ждала ответа.

— Знает, — сказала я.

— Ох, Симка, — вздохнула Ираида и взмахнула веером. Порывом ветра с холодильника сдуло примагниченный кусок бумаги с запиской о том, что надо купить. — Бандиты…

— Он учитель физкультуры, — сразу перебила я.

И Ираида Яковлевна стала напоминать апельсин с вытаращенными глазами.

— Точно?! Откуда знаешь?

Я мысленно пообещала, что делаю это в последний раз, и пустилась врать:

— Сын моей подруги учится в школе, где преподает Лев… не помню его отчества. Мальчик также занимается в секции бокса под его руководством и говорит, что тренер — мастер спорта.

— Быть не может!

— Может. Кстати, девочки, которых вы видели, — его ученицы. У Льва классное руководство…

Судя по тому, как всколыхнулись телеса под обширными одеждами, Ираида Яковлевна собралась тут же бежать во двор и устроить курятнику разнос за пустые сплетни. Но чая соседка уже попросила, и пришлось его пить. Придумывая ядовитые реплики, предвосхищая удивление товарок.

Муза Анатольевна не подозревала, какие бури бушуют в груди под оранжевой майкой. Прикрывая губы салфеткой, свекровь уговаривала Ираиду посмотреть очередную видеокассету, присланную сыном из Норвегии.

Нетерпеливая Ираида согласилась лишь бегло пролистать фотоальбом в обратном порядке: Миша на верфях, Миша за кульманом, Миша удит рыбу в норвежских фьордах… На полароидных снимках с новогоднего праздника Ираида Яковлевна захлопнула альбом и сказала:

— Все. Это я уже видела. Полгода назад. Пошли, Муза, гулять.

И, не дожидаясь свекрови, наш заводной апельсин выкатился на улицу чинить разборки. Эх, если бы провести Ираиду по экспозиции Левиных спортивных достижений! Прошлась бы дипломатию по лавочке, как асфальтоукладчик.

Мысли о достойно защищенном соседе вернули меня к странным, угрожающим событиям последних дней и к обещанию, данному Виктории у турникета метро. Утром в воскресенье я обещала зайти в милицию и оставить заявление о нападении с подробным описанием насильника.

Последняя просьба подруги — свята. Завтра, после похорон, возьму Зайцеву и поеду в отделение милиции в Текстильщиках. Буду ждать приема, сколько потребуется. Брезентовый гад косвенно виновен в смерти Вики.

Впрочем, как я и Матюшина с ее инсинуациями.

Перед выездом на прощание с Викторией Музу Анатольевну пришлось одурманить лекарствами. Вечером прогулка с собакой и подруги немного отвлекли ее от горестных мыслей, но ночью Муза почти не спала. Я слышала, как свекровь бродила по квартире, беседовала с Людвигом и звякала посудой.

Утром Муза Анатольевна выглядела так, словно хоронить собирались ее.

В такси Музу Анатольевну почти вносили. Бедняжка охала, стонала, и я уже жалела, что вообще везу старушку на это мероприятие.

Прикорнув на моем плече, свекровь громко сморкалась и использовала два носовых платка еще до подхода к гробу. Какое ужасное слово — гроб. От гремящего сочетания букв мороз продирает по коже.

Прощались с Викторией многие. Школьные друзья, однокурсники, коллеги ее и Анатолия Карповича, соседи и знакомые. Речи прерывались плачем. Было тяжко и горько. Смычки скрипок елозили по струнам, как по обнаженным нервам…

Когда в толпе людей мелькнули квадратные плечи, обтянутые черной рубашкой, я уже наревелась так, что, пожалуй, могла остаться неузнанной. Опухшие глаза, нос, как вареная морковь, и двадцать пятый клетчатый платочек, почти не отнимаемый от губ.

Но Лев меня узнал. Сначала он долго стоял возле гроба, потом положил букет алых роз и тут же нашел взглядом меня.

Я же поискала взглядом Музу Анатольевну. Свекровь сидела на диванчике в рядке старушек, обеспеченных вниманием медиков.

Сосед подошел ко мне и хмуро кивнул, буркнув: «Как жаль. Она была красивой».

Я промолчала.

— Ты когда освободишься? — спросил Лев.

— А что?

Он строго посмотрел мне в глаза и произнес:

— Сегодня вечером в шесть часов нас ждут в отделении милиции Текстильщиков. Мой приятель из ОМОНа договорился с оперативником. Поедем, оставишь заявление о нападении.

Вот это да. Не успела подумать, а меня уже по блату в милицию ведут.

— Хорошо, — покорно согласилась я.

— Когда за тобой заехать?

Я подробно объяснила, где будут проходить поминки, и увидела, как сквозь толпу к нам пробирается вездесущая Зайцева. Только что стояла с Матюшиными и кем-то из сестер Виктории, а уж тут как тут.

Заревана была Галина не меньше меня. Но некоторое подобие улыбки на опухших губах изобразить смогла.

— Здравствуйте, — щеки в багровых пятнах растянулись в приветливом оскале. — Познакомь нас, Серафима.

Делать нечего, пришлось знакомить.

Галина гундосо рассказывала о старой дружбе с Викторией, Лев молча слушал, я косилась на Музу Анатольевну. Пока толпа скрывала от нее Леву. Но в любой момент спины могли раздвинуться, и тогда перед свекровью возникнет картина нежной дружбы невестки с дворовым растлителем. Этого свекровь не перенесет однозначно.

— Извините, мне надо подойти к Музе Анатольевне, — пробормотала я и отправилась к диванчику со старушками.

— Дурно мне, Симочка, — призналась Муза.

— Я вижу, мама. Хотите, отвезу вас домой?

— А как же… — свекровь махнула платочком в сторону гроба.

— Я уже попрощалась с Викой, мама. Отвезу вас домой и успею на поминки.

— Хорошо, доченька…

Муза тяжело встала, я подхватила ее под руку и повела на выход из зала прощаний.

По дороге мне на глаза попалась Зайцева, беседующая с бывшим бандитом. Подруга стояла спиной к проходу и, объясняя что-то Леве, быстро писала на листке бумаги. Склонив голову набок, Лев внимательно слушал.

Такого укола ревности я не испытывала никогда. Меня словно прошило насквозь раскаленной иглой. Даже рука, придерживающая Музу Анатольевну, дернулась.

— Что такое, доченька?

— Все в порядке, мама.

Галина Зайцева в своем репертуаре. «Миша умный, добрый, чуткий, нежный…»

Дома нас ждал ошалевший от жары Людоед. Пес лежал у пустой миски для воды, вытянув язык, лапы и хвост. «Пора оставить экономию и купить кондиционер», — в сотый раз подумала я и напоила Музу Анатольевну каплями.

Свекровь безропотно легла в постель, и я помчалась на улицу к оплаченному таксомотору.

Поминки прошли, как проходят все поминки в России. Сначала скорбные речи, потом кто-то вспоминал проказы и шалости маленькой Вики. Глаза у поминающих теплели (скорее от выпитого, чем от воспоминаний), и маленькие истории звучали со всех сторон.

Я сидела между Матюшиной и Зайцевой.

Разговаривать не хотелось ни с той, ни с другой. Одна надоела еще на работе, другая, что подозрительно, о «бандите» не заикалась ни словом.

Так бы и треснула! Интересно, во всех женских компаниях так бывает?

Столь острую неприязнь я чувствовала впервые. Как укол ревности. Мой Миша никогда не доставлял мне подобных ощущений.

Зайцева и Матюшина переговаривались между собой, я сидела между ними, как пустое место, и в беседах демонстративно не участвовала. Степка Матюшин тоже не участвовал, наворачивал холодец за обе щеки.

— Ты обещала в пятницу поехать в Колотушино, — после горячего сказала Галка.

Я развернулась к подруге, собираясь сказать нечто едкое, но вспомнила о всех Текстильщиках, заинтересованных состоянием зубов мадам Зайцевой, и понуро кивнула.

— То-то же, — удовлетворенно шепнула Галка. — Кстати, могу обещать: в Колотушино тебя ждет сюрприз.

— Картошку, которую надо окучивать, сперли?

— Обрадовалась. И не надейся! Будешь окучивать от забора до заката! — И, положив в рот кусок огурца, чавкнула. — Гость у нас будет.

— Твой лазурный амант?

— Возможно, — в глазах подруги заплясал лазурный туман. — И не только он.

Предположение о «не только» обдало меня таким жаром, что я растерялась. Галка пригласила Леву? На листке бумаги она царапала адрес и план дороги к Колотушино?

— И не вздумай! — прошипела я. — Не поеду!

— Успокойся, — ухмыльнулась Зайцева, — я пошутила. Твой Лев не может приехать…

— Как это?

Сосед не может поехать на уик-энд с очаровательной, по его словам, женщиной? Невероятно. Обидно. Возмутительно.

— Он занят. Соревнования какие-то. Твой бандит еще и спортсмен?

Видимо, Лев не посчитал нужным объяснять Зайцевой, чьи именно соревнования он не может пропустить. Сказал, не могу, соревнования, и точка.

Этой неразберихой стоит воспользоваться для вразумления Зайцевой, озабоченной чужой неустроенностью.

— Галя, — твердо сказала я, — я не собираюсь встречаться с таким типом. Или я, или он.

«Миша умный, добрый, чуткий, нежный».

— Да сказано же тебе, он не может! — рявкнула Зайцева, и половина стола перестала жевать.

Матюшина вынула изо рта рыбью кость и поинтересовалась:

— Кто не может?

— Конь в пальто! — рявкнула Зайцева, и вторая половина стола перестала жевать.

Я отвернулась.

«Хоронили тещу, порвали два баяна».

Интересно, в других странах поминки так же проходят? Или наша манера обусловлена российским менталитетом?

На ступеньки крыльца кафе я вышла загодя. Последнее обещание, данное Виктории, подгоняло, и я ждала Леву, как жена моряка на причале.

Из распахнутых дверей кафе неслись голоса поминающих, несколько человек курили в тени акаций у крыльца. Два кота сидели между стеклянными дверями — звери принюхивались к запахам кухни.

Машина соседа подъехала, и я сбежала к ней, не изображая гранд-даму и не дожидаясь, пока мне распахнут дверцу и усадят на кожаные подушки.

Лев плавно взял с места, отъехал метров триста и остановился.

— Ты как? — спросил он и развернулся ко мне.

— Держусь. Мы не опоздаем в милицию?

— Нет. Я хотел кое о чем поговорить с тобой…

Лев мялся, никак не мог начать, и я подстегнула его вопросом:

— О чем?

— Ну… в общем… так. Я боюсь, что смерть твоей подруги произошла не случайно.

— Как это? — я удивилась и машинально потянулась к сумочке за сигаретами.

— Боюсь, ей помогли умереть. — Лев нажал на кнопку в панели, открыл пепельницу и разрешил: — Кури.

Пока я, дрожа руками, ловила пламя зажигалки кончиком сигареты, он молчал. Смотрел сквозь тонированные окна на улицу и давал мне время привыкнуть к новой мысли. Наконец снова заговорил:

— Видишь ли, Серафима… я спортсмен, и травмы для меня — привычное дело. Кое-что в травмах я понимаю. Вчера днем я встретился с врачом, который определил причину смерти Виктории. Так вот… Кроме сломанного пальца, на теле твоей подруги нет ни одного повреждения. Ни ссадины, ни царапины, ни одного ушиба.

— И что это значит?

— У Виктории были хрупкие кости?

— Нет. Вернее, я не слышала, чтобы у нее когда-то раньше были переломы.

— Да, — кивнул Лев, — их не было. Человеческие кости — не сухие веточки, Сима. Для перелома нужны усилия. Если бы Виктория сломала палец в падении, на теле остались бы хоть какие-нибудь следы. Но их нет…

— Это врач так считает? — перебила я.

— Врач считает, что смерть произошла от естественных причин, — хмуро произнес Лева. — Но он профессионал и не мог не заметить, что на руке, на пальце, не осталось даже ничтожной, микроскопической царапины. Падение даже с высоты собственного тела оставляет следы.

— А если она просто сползла с лавочки?

— Тогда бы она не сломала мизинец. Или она падала так, что кость могла сломаться, или мягко сползла с лавочки. Или — или. Пойми, Сима, на теле должны были остаться следы. Но их нет. Рука словно и земли-то не касалась! Сухая, чистая…

— Но почему врач ничего не сказал Тоше?

— Виктория умерла от разрыва сердца, — вздохнул Лев. — В этом нет сомнений. Но кто-то… я не знаю, кто… напугал ее. Или пытался задержать… В общем, я тебе все рассказал. Дальше думай сама.

— О чем?

— Рассказывать об этом Анатолию Карповичу или нет.

В том, что сейчас нельзя ни о чем подобном разговаривать с Тошиком, я была уверена. Одна мысль о том, что последние мгновения жизни Виктории могли быть ужасными, сведет его с ума. Я, во всяком случае, уже почти сошла. Сидела и тупо смотрела перед собой. Потом спросила:

— Ты уверен в том, что сейчас говоришь?

Лев удобней устроился на водительском сиденье, тронул машину с места и, вливаясь в поток автомобилей, сказал:

— Сима, на факультете физической культуры преподают анатомию. Я не буду утомлять тебя анатомическими подробностями, просто поверь — такие повреждения не происходят без следов. Как будто… ну… Все выглядит так, словно руку обернули ватой и сломали палец.

Я поверила. Виктории помогли умереть. И теперь разговор с оперативником из Текстильщиков пройдет иначе. Совокупность происшествий последних дней и так выглядела пугающе, но после Левиных слов я поняла — набор случайностей не случаен.

— Как ты вышел на врача? — Я говорила лишь для того, чтобы не остаться один на один с этим кошмаром. Я чувствовала себя стержнем, осью, на которую наматывается пелена ужаса. Не думать, ни о чем не думать! Приедем на место, поговорим с профессионалом и переложим все на его плечи.

— Ребята из ОМОНа помогли, — скупо пояснил Лева. — Ты очень устала?

Не то слово. Сейчас я была готова ехать до Владивостока, лишь бы не вставать, не двигаться и, главное, не думать. Смотреть в окна, глазеть на пейзажи и не бороться с паникой.

Боже! Если Лева прав, то… меня хотят убить!

Паника заползала в меня медленно, душила липкими щупальцами, и я почти задыхалась. Когда Лев увидел, что я постоянно озираюсь на машины, следующие сзади, он положил руку мне на колено и тихонько сжал.

— Не трусь, Серафима! Прорвемся! Поговоришь с капитаном, и все будет тип-топ!

Хорошо ему обещать! А у меня, кажется, уже медвежья болезнь разыгрывается… после съеденного и услышанного.

И почему я сразу не пошла в милицию? По горячим следам насильника могли поймать!

Почему-то причастность брезентового гада к смерти Виктории казалась мне наиболее вероятным объяснением всего. Иных объяснений просто не могло быть. Ни я, ни Виктория не сделали никому ничего дурного. Самым страшным преступлением, за которое меня можно наказать, является бытовое вранье. Но за это не убивают. Тем более подруг преступницы…

Как оказалось позже, страх, что подкидывал меня над сиденьем джипа, был ничто в сравнении с тем, что произошло в отделении милиции Текстильщиков. Настоящий ужас я испытала там.

Капитан Белимбаев оказался щуплым молодым пареньком с раскосыми глазами.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал Батыр Рашидович, записав мои данные на листе протокола.

Все происходило официально и давало надежду на серьезное отношение к бедам Серафимы Мухиной. В кабинете стояли три стола. Два пустовали, и Белимбаев выглядел усталым — коллеги разошлись по домам, а его, бедолагу, утомляет дамочка, пришедшая по блату с громилой самого зверского вида. Пора плов кушать, но за дамочку попросили авторитетные люди, и плов, наверное, остынет.

— На меня напали, — смущенно начала я, — в пятницу вечером.

И заткнулась.

— Ну, ну… — Белимбаев постучал кончиком ручки по столешнице.

Лева утешительно крякнул, я собралась с духом, и слова полились из меня потоком.

По мере того как я распалялась, взгляд Белимбаева становился все более мрачным. Лицо капитана каменело, но я не чувствовала подвоха и честно отвечала на поставленные вопросы.

— Как выглядел нападавший?

— Точно описать не могу. Темно было. Но узнаю его сразу.

— Уверены?

— Абсолютно. У него необычно скошенный подбородок.

— Как он был одет? — Белимбаев вертел в пальцах ручку и иногда делал записи.

— Коричневая брезентовая куртка и черные брюки.

— Рубашка?

— По-моему, что-то темное. Возможно, футболка… или майка. Главное, что я запомнила, — от него воняло.

— Чем?

— Всякой дрянью. Гнилыми зубами, грязным телом…

Белимбаев встал и вынул из сейфа подробную карту района.

— Покажите точно, где это произошло.

Определившись по дому Зайцевой, я нашла дорогу к метро и ткнула пальцем в кусты. До дома Виктории от них меньше двухсот метров.

— Так, так, так… — Батыр Рашидович поиграл ручкой, глаза его превратились в щели бойницы, и он выстрелил вопросом: — Почему же вы сразу не пришли, Серафима Андреевна?

Я пожала плечами и на этот раз почти честно ответила:

— Испугалась. Перенервничала и испугалась.

— О Виктории расскажи, — напомнил Лев.

Я рассказала о смерти подруги и, пока Белимбаев не убрал карту района показала место, где спустя час после нападения на меня маньяка нашли ее тело.

— Маньяк, говорите? — не слишком любезно улыбнулся сын степей Батыр Рашидович и достал из письменного стола несколько фотографий. — Никого не узнаете?

Одного взгляда хватило понять: на левой от меня фотографии — лицо брезентового гада.

Кстати, мертвое. Черты искажены предсмертной мукой, рот с оскаленными гнилыми зубами, словно пасть дохлой рыбы, знакомый скошенный подбородок, лоб перечеркнут ссадиной. От моего дипломата. Куртка и темная футболка с черными штанами тоже имели место быть.

— Он, — хрипло каркнула я и попросила воды.

Белимбаев наполнил стакан, я выцедила его одним махом и жалобно уставилась на капитана. У сына степей был вид охотника, узревшего добычу.

Вот и ходи после этого в милицию по блату.

После опознания мертвого насильника за меня взялись всерьез.

— Остановимся на том, как вы ударили… — капитан взглянул на изнанку фотографии, — гражданина Гальцева дипломатом по голове…

— От чего он умер? — перебил Лев.

Белимбаев недовольно покосился на встрявшего верзилу, но вспомнил о просьбе авторитетных людей и ответил:

— Перелом шейного позвонка.

— Какого? Одного или нескольких? — не унимался Лев.

— Дело ведет капитан Игнатов. У меня только фотографии. Но если это важно, могу узнать…

— Важно, — сурово проговорил Лев, и я пропела осанну факультету физической культуры. Лева — парень образованный, в смысле анатомии, правду достанет.

Белимбаев тоже это почувствовал и немного сбавил обороты.

— Капитан Игнатов будет завтра. Серафима Андреевна, что было после того, как вы ударили Гальцева?

— Мы дрались.

Батыр Рашидович скуксился.

— Вы уверены? Что, сначала ударили, а потом дрались?

— Уверена.

Судя по тому, как лицо капитана продолжало киснуть, человек со сломанной шеей драться не может.

— Что вы делали дальше? После того, как «убежали»? — Последнее слово капитан усмешкой поставил в кавычки.

Я обиделась.

— По-моему, я вам уже говорила. Пошла, вернее — побежала к подруге.

— Повторите свой рассказ еще раз. Пожалуйста.

Я повторяла, повторяла и повторяла. Капитан останавливал рассказ на мелочах, и я чувствовала себя глупой мышью, которую ловит опытный кот.

Боже! Все идет к тому, что Серафиму Мухину арестуют за убийство насильника. Родня в Киеве скончается от позора! Муза предаст анафеме и откажется носить передачи.

Но рядом был Лева.

— Капитан, — сказал мой учитель, — чего ты вокруг да около ходишь! Скажи прямо — ты ее подозреваешь?

Забывший в рвении о плове Белимбаев ответил туманно и вкрадчиво:

— Уважаемый Лев, извините, не знаю вашего отчества, время смерти Гальцева установлено предельно точно. И оно совпадает с моментом событий, описываемых Серафимой Андреевной. Что я должен подозревать? — Капитан довольно откинулся на стуле и развел руками.

— Этот Гальцев мог упасть и свернуть шею? — почти крикнул Лева.

— Мог, — усмехнулся капитан. — Упасть мог. А вот оттащить себя в кусты и прикрыться ветками не мог.

Все. Сейчас я поцелую Леву, попрошу его передать привет Музе Анатольевне и пойду в камеру.

— Какими ветками? — опешил мой сосед.

— Такими. Деревянными. — Белимбаев дотянулся до карты и лениво провел линию от места моей схватки до угла дома Виктории. — Некий господин курил вечером на балконе и видел, как некто в темной одежде тащит нечто в эти кусты. Господин провел на балконе несколько часов. Он поругался с женой, перенес на балкон телевизор и смотрел футбол. Курил, сбрасывал окурки под балкон… все точно. Утром в кустах нашли труп Гальцева. Прикрытый ветками труп.

— Но… разве тело тащила женщина?

— Темно, далеко, не разобрать, — усмехнулся Батыр Рашидович, и я почувствовала на своих запястьях холодную сталь наручников. — Этот кто-то был в темной одежде и почти сливался с кустами. Кстати, Серафима Андреевна, на вас был черный костюм и черные колготки?

Матушки родные! Он не шутит! Будь проклят день, когда Лева решил заняться расследованием! Пропадите вы пропадом, все обещания! Похоронили бы Гальцева за счет муниципалитета, и в милиции бы знать ничего не знали о Серафиме Мухиной…

Я вскочила с жесткого, как тюремная скамья, стула и начала носиться по кабинету.

— Сядьте! — приказал Белимбаев, и мне показалось, что Лев может его ударить.

Белимбаеву тоже так показалось, и он, возможно, сжалившись, произнес:

— Серафима Андреевна, Гальцев был психически ненормален. Находился на учете в диспансере и подозревался… — капитан задумался, что-то вспоминая, и затем сообщил: — подозревался в трех изнасилованиях. Одно со смертельным исходом…

— Да что же вы его не посадили-то?! — взъярилась я.

— Мы его искали, — вздохнул капитан. — Но психи — народ изобретательный. Гальцев скрывался по друзьям-знакомым, прятался у случайных собутыльников… Кстати, всех своих жертв он обворовывал. Срывал серьги, снимал кольца. Жители Текстильщиков вам еще спасибо скажут…

— Не-е-ет! — заревела я. — Не-е-ет! Я никого не убивала!

— Ну, ну, Серафима Андреевна, успокойтесь. Пределов необходимой обороны вы не нарушали…

— А то, что я якобы тело тащила и ветками маскировала? Это как?

— Это да. Это вы зря.

Ой, как хотелось капитану Белимбаеву помочь коллеге Игнатову раскрыть висяк с убийством маньяка! До дрожи пальцев и ноздрей!

Но мне еще больше хотелось быть освобожденной от подозрений.

Интересно, когда Леве рекомендовали Батыра Рашидовича, не забыли предупредить об исключительном служебном рвении последнего? Хорошенькие друзья у Левы в ОМОНе…

Сосед чувствовал себя ужасно. Противно хрустел пальцами и грозно двигал бровями.

— Капитан, как ты думаешь, эта хрупкая женщина, — Лева ткнул перстом в мою особу, — способна дотащить мужика до тех кустов? Там, — Лев прищурился на карту, — метров пятьдесят будет…

— Гальцев мухомор. Дотащила бы, — безапелляционно заявил упертый мент.

Я уже хлюпала носом и мысленно писала жалобу в Генеральную прокуратуру, ЮНЕСКО и Гаагский трибунал. Лева шевелил губами — судя по артикуляции, с них рвалось что-то матерное. Один капитан Белимбаев цвел душой. Кажется, отличившихся коллег принято благодарить застольной песней, заздравным тостом и звоном сдвинутых стаканов…

И тут спасением с небес прозвучал телефонный звонок. Белимбаев цапнул трубку, рыкнул: «Слушаю, Белимбаев», потом потише произнес: «Здравия желаю», затем с упрямой грустинкой проговорил: «Не все так просто, Игорь Михайлович».

Далее Батыр Рашидович попросил абонента перезвонить по другому номеру и положил трубку. На нас капитан не смотрел. Молча убрал бумаги в сейф, запер на ключ письменный стол и, буркнув: «Подождите здесь», — вышел за дверь в смежный кабинет.

Лева воспрял духом, и мне захотелось его прибить.

— Ну?! — прошипела я. — Допрыгался, Пинкертон? «Надо в милицию, надо в милицию…» — передразнила соседа. — Надо. Лет на пять строгого режима!

Лев понял, что мне необходимо на ком-то сорваться, и стойко переносил мои выпады. Вроде как пусть лучше объектом будет он, Лева, чем вредный капитан Белимбаев.

— Успокойся, Сима. Сейчас мы поедем домой.

— Ты-то, может быть, и поедешь. А меня поселят в камере с видом на тюремный двор…

— Сима, Игорь Михайлович — мой друг и подполковник милиции…

Подполковник милиции — это сила. А в сочетании с ОМОНом — вдвойне.

И я вздохнула. И достала из сумочки сигареты.

Когда капитан Белимбаев вернулся в кабинет, ему очень не понравилась моя вольная поза — нога на ногу, сигарета в маникюре, морда почти не красная, сумка победно болтается в воздухе. Была б его, белимбаевская воля, не в этой позе сидела бы Сима Мухина, а в кутузке.

— Подпишите, пожалуйста, Серафима Андреевна, ваши показания, — не глядя мне в глаза, попросил милиционер.

Совсем другой коленкор! А то, видишь ли, граждане в милицию приходят, а их за это в убийствах подозревают!

Впрочем, совсем Батыр Рашидович не сдавался:

— Завтра утром прошу вас явиться в этот кабинет. К капитану Игнатову. — И усмехнулся: — Я тоже буду здесь, Серафима Андреевна…

Да хоть в трех лицах, уважаемый! Нам бояться нечего, наше дело правое.

Но телефон хорошего адвоката по уголовным делам я все-таки узнаю.

— Тебе надо чего-нибудь выпить, — сказал Лева, усаживаясь на водительское место.

Когда-то я это уже слышала. По-моему, позавчера. И здесь же, в Левиной машине. Жизнь выписывает круги и вензеля сердечками. Для полной картины не хватает только Людвига на заднем сиденье и ладони, спрятанной за руль.

И такими темпами я сопьюсь к Новому году. Завтра же звоню Мише — он умный, добрый, чуткий, нежный! — и удираю в Норвегию. Там холодно, там меня любят, и там нет капитана Белимбаева, холера его задери. Служебное рвение, возведенное в куб! Леве по этому принципу милиционера по блату выбирали? Честный, неравнодушный и крайне «любезный». Торт со сливками, а не капитан милиции!

Злость во мне кипела, подавляя страх.

Лева был тоже зол, но по другому поводу.

— Дьявол! — ругался Лев и зыркал на водителей особо шустрых автомобилей. — Я надеялся, что все дело в маньяке…

— А в чем? — зарычала я. — Тебе мало, что меня чуть не задержали?

— Сима! — в той же манере прокричал Лев. — Кто убил этого гаденыша? Кто ходит за тобой и убивает?

— Что ты хочешь сказать? — В горле моментально пересохло, и я закашлялась, подавившись словами.

— А то! — Он рывком бросил машину в сторону, подъехал к тротуару и остановился у винного магазина. — Две смерти — приблизительно в одно и то же время! — не могут быть случайностью. Наезд грузовика на тебя не может быть случайностью.

— А если? — Мне не хотелось верить, что все так плохо. Я нормальный человек, экстрим не моя стихия. Бегать по Москве от реального убийцы — это вам не кино со Шварцем в главной роли. Меня пристукнуть — раз плюнуть, я карате не знаю. — Если все-таки совпадения? Так бывает?

Лев посмотрел на меня, как на попу страуса, голова которого по шею в песке. Ничего не сказал, вышел из машины и, громко хлопнув дверцей, отправился к магазину.

Я осталась с разинутым ртом и размышлениями на тему, что лучше — оказаться в камере по подозрению в убийстве или поверить Леве и начинать готовить белые тапочки и нарядное платье под цвет крышки гроба. Конечно, выбрала я первое и сейчас была готова сгонять домой, собрать сухой паек и смену белья, а затем вернуться к капитану Батыру Рашидовичу. Пускай сажает на нары самого густонаселенного каземата. Там народу много, все свои, тоже преступники — я же, по мнению капитана, преступница или нет? — в обиду не дадут.

Лева принес бутылку пепси и фляжку коньяку.

Я выпила всего сразу — пепси от сухости в горле, азербайджанского от нервов.

Лева поддержать отказался, сидел и барабанил пальцами по рулю.

— Полегчало? — спросил он, когда я бережно убрала бутылки в «бардачок».

— Относительно, — буркнула я и простила соседу визит к Батыру Рашидовичу. В конце концов, именно в кабинете капитана мы узнали о том, что преступный Гальцев из списка подозреваемых в покушениях на меня исключен по уважительной причине пять дней назад. — Лев, а вдруг мне мстят его дружки-маньяки?

— Не мели ерунды, — отмахнулся Лев. — У таких поганцев друзей не бывает.

— А если?

— Что ты заладила, «если, если»? — разозлился боксер. — Лучше б не говорила Белимбаеву, мол, возможно, это мой песик сам под колеса дернулся! Он тебе и так не верит!

— Я рассказала все честно, — обиделась я. — Как было. Не видела, кто первым траекторию сменил — «КамАЗ» или Люда, — значит, не видела.

— Честная она… — фыркнул Лев. — Дай сигарету!

С тонкой дамской сигареткой в губах Лев смотрелся, как конь с зубочисткой. Я не выдержала и прыснула.

— Смейся, смейся… — кивнул Лев и затушил сигарету. — Тебе не смеяться надо, а сидеть и вспоминать, из каких яиц тебе такая радость вылупилась. Наследства не ждешь?

— Не-а.

— Враги есть?

— Нет. Ничего нет, Лева. Ей-богу, я смирная, как овца…

— За которой охотится некто в нитяных перчатках, — закончил предложение Лев. — Сима, овец не давят грузовиками! На тебя покушались минимум дважды, пытались проникнуть в квартиру, твоя подруга умерла при странных обстоятельствах. А ты уперлась: «Нет, не знаю, если…». Сиди, думай, вспоминай!

— Чего ты орешь? — спокойно спросила я. — Я сижу и думаю.

— Так думай вслух, а то не заметно!

Совет дельный, но в моем случае совершенно бесполезный. Самый тяжкий из проступков, пришедших на ум, это подмена календарика с персидским котом. В школе я и моя лучшая подруга Света Пивоварова, нынче Клавощекина, мать троих детей, собирали календарики с котами. И один из них не давал мне покоя с третьего по четвертый класс. Фотографии были совершенно одинаковыми — куплены за пятнадцать копеек в одном киоске, но мне казалось, что у Светкиного кота более осмысленный взгляд. Мой смотрел сонно и тупо, а пивоваровский — задумчиво и глубокомысленно. Не выдержав сравнений, я поменяла календарики местами и две ночи не спала: вдруг Пивоварова заметит, что ее кот поглупел?

Нет, думаю, за календарики Пивоварова-Клавощекина мне сейчас мстить не будет.

— Лева, а начинать откуда? — покорно спросила я.

— Сима, ты точно диссертацию пишешь? — спросил учитель физкультуры.

Прямой намек на скудоумие обидел меня окончательно.

— Лева, а что, боксеры все такие умные?

Язвительности в тоне не хватило уесть Леву, он откинулся на спинку сиденья и посмотрел на меня с сочувствием.

— Симочка, ты с пикировками завязывай. Тебя ведь и правда убить хотят…

— А я в Норвегию уеду.

— Ну, ну… — пробормотал сосед. — Оно, конечно, можно… если Белимбаев на подписку о невыезде не посадит. Или тебе неприятностей мало?

Много. Даже слишком. Плаваю в дерьме, как сухой окурок. Скоро намокну и утону.

— Лев, меня не за что убивать.

— Охотно верю. Но собираются.

— За что?

Мы наконец перестали спорить и орать. Сидели в машине и пытались найти выход из тупика.

— Может быть, ты что-то видела или слышала?

— Может быть. Но я не помню, что именно.

— Ты денег никому не одалживала?

— Нет. Сто рублей секретарше, но это не сумма.

— Согласен. Твой муж никаких секретных разработок не ведет?

— С ума сошел? Он корабли строит, а не подводные лодки.

Следующий десяток вопросов показал — про отбитые мозги боксеров люди зря сплетничают. Фантазия Левы была буйной, богатой, просто безудержной. Когда он спросил меня: «А квартирный вопрос — решен?», — я с недоумением уставилась на него:

— Что ты имеешь в виду?

— Квартира, в которой ты живешь, на чьи деньги приобретена?

В принципе на мои. На химкинские мы только меблировку поменяли. Но подозревать врага в Музе Анатольевне — все равно что в родной маме. Свекровь мухи не обидит.

— С этим все в порядке, — пробормотала я и сменила неприятную тему. — Как ты думаешь… если один человек сказал, что передал деньги третьему лицу, а сам их пригрел… это повод?

— А денег много? — оживился Лев.

— Не знаю. Но… может быть, до десяти тысяч…

— Маловато, — огорчился Лева. — Для наема киллера маловато…

— А если эти «передачи» проходили не один раз? — сказала и испугалась. Степа Матюшин, конечно, жук, но не настолько. — Хотя… нет. Этот человек трус. Жены боится… и тещи.

— Не показатель, — хмуро бросил Лев.

— Показатель, показатель! — заюлила я. Мне стало стыдно перед Матюшиными, и беседовать на эту тему далее я отказалась категорически. Нинка киллера нанимать не станет. Отравит сама. Каждый день на работе чаи гоняем. Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!

— Ты можешь завтра позвонить капитану Игнатову и перенести встречу на вечер? Утром я занят, ребят надо к соревнованиям готовить… они на меня надеются… А вечером я заберу тебя с работы и поедем в милицию вместе.

— Хорошо. Ты думаешь, после беседы с Игнатовым что-то изменится? Мне приставят охрану и начнут искать типа в нитяных перчатках?

Лев промолчал. На Белимбаева рассказ Льва о типе в перчатках не произвел никакого впечатления. Наезд произошел в другом районе, Батыр Рашидович зациклился на Гальцеве и почти не обратил внимания на подозрительный «КамАЗ». Водители иногда носят перчатки, часто оставляют машины на месте дорожно-транспортного происшествия и не приходят в милицию, пока не выветрятся алкогольные пары. А дальше — «Ничего не знаю, ничего не видел, машину угнали…»

Другое дело Гальцев. Этого психа вся милиция столицы искала. И за списание криминального трупа — Белимбаеву почет и уважение. С чьей бы подачи ни залетела в его кабинет испуганная дамочка, заниматься объединением нескольких дел — убийством насильника в Текстильщиках, попыткой проникновения в квартиру в центре Москвы, автодорожным происшествием, которое вообще черт знает где произошло, — никто не будет. Милиционеры тоже люди. В городе жара, треть сотрудников в отпусках, а у дамы, кроме испуганных глаз и предположений, ни одного факта. Вернее, один — спрятанный труп насильника. Но это говорит не в ее пользу.

Как ни обидно, но никому мы, граждане, на фиг не нужны. Убьют, тогда приходите. Максимум, что рассматривается, это заявление.

Обратиться в службу безопасности банка?

Уехать в Норвегию?

Купить пистолет. И учить карате.

Боксер Лева тоже понимал, что дело наше тухлое. Но привычка давать сдачи заставляла его шустро шевелить извилинами.

— Чует мое сердце, Сима, искать врага надо среди своих. Кто-то из ближнего твоего окружения на тебя зуб точит…

— Кто, Левушка? Вокруг меня сплошь интеллигентные, милые люди…

— Чикатило тоже неплохо смотрелся, — буркнул Левушка.

— Ну-у-у, это из другой оперы. Гальцев-то умер.

— Чтоб ему ни дна, ни покрышки! — Лев стукнул кулаком по рулю, попал на клаксон, и машина сыграла мелодию футбольной речевки «Спартак» — чемпион».

— Поехали домой. Мне еще Людоеда выгуливать.

— Я с тобой, — сказал Лева, плавно тронул джип с места и влился в поток машин.

Муза спала. Лев дождался нас с Людвигом у булочной и повез на прогулку в Сокольники.

Мы сидели на лавочке, смотрели, как пес знакомится с новой территорией, и молчали.

Тоска на меня навалилась невероятная! Хотелось взять отпуск и на весь срок залезть головой под подушку, желательно — где-нибудь за границей. Может быть, за это время все само собой как-нибудь устаканится, придет в норму и некто в нитяных перчатках оставит меня в покое.

Да и был ли этот ОН?

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Он был. И он был гораздо ближе, чем женщина подозревала. Она стала его навязчивой идеей. Она приходила ночью во сне, ускользала утром и сводила с ума днем. Женщина стала его первой неудачей. Она сломала работу Ювелира. И он не мог ей этого простить.

Он уже не знал, так ли ему надо, чтобы она все вспомнила…»

В Сокольниках Людоеду не понравилось. Много впечатлений, чужих запахов, незнакомых серьезных собак. Пес улегся у моих ног и недовольно щурил и без того мелковатые глазки.

— Лев, я так устала от подозрений. Если я подумаю еще хоть чуть-чуть, съеду с катушек. Могу залаять, могу завыть, могу кого-нибудь съесть… Но больше я не могу…

— У тебя отпуск когда?

— В конце августа. Приедет Миша, и мы всей семьей отправимся в Испанию. Путевки уже заказаны…

— То есть уехать из Москвы сейчас не получится?

— Нет. В июле работы в банке не так много, но часть сотрудников уже гуляет, и меня не отпустят. Заменить некем. На следующей неделе уходит мой шеф, я остаюсь за начальника.

— А если попросить его поменяться?

— Никак. У него внуки школьники. Он уезжает отдыхать с ними. Конец августа Константиныча не устроит…

— Понятно, — вздохнул Лев. — Я отправляюсь отдыхать после соревнований…

Мы поговорили о погоде на Средиземноморском побережье Европы, о рыбалке на Селигере и грибах, которых в этом году мало в Подмосковье.

— У меня родня живет в Соликамске, — сказал Лев, — там грибы косить можно…

— Да ну?

— Ага. Но собирать неинтересно. Поставил перед собой два ведра и ползаешь кругами по одной полянке, пока доверху шляпками не набьешь…

— Так бывает? Ползаешь и не встаешь?

— Только на перекур. Если слой моховиков или маслят нашел, два часа — два ведра.

Людвиг зевнул, тявкнул, и мне послышалось: «Брехня-а-а».

— Промышленный сбор, — вздохнул Лева. — Никакой романтики.

— А я бы так пособирала… У меня зрение садится, мне на корточках, на ощупь, в самый раз…

— Поехали со мной, — Лев внимательно посмотрел на меня. — В тех краях не только грибы, люди замечательные. Встретят, не забудешь…

— Спасибо, — я потупилась. — Предлагаешь позвонить Мише и сказать, что вместо Испании едем на Урал?

— Можно и с Мишей, — серьезно сказал Лев. — И с Музой, и с вот этой псиной, — он дотянулся до Людоеда и потрепал его за уши.

Домашние животные незаменимы для разрядки существования. В неловких ситуациях они принимают на себя паузы и заполняют их пушистыми или, в случае Людвига, гладкошерстными меховыми телами.

В среду Муза опять проснулась ни свет ни заря. Повторное оглушение снотворным сбило свекрови режим, и она бродила по квартире неприкаянно и искала работу. Шуметь пылесосом в пять утра Муза не решилась, поэтому устроила шмон в кладовой. Развесила по балконам старые зипуны, разложила на припеке валенки и зимние сапоги, свои ровесники, и так увлеклась, что завтракала я в одиночестве.

Прихватив с холодильника записку «чего купить», я поцеловала Музу в тугую щечку и отправилась на работу.

Мысль о досрочном отпуске увлекла меня настолько, что, едва войдя в кабинет, я чуть было не отдала Матюшиной кредитное дело своих любимцев ЗАО «Альфа».

Нинель встретила меня в коридоре, проводила до стола и начала с вопроса:

— «Альфу» ты ведешь?

— Да.

Нинка часто заходила утром в мой кабинет поболтать, развеяться, настроиться на работу. Свой кабинет она делила с тремя дамами, и моя отдельная клетушка не давала ей покоя.

— Давай махнемся? Я тебе вторую очередь мясокомбината — там почти все готово, только подписать-оформить, а ты мне «Альфу».

Я машинально потянулась к папке, но задержала руку на весу. ЗАО «Альфа» — молодая строительная фирма. Два раза они брали кредит под строительство жилых домов, теперь собирались возводить торговый комплекс на Юго-Западе столицы.

«Нинка просто так просить не станет, — мелькнуло в голове. — Мясокомбинат у нее готов. Зачем ей делать двойную работу?»

«Греет место Степке, — пришел ответ. — Набьется ребятам из «Альфы» в друзья — притворится незаменимой, истреплет все нервы, а потом «решит вопрос положительно», и… — ать, два, Степан Матюшин в правлении «Альфы». Ловко».

— Мне надо подумать, — вильнула я. — Спрошу у Константиныча…

— О чем? — удивленно протянула Нинель. — Ему не все равно, кто «Альфой» занимается?

— Мне не все равно, — отрезала я. — Там хорошие молодые ребята. Пусть спокойно работают.

Видимо, я правильно разгадала Нинкины планы. Матюшина нервно дернула щекой и вылетела из кабинета, громко хлопнув дверью.

«Может быть, у Степана проблемы с Ковровым? И Нинель суетится, подыскивая мужу новое место? А если это связано со взятками?»

Но заниматься решением личных вопросов на производстве непрофессионально. Я задвинула сомнения подальше и взялась за папку ЗАО «Альфа».

Все тип-топ. Ребята грамотные, документы собраны — комар носа не подточит, проблем с кредитом быть не должно.

В обеденный перерыв я сгоняла в супермаркет и купила-таки Музе подарок — комплект шелкового постельного белья нежно-розового цвета, который присмотрела в прошлый раз. Атласная кружевная отделка так нарядно сияла сквозь целлофан, что я оставила пакет на подоконнике, постоянно косилась в его сторону и поднимала себе настроение.

Сегодня я признаюсь Музе Анатольевне, что до поездки в Испанию надо изготовить новую нижнюю челюсть. Тянуть с этим вопросом далее невозможно. Если свекровь не получит зубы до отправки на курорт, об отдыхе можно забыть. Сначала свекровь откажется ехать на море в старых зубах, потом Миша откажется ехать без мамы, в результате мне лучше будет уехать в Испанию одной. Лучше пляж в одиночестве, чем двое расстроенных Мухиных в презрении.

Белье настроение поднимало, мысль о встрече с двумя капитанами — Игнатовым и Белимбаевым — опускала тут же. К шести часам вечера душевные русские горки скрутили желудок до икоты. К машине Левы у крыльца банка я спустилась с сумкой, пакетом и заранее припасенной бутылкой минеральной воды.

— Напугай меня скорее, — после короткого приветствия, попросила я Леву, усаживаясь на переднее сиденье джипа. — Ик…

— Эко, как тебя разбирает, — пожалел приятель.

— Ик… Уже час мучаюсь. Вода не помогает. Ик…

— Хочешь, в столб врежусь?

— С ума сошел?! — перепугалась я и перестала икать.

Капитан Игнатов оказался рыжим добродушным толстяком с висячими усами и хохляцким акцентом. Какой, однако, интернациональный милицейский коллектив в отделении Текстильщиков подобрался. Игнатов ничего не писал, ничем не пугал, сидел, слушал и поглаживал пушистый рыжий ус.

— Все ясно, Серафима Андреевна, — в итоге произнес он. — Ваши прежние показания я уже просмотрел и… в принципе… согласен: сломать шею Гальцеву вы не могли. В принципе…

— А как насчет других происшествий? — спросила я.

— Попытка проникновения в квартиру и грузовик? — уточнил Игнатов.

— Да.

— И в том, и в другом вы не уверены? — тем же тоном произнес капитан.

— Да, — промямлила я и оглянулась на каменного Леву.

Лева битый час изображал молчаливое надгробие, и капитан обратился к нему сам:

— Лев Николаевич, вы сможете опознать шофера грузовика?

— Со спины, — пообещал боксер.

— Кхм, — сказал капитан. — Рост, вес, телосложение, цвет волос?

— Рост выше метра восьмидесяти, вес… килограммов девяносто… может, чуть меньше. Телосложение нормальное. Цвет волос… не знаю. Он был в кепке-бейсболке коричневого цвета.

Капитан опять крякнул и сказал:

— В принципе… описание совпадает с приметами настоящего шофера «КамАЗа». Я звонил в ГАИ, справлялся. Но водитель уверяет, что машину угнали днем. Когда точно, он не знает. С утра был на рыбалке, там выпил, вернулся вечером и сразу подал в розыск.

— Во сколько?

— Поздно, — вздохнул капитан. — Машина стояла у забора из сетки-рабицы около охраняемой парковки. Сторож за грузовиком не следил и не может сказать, кто сел за руль. Но у водителя — четыре свидетеля-рыбака, все подтвердили его присутствие на реке.

Я беспомощно переводила взгляд с одного мужчины на другого и понимала, что кроме, «кхм» и «в принципе», сказать тут нечего.

— Теперь о попытке проникновения в жилище, — продолжил Игнатов. — По вашим же словам, Серафима Андреевна, вы точно не уверены, была ли она, попытка проникновения. Ваша свекровь — пожилая женщина, вы лично не видели, чтобы она запирала замки…

— Что вы можете нам посоветовать? — Лев перебил нудные рассуждения.

Капитан развел руками.

— Езжайте в отделение по месту жительства, пишите заявление…

— Фигня какая-то, — не удержался Лева, и капитан посуровел лицом.

— Извините, не согласен, — буркнул он. — Труп Гальцева лежит в холодильнике, это факт. Остальное — пустые размышления. И поверьте мне, Лев Николаевич, от заявления о попытке проникновения в квартиру дамочки, накануне потерявшей сумку с ключами, отмахнутся, как… — крепкой ладошкой капитан изобразил попытку убить назойливую муху.

— Но в ее сумочке не было паспорта! — воскликнул Лев. — Как преступник узнал адрес? Значит, за Симой следили!

— Может, и следили, — вздохнул капитан. — Серафима Андреевна, вы можете с уверенностью сказать, что в вашей сумочке не завалялось какой-нибудь квитанции с адресом? Например, из прачечной или из химчистки?

Батюшки святы! Какая я идиотка! Сижу тут, отвлекаю занятого человека…

— Пошли, Лева, — сказала я и распрощалась с капитаном Игнатовым.

— В чем дело? — спросил Лев на крыльце отделения.

— В моей сумочке могла остаться квитанция из химчистки. Три недели назад я получала дубленку и попросила оставить квитанцию на случай проявления дефектов под дождем… И, Лева! В моей сумке такой бардак, что могло остаться извещение о посылке с Украины! Муза ходила получать по своему паспорту и ругалась, что я извещение ей не оставила…

Лева уничтожил меня взглядом и сел за руль.

Мне тоже было неприятно. Дубленку очень жаль. Химчистка у нас первоклассная, «итальянская», но работники в ней наши, отечественные. Вполне могут перепутать состав, и моя коричневая дубленка расцветет от сырости под леопарда.

Впрочем, плевать. Давно пора шубу купить.

Лева дулся и молчал. Визиты к милиционерам в Текстильщики поэтапно разбивали его стройное построение триллера с маньяками, наемными убийцами и прочими душегубами. Игра в Пинкертона давала возможность для свиданий, окруженных ореолом мужественного заступничества.

Подъезжая к кустам у булочной, Лев спросил:

— Поедем опять в Сокольники? С Людвигом гулять…

— Увы, — я весело улыбнулась, и у Левы стянуло лицо. — Сегодня иду сдаваться. Признаюсь Музе, что потеряла ее челюсть.

— Успехов! — пожелал Лева и помог мне выбраться из машины.

В булочную, почему-то с другой стороны, заходила Таня Леонидовна. Повернув голову к кустам, старушка чуть со ступенек не слетела, увидев такую картину: Мухинская невестка с комплектом постельного белья под мышкой выбирается из джипа сексуального соседа.

— Лева, сегодня ты очень близко от магазина остановился, — тихонько упрекнула я и кивнула Леонидовне. Когда Лев проделал то же самое, бабулька забыла о булках и понеслась к нашему дому, обогнав двух тинейджеров на роликах. — Все Лева, мне каюк.

— Не бери в голову, — успокоил Лев. — Ты же знаешь, что между нами… — Он засмущался, я пожала ему руку и пошлепала вслед за Леонидовной.

Курятник оседлал насест у нашего подъезда. Лица выражали разный эмоциональный настрой. Таня Леонидовна осуждала. Маргарита Францевна сохла от любопытства. Ираида Яковлевна довольно ерзала и топила в складках щек лучезарную улыбку. Повезло с одним — дорогая Муза Анатольевна отсутствовала и не требовала соболезнований.

— Здравствуйте, — улыбнулась я. — Вот, в магазине соседа встретила, — предъявила пакет с бельем. — До дома довез, добрый человек…

Сима, Сима! Ты давала себе слово больше не врать!

Но пройти мимо кумушек с безразличным видом и не утолить их любопытство жестоко. Изведутся бабульки.

Как всегда, оправдания нахожу самые благородные…

Муза Анатольевна плескалась в ванной. Из-за закрытой двери доносился звук льющейся воды, свекровь мурлыкала песенку.

Сняв только туфли, я помчалась в ее комнату и начала сдирать белье с постели.

Муза Анатольевна выйдет из ванной: «Здравствуй, Симочка». Я ей: «Добрый вечер, мама». Она: «Ой, а что это такое красивое?!» Я: «Это вам подарок, мама. Кстати, я вашу челюсть потеряла…»

Что произойдет дальше, я старалась не представлять. Муза непредсказуема, как погода в апреле. Можем пойти на кухню кормить Людоеда «рокфором» под примирительный коньяк, а можем вызвать «Скорую» (под капли). В любом случае, без представления не обойдется. Моя свекровь мудрая женщина, чужие промахи берет себе на вооружение…

Заправляя простыню, я наткнулась под матрасом на что-то твердое. Удивленная, я пошарила рукой и извлекла на свет полароидный снимок — мой муж обнимает красивую молодую женщину, на столе перед ними цветы и шоколадный торт с… двадцатью семью свечами и надписью по-русски «Яна».

Матрас выскользнул у меня из рук и с громким шлепком опустился на остов кровати.

Такие же снимки есть в нашем семейном фотоальбоме. Миша в клетчатой рубашке, волнистые волосы красиво уложены… те же обои… та же мебель… те же цветы и салаты…

Снимки прошлогодние.

Что это?! Кто она?! Почему ее голова по-хозяйски расположилась на плече моего мужа?!

Они выглядят как добрые супруги… на бумажной свадьбе. Мне плохо… я не могу вспомнить код Норвегии… я не могу вспомнить Мишин телефон…

Я бреду в свою спальню и нахожу номер в памяти телефона.

— Алло, — голос мужа.

— Как поживает Яна? — Голос не мой, но муж его узнает.

Пауза.

— Мама все-таки тебе рассказала…

— Да. Как она поживает?

— Нормально.

— Это давно?

— Что именно?

— Все.

Он думал так долго, словно считал часы и минуты с Яной. Я замерла.

— Встречаемся два года. Живем вместе год.

— Почему?! — Я вою, как раненый зверь. «Миша умный, добрый, чуткий, нежный»?!

— Так получилось. Прости.

— И это все, что ты можешь сказать?

Голос мужа тих и устал.

— Да. Так получилось…

— Но почему ты ничего не сказал мне? Два года назад? Год?

— Маме не понравилась Яна.

— Они знакомы?! — Я не грохнулась в обморок только чудом.

— Да. Яна работает в туристической фирме и часто ездит в Россию…

— Боже! — опять взвыла я. — Ну почему ты мне ничего не сказал? Почему ты не просишь развода?

— Яне он не нужен, мой развод. Она уже разведена с американцем, и он платит хорошее содержание… пока она снова не вышла замуж…

Какая низость! Муж еще лепетал что-то о ловкой девушке Яне, которая доит заокеанского бывшего мужа и спит с моим.

— Мама надеялась, что у нас с Яной может не получиться, — бормотал Михаил. — Она ничего тебе не говорила, она надеялась…

— А у вас получилось? — В моем тоне появился сарказм. Значит, из обморока я возвращаюсь.

— Яна ждет ребенка. Третий месяц…

— А ты ждешь поездки в Испанию?

— Сима, не надо. Результаты анализов мы получили только позавчера. И… Яне не нужен мой развод…

— А ребенка вы мне собираетесь подкинуть? Или как? Может быть, она ездит на случку к старому мужу? — я заорала как сумасшедшая.

— Сима, так… нельзя…

— А водить меня за нос, «новый контракт, новый контракт…», можно?

— Подожди. Яна завтра вылетает в Москву, хочешь, она зайдет к тебе, и вы обо всем…

— Мухин, ты с ума сошел? — Я кричала так громко, что, возможно, диким ором переполошила курятник на улице. — Ты еще предложи нам подружиться! Ты — бесчувственная железная шестеренка!

На этой реплике я всхлипнула и положила трубку.

Комната плывет перед глазами голубыми разводами, я натыкаюсь взглядом на фотографии — я, Миша, Муза, Людвиг. А в моей руке стиснут снимок — Миша, Яна, торт, цветы…

Плохо… Лица на фотографиях не улыбаются… они осыпают меня усмешками… как гадко все это…

Телефон звонит, я хватаю трубку, кричу в нее:

— Алло!

— Это я, — испуганный голос не моего мужа, — Лева…

— Чего тебе?

Лев молчит, и я, опомнившись, извиняюсь:

— Прости. Я думала, муж звонит.

— А что у вас…

— Это не важно. Ты что-то хотел сказать?

— Да, — Лев сбился и, пожалуй, уже забыл, зачем позвонил. — Ах, да. Вот… — он бормотал очень смущенно и очень похоже на то, как пять минут назад бормотал мой муж. Бывший. — Квитанции из химчистки приемщицы обычно кладут в карман вещи. Проверь, пожалуйста, дубленку. Думаю, квитанция в кармане…

— Как ты узнал мой номер телефона? — не знаю почему, спросила я.

— Гале Зайцевой позвонил. Она дала мне свою визитку на похоронах.

— Хорошо, — говорю я. — Сейчас проверю дубленку. Жди. — И кладу трубку на рычаг.

Встать и доползти до гардероба нет сил. Меня предали. Растоптали и уничтожили в том месте, где жила любовь.

Если бы их связь не тянулась так долго! Я бы смогла простить. Но это…

Я понимаю, что не спросила у Миши самого главного, и опять повторяю набор норвежского номера.

— Да.

Это он.

— Скажи мне… какая она?

— Ну… она умная, — начинает он перечисление, но я швыряю трубку и начинаю хохотать.

Если бы он сказал «красивая», «молодая», «добрая», «понимающая», а он первым назвал — «умная».

А я дура! Я сижу с его мамой в Москве, выгуливаю его собаку, мою сто окон по первому ее требованию, а она… умная…

Стены пляшут перед глазами в голубом тумане. Неверной походкой я бреду назад в спальню свекрови и смотрю на разобранную, незаправленную кровать. В ней Муза прятала это сокровище — полароидный снимок, скомканный в моих руках.

Отложив его в сторону, я навожу порядок. Надеваю на подушки нарядные наволочки, запихиваю одеяло в шелковый плен… Постель сияет розовым светом. Я разглаживаю фотографию, кладу ее на центр подушки в атласных оборочках и любуюсь…

В том, как выглядит кровать, есть что-то от мести. Унизительное. На контрасте…

По дороге к входной двери вспоминаю, что хотела сделать что-то важное… Ах, да, квитанция.

Иду к гардеробу, роюсь в кармане дубленки и… нахожу бумажку.

Лев открыл дверь, едва я вышла из своей. Он сделал то, что сейчас было для меня самым важным. Стоял у двери, смотрел в глазок, прислушивался и ждал.

В его квартиру я не вошла, а ввалилась. Больно стукнувшись о косяк, я отвела его руки — сосед испугался, что я падаю, и хотел подхватить у пола — и протянула квитанцию:

— Вот. Была в дубленке.

— Я так и думал, — кивнул Лев и повел меня на кухню.

— Налей мне чего-нибудь…

Такими темпами я ударно сопьюсь, пожалуй, уже к ноябрьским праздникам.

Интересно, где-нибудь ведется статистика женского алкоголизма? Если да, то кто спивается чаще — одинокие, замужние или подло брошенные? В этом же плане меня также интересует информация по суицидам и прочим психическим недугам.

Лев принес две бутылки с коньяком. Из одной, в ней осталось на донышке, мы пили давно… миллион лет назад, в это воскресенье. Вторая бутылка была полной, нераспечатанной. Третья, насколько я помню, должна лежать в «бардачке» машины. У Левы странная соседка — дама с неприятностями, пьющая по вечерам, и он готов ко всему. Запасец коньячку на взвод сестер из медсанбата…

«Лева умный, добрый, чуткий, нежный…»

И главное — он рядом. Протяни руку и дотронешься.

— У тебя что-то случилось? — спросил Лев, наполняя два фужера. В один накапал для приличия, в другой плеснул щедро, на треть.

— Меня, Лева, муж бросил.

— Тебя? — Сосед произнес это с таким искренним недоумением, словно Сима Мухина была заговоренной от неудач в любви.

— А что? — усмешка у меня вышла вялой. — Я не похожа на тех, кого бросают?

— Нет… ну, в смысле… да. Не похожа.

И долил свой фужер вровень с моим. Я поддержку оценила.

— Мне не повезло, — я чокнулась с ним и сделала глоток, — нашлась умная девушка Яна…

— Где нашлась?

— В Норвегии.

Я хотела поговорить о любви, но у Левы мозги набекрень съехали, и он тут же занес девушку Яну в список подозреваемых — главных врагов. И задал вопрос, думать над которым мне не хотелось вовсе:

— Она может желать твоей смерти?

— Вряд ли, — я слегка пожала плечами. — Мое существование девушку устраивает. Пока она снова не вышла замуж, будет получать содержание от первого мужа. Он у нее колоссально богатый американец.

— М-да, — пробормотал Лева, — действительно умная девушка…

— И что интересно — беременная…

— Давно? — оживился Лев.

— Третий месяц.

— Так-так-так… — совсем оживился Лева. — Извини, отец ребенка — твой муж?

— Надеюсь. Мухину рога не идут…

— Так-так-так… — заладил Лева. — А жить они где собираются?

— Лев, а не отстал бы ты от меня на фиг? Сил моих нет об этих поганцах думать. Давай о чем-нибудь другом поговорим. Пожалуйста.

— Хорошо. Последний вопрос. Твоя свекровь в курсе?

— Да.

— И как она…

Я перебила:

— Ты обещал. Вопрос был последним. — И бодро выпила весь фужер. — Повтори.

Кошмар! Рассказать маме — не поверит. Вместо того чтобы ехать к Зайцевой и рыдать на ее груди, я сижу на кухне малознакомого мужика и пытаюсь лечить разбитое сердце его коньяком.

Лев посмотрел, как лихо я разделалась со вторым фужером, вздохнул, открыл дверцу холодильника и начал доставать продукты.

— Закусывай! — приказал он и нацепил на вилку толстенный кусок буженины. Музу от нарезки такой толщины хватил бы удар. У нас дома все ломтики просвечивают. — Сейчас же ешь!

Я послушно пожевала мясо и запила его коньяком. Я хотела забыть себя. Хотела напиться до бесчувствия, до отупения, до потери памяти и сознания.

Лев это понял. Он сел напротив, дотянулся рукой до моего плеча и положил ее тяжело, словно придавил. Он привлекал к себе внимание.

Я подняла на Леву глаза. Уже слегка пьяные и подернутые слезами.

— Сима, когда я проиграл самый важный для себя бой, тоже решил напиться. Напился. И утром принял неправильное решение. Поверь, коньяк тебе не поможет.

— Поможет, — упрямо проворчала я и вредно потянулась к фужеру.

Лев не стал меня удерживать. Убрал руку и откинулся на стуле. Пить под его пристальным взглядом было тяжело, но я это делала.

Эх, надо было к Зайцевой ехать! У нее отпуск, добрая душа и мягкая грудь. Отрыдалась бы ей в жилетку… до фиолетовых глаз!

А этот… сидит, смотрит… Приятней с Людвигом пить. Пес чавкает «рокфором» и с осуждением не таращится.

Ну и фиг с ним! Видали мы «умных, добрых, нежных…».

Не буду приглашать Леву в Колотушино!

Вслух я сказала нечто совершенно нейтральное:

— У меня начальник на пенсию уходит. Скоро буду шефом кредитного отдела.

— Я тебя уважаю, — усмехнулся Лева, и я поняла, что начинается стадия «друг, ты меня уважаешь?». И заткнулась. И съела буженины. Но уже понесло.

— Закончу диссертацию… ага, стану кандидатом. Буду… докторскую писать.

— Будешь, будешь, — кивнул Лев, — если жива останешься.

— Что ты имеешь в виду? — Меня уже слегка штормило.

— Все. Пьянство тоже смерть.

— И фиг с ним. Мужики меня не любят… — я пьяно хихикнула, — тока Людвиг. А ведь знаешь… я его раньше терпеть не могла. Ик… А он тако-о-ой парень! Умней меня в сто раз. А Яну — в пятьдесят…

— Может, я чего не понял? — остановил меня Лев. — Это ты о собаке? Или с мужем перепутала?

— Муж — дурак! — произнесла я строго и треснула кулаком о стол. — Променял меня на крашеную блондинку с рыбьими глазами. А я-то, Лева, натуральная. Ей-богу, не вру. Хочешь, докажу?

— Не надо, — перепугался Лева.

Не знаю, о каких доказательствах подумал он, я-то хотела сбегать домой и притащить альбом с детскими фотографиями. На снимках школьных лет — это была докосметическая эпоха, глаза и брови мама разрешила мне подводить только в шестнадцать лет — я белая лабораторная мышь. Вся в покойную бабушку, импорт дружественной Финляндии.

— Миш, ой, Лев, ты представляешь… я сижу тут себе… пью, беседую… — мне захотелось положить голову на ладонь, но локоть соскочил со стола, и я чуть подбородком на угол не легла с размаха. — Ты меня жалеешь… а Муза, — я всхлипнула, — там одна.

Сосед не перебивал. Смотрел на меня и только.

— Сидит старушка… и плачет. Так! — Я вскочила с диванчика, цапнула за горлышко полупустую бутылку, буркнув: «Мне нужнее», и направилась к выходу. — Я пошла.

— Куда?

— К Музе.

Лев догнал меня в прихожей, остановил и слегка обнял. Я решила, что сейчас меня целовать будут, закрыла глаза и вытянула губы. Но он только прижался щекой к моей щеке и прошептал: «Держись. Станет плохо, приходи. Я жду».

— О’кей, — кивнула я и вывалилась на площадку.

Дверь в мою квартиру была не заперта. А я ведь, уходя, о ключах даже не подумала…

Муза сидела на своей кровати и обеими руками прижимала к животу подушку в розовой наволочке. Влажные прядки только что подкрашенных волос висели над ушами, сквозь них просвечивал бледно-желтый череп, свекровь смотрела под ноги. На полу валялась фотография — Миша, Яна и торт с двадцатью семью свечами.

Я всхлипнула: «Мама».

Она подняла голову. Когда-то раньше я слышала фразу: «На нем лица не было» — и считала ее выдумкой, преувеличением. Как это не было лица? Куда оно делось? Теперь знаю — растворилось. В бесконечном горе. Только глаза плавают, как две голубые бусинки в блюдце молока.

— Деточка, — всхлипнула Муза, — ты вернулась…

— Вернулась, мама, вернулась.

Я брякнулась на постель, уронила в складки одеяла ополовиненный армянский и обнята старушку.

— Я так не хотела, так надеялась…

— Я знаю, мама…

— Ты у меня такая чудная, такая добрая девочка, — шептала свекровь, и слезы текли на розовую, в оборочках, подушку. — А эта… — Муза дотянулась до фотографии носком пушистой тапки, — Мишу не любит. Она вся корыстная…

— Я знаю, мама, знаю…

Меня заклинило на этих словах. Я гладила Музу по круглому плечику и понимала, что ни черта не знаю. Но догадываюсь о многом.

Восемь месяцев назад, в октябре, мы со свекровью ездили в Норвегию. Судя по полароидным снимкам и Мишиным словам, Яна уже имелась в наличии. Где она пряталась? Почему свекровь уезжала, раздраженная северной страной, холодной погодой, молодыми и весьма симпатичными ребятами из русских специалистов? Музу все раздражало. Она неустанно ворчала на сына и тянула меня назад в Москву. Тогда Миша их и познакомил?

Бедная Муза. А я еще считала, что много вру. В сравнении с остальными Мухиными я агнец божий, в их шкафах скелеты очередью стоят…

Странно, но гадкие, мстительные чувства ушли. Вероятно, каждая женщина интуитивно подбирается к правде. Чувствует разлад, непорядок. И когда первая волна боли схлынула, остался лишь очевидный вопрос: «А чего ты ожидала, милочка?» Действительно… я нерешительно топталась у собранных чемоданов, писала редкие письма и послушно не звонила мужу домой. «Я сам буду звонить вам из офиса. Так дешевле», — сказал Миша. Интересно, Яне было запрещено поднимать трубку и отзываться на междугородные звонки? Вряд ли. Она работает в туристической фирме, и международные звонки чаще шли ей.

Но Сима Мухина — примерная жена. «Не звони», — сказал муж. И я не звонила, даже когда Муза захворала.

— Ты меня прости, деточка, — всхлипнула свекровь, — я ведь не со зла…

— Я знаю, мама, знаю…

— Эта поганка Мишу околдовала. Одного мужа за океаном бросила… другого нашла. Она ведь из невест по брачным объявлениям, хитрюга. А ты у меня, — Муза булькнула носом и махнула толстой лапкой, — такая славная, такая добрая… Нам ведь хорошо было? — Свекровь подняла ко мне заплаканное лицо. — Как же мы теперь будем?

— Нормально. Как раньше жили, так и будем.

Пусть они там в своей Норвегии мерзнут… Кстати, вы скоро бабушкой станете.

— Чьей? — не поняла старушка и испуганно покосилась на мой живот. На восемь месяцев он не смотрелся.

— Ребенка Яны и Миши.

— Ни-за-что! — по слогам произнесла Муза, словно ее позволения кто спрашивал. — Только через мой труп!

Трагедия оборачивалась гротеском. Муза притопывала пушистыми тапками и грозила круглым кулачком в сторону севера.

— Ты глянь, что задумала!

— Муза Анатольевна, успокойтесь и начинайте радоваться. Бабкой станете.

Муза послушно утерла лицо и подняла с пола фотографию. Никакой приязни в ее взоре так и не появилось. Суровая свекровь будет у Яночки.

— Селедка норвежская, — фыркнула Муза, но бросать снимок на пол не стала. Убрала в карман халата.

— Вы там познакомились? — спросила я.

— Ага. Миша ее в кафе привел. Познакомься, мама, это моя приятельница. «Приятельница»! — только что не плюнула Муза. — Видали мы таких приятельниц! Картинку мне подарила… Помнишь?

Я помнила. Норвежские фьорды из белого песка, море из перламутра, скала из отшлифованного кусочка гранита… Забавная вещица. Муза категорически отказалась взять картину в Москву. А я еще настаивала, идиотка! Сейчас бы народные промыслы норвежских кустарей порхали фанерой с восьмого этажа! Не знаю только, чья бы рука их запульнула — моя или Музина…

— Я вашу челюсть потеряла, — проблеяла я.

— Да? — Муза подумала секундочку и махнула лапкой. — И пес с ней. Новую сделаем?

— Сделаем, мама. Самуил Лейбович из отпуска вернется и сделает.

— Так он здоров? — Муза громко высморкалась и посмотрела на меня.

— Я надеюсь.

— Аппендицита не было?

— Не было, — вздохнула я и потупилась. Хотела рассказать о маньяке Гальцеве, да удержалась. Не то время. Пусть старушка немного успокоится.

Уснули мы в Музиной комнате, на ее кровати, крепко обнявшись. Свекровь боялась меня выпустить, словно невестка могла исчезнуть в ночи навсегда, оставив ее с Людвигом.

К бутылке армянского мы так и не прикоснулись. Она закатилась под ноги, и мы перекатывали ее пятками из одного конца постели в другой.

Утром Муза Анатольевна приготовила мой любимый завтрак — сырники из творожной массы с медом. Вместо муки, для крепости, свекровь добавляла в творог манную крупу, взбивала яйцо, и сырники получались невероятно пышными и красивыми.

Сама Муза выглядела так себе. В ночных треволнениях она забыла накрутить влажные волосы на бигуди и утром бегала по кухне, напоминая перевернутую швабру. Вставные химкинские зубы красоты ей также не добавляли.

— На выходные я поеду с Галкой в Колотушино, — поливая сырники медом, объявила я. — Увы, Муза Анатольевна, но я уже дала ей обещание. Надо картошку окучить.

— Езжайте, деточки, езжайте. Развейтесь.

Как хорошо не врать! Удовольствие, сравнимое с удовольствием от сырников с изюмом!

Не знаю, что чувствовала Муза, но расстались мы после крепких троекратных поцелуев в духе приветствий застойного коммунистического руководства. Мы искали друг в друге поддержку. Как страны СЭВ. Одни — против всех.

По дороге на работу я искала в себе сомнения, пыталась обнаружить хоть что-то из сожалений и разочарований. Но не находила. Может быть, речевка «Миша умный, добрый, чуткий, нежный» постепенно превратилась в форму давления на психику, и я выставила защитный барьер? Так бывает. Хочешь как лучше, получаешь обратный результат. Нельзя себя насиловать. Если первоначально речевка проходила с восклицательным знаком, то позже в конце ее появился знак вопроса.

Едва я открыла дверь своего кабинета, на письменном столе ожил телефон. На определителе стоял номер Зайцевой.

— Алло. Привет, Галина. Как дела?

— Привет. Меня твой бандит звонками одолел…

— Какими? — ревниво насторожилась я.

— Вечером позвонил, узнал твой домашний номер, утром ни свет ни заря ему твой рабочий понадобился…

— Галя, во-первых, он не бандит. Во-вторых, не мой…

— Ой, я тебя умоляю! Мне по маковке, в какой группировке твой Лева служит…

Мысль о том, что соломенная вдова снюхалась с бандитом, будоражила воображение романтически настроенной Зайцевой. И доказывать ей по служебному телефону, кто есть «ху», бесполезно. Зайцева уверена, что физиономист из нее хоть куда, она братков за версту чует. Якобы. Два года назад у Галины был роман с престарелым, но очень шумным братаном. После этого в наших кругах Зайцева считается крупным специалистом по названной публике.

— Если Лева наплел тебе историй, что он белый, пушистый и в перчатках, не верь, Мухина. Мой уркаган мне такой лапши на уши навешал, я ночь рыдала, какая у него судьба тяжелая! Падший ангел, идеологический борец за справедливое распределение собственности. Пять раз по хулиганке сидевший…

Таких разговоров по телефону банка вести нельзя. Я цыкнула на Зайцеву, и та тут же предложила где-нибудь пообедать, посплетничать.

Работать мне не хотелось абсолютно. Я подумала и назначила свидание в вестибюле банка. Дальше решим.

— О’кей, — сказала Зайцева и отключилась.

Беспокойство Левы было мне приятно. И когда телефон вновь ожил, я сладко потянулась и проворковала в трубку «алло-у». Но это была Матюшина, звонившая почему-то не по внутреннему, а по городскому телефону.

— Ты на месте? Свободна?

— Угу.

— Сейчас зайду.

Зашла Нинка все с тем же предложением — менять «Альфу» на мясокомбинат.

— Ну что тебе стоит? — канючила Нинель. — Тебе ведь все равно! А мне надо…

— Зачем?

— Они Степе нужны… Устал он от своего СМУ.

— Хорошо. Я подумаю. Но сначала ответь мне на один вопрос. Степа деньги Коврова себе взял?

— С ума сошла? Если б у Коврова сын в институт провалился, он бы с нас семь шкур спустил!

— И все-таки…

— Не знаю, — сказала Нинель и тут же поправилась: — Кому дал, не знаю. Но кому-то сунул, точно.

— Тошику?

— Сим, ну хочешь, я сейчас при тебе Степке позвоню и спрошу, кому он деньги сунул?

Наивной деткой я перестала быть сегодня ночью. Правдивого ответа от Степана Аркадьевича Матюшина я не получу ни сейчас, ни потом, ни в глаза, ни по телефону.

— Ладно. Забирай. — Я вынула из сейфа папку с кредитным делом и протянула ее Нинель.

— Сима, ты душка! С меня коньяк, шампанское и цветы, — пообещала Матюшина и полезла целоваться.

— Я не смешиваю напитки, — сказала я и уклонилась от ее красных губ. — Испачкаешь…

Лев позвонил через час.

— Ты как?

— Нормально.

— А свекровь?

— Тоже ничего. Только хуже.

— Сегодня вечером встретимся?

— Вряд ли. Я хочу побыть с Музой.

— Ты… молодец…

— Спасибо. Надеюсь, бог наградит меня за доброту.

Хотела сказать: «Может быть, наградой будешь ты?» — но удержалась. Такие мысли сбивают с рабочего ритма женщин, расставшихся с мужьями восемь часов назад. Или восемь месяцев назад?

Зайцева скучала в вестибюле банка и от нечего делать строила глазки охраннику, на груди которого висела табличка «Сытин Петр Васильевич». Когда я подхватила ее под руку и повела на выход, Галка послала ему взмах ресниц. Петр Васильевич нахмурился, и я сделала приятельнице выговор:

— Угомонись. Ты меня дискредитируешь.

— Слушай, у вас охрану по каким критериям подбирают? Как ни зайду, один краше другого!

— Галя, в тебе тестостерон перебродил! Во все стороны брызжет.

— Надеюсь, это не намек на возраст? — попробовала обидеться Галка. Но воспоминания о Сытине Петре Васильевиче были столь свежими… — Ой, Мухина! Бери меня в банк! Ужо я тут развернусь…

— Галя, у нас приличное заведение.

В отпуске Галина распоясалась совершенно. Намеки на распущенность на нее не действовали, и когда подруга завела песню: «А, помнишь, Сима, у вас такой лысый дядька на белой «Ауди» работал», я решила ее напугать. Я рассказала о смерти маньяка Гальцева, подозрительно трезвом шофере грузовика и сломанном пальце Виктории.

Зайцева перепугалась так, что фирменный антрекот заведения «Три тополя» унесли едва надрезанным.

— Ой, что делается? — причитала Зайцева. — Ой, какой кошмар! И что ты об этом думаешь?

— Честно говоря, ерунда какая-то. Грузовик мог наехать случайно, в квартиру воры то ли лезли, то ли нет, насчет Виктории… не знаю. Точно только одно — Гальцеву сломали шею и спрятали тело.

— Господи, спаси и сохрани! — Галка быстро перекрестилась и оглянулась по сторонам. — Сима, а вдруг за тобой какой псих охотится?

Я пожала плечами. Психов много, возможно, мне не повезло.

— А может быть, ты какую-нибудь тайну знаешь? Служебную или личную?

— Ничего я не знаю. И, кстати, меня муж бросил.

Этого Зайцева уже перенести не смогла. Заказала двести граммов и салат из сыра и соленых огурцов.

— Эка… как на тебя… все одновременно. Твое здоровье, дорогая! Оно тебе понадобится.

— Хочу завтра отгул взять, — сказала я и отказалась от водки. — Поедем с утра в Колотушино?

— Только не очень рано, — кивнула Галка. — У меня вечером на всю ночь свидание. Высплюсь, и сразу к тебе.

— С кем спишь?

— С Борей. Из Франции. То есть из России, ну ты поняла… мой последний… курортный.

— И как у вас?

— Супер. Здоровый трезвый секс.

— Он женат?

— На этот раз пронесло. Холост.

— Чем занимается?

— Шоферит где-то. Но не нищий.

— Где это шоферам столько платят? — удивилась я.

— Мало ли в столице рыбных мест? Кстати, он тоже в Колотушино поедет. Ты не против?

— С какой стати? — я вздохнула. — Ты хозяйка, я батрачить еду…

— Не прибедняйся! Матюшина сказала, скоро шефом станешь.

Первая хорошая новость за неделю. Если Матюшина сказала, значит, стану. До сих пор Матюшина ни разу не ошиблась в банковских передвижках.

Может быть, не брать отгул? Трудовой героизм оценят…

Нет, поеду в Колотушино. Надо сменить обстановку и поковыряться в земле. Да и Галина хорошая компания не даст мне закиснуть.

Муза встретила меня накрытым столом, тортом «Птичье молоко» на манной каше и киселем из ревеня. Основное блюдо — сациви из курицы в настоящем, на грецких орехах, соусе — тоже мое любимое.

На голове свекрови вместо швабры — прическа под премьер-министра Великобритании, на пальцах — маникюр и кольца, за ушами — капля духов «Митсуко». Все это убедительно показывало — с неприятностями Мухины справятся.

— Я вам с Галей пирожков напеку, — пообещала свекровь, раскладывая по тарелкам кусочки мяса. — Хочешь, курочку-гриль сделаю?

— Спасибо, мама.

В наших отношениях появилась новая приятная сторона. Но я не хотела заставлять старушку лебезить. Я решила — завтра еду в Колотушино, а Музе Анатольевне следует остаться одной и пообвыкнуть в странной ситуации: свекровь и невестка — лучшие родственники. Надеюсь, к моему возвращению она перестанет смущаться за поведение сына.

Вечер в гостиной у телевизора прошел в мягкой семейной атмосфере взаимных уступок. «Мама, на вас не дует? Хотите, я переставлю вентилятор?» — «Спасибо, детонька, мне и так хорошо. В холодильнике пломбир с ананасом… тебе принести?» — «Я сама сбегаю. Вам шоколадку сверху потереть?»…

Мы сообща зализывали раны, старательно выглядели стоиками и в разговорах к прошлому не возвращались. Только в мыслях.

Я догадывалась, что днем звонил Михаил. Мама с сыном поговорили, но чем закончилась беседа, известно лишь им двоим… и Яне. Я — отрезанный от Мухиных ломоть.

Хотя… сижу рядом с бывшей свекровью, смотрю «Покровские ворота», и Людоед вылизывает мою миску с остатками мороженого.

Но один неприятный момент все-таки случился. Я решила позвонить Тошику, спросить о самочувствии, а оказалось, что Муза отключила телефоны.

Спрашивать, зачем она это сделала, я не стала. Возможно, дело в Мише. Свекровь готовилась к этому странному вечеру и решила не отвлекаться на вероятный звонок сына. Она боялась, что объяснения бывших супругов внесут нервы, слезы, упреки…

Я воткнула штепсель в розетку и поговорила с Тошиком из своей спальни.

Спать легли рано. Уснула я быстро — сказалась прошлая ночь, но в пять часов утра проснулась от странного ощущения: словно холодный ветер пронесся надо мной.

Я встала с кровати, вышла на балкон и, подойдя к перегородке, разделяющей нашу лоджию с Левиной, прислушалась.

В квартире соседа было тихо. Внизу шелестели ветками деревья, чей-то кот заканчивал ночную серенаду. Спать совершенно не хотелось…

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир тоже не спал. Разрывая фарами утренний туман, он гнал машину в деревню с забавным названием Колотушино. Пока не проснулись сельчане, надо произвести разведку местности.

Приглашение хозяйки наведаться в забытую богом и людьми деревеньку пришло вовремя. Если где и закончится эта история, то только там. Среди полей, лесов, в таком же утреннем тумане, сутки спустя.

Пустое шоссе позволяло расслабиться, туман редел, и, откинувшись на сиденье, Ювелир вспоминал…

Старая цыганка подошла к нему на вокзале. Это было лет пятнадцать назад. «Позолоти ручку, красавец…» Сморщенная старуха в древней плиссированной юбке, почти потерявшей складки и вышивку золотой нитью. Из-под зеленого в лиловых цветах платка неряшливо торчат седые патлы.

Ювелир, звавшийся тогда Алешей Константиновым, выгреб из кармана всю мелочь и протянул старухе.

Цыганка задержала его ладонь в своей, расправила, разгладила кожу и долго смотрела на линии, определяющие судьбу.

— Берегись, парень, — прошамкала старуха. — Тебя погубит белая женщина. Если будешь с брюнетками, до ста лет проживешь и умрешь в своей постели, окруженный внуками, деньгами и почетом. Если свяжешься с блондинкой — погибнешь!

Алеша усмехнулся, подумав: «Сейчас цыганка попросит бумажную денежку и прядь волос — снять проклятие». Но старая женщина вдруг отшвырнула его руку, прошептала: «Берегись!» — и исчезла в толпе.

Курсант военного училища Алеша Константинов в приметы не верил, на предсказания плевать хотел, черных кошек любил всей душой. Он отлично учился, и везде — и в школе, и в училище — был лидером, и девушек выбирал сам. И блондинок, и брюнеток, и рыжих. Девушки любят лидеров.

Половина парней в Рязани хоть на секунду, но мечтала стать бойцами ВДВ, учиться в знаменитом училище и гулять в голубом берете с лейтенантскими погонами. Алеша Константинов обещал стать блестящим офицером. Так считали все. Родители, преподаватели, друзья и девушки.

В начале четвертого курса в тумбочке курсанта Константинова нашли боевую гранату.

— Единственное, чем я могу тебе помочь, парень, — сказал начальник училища, — это быстрее, без проволочек, отправить рядовым… куда-нибудь подальше…

— Граната не моя, — в сотый раз повторял бывший курсант.

Начальник вздохнул, потер пятерней крепкую шею и сказал:

— Даже если тебе верю я, есть еще… другие инстанции. Так что замнем для ясности. Прощай, рядовой.

Для отличника боевой и физической подготовки сбежать со сборного пункта — дело пяти минут. Забор не преграда, толпа не очень трезвых парней забирает на себя все внимание начальства, мгновение — и кроссовки будущего рядового на свободной территории.

Людочка Васильева жила на другом конце города в рабочем районе, и до ее дома бывший курсант добрался за сорок минут.

Знакомый подъезд, два окошка с сиреневыми занавесками, беседка, в которой они целовались до утра… Алексей стиснул кулаки. Сейчас ему была нужна не Людочка, а тот, кто подложил в его тумбочку гранату. Тот, кого он считал другом, но он оказался предателем. Его звали Сергей Ковалев.

Время Алексей рассчитал правильно. До конца увольнительной курсанта училища оставалось немного, и Ковалев торопливо провожал Людочку до дома. Белокурая головка на миг прижалась к форме, быстрый поцелуй, и стройные ножки мелькают на ступеньках крыльца.

Ковалев потягивается, смотрит на часы и, сокращая путь, идет напрямик через пустырь к остановке троллейбуса.

Алексей не хотел его ни о чем спрашивать. Он и так все знал. Увиденное лишь подтвердило догадку, вернее, уже не догадку, а уверенность. Кроме Ковалева, никто не мог этого сделать. Одним ударом бывший друг получал и Людочку, и место командира отделения.

И Алексей расправился с бывшим другом одним ударом. Сломал шею, подхватил опавшее тело и отволок к заброшенному коллектору.

Глубокий темный колодец принял бывшего курсанта, бывшего друга, бывшего человека. Встреча с крысами станет его последним наказанием.

Больше о Ковалеве Алексей не вспоминал никогда. На следующее утро автобус, полный хмурых, похмельных призывников, увез Алексея Константинова из города.

Останки Сергея Ковалева обнаружат два года спустя. Случайно, при ремонте теплотрассы.

Два года службы в «горячих точках» закалили сержанта Константинова до крепости стали. Но в армии он не остался. Звездочки на чужих погонах вызывали ненависть.

В родной Рязани Алексея ждали родители, две сестры, одна из которых за время службы брата вышла замуж и родила ребенка. Демобилизованный сержант заехал навестить родных, прошелся по городу, издали посмотрел на дом Людочки, на пустырь, к которому подтягивали строительную технику, и через день уехал в Санкт-Петербург. Слишком много курсантов встречалось на улицах Рязани…

В Питере его ждала тетка. Одинокая, если не считать кобелька Тяпы, почти беспомощная и очень ворчливая. В коммуналке, где она жила, сдавалась комната, и Алексей договорился о найме довольно просто.

Работу он тоже нашел быстро. Однополчанин Семибратов помог устроиться в фирму «Селена», где требовался охранник. Мощным предприятием руководили два бывших супруга — Борис Аркадьевич Краснец и Селена, его экс-жена, его партнер и его враг. Изящная блондинка с зелеными глазами, фигурой манекенщицы и мозгами члена правительства.

Полгода Селена присматривалась к новому охраннику. Исподволь. Внешне она не отличала парней в строгих костюмах от плиток тротуара.

Краснец беспробудно пил, играл в казино и называл бывшую супругу «генеральшей».

— Генеральша у себя? — приезжая в офис, первым делом спрашивал Борис Аркадьевич.

Если ответ был отрицательным, Краснец добирался до бара в кабинете, принимал дозу и работал как мог. Если Селена была на месте, бар вынужденно пропускался, и работать шеф уже не мог.

Впрочем, и похмельным он выглядел весьма презентабельно. Мешки под глазами подтягивались массажем, дорогие костюмы сидели, как на манекене, и связи, еще не потерянные из-за пьянства, двигали дело.

Селена при встречах с экс-супругом обжигала его зеленым презрением и постепенно оттесняла от руководства, что было мудро.

В то холодное апрельское утро, выходя из офиса, хозяйка задержалась рядом с Алексеем:

— Завтра едете со мной в Москву.

Это было повышение. И цепной пес Селены Гриша Семибратов метнул в скромного охранника тяжелый взгляд и распахнул перед хозяйкой сначала зеркальную дверь офиса, потом серебристую дверцу припаркованного у крыльца «Бентли».

— Держись, Леха, — похлопал по плечу коллегу, подойдя к нему сзади, Семибратов. — Генеральша на тебя глаз положила.

— Да пошел ты! — Алексей тряхнул плечом и сбросил его руку. — Нужен я ей…

Но про себя подумал, что нужен.

К поездке в Москву он готовился, как на свидание. Лучший костюм, галстук, ботинки, новый парфюм… В потускневшем зеркале ванной комнаты коммуналки придирчиво оглядел собственное тело, поиграл бицепсами и бросил отражению: «Хорош, чертяка!».

В Москву летели самолетом. К запястью Алексея стальной цепью был пристегнут кожаный кейс. Хозяйка сидела через проход, хмурая, молчаливая и недоступная.

«Идиот! — ругал себя Алексей. — Возомнил!»

Дела в столице не заняли много времени. Селена проносилась сквозь город, как горячая спица сквозь масло. Алексей топал следом и, когда от его запястья отстегнули кейс, почувствовал себя и вовсе ненужным.

Во время обеда в ресторане он сидел за одним столиком с такими же, как сам, парнями-охранниками. Селена расположилась в глубине зала с их боссами, пила красное вино и даже случайного взгляда на него не бросила.

Затем была поездка по ночной Москве на «Мерседесе» представительского класса — он рядом с водителем, Селена дремлет на заднем сиденье и… вагон «Красной стрелы», купе СВ, одно на двоих.

Едва зайдя в купе, хозяйка сбросила пиджак, расстегнула верхние пуговицы блузки и тяжело опустилась на диван. Приказала:

— Достань из коричневой сумки коньяк. — И, откинувшись на спинку, закрыла зеленые глаза.

Алексей доставал коньяк, коробочку с нарезанным лимоном, плитку шоколада и разглядывал хозяйку. Первый раз так близко, без стеснения.

Волосы, как жидкая платина, мягко сверкали в свете притушенных ламп, перламутровые губы слегка шевелились, словно женщина продолжала вести с кем-то переговоры, длинные ресницы сомкнутых век отбрасывали тени на матовые щеки… Тонкая шея, в вырезе блузки поднимается и опускается округлая грудь…

Внезапно ресницы взметнулись вверх, и Селена поймала взгляд парня. Усмехнулась.

— Наливай. На двоих.

После третьей рюмки сказала:

— Иди ко мне.

«Дьявол, все-таки повезло!» — подумал Алексей и утонул в горьковатом запахе духов.

Утром она достала из сумочки сотовый телефон.

— Это тебе.

— Не надо, — вспыхнул Алексей, — у меня есть.

— Бери, — вяло приказала Селена, — по этому телефону буду звонить только я. Никому другому его номер не сообщай. Сам мне тоже, естественно, не звони…

Больше ничего она объяснять не стала. Просто изменилась внезапно, заледенела и перестала замечать.

Звонка по этому телефону Алексей ждал два месяца. Несколько раз он пытался напомнить хозяйке о себе, делал лишний шаг ей навстречу, но она скользила мимо, не задерживаясь даже взглядом. И когда Алексей совсем потерял надежду, мобильник проиграл припев песенки про зайцев: «а нам все равно, а нам все равно».

Не здороваясь и не представляясь, Селена приказала:

— Езжай по такому-то адресу. Жду.

Встретила она его так, словно ждала всю жизнь. Целуя, медленно раздела, окунула в огромную горячую ванну и долго, медленно любила.

Алексей ошалел от женщины. Он принял в ней все — и редкие зеленые вспышки презрения из-под длинных ресниц, и болезненные укусы в момент страсти, и тихую тоску над фужером коньяка, когда он был рядом, но словно бы и нет. В ней все было условно, туманно и неуловимо.

Осмелев, он задал вопрос:

— Почему ты так долго не звонила?

Селена ответила жестко:

— У меня нет времени на уговоры и твое воспитание. Хотела проверить, умеешь ли ты держать язык за зубами.

— Я прошел испытание? — спросил он с затаенным страхом. Эта женщина держала его душу, как Юдифь голову Олоферна.

— Отлично прошел, — совершенно серьезно ответила Селена.

Они начали встречаться почти каждую неделю.

Когда-то Алексей мечтал о повышении, теперь он мечтал об одном — о звонке телефона и единственном слове «жду». Все остальное было забыто.

— У тебя ослаб пресс, — сонно замечала Селена.

На следующем свидании на его животе можно было белье стирать.

— Фу! Ты сменил туалетную воду…

Утром он покупал новую, изводя придирками продавцов.

Вся охрана фирмы «Селена» тайком ржала над цепным псом хозяйки Гришей. Огромный накачанный парень стелился перед женщиной персидским ковром. За косой взгляд, кажется, убить мог. И были тому примеры. Пока обходилось без похорон, но долго лечились многие.

Алеша, как его называла хозяйка, когда они оставались наедине, хранил тайну, о которой на людях и подумать не мог. А когда вспоминал о ней в одиночестве, перехватывало дыхание, и тело наливалось таким обморочным желанием, что он начинал считать Селену ведьмой. Когда-то сильный и уверенный, он потерял власть над своей душой.

В декабре, накануне Нового года, для сотрудников устроили корпоративную вечеринку. Сняли ресторан на берегу Невы, и народ гудел ночь напролет. Охрана только успевала тела в авто грузить.

Хозяин надрался одним из первых. Приветственное слово Борис Аркадьевич произнес так невнятно, что у Селены от досады исказилось лицо и побелели пальцы, стискивающие хрупкий фужер. Чудо, что ножка не переломилась.

Во время первой перемены блюд хозяева встали из-за стола и вышли в вестибюль ресторана. Селена хотела уехать, Краснец провожал ее с пьяной усмешкой.

Верный Гриша держал наготове шубу. Хозяин увидел его, нахмурился и что-то сказал бывшей жене. Селена в долгу не осталась. Громко, так что услышали все, бросаю:

— Хорек вонючий!

Борис Аркадьевич поднял руку, накрыл ладонью лицо женщины и толкнул. Хозяйка спиной влетела в шубу и не упала у дверей, только благодаря крепким рукам Григория.

В тот же миг между Краснецом и Гришей с Селеной выросла стена пиджаков.

Григорий поднял хозяйку на руки и вынес на улицу.

— Молодцы, парни, — Краснец поправил перед зеркалом галстук, пригладил волосы, — всем премия! — И, шатаясь, вернулся в зал.

В стене черных пиджаков был и Алексей. Но если трое других охранников стояли лицом к Григорию, то Константинов, мечтая ударить, смотрел в осоловелые, пьяные глаза Бориса.

И хорошо, что не ударил. Через десять минут в кармане телефон пропел «а нам все равно, а нам все равно». Алеша отошел от приятелей и услышал в трубке хрипловатый голос:

— Приезжай.

— Я… я не могу, — прошептал он.

— Скоро Авдеев напьется, сядешь за руль его машины и не вернешься.

— Но…

— Никаких «но»! Можешь разбить его «мерс», но назад не возвращайся! Жду.

Собутыльник Краснеца, главбух фирмы Авдеев напился в рекордно короткие сроки. Везти, а потом нести главбуха до квартиры желающих не нашлось, и Алексей легко получил и Авдеева, и ключи от его «Мерседеса».

Селена встретила любовника в том же платье, что было на ней на вечеринке. Глаза ее распухли от слез, но от этого стали только зеленее.

— Как там эта скотина? — первым делом спросила женщина.

Алексей снял пиджак, галстук и сел у ее ног.

— Больно? — Он легко дотронулся до любимого лица.

— Лучше б ударил! — прошипела Селена. — А то пихнул, как… проститутку!

— Хочешь, я его убью? — спокойно сказал Алексей и даже не испугался этих слов.

— Хочу, — кивнула женщина. — Давно б его заказала… но… — Она закрыла лицо руками и заплакала.

Алексей перебрался на диван, прижал Селену к своей груди и утешал, как мог.

Любовью они не занимались. Сидели в джакузи, плескались в теплой воде и под холодное шампанское говорили о том, как убить бывшего мужа Селены.

— Это должен быть несчастный случай, — настаивала женщина. — О нас с тобой никто не знает, так что подозревать тебя не станут…

Обеспокоенная репутацией и осторожная в мелочах. Селена никогда не встречалась с Алексеем у себя дома. Она сняла небольшую уютную квартирку и ждала любовника в ней. Много раз изъеденный ревностью парень приезжал к этому дому, смотрел на темные окна и успокаивался — здесь ждут только его.

— Я не хочу знать, как ты это сделаешь, но ни выстрел, ни нож, ни яд меня не устроят. Только несчастный случай! — И, засыпая на его груди, среди шелковых простыней, прошептала несколько раз: — Он так меня измучил, Лешенька…

Алексей гладил плечо, атласнее любого шелка, смотрел в темноту и думал. Он прислушивался к сонному дыханию любимой, и постепенно из мрака прошлого, как из бездонного колодца, всплывал труп бывшего лучшего друга. Скоро в колодце его памяти окажется еще один скелет…

Утром он приготовил Селене завтрак — кофе и мюсли, а прощаясь произнес:

— Не думай ни о чем. Я все сделаю.

Но без помощи Селены обойтись не удалось.

Алексей гулял вокруг пятиэтажного элитного дома Краснеца, смотрел на единственный охраняемый подъезд и брикетами жрал мороженое. Именно жрал, так как молодой, мобилизованный на действие организм отказывался болеть. А легкое покраснение горла было необходимо для алиби.

Наконец горло сдалось. И вечером тридцатого января тетушка Алексея вызвала участкового врача Валентину Дмитриевну, проживавшую в их подъезде этажом выше.

Валентина Дмитриевна посмотрела на больного и без вопросов выписала больничный лист. Ни Алексей, ни его тетушка Галина Васильевна не беспокоили врачей по пустякам и насморк за хворобу не считали.

— Выздоравливайте, молодой человек, — сказала Валентина Дмитриевна. — Сочувствую, но Новый год вам придется провести в постели.

— Ничего страшного, — прохрипел Алексей и закутался в старое ватное одеяло.

Его тетушка помимо пса Тяпы имела жуткий, неуживчивый характер. На праздники Галину Васильевну приглашали редко.

— Тетя Галя, — сказал тридцать первого днем Алексей, — если уж гулять вдвоем, то достойно. Идите в магазин, купите, чего душа изволит. Деньги в серванте, скромничать не надо…

Галина Васильевна подхватила деньги и Тяпу и помчалась к полкам соседнего супермаркета. Деликатесы, сласти, фрукты, косточка для Тяпы… все, ею купленное, едва уместилось в четырех полиэтиленовых пакетах. Шампанское и кагор тетушка бережно несла в холщовой хозяйственной сумке.

— Вино монастырское, — выставляя на стол бутылку, сообщала тетушка, — даже больному пригубить рюмочку не грех.

Остальную бутылку «пригубила» Галина Васильевна.

Алексей неплохо изучил свою родственницу и знал, что любое спиртное действует на нее как снотворное. Не стало исключением и «монастырское» вино — к двум часам ночи малопьющая дама отключилась перед телевизором.

Алексей прикрыл тетю Галю пледом, убавил звук новогоднего «Огонька» и незаметно выскользнул из квартиры.

Селена, Борис Аркадьевич и свита гуляли в закрытом загородном клубе. В четыре часа утра хозяйка позвонила Алеше на мобильник и сообщила коротко: «Едут».

Алексей в одежде Санта-Клауса сидел в машине неподалеку от дома шефа, смотрел на освещенные окна четвертого этажа и ждал Краснеца. На четвертом этаже, многолюдное и шумное, бушевало застолье соседей Бориса Аркадьевича — семья Казаваишвили.

Разрабатывая план операции, Алексей понял — главным в мероприятии станет незаметное проникновение в хорошо охраняемый дом. Поэтому спросил у хозяйки:

— Там есть соседи, которые будут гулять шумно и принимать посетителей без разбору?

Селена задумалась лишь на мгновение. После развода Краснец оставил жене прежнюю квартиру, а сам переехал в новую, но с некоторыми жальцами того дома Селена была знакома раньше.

— Казаваишвили, — ответила женщина. — Уверена. Толпа гостей, музыка на всю ночь, знакомые знакомых, друзья друзей, родственники со всего света…

— Годится, — сказал Алексей, и Селена посмотрела на него внимательно и задумчиво. По-новому посмотрела. За такой взгляд Алеша был готов сломать не одну шею. — Сделай следующее. Прежде всего купи сотовый телефон, но не на свое имя, а так, чтобы концов не нашли. Я буду отвечать по нему, а потом уничтожу трубу…

Инструктаж занял не более пяти минут. Убийство шефа Константинов обставил предельно просто.

В половине пятого утра водитель и охранник доставили Бориса Аркадьевича на место. Едва не вытряхивая шефа из пальто, секьюрити вволок его в подъезд и, хмуро кивнув коллеге за стойкой вахты, транспортировал до квартиры.

Что произойдет дальше, Алексей знал почти посекундно. Охранник внесет шефа в прихожую, прислонит к стене и обежит помещения. Потом снимет с хозяина пальто и ботинки и дотащит до спальни. На этом его работа закончится. Что будет дальше делать Краснец, зависит от степени опьянения последнего. Хозяин может добавить и рухнуть в койку, может вызвать девицу на ночь.

Алексей ждал. Вот через десять минут охранник выскочил из дома, выругался матом и залез на сиденье рядом с водителем. Машина уехала.

Неверной походкой Алексей зашел в вестибюль дома, облокотился на стойку вахты и шумно выдохнул:

— С Новым годом. Казаваишвили у себя?

Крутолобый охранник поглядел на Санта-Клауса, на бутыль текилы в его руках и кивнул. Каждые полчаса на четвертый этаж поднимаются Снегурочки, Деды Морозы и прочие ряженые. От хозяев апартаментов четвертого этажа поступил приказ: «Пускать всех». В этом Селена не ошиблась.

Проковыляв мимо вахты, Константинов свернул за угол и тут же набрал номер сотового телефона Селены: «Я на месте. Звони».

…Борис Аркадьевич Краснец успел снять только брюки и один носок. В спальне надрывался телефон, но шеф к нему не торопился. Впрочем, звонивший оказался настойчивым человеком.

На сотом звонке шеф доплелся до аппарата и снял трубку.

— Да!

— Борик, это я, — пропел в трубке голос его экс-жены. — У меня сумку сперли. Сейчас к тебе подъедет человек, сунешь ему ключи от старой квартиры. Я знаю, они у тебя есть…

— Пошла… — начал Борис Аркадьевич.

— Борюсик, — перебила жена, — если мою хату обнесут, тебе это дорого станет…

— Поставь охрану у двери! — рявкнул бывший муж.

— Сам ставь, — чирикнула жена и начала повышать голос. — Я где, по-твоему, ночевать должна?! В гостинице с клопами?!

Где в Санкт-Петербурге можно найти отель с клопами, Борис Аркадьевич уточнять не стал.

— Борик, подожди десять минут, успеешь надраться. К тебе уже едут…

В этот момент раздался мелодичный перезвон дверного звонка.

— Уже приехали, — пробормотал Краснец и поплелся к двери, не выпуская телефон из рук.

Несмотря на залитые алкоголем мозги, Борис Аркадьевич был очень осторожным человеком. Он никогда не впускал в квартиру незнакомцев. Разговаривал через домофон и требуемые женой ключи мог сунуть через щелку двери, не снимая цепочки. Но как каждый приличный алкоголик, в питие Борис Аркадьевич больше всего ценил процесс и хорошее спиртное.

Сейчас на экране домофона Борис Аркадьевич увидел Санта-Клауса с бутылкой текилы. Он поднес трубку телефона к губам и произнес:

— Блин, там Дед Мороз с бухлом.

— Вот и отлично! — оживилась жена. — Бери деда, пей и жди моего человека! Он будет через пятнадцать минут.

— А говорила через десять, — буркнул Краснец и открыл дверь.

Санта-Клаус ввалился в квартиру и заорал:

— С Новым годом! Гриша где?

— Какой Гриша? — буркнул Борис Аркадьевич.

— Казаваишвили, — объяснил ряженый.

— Этажом выше, — произнес Краснец.

Санта-Клаус неуверенно затоптался на пороге и вроде как собрался уходить.

— Эй, постой! — Краснец ухватил деда за рукав. — Наверх еще успеешь…

План Алексея был гениален в своей простоте. На банкете в загородном клубе Селена следила за мужем, чтобы тот не надрался окончательно, и обеспечила такой подбор гостей, от которых Борюсик начал зевать на третьем тосте. Гости были нудные, неинтересные и жутко деловые.

Веселый Санта-Клаус свалился на него подарком с праздничной елки…

— Проходи, — не выпуская рукав красного тулупа, басил Борис Аркадьевич, — счас бухнем по маленькой, и топай выше…

Если бы Краснец не пригласил ряженого к себе, Алексею пришлось бы избавляться от маскарада, идти «парнем за ключами» и искать повод для задержки в квартире хозяина. Например, срочный звонок по телефону, визит в туалет, стакан воды. Знакомого охранника шеф пропустил бы в дом почти наверняка.

Но пить с ним Краснец бы не стал.

Гость Казаваишвили с бутылкой текилы — другое дело. И когда Санта-Клаус без вопросов распечатал «Ольмека Сильвер», Борис Аркадьевич расположился к нему окончательно. До собственноручной нарезки лимона.

— С Новым годом! — в бороду произнес гость, выпил первым и тут же налил по второй.

Через полчаса Краснец забыл и о Селене, и о ключах, и обо всем на свете. Распаренный и красный, в рубашке, трусах и одном носке, он сидел перед ряженым и рассказывал, какая сука его жена. Как подгребает она под себя его дело, как спит со всеми подряд, включая охрану…

Алексей мрачнел лицом и подливал, подливал, подливал. Он был готов задушить хозяина прямо здесь — навалиться всем телом, вжать в кожаное кресло и сдавить жирную шею до хруста позвонков.

Но он терпел. В кармане тулупа лежал резиновый, многократно промытый спиртом медицинский шланг с мягким наконечником, воронка и мягкая, не оставляющая следов дубинка. Если бы Краснец не напился сам, Алексей оглушил бы его точным ударом и через воронку и шланг закачал бы в желудок столько спиртного, что прозектор долго удивлялся бы, как такая доза не прикончила бизнесмена еще раньше.

Но Краснец напился сам. В шесть часов утра он откинулся на спинку кресла, захрапел и начал сползать на пол.

Алексей подхватил бесчувственное тело, осторожно снял с него одежду и без натуги, как тюк с ватой, отнес его в ванную комнату. Там уже набиралась вода в джакузи. Как брезгливая женщина скидывает с руки налипшую грязь, он швырнул шефа в воду. Голова Бориса ударилась о край ванны с гулким хрустом, словно пустой орех.

Его и топить не пришлось. Он потерял сознание и ушел под воду, не пошевелив даже пальцем.

На керамическом ободе джакузи расплываюсь красное пятно, вода окрашивалась в розовый цвет, и Алексей понял, что дело сделано. Все выглядит абсолютно натурально: пьяница пошел в ванную, поскользнулся, ударился головой и утонул.

Завершая картину, убийца не удержался и в ненависти положил на воду порнографический журнал, а в комнате вставил в видеомагнитофон немецкую кассету с жесткими порноклипами.

(Много позже такие мелкие гадости станут фирменным знаком Ювелира. Ему будет мало убить человека — он станет обставлять дело так, чтобы вызвать брезгливое чувство у следствия. Вот как здесь: бизнесмен насмотрелся порнухи, нажрался как свинья и отправился в ванную листать журнальчик и забавляться дальше. Подобные моменты отвлекают ищеек.)

Пустую бутылку из-под текилы Алексей забирать не стал — на ней не было его отпечатков пальцев. В магазине он не снимал перчаток, в квартире, наливая первые рюмки, не снял красных варежек, а потом Краснец разливал спиртное сам. Алексей только вымыл свой стакан, поправил подушки на диване, куда усадил «Санта-Клауса» хозяин, и внимательно огляделся.

На первый взгляд, да и на второй тоже, погибший в одиночестве надрался, насмотрелся порно и отправился плавать с голыми бумажными красотками. Одежда в беспорядке валялась по квартире, телевизор, переключенный на видео, шипел белым снегом. Народу будет о чем посудачить.

…Парень на вахте встретил Санта-Клауса тоскливым взглядом. Только что с четвертого этажа спустилась группа гостей Казаваишвили. Они запускали во дворе фейерверк, орали, как шальные, и желали всем нового счастья.

Алексей слился с группой у подъезда и усмехнулся, увидев в толпе Деда Мороза, Снегурочку и Санта-Клауса. На этих персонажах уже частично отсутствовала экипировка, маскарад угадывался лишь по тулупам и островерхим шапкам. На лишнего Санта-Клауса, не успевшего напиться и раздеться, никто не обратил внимания. Убийца постоял с народом минут пять, потом незаметно отдалился, свернул за угол дома и исчез в начинающейся метели.

В промерзшей машине, дожидаясь разогрева двигателя, Алексей снял красные одежды, запихнул их в мешок и, не доезжая до дома нескольких кварталов, бросил в мусорный контейнер. А затем облил тюк бензином, швырнул туда же перчатки со следами горючего, сотовый телефон и поднес зажигалку.

Нигде не должно остаться никаких следов Алеши Константинова. Даже костюм Санта-Клауса должен исчезнуть. На нем могло остаться что-то из дома жертвы — микрочастицы, ворсинки, пыль. Все подчистит только огонь.

Дома Галина Васильевна спала в той же позе — ноги вытянуты, руки уютно устроились на животе под пледом. В какой-то из соседних комнат коммуналки пьяно ссорились соседи. Отсутствия Алексея никто не заметил.

Он быстро скинул одежду, забрался под ватное одеяло, и его начало колотить и корчить в ознобе. А в двенадцать дня тетушка вызвала «Скорую помощь» — температура племянника не хотела опускаться ниже отметки 39,5.

Больше всего Алексей боялся, что в бреду он проговорится тете об убийстве. Имя Селены рвалось с губ, перед глазами плавало в розовой воде тело Краснеца…

Второго января Алешу навестил Семибратов. Тетушка с порога заявила, что у племянника тяжелый грипп и беспокоить его нельзя, но гость настоял. Он выставил на стол пакет с соком и апельсинами, уселся рядом с постелью больного приятеля и, тяжело вздохнув, сообщил:

— У нас Боря утоп.

— Что? — прохрипел Алексей.

— Борюсик, говорю, в собственной ванне утонул. Красней. Приехал с банкета, добавил, пошел мыться. Там поскользнулся, хряпнулся затылком о край ванны и утонул…

— Надо же… — Алексей, как мог, изобразил удивление.

— Все закономерно, — вздохнул приятель, — удивительно, что это раньше не случилось.

— Как Селена? — в приватных беседах охрана называла хозяев по именам.

— А никак. Вся в черном. Ей идет.

Как выглядит его любовница в трауре, Алексей не увидел никогда. Он вообще больше не увидел Селены.

Двенадцатого января, когда Алексей окончательно поправился, женщина позвонила ему на сотовый телефон. На тот, которым Константинов пользовался всегда и номер которого Селена тоже знала, но это был ее первый и последний звонок.

— Я говорю с улицы, из таксофона, — сразу объяснила любовница. — Сегодня в шесть будь в баре на набережной. Жду.

Алексей чувствовал себя уже вполне сносно. Он выбрился до синевы, надел лучший костюм, намотал на шею теплый шарф и отправился на свидание, волнуясь, как мальчишка. Он ждал похвалы и благодарности.

Но вместо любовницы к нему за столик подсел пожилой господин в твидовом пиджаке и тонком мышиного цвета пуловере под ним. Поставив перед собой бокал пива, господин распечатал пачку «Кэмела», прикурил и глубоко затянулся.

Алеша исподлобья взглянул на посетителя, собрался уже сказать, что место занято, но мужчина заговорил первым:

— Очень чистая работа, Алексей Николаевич. Очень.

— Вы о чем? — спросил Константинов и сделал глоток глинтвейна.

— О Краснеце, — спокойно произнес мужчина.

— Не понимаю, о чем речь, — начал Алексей, но сосед его перебил.

— Да ладно вам ваньку-то валять, Алексей Николаевич! Я искренне восхищен.

— Вы кто? — Ноги убийцы невольно напружинились, спина напряглась, и мужчина почувствовал угрозу.

— Спокойно, Алеша, спокойно. Отнеситесь ко мне по-родственному, я, можно сказать, ваш второй папа…

— Кто вы? — Алексей решил, что перед ним сумасшедший.

— Никто. Можете звать меня Иван Иванович.

— Вы из милиции?

— Упаси бог! — рассмеялся Иван Иванович, отхлебнул пива и облокотился на стол. — Я — ваш ангел-хранитель.

— Послушай, ты, — Алексей приблизил свое лицо к пожилому господину и зашипел, словно рассерженный тигр, — считаю до трех… и если ты сейчас же не уберешь отсюда свою тощую задницу…

Он хотел было начать счет, но наткнулся на такой острый взгляд вообще-то мелковатых серых глаз, что почувствовал почти физическую боль. Перед ним сидел противник, равный ему по силе. Если не превосходящий. Через пять долгих секунд ему уже казалось, что превосходство многократно. Взгляд мужчины ожег, как удар хлыста. Алексей вытер с лица невольно выступивший пот и откинулся на спинку диванчика. Подальше от опасного соседа.

Иван Иванович моментально натянул на лицо маску доброго ангела и удовлетворенно произнес:

— Так-то лучше, Алексей Николаевич. А теперь… слушайте меня внимательно. Больше я повторять не буду.

Алексею показалось, что жесткий диванчик затрапезного бара поплыл по волнам. Разговоры посетителей, тихая музыка слились в однообразный, словно шум от вращающихся лопастей гребного винта, гул, и мужчина в твидовом пиджаке спросил участливо:

— Вам плохо, Алексей Николаевич?

— Нет. Говорите.

— Да говорить-то, собственно, и нечего, — «ангел» ерничал, словно проверял, когда Алексей сорвется, не выдержит.

Но бывший десантник, несостоявшийся офицер умел быть твердым.

— Говорите или проваливайте.

Иван Иванович усмехнулся, сделал две большие затяжки и выпустил с дымом:

— Сколько Селена заплатила вам за устранение Краснеца?

Гул вращающихся лопастей усилился, диванчик закачался отчетливей, и, боясь произнести хоть слово, Алексей закачал головой в такт движению незримых волн.

— Так я и думал, — усмехаясь, произнес Иван Иванович. — Поймались, юноша, на сладкие сказки. А за вас мадам заплатила мне двадцать пять тысяч.

— Чего? — заплетающимся языком проговорил Алеша.

— Ну, не рублей же, Алексей Николаевич! Право слово, вы как дитя…

На оскорбления Алексей тоже не повелся. Выдержал и презрительный взгляд, и усмешку.

Селена его предала. В то, что мужчина говорит правду, Алексей поверил сразу.

— Когда? Когда она меня заказала?

— Шестого января, — четко ответил сосед по столику. — Если бы не болезнь, то сейчас вы хорошо чувствовали бы себя на небесах…

— Но почему?! — невольно вырвалось у Алексея.

Иван Иванович посмотрел на парня с сочувствием, похлопал по плечу, встал и направился к стойке бара. Он был уверен, что Алексей не уйдет.

Когда он вернулся с фужером коньяка и плиткой шоколада, Константинов почти пришел в норму. Сосед поставил перед ним фужер, разломил плитку «Бабаевского горького» и предложил:

— Отведайте, Алексей Николаевич. Подкрепитесь.

— Почему она меня заказала? — повторил Константинов.

Сосед пожал плечами и захрустел твердым шоколадом.

— Возможно, Алешенька, причина в деньгах. Убийство бизнесмена ранга Бориса Аркадьевича — дело дорогое и хлопотное. Двадцатью пятью тысячами она бы не обошлась. Мы — ребята серьезные, за фу-фу не работаем. Но скорее всего, ваша дама берегла себя от шантажа. Проще убрать исполнителя…

Иван Иванович говорил так спокойно, словно речь шла о покупке стиральной машины. Но продавалась жизнь Алексея Константинова!

— Почему вы меня не убрали, а сидите тут… разговоры ведете… — говорить внятно Алеша не мог, но собеседник понимал его с полуслова.

— А вас убьют, Алексей Николаевич. Солидная фирма денег зря не берет…

— То есть? — вскинулся Алексей, но не испуганно, а скорее с равнодушным сарказмом.

— Пока вы болели, мы навели о вас справки. Вы нам подходите…

— Куда?

— Это важно? Куда именно?

— Нет. Но как вы…

— Случай, Алексей Николаевич, слепой случай. — Иван Иванович по-прежнему ловил невысказанные вопросы. — Ваши данные и фотография попали к нашему… так скажем… работнику, и он вас узнал. Вы вместе учились в Рязани. Только он училище окончил, но потом… устроил свою жизнь иначе.

— Кто он?

— Думаю, это тоже не важно. Но о вашей причастности к убийству Ковалева — тела, знаете ли, редко исчезают бесследно — он, как и многие, догадывался. — Иван Иванович отхлебнул пива. — А с Краснецом вы ювелирно сработали! Когда дама вас заказала, мы покопались в этом деле… конкуренция все-таки должна отслеживаться… — Мужчина снова приложился к пиву. — Блестящая работа! Никаких следов.

Удивительно, но похвала странного Ивана Ивановича расправила Константинову плечи. Сосед обратил на это внимание и продолжил обработку в том же духе.

— О том, что вы были в доме Краснеца, не догадывается ни одна душа. Вы прошли и вышли… как Санта-Клаус, да? Волшебно?

— Милиция знает?

— Нет. Мы знаем, — делая ударение на слове «мы», сказал Иван Иванович. — У вас был единственный прокол: нельзя было привлекать внимание звонком с незарегистрированного сотового телефона. Мадам следовало позвонить мужу, скажем, из клуба и объяснить звонок любым пустяком.

— Вероятно, — задумчиво протянул Алексей.

— Ну, это частности, — сменил тему Иван Иванович. — В остальном работа ювелирная. С журнальчиком, кстати, вы тоже хорошо придумали…

— Вы только что сказали, что должны меня убить, — перебил Алексей.

— А я и не отказываюсь, — улыбнулся сосед. — Выбор за вами, Алексей Николаевич: умирать по-настоящему или воскреснуть.

— Что вы можете мне предложить? — Разговор пошел уже по-деловому.

— Вы исчезнете, — просто сказал Иван Иванович. — Для всех. В том числе и для Селены. Заказ оплачен с обязательным условием вашего бесследного исчезновения. Вас это устраивает?

— Но…

— Никаких «но», Алексей Николаевич. Дальше порога этого бара вы не пройдете. Надеюсь, вы мне верите? Так что… выбирайте. Сейчас.

Предлагая Алексею выбор, Иван Иванович понимал, что его нет. Как «но», как «если» и «может быть».

— Говорите. Что я должен делать?

— Сейчас вы выйдете со мной из этого бара…

— А вы меня…

— Что вы, Алексей Николаевич?! — притворно удивился Иван Иванович и даже всплеснул руками. — Стоило ли тогда огород-то городить? В отличие от вашей любовницы мы умеем ценить хорошую работу и преданность.

Алексей получил новое лицо, новые документы и новую жизнь. В фирме он проходил под кодовой кличкой Ювелир. Его устраивало все, в том числе и это.

Он переехал в Москву, устроился на самую мирную работу, которую выбрал сам, и иногда на почте «до востребования» получал инструкции в желтых конвертах. Последнее время заказы стали поступать по электронной почте, но суть их осталась прежней. Алексей стал наемным, высокооплачиваемым убийцей, специализирующимся на «несчастных случаях».

В июле этого года он получил заказ с пометкой «срочно». Безобидный генерал-пенсионер написал мемуары, чем обеспокоил очень больших людей.

Прослушивая квартиру старика дистанционным микрофоном, Ювелир успел разобраться в сути проблемы. Помимо традиционного «несчастного случая» заказчик требовал изъять из машинописной рукописи мемуаров несколько страниц — сорок пятую, восемьдесят вторую и сто тринадцатую — и заменить их на подготовленные заранее подделки. В чем заключалась разница текста, Алексей знать не мог. Прежде следовало сличить подделку с оригиналом, а в остальном листочки выглядели совершенно невинно.

Слушая разговоры старика, Ювелир узнал, что до того, как сделать заказ, обеспокоенный большой человек пытался выкупить рукопись. Но надавил на старого генерала неловко, и пенсионер встал на дыбы. Отправил копию в издательство и отказался беседовать с посредниками.

В то время старик жил без семьи — он недавно разменял огромную генеральскую квартиру и отселился от дочери. А дабы не скучать, пригласил к себе компаньона — верного человечка по имени Карп, который стал при старом отставнике кем-то вроде денщика, совсем как в стародавние, царские еще, времена. Каждый вечер генерал и Карп садились на кухне пить чай, вели длинные беседы, и Ювелир, лежа на крыше соседнего детского сада, многое услышал в своих наушниках.

Свои мемуары генерал печатал на древней, разболтанней печатной машинке — компьютеров Василий Иванович не признавал, а ручку подагрические пальцы держали с трудом. Одного взгляда на три листа подделки Ювелиру хватило, чтобы понять — они выполнены на том же разболтанном антиквариате. Попасть в генеральскую квартиру, взять из стопки его писчей бумаги три листка и забить их нужным текстом ничего не стоило: генерал на сто замков не запирался, любил длительные пешие прогулки и манией преследования не страдал.

И, видимо, три страницы из рукописи, посланной в издательство, удалось изъять. Или выкупить. Книгу генерал печатал за свои деньги, небольшим тиражом — как подарок друзьям, коллегам и ученикам. Издательство было нищим, не сильно охраняемым, периодически его работники сидели без зарплаты. По мнению Ювелира, достать оттуда и всю рукопись полностью труда бы не составило. Но заказчик требовал подмены лишь трех листов. И абсолютного, стопроцентного несчастного случая.

Войну генерал провел в СМЕРШе, и несложно догадаться, в какое ведомство уйдет основная часть тиража, по каким делам друзьям, коллегам и ученикам. Это ведомство не любит, когда убивают его ветеранов. И если хоть один из птенцов Василия Ивановича заподозрит, что смерть учителя быт насильственной, работа пойдет насмарку. Только полная уверенность в неприкосновенности рукописи и случайности гибели генерала давала результат. Это условие заказчик ставил жестко. У него были люди для выполнения подделок и сбора информации, но в их квалификации как убийц большой обеспокоенный человек уверен не был.

На подготовку ушло четыре дня. За это время Ювелир успел изучить распорядок дня двух отставников — генерала и Карпа, а сведения, полученные от заказчика, давали полную информацию об их личной жизни. Киллер сделал временную прикидку и начал действовать.

Недалеко от дома генерала, буквально в трех автобусных остановках, жила единственная дочь Карпа Федоровича с внучкой. Каждое утро дед навещал Машу и Карину. Василий Иванович на это время оставался один, дверь открывал, не спрашивая: «Кто там?», и выполнить заказ можно было бы в этот короткий временной промежуток. Но… Вокруг многоквартирного подъезда дома вечно толпился народ. Крохотный зеленый участок двора был заполнен детьми, мамашами, за ними присматривающими, а главное, на лавочках сидели бдительные после терактов старушки. Каждого входящего в подъезд они спрашивали: «Вы к кому?».

Утреннее и дневное время Ювелиру пришлось исключить. Оставались ночь и поздний вечер.

Покойная жена Карпа Федоровича была грузинкой, дочь Маша вышла замуж за армянина, и за два дня до убийства генерала Ювелир написал на стене подъезда дочери денщика «Неруси, вон из России!». Ювелир был мастером невероятных гадостей, и на этом он не остановился. Вечером в день убийства киллер плеснул на дверь Маши и Карины бензина, поджег обивку и впрыгнул за руль машины. Через две минуты он стоял в кустах у подъезда генерала.

Старый денщик выбежал из дверей, как одряхлевший волк, учуявший последнюю добычу. Седые волосы всклокочены, узловатые пальцы стиснуты в кулаки, вместо отутюженных армейских брюк — синие тренировочные штаны с вытянутыми коленками. И ботинки Карп Федорович надевать не стал — помчался на помощь дочери в домашних войлочных тапках.

Ювелир проводил старика до автобусной остановки, убедился, что тот сел в транспорт, и отправился с визитом к генералу.

На часах было 10.01. Магическое расположение цифр.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, киллер прислушивался к звукам дома. Двери не хлопали, никто не провожал гостей, не выносил мусора, только из квартиры напротив генеральской неслись латиноамериканские шедевры Рики Мартина и женские голоса.

Лепить жвачку на соседский дверной глазок Ювелир не стал. Одной гадости за вечер достаточно. Если к поджогу двери родственниц Карпа добавится залепленный дверной глазок соседей вдруг умершего генерала, денщик начнет гонять мысли в седой голове и требовать расследования.

Он и так будет требовать. Незачем добавлять в палитру красок.

Ювелир нажал на кнопку звонка.

Генерал заскрежетал замками. Поинтересоваться, кто за дверью, старик, как всегда, не удосужился.

— Василий Иванович? — с улыбкой, обезоруживающей, но слегка беспокойной, спросил Ювелир.

— Да.

— Карпу Федоровичу стало плохо на автобусной остановке. Надо «Скорую» вызвать, и… дайте нитроглицерин.

Генерал метнулся из прихожей сначала к телефону, потом к аптечке… Киллер вошел в квартиру, обнял старика за талию, легко, двумя пальцами, поймал его шею и пережал сонную артерию.

Не ожидавший нападения, взволнованный известием о несчастье с верным товарищем, старик не оказал сопротивления. Обмяк в руках убийцы и начал оседать на пол. Ювелир подхватил сухонькое тело на руки, примерился и что было силы, с размахом, опустил седую голову на угол письменного стола. Виском.

Старик умер сразу.

Ювелир положил тело на ковер, придал ему достоверную позу и, пощупав пульс, убедился — дело сделано.

До возвращения Карпа Федоровича минимум сорок минут. Испуганные дочь и внучка бьются в истерике (небось и пожарную машину вызвали), старик их утешает и скоро не вернется.

Убийца разыскал в выдвижном ящике стола картонную папку, запомнил веревочный узел завязок и, развязав шнурки, извлек рукопись. Но прежде чем менять страницы, Ювелир решил переснять оригинал на микропленку полностью.

Сто сорок страниц, десять минут времени… Теперь можно уходить.

На пороге комнаты ему на глаза попались уродливые стоптанные башмаки, явно принадлежавшие Карпу Федоровичу. По всей видимости, он после звонка дочери, сообщавшей о пожаре, вынул их из-под вешалки, хотел надеть, но, жалея время, бросил у порога и помчался в домашних тапках.

Один ботинок Ювелир оставил на месте, а второй подсунул под ногу генерала и придавил лодыжкой. Теперь ни у кого не останется сомнений: старик запнулся об обувку неряхи Карпа, и в падении ударился головой о стол.

Карп Федорович сойдет с ума от ужаса — его небрежность стала причиной гибели генерала…

Ювелир был мастером на такие проделки.

— Очень хорошая работа, — пробормотал он и направился к двери.

Посмотрев в глазок, убийца убедился, что перед дверью пусто, вышел, начал запирать замок, и тут… сзади, левее распахнулась дверь соседней квартиры и на площадку вышла женщина.

Рассмотреть ее лицо Ювелир не успел. Женщина уронила какую-то клетчатую тряпку, наклонилась и втянула полотнище в щелку двери. Мелькнула светлая головка и исчезла.

«Подслушиваешь?!» — раздалось из-за двери.

Внутри у Ювелира все похолодело.

Такого прокола у него не было. Профессионал, оставивший след, становится следующей жертвой. Женщина, вышедшая из квартиры напротив, подписала ему смертный приговор.

Ювелир вынул ключ из генеральской двери, шатаясь, вышел из дома и остановился в кустах, над которыми со второго этажа гремел Рики Мартин.

«Это конец, — крутилось в голове убийцы. — Провал».

Вернуться в дом и уложить всех, кто слушает сейчас певца?

А если… Нет, нельзя. Ничего нельзя!

«Очень строго. Несчастный случай» — так требовал заказчик.

Через несколько часов, возможно, утром, старик Карп вернется в генеральский дом, найдет своего начальника и друга мертвым и даст толчок машине дознания. Опрос соседей, поиски свидетелей… Птенцы генерала будут рыть землю…

Женщина из квартиры напротив скажет, что вечером — киллер машинально взглянул на часы — в 10.28 из дверей генерала вышел мужчина. Время будет совпадать с моментом смерти старика.

Это провал.

Это гибель.

«Сколько у меня денег? — мелькнула в голове мысль и тут же погасла. — Мало». Деньги за исполнение заказов поступали на счета двух банков в офшорах. Ювелир успел накопить достаточно для безбедной жизни в какой-нибудь из стран, на языке которых сейчас поет Рики Мартин, но дорогостоящий киллер не хотел безбедной жизни. Он хотел жизни беспечной и беззаботной, в апельсиновой роще, среди плодов и смуглых женщин.

«Тебя погубит блондинка», — сказала когда-то Алеше Константинову грязная вокзальная цыганка. И женщины, так или иначе влиявшие на его судьбу, были блондинками. Та, что вышла из квартиры напротив, третья.

«Ее я убью», — решил Ювелир. Он не тронул свою первую любовь Людочку Васильеву, не стал мстить Селене — она погибла сама в автомобильной катастрофе. Эту женщину он достанет. Пора прервать цепь «белых женщин», уродующих его судьбу.

Над головой киллера распахнулось и хлопнуло клетчатое полотнище. Ювелир вжался под балкон.

«Интеллигенция хренова! — ворчливо крикнула женщина, лица которой он не видел, только руки, державшие ткань, оказавшуюся скатертью. — Ничего поручить нельзя! — крикливая дама обращалась к кому-то в комнате. — Подумаешь, сорить в подъезде у них не принято…»

Женщина еще разочек хлопнула полотнищем и скрылась в квартире.

«Возможно, дело обстояло так, — подумал Ювелир, — хозяйка попросила гостью стряхнуть на площадке крошки со скатерти, но та постеснялась, и мадам пришлось работать самой. С балкона. И возможно… воспитанная гостья не стала говорить, что за попыткой намусорить ее застал некий господин».

Тогда остается надежда все исправить.

Судя по всему, гости собираются на выход. Хозяйка убрала стол… звук магнитофона стал глуше… но свет еще горит во всех окнах.

Ювелир добежал до своей машины, сунул в багажник сумку с инструментами, папку с тремя листами мемуаров генерала и бегом вернулся назад.

Оружия киллер на работу не брал. Он был специалистом в другой области и крайне уверенным в себе мужчиной. В его карманах лежали иные, безобидные на первый взгляд, предметы: массивный брелок для ключей, исполняющий обязанности кастета, шелковый шнур-удавка и миниатюрный перочинный нож, больше похожий на открывалку пивных бутылок. Небольшое лезвие невзрачного ножа резало жесть, как бумагу. В нагрудном кармане рубашки лежат склянка с надписью «нитроглицерин», но две таблетки, перекатывающиеся внутри, не имели с лекарством ничего общего — это был быстрорастворимый сильнодействующий наркотик.

Вечером в пятницу Ювелира устраивал любой предмет из арсенала тихого убийства. Женщина-блондинка должна исчезнуть. Как правило, такие дела расследуются годами, а киллеру нужна фора всего в несколько дней. Если хозяева узнают о его провале, гибель Ювелира станет мгновенной — слишком много чужих тайн хранится в его памяти. А так… женщина не жила в квартире напротив, она пришла в гости. Дойдет ли до хозяйки мысль о возможной связи смерти отставного генерала в соседней квартире и исчезновения своей подруги?

Вряд ли. Хотя… Вариантов множество. Свидетельница может быть одинокой старой девой, может быть беспросветной гулякой, а может оказаться верной женой и матерью троих детей. Такие домой возвращаются по звонку, и муж пропавшей поднимет тревогу уже нынче же ночью.

Рисковать?

Да.

Убивать хозяйку квартиры нельзя, это факт. Она должна ответить на вопросы милиции.

А если свидетельница успела рассказать всем присутствующим на ее вечеринке, что видела на площадке мужчину, выходящего из соседней квартиры?!

Стоп. Спокойно.

Паника мешает думать трезво.

Спустить ситуацию на тормозах?

Исключено. Время смерти не должно совпадать с появлением перед квартирой незнакомца. И этого изменить уже нельзя. Ведь заказ звучал однозначно: «Очень строго. Несчастный случай».

Остается одно: перед смертью свидетельницу придется допросить.

Ювелир выпустил из ладони нервно сжимаемый шнур и вынул руку из кармана. Пусть удавка спокойно дождется своей очереди. Сначала жертва ответит на его вопросы.

Свет в окнах второго этажа погас, и спустя минуту из подъезда парами вышли четыре женщины. То, что две из них были блондинками в темных одеждах, расстроило Ювелира. Но настоящий шок он испытал, когда, приглядевшись к компании, понял: одну из этих женщин он знал. Мало того. Она ему нравилась. И она его знала.

Крепкие дрессированные нервы отрезали это знание, как тонкая леска режет кусок сливочного масла. Об этом надо забыть. Четыре женщины — абстракция. Четыре костюма, четыре оттенка волос, четыре лица, не воспринимаемых вовсе. Лица, склоненного над клетчатым комком ткани на лестничной площадке, киллер не рассмотрел. Они все — абстракция.

Больше всего на роль свидетельницы подходила стройная блондинка в черном костюме. На второй светловолосой женщине костюм был темно-коричневый, а волосы у нее, стянутые на затылке, явно несколько длиннее. Но прически — два конских хвоста — невероятно похожи, оттенки волос практически неразличимы в тусклом свете подъезда и под уличным фонарем.

Костюмы тоже вносят путаницу. Мог Ювелир за секунду четко определить цвет одежды? Не мог. В подъезде было темно. Тонкая рука в темном рукаве мелькнула перед его глазами и исчезла. Так коричневый цвет или черный?

Дьявол! За кем идти, если женщины разделятся?

Исключить можно лишь рыжую даму в желтом наряде и хозяйку здешней квартиры — брюнетку в белом спортивном костюме.

На счастье киллера, подруги разделились удачно — две блондинки в темных одеждах пошли по дороге к метро, брюнетка и рыжая — в противоположную сторону.

Блондинки живут рядом? Или вместе? Они будут провожать друг друга?

Ювелир крался за кустами вдоль дороги и мечтал об одном — убить, уничтожить ту, что несла опасность. Он мог убить обеих. Это несложно. Но нужно ли так рисковать?

Невероятная цепь совпадений продолжилась. Женщины обнялись на прощание и разошлись — одна отправилась мимо сквера дальше к метро, другая свернула на тропинку к пятиэтажному дому.

За кем идти, киллер не сомневался. Красавицу с волосами цвета спелой пшеницы он убьет первой. Таков выбор Фортуны. И не он крутит колесо.

В несколько шагов Ювелир догнал женщину и уже собрался выскочить из кустов ей на спину, как то же самое проделал какой-то щуплый мужичонка в брезентовой куртке.

— Дьявол! — ругнулся киллер и замер, прикрытый ветками сирени и жасмина.

Брезентовый мужик потащил полузадушенную жертву спиной в кусты. Ювелир одним прыжком перескочил дорожку и углубился в заросли следом.

Блондинка вяло сопротивлялась, пыталась отпихнуть насильника, но тот плотнее сжал локтем тонкое женское горло, и жертва почти потеряла сознание. Громко сопя, мужик опустил недвижимое тело на кучу мусора, налег сверху и начал копошиться в ширинке.

«Давай, родимый, давай», — боясь поверить в удачу, подгонял мужика Ювелир. Насильников он ненавидел и не считал за мужчин, но сейчас мерзость в брезентовой куртке выполняла его работу. Даже если насильник оставит женщину в живых и уберется вон, Ювелир закончит начатое. Он задушит блондинку и оставит тело на куче мусора.

Но жертва не собиралась сдаваться. Толчком колена в пах блондинка сбросила с себя насильника и вскочила на ноги. От слабости ее мотало из стороны в сторону, но она нашла силы врезать мерзавцу дипломатом в лоб. Короткая схватка, и женщина удирает к дому подруги.

Ювелир стоял на пути к метро.

И звезды, медленно затягиваемые грозовой тучей, расположились сегодня не в его пользу. Мужик в брезентовой куртке бросился наутек и наткнулся на убийцу, как на фонарный столб. Звезды продолжали гаснуть, но тут на миг из-за туч выглянула луна и осветила лица двух мужчин.

В глазах Ювелира насильник увидел смерть. Он тонко заверещал, словно заяц, придавленный сосной. Одной ладонью Ювелир зажал ему рот, вторую положил под шею… Резкое, короткое движение, и тело насильника со сломанной шеей летит в кусты.

Позже он пытался проанализировать это свое движение, понять, зачем так сделал. Что сыграло решающую роль? Отвращение здорового самца к тухлой немочи? Опасение, что гаденыш увидел его лицо и что-то понял, как один преступник понимает другого? Или сыграла роль досада за плохо выполненную работу?

Так или иначе, но Ювелир продолжил делать ошибки. Немыслимые и необъяснимые для профессионала-одиночки.

Отбросив тело в брезентовой куртке, бесшумными прыжками киллер помчался вслед за женщиной в черном. Но не успел. Увидел лишь, как захлопнулась кодированная дверь подъезда.

Ювелир подумал: через какое-то время в кустах за домом будет полно милиции. Возможно, вскоре. И такими же бесшумными скачками он вернулся к трупу, схватил его под мышки, оттащил за угол, ближе к проезжей части. Тело он небрежно замаскировал ветками и побежал за своей машиной. Через пять минут Ювелир погрузит труп в багажник и отвезет его на свалку за город.

Но вернувшись к скверу, убийца остался за рулем машины. Потому что увидел: на балконе, выходящем прямо на кусты, тлеет огонек сигареты. Мужская тень, освещенная голубоватым светом телевизора, скрючилась над ящиками с цветами.

«Дьявол! — ругнулся киллер и заставил себя ждать. Он вышел из машины и встал наизготовку».

Но сюрпризы продолжались. На месте, где недавно женщина боролась с насильником, замелькали огоньки двух фонариков.

«Милиция?!» — Ювелира ошпарило этой мыслью.

Нет. Две женщины, громко переговариваясь, бродили среди кустов и что-то разыскивали.

Оставаясь невидимым, Ювелир подкрался ближе и прислушался.

Напрягать слух не пришлось. Женщинам было страшно, они громко подбадривали себя разговором. Удивительно, но из их беседы следовало, что милицию они не вызвали. Блондинка в черном костюме торопилась домой, и подруги разыскивали сумочку, оброненную в схватке с насильником.

Ювелир взглядом провел черту от них до места, где он спрятал труп, и, придерживаясь этого направления, двинулся за угол дома. Сумку он нашел, сделав три шага. То ли она зацепилась за руку насильника, то ли тот успел сунуть ее под мышку, но выпала она, к счастью для убийцы, далеко от кустов, по которым шарили лучи фонариков, и вдалеке от тени курильщика на балконе.

Свою находку Ювелир посчитал хорошим знаком. Обычно женщины таскают в своих сумках визитки, квитанции, бумажки с информацией о владелице. Блондинка в черном костюме носила с собой… вставную челюсть. Нашарив гладкие зубы в чреве сумки, на какой-то момент убийца даже испугался.

Тем временем подруги оставили поиски и бодрой рысью двинулись к метро.

Глядя, как две светлые головки исчезают в темноте, киллер застыл на месте. Идти за ними или сначала перенести в багажник труп?

«Никуда она от меня не денется», — решил убийца и направился к кустам.

Но звезды окончательно свихнулись. Все для него складывалось не так: на лавочке вблизи кустов, где он спрятал тело, устроилась парочка целующихся юнцов. Увидев эту картину, Ювелир негромко выругался — судя по объятиям, становившимся все более интимными и исследовательскими, молокососы устроились здесь надолго.

Киллер в бешенстве кусал губы, руки непроизвольно стискивали моток бечевки, он мечтал убить кого-нибудь. Мужика, чья сигарета тлела на балконе, четырех баб, поклонниц Рики Мартина, неопытного мальчишку, запутавшегося в застежках лифчика подружки…

Такого желания убивать на него не накатывало никогда. Ювелиру хорошо платили за смерть, но как идея она его не интересовала. Смерть — конечный результат любой жизни. И его работа. Первый раз за десять лет к нему вернулось желание убивать. Но даже десять лет назад, ломая шею лучшего друга, он был отстранен от действия. Все происходило само собой, как будто ставилась точка в диалоге.

К своей работе киллер относился спокойно. Щелкая орешки, убийца смотрел боевики и триллеры, иногда брал на вооружение удачный ход коллеги из фильма и мечтал, осев в апельсиновой роще, написать книгу о работе настоящего профи. Работе четкой, чистой, без лишних, ненужных вывертов. За восемь лет работы на заказах у Ювелира сложился свой, пусть и несколько однообразный, почерк. Лишь уходя с места убийства, он оставлял, как едкую усмешку, последний штрих — яркий мазок талантливого художника. Сегодня же ему казалось, что с неба протянулась невидимая рука с малярной кистью, ткнулась в палитру и тщательно перемешала краски. Размазала и убралась назад.

Ювелир стоял в темноте, и ему хотелось выть от ощущения противостояния мира. Нелепое стечение обстоятельств, дикие, нелогичные скачки судеб переплелись в смертельный узел и грозили уничтожением.

Как такое могло случиться с ним? Он мог убить эту бабу в черном одним щелчком пальца! А убил тухлого никчемного придурка, да еще и подтереть за собой не в состоянии. Загасить бы этих влюбленных молокососов… ишь, как разошлись. Но нельзя.

Ювелир глубоко вздохнул и двинулся в обход. Он уже потерял счет кругам, сделанным вокруг каменной пятиэтажки.

Выйдя из кустов на слабоосвещенную дорожку, он увидел вдалеке смутный силуэт женской фигуры. Проводив подругу до метро, домой спешила блондинка в коричневом костюме. Не меняя темпа шага, Ювелир пошел ей навстречу.

О чем-то глубоко задумавшись, женщина брела по дорожке, не замечая луж и рытвин. Тонкие каблучки лаковых лодочек цеплялись за трещины асфальта, но женщина была погружена в какие-то грустные мысли и не смотрела под ноги.

Поравнявшись с ней, Ювелир резко выбросил левую руку и повторил захват брезентового насильника. Локтевым сгибом оплел шею женщины, пальцем правой руки нажал на болевую точку у ключицы, и жертва моментально потеряла желание сопротивляться.

В кромешной темноте, среди кустов сирени, Ювелир немного ослабил хватку и прошептал:

— Тихо. Я не сделаю вам ничего плохого.

Распространяя запах валидола, блондинка натужно сипела и не делала попыток вырваться.

— Сегодня вы были в гостях… — произнес киллер, и когда женщина не ответила на полувопросительное, полуутвердительное предложение, нажал под ключицу. — Вы были сегодня в гостях?

Она кивнула.

— Кто-то из вас выходил на площадку перед квартирой, — продолжил допрос убийца. — Кто?

Женщина ожидала чего угодно, но нелепость вопроса не позволила ей сосредоточиться, она попыталась пожать плечами и громко охнула — Ювелир снова нажал пальцем, и тело его жертвы словно проткнуло сверлом бормашины.

— Кто? — повторил убийца.

— Серафима.

Так, судя по пропуску в банк, звали женщину в черном.

— От того, что вы мне ответите сейчас, зависит, как быстро мы с вами расстанемся.

Ювелир подождал, пока женщина кивнет, и продолжил:

— Она говорила, что встретила кого-то на площадке перед дверью? Отвечайте! Выходя на площадку перед квартирой, она кого-нибудь встретила?

— Не знаю, — неуверенно пробормотала блондинка.

— Серафима вам об этом говорила или нет?

— Мне… — женщина начала задыхаться, — она ничего не говорила.

— А кому-либо еще?

— Я не знаю, — всхлипнула жертва.

— Но она могла сказать?

Слабый кивок головы.

— В своей квартире вы сейчас одна?

— Да, — тихо-тихо пролепетала женщина.

Ювелир прижимал женщину к себе и думал. Ее страх пах валидолом и немного потом, перебитым польской подделкой под Францию. Селена научила любовника, которого предала, разбираться в духах.

— Сейчас вы позвоните подруге и попросите ее срочно приехать к вам, — приказал Ювелир.

— Она не поедет, — сказала женщина и, охнув, скрючилась от боли.

— А вы сделайте так, чтобы поехала, — тихо произнес Ювелир. — Я ищу человека, который вышел сегодня вечером из квартиры напротив. Серафима опишет то, что она видела, и мы расстанемся. Обещаю.

— Но она не поедет! — вскрикнула жертва.

Ювелир не стал продолжать пытку и спокойно поинтересовался:

— Почему?

— Ее не отпустят! Она не может…

— Сможет, — усмехнулся киллер, — скажите, что речь идет о жизни и смерти.

— Я попробую, — вздохнула блондинка.

Наивная, она решила взять передышку, решила обмануть смерть… Она еще не знает, что так жестоко не ошибалась никогда.

А Ювелир уже знал, как он поступит с двумя женщинами, чей цвет волос он ненавидел. Он дождется приезда второй подруги, получит необходимую информацию — услышит подтверждение или опровержение слов женщины в коричневом — и заставит их раздеться. Потом они выпьют вина, смешанного с таблеткой из склянки «нитроглицерина». «Это снотворное, — объяснит Ювелир. — Я должен быть уверен, что после того, как за мной захлопнется дверь, вы не броситесь вызывать милицию. Утром я буду далеко от столицы, но сейчас мне необходимо время». У них не будет выбора. Они поймут, что иначе он легко расправится с ними обеими, и выпьют то, что он предложит.

Уходя, он расположит обнаженные тела так, чтобы всем стало ясно — это крепкие объятия, сцепленные смертью, две влюбленные голубки решили уйти вместе. Ромео и Джульетта, современный вариант.

У следствия возникнет два предположения: одна из женщин в порыве ревности отравила себя и подругу, или, возможно, решение уйти из жизни было обоюдным. Позы, в которых родные обнаружат тела, заставят их молчать. Они будут в шоке от тайны, которая открылась столь страшным образом.

Ювелир был мастером на такие проделки. Они отвлекали следствие и затыкали рты настойчивым родственникам.

Но звезды невозможно обмануть. Они уже выстроились в определенном порядке и сводили на нет все усилия убийцы. Сегодня был не его день.

Освободив женщину из крепких тисков своих объятий, Ювелир взял ее руку в болевой захват, вывернув мизинец, и охающую повел к дому. Привлекать внимание соседей-доброхотов он не хотел, кто-то мог выглянуть в окно, увидеть блондинку, бредущую в обнимку с незнакомцем, и позвонить мужу: «Твоя с любовником домой идет».

Убийца и жертва шли, как лучшие друзья. Держась за ручку.

В нескольких метрах от подъезда женщина вдруг начала оседать и с шепотом: «Мне плохо», не обращая внимания на скрученный палец, опустилась на скамейку. Тонкий мизинец хрустнул в руке Ювелира, и рот женщины раскрылся в беззвучном крике.

Не веря своим глазам, киллер в ужасе смотрел, как жертва уходит. Завалившись за скамью, она упала, худые белые ноги обнажились, руки раскинулись. Остекленевшие мертвые глаза уперлись в темное небо, и киллер понял, что проиграл главному своему союзнику — смерти. Смерть украла у него жертву.

Из подъезда дома донесся многоголосый шум. Еще секунда — и пьяная компания вывалится на улицу. В тупом недоумении, растерянный, убийца покинул место недавнего действия, ушел в темноту. «Такого просто не может быть!» — как заклинание несколько раз произнес Ювелир. И для полной уверенности, что все не так, заглянул к трупу сексуального террориста.

Юная парочка сползла с лавочки на землю и почти подкатилась к замаскированному телу. Мальчишка с девчонкой шуршали, стонали и чмокали усердней кучи совокупляющихся лягушек.

— Дьявол! — в сотый раз за эту ночь ругнулся киллер, сел в машину и со злостью ударил по рулю. — Дьявол!

Но желание убивать куда-то ушло. Ювелир исчерпал запас прочности. Он невероятно устал от нелепых скачек по кустам, от неудач, сыпавшихся одна за другой.

«Пока не наделал еще глупостей, надо уезжать», — подумал он и завел двигатель.

Остаток ночи киллер провел за компьютером. Он распечатал из цифровой фотокамеры оригинал рукописи генерала, изучил текст, сравнил три листа подделки, которые раньше переснял на ксерокс, и, выявив несоответствия, залез в Интернет.

Алеша Константинов умел работать, умел анализировать. В шесть часов утра киллер понял — в его руках оказалась бомба.

Этого момента он ждал восемь кровавых лет.

Знал ли старый генерал, заряд какой мощности он изготовил? Вряд ли. Иначе отправил бы рукопись не в захудалое издательство, чтобы отпечатать тиражом в пятьсот экземпляров, а в газеты, в органы, на Запад. Старик просто описал в хронологическом порядке ряд крупных сделок по продаже оружия. Кстати, одна из сделок прогремела на всю страну. Подтверждение этому Ювелир нашел в Интернете.

На трех замененных листах отсутствовала одна и та же фамилия — Корнилов. Незаметный, серый клерк от правительства принимал участие в подписании трех контрактов. Может быть, их было больше, но Василий Иванович написал лишь о трех. Основные доблестные лица при погонах менялись (два из них уже красуются на могильных плитах престижных кладбищ), незаметный же серый клерк, стоявший в конце списка золотопогонников, присутствовал в каждом. И если отпечатанная книга попадет в руки человека, умеющего анализировать (а среди учеников Василия Ивановича такие найдутся), к господину Корнилову появится ряд вопросов.

Вероятнее всего, этот теневой заправила и был нынешним заказчиком Ювелира. Наверняка Корнилов понимал, что, как только к нему появятся вопросы, его уничтожат. Кусок таких размеров в один рот не влезет, у него должны быть соучастники и покровители.

По спине Ювелира противной стаей пробежали мурашки. С одной стороны, он завалил дело, где речь шла о миллиардах, с другой — он впервые вышел на заказчика.

Никогда раньше он не ведал, чья рука его направляет. Посредники, от которых он получал скупую, но необходимую информацию, строго следили за обезличенностью клиента. Убивая председателя правления какой-нибудь корпорации, Ювелир не мог знать, конкурент, жена или его лучший друг оплатили «несчастный случай».

Теперь, впервые, знал. И это знание могло убить, а могло и обеспечить на всю жизнь его, а также его детей и внуков от смуглых женщин.

Вытянувшись во весь рост на узкой кушетке, Ювелир принимал решение. Самое важное в его тридцатидвухлетней жизни. Он очень жалел, что не дождался, пока молоденькая парочка не насытится друг другом, что не перевез труп тухляка-насильника подальше от тела женщины в коричневом костюме.

Кто мог соединить три смерти в одну цепь?

Только блондинка в черном. Серафима Мухина, работница банка и свидетель.

Ювелир дотянулся до исписанных листов бумаги, нашел в них координаты господина Корнилова (для человека, умеющего работать с Интернетом, нет скрытой информации) и решил сегодня же связаться с ним.

Охотясь за Серафимой Мухиной, Ювелир мог потерять драгоценное время. Надо нажать на клиента, выкачать деньги и скрыться. Помня о коварстве Селены, киллер давно подготовил пути отхода, несколько паспортов и сумму в наличных деньгах, достаточную для возможных взяток и подкупа.

Но сначала Корнилов. Упускать такой шанс нельзя. Надо выпотрошить этого жирного гуся. И чем скорее, тем лучше. Пока до хозяев Ювелира не дошло, что киллер завалил операцию. Тогда первым грохнут Корнилова, и даже если Ювелир успеет исчезнуть, от мертвого казнокрада какая выгода?

Итак, Корнилов.

В десять утра, несмотря на субботний день, Ювелир позвонил в приемную ведомства, где служил «жирный гусь», и спросил, когда можно доставить Корнилову пакет документов, затребованных им на прошедшей неделе.

— Господин Корнилов в отпуске, — ответила телефонная девушка.

— Когда он появится? — уныло поинтересовался Ювелир.

— Звоните через две недели, — прощебетала девушка.

Это был абсолютный провал. В том, что гусь загорает за пределами родины, можно не сомневаться. Дожидаясь результатов предварительного следствия по факту заказанной им смерти отставного генерала, чиновник благоразумно смылся из страны и ждет отчета от посредников. Если за две недели птенцы ныне покойного Василия Ивановича не нароют ничего подозрительного, он вернется. Умный, богатый, тертый гусь.

Значит, Серафима Мухина должна умереть. Киллеру нужна фора в две недели.

Сегодня он отнесет в камеру хранения Курского вокзала три листа из мемуаров генерала и ляжет на дно.

Нет, нельзя! Если он исчезнет, хозяева начнут выяснять причину неадекватного поведения наемника. А тогда, при передаче денег от Корнилова, его уберут однозначно.

Надо стиснуть нервы в кулак, стать осторожным и ждать.

А если он уже заказан?

Тело Ювелира покрылось липким потом. Снайперов он презрительно называл «микроскопами». Много ли ума и изобретательности надо, когда тебе дали винтовку с оптикой и навели на цель? Ерунда, плевое дело. Другое дело — его ювелирная, тонкая работа, без сучка и задоринки.

Но с ним мудрить не станут. Перешлют фотографию «микроскопу» и… заказывайте, дядя, дубовый макинтош.

Обидно, но скорее всего так и будет. Нанимать для его уничтожения специалиста класса Ювелира — все равно что отбивать мясо крышкой рояля. Достаточно пули между глаз.

Убирать эту чертову Мухину или нет?

Сможет она за две недели намутить воды и перепугать «гуся», дав тем самым команду на уничтожение Ювелира?

Может.

А может, и нет.

Ювелир достал из женской сумочки связку ключей, подбросил их на ладони и решил — сегодня ночью он сходит к этой Серафиме, обставит ее убийство под ограбление квартиры и, кстати, допросит легонько — не проговорилась ли женщина еще кому о том, что видела.

А пока спать. Работа предстоит тяжелая.

Дисциплинированный, годами тренированный организм подвел убийцу. Запрограммировав себя на короткий непродолжительный сон, Ювелир, мало сказать, удивился — расстроился необычайно, когда, открыв глаза, увидел на циферблате часов 16.01. Он рассчитывал увидеть 14.00.

«Старею», — пробормотал убийца и пошел в ванную принимать контрастный душ.

Растирая плечи жесткой вязаной варежкой, он с грустью размышлял о том, что, пожалуй, недооценивает происходящее. Шок от неудачи оказал на него более сильное действие, и если интеллект работает в привычном режиме, то организм дает сигнал — остановись, дружище, отдохни. Иначе сгоришь, как свечка. Два лишних часа сна уже бунт, а организм и интеллект должны выступать единым фронтом. Сбоев быть не должно.

Проглотив бутерброд с икрой и стакан гранатового сока, убийца пошел к двери. По условиям заказчика три листа из рукописи должны оказаться в камере хранения не позднее 17.00 субботы. То есть сегодня.

Из квартиры и дома Ювелир выходил, как разведчик-нелегал. Пока бумаги лежат в его кейсе, пули «микроскопа» можно не опасаться, но осторожность уже должна стать привычной и обязательной. Очень хотелось лечь на асфальт и заглянуть под днище собственного автомобиля, но перестраховка не должна насторожить возможных наблюдателей. Любое отступление от нормы вызовет подозрение, его отнесут к исполнению последнего заказа и уберут проштрафившегося киллера не задумываясь.

«Тени боишься», — подмигнул сам себе в зеркальце заднего вида Ювелир и вывел машину со стоянки.

Избавившись от компромата, киллер ощутил такой прилив тошнотворного страха, что понял — три тонких листа бумаги хранили его лучше любого бронежилета. Сейчас исполнитель стал не нужен — пустая гильза, мокрый порох, сломанный нож. И ему стаю по-настоящему жутко.

Он бездумно колесил по опустевшим субботним улицам жаркой столицы, автоматически проверялся и незаметно для себя оказался в районе Текстильщиков.

«А почему бы и нет?» — подумал киллер. Никогда раньше он не возвращался к месту исполнения заказа, считал это желание выдумкой беллетристов и глупым, непрофессиональным поступком.

«Схожу, — решил Ювелир и вышел из машины. — Воздух понюхаю».

К дому генерала он подходить не стал, купил в ларьке шаурму и устроился за столиком летнего кафе, через дорогу от шумного, запруженного людьми дворика.

Через какое-то время от группы доминошников отделаюсь живописная пара выпивох. Мужики спрятались за газетный киоск и долго собирали по карманам мелочь. Судя по унылым, опухшим рожам, денег им не хватало.

Тем не менее ноги сами понесли их к пивному павильону. По дороге мужики заскочили в аптеку, в кармане одного многозначительно обозначился округлый предмет, и Ювелир понял — ему повезло: мужики собрались цедить коктейль из жидкости для сведения мозолей и пива «Очаковское» и ждать доброго человека.

Добрый человек не заставил себя ждать. С бутылкой водки, бутербродами и двумя литрами пива.

— Примете со мной, мужики? Не чокаясь… — выставляя на столик перед выпивохами пол-литра и закуску, спросил Ювелир.

Мужики облизнулись.

— Че, горе? — спросил один.

— Да, друг умер.

В приличном обществе к выставляющему следует проявить внимание и сочувствие, развлекать его беседами.

— Близкий друг-то? — утирая губы от пивной пены, спросил мужик с лиловым синяком вокруг глаза.

— В армии вместе служили, — ответил Ювелир и быстро налил в пластиковые стаканчики по второй.

Компания одобрила его щедрость.

— Да-а-а, — сочувственно протянул мужик и добавил: — Такова жисть.

— Хороший был парень, — огорчился Ювелир. — Все хотел до генерала дослужиться.

— О! — оживился «синяк». — А у нас в доме тоже сегодня генерал помер!

— Настоящий? — киллер добавил в голос подозрительности.

— Обижаешь… — «синяк» кивнул укоризненно. — Самый что ни на есть. Даже денщик у него был.

— Да ну! Даже денщик был?

— Ага. — Второй мужик выразительно покосился на водку.

— Чего только не бывает… — пробормотал Ювелир и налил еще. — Ну, давайте и вашего соседа помянем. От инфаркта умер старикан или болел долго?

— Головой треснулся, — быстро выпив и зажевав бутербродом, ответил «синяк». — Степановна из тридцать шестой в понятых была. Милиции понаехало-о-о! А денщика увезли…

— Куда? В морг?

— Типун тебе на язык! В больницу, с сердцем. Степановна сказала, генерал о его ботинок запнулся и головой об угол… Так-то.

Минут десять Ювелир потратил на армейские байки и, оставив недопитую бутылку мужикам, ушел, уверенный, что о расспросах неизвестного выпивохи забудут тут же. Рассказанная им с ходу придуманная история о прапорщике Краснохвостове и медсестре Шурочке произвела на пьяный рассудок собутыльников такое впечатление, что никакой антимозольной жидкостью не вытравить.

Ювелир был мастером таких проделок.

Выйдя из пивной, Ювелир нашел в укромном «простреливаемом» месте телефон-автомат и набрал номер дочери Карпа.

— Алло, — после трех гудков произнес усталый женский голос.

— Добрый день. Я внук приятеля Карпа Федоровича. Дед попросил заехать, передать привет…

— Отец в больнице, — быстро проговорила женщина и всхлипнула: — Василий Иванович умер…

— Как?! — ужаснулся киллер.

— Вчера ночью, — Маша заплакала.

У Ювелира не было времени на утешения, и он тут же выпалил:

— А Карп Федорович?!

— У него предынфарктное состояние…

— Как жаль, — пробормотал убийца. — И когда его выпишут? Я бы встретился с ним на обратной дороге… я в Москве проездом…

— Отец храбрится, говорит, через неделю сам сбежит… Но ему очень плохо.

— Извините! У меня карточка заканчивается! — произнеся эту фразу, Ювелир нажал на рычаг таксофона.

Денщика продержат в больнице минимум неделю. Дочь, конечно, расскажет отцу о звонке заезжего гостя, но голову можно заложить, где-нибудь в провинции у Карпа Федоровича живут друзья-однополчане. Так что с этим, можно считать, порядок.

Первый раз Ювелир лично проверял качество своей работы. Раньше необходимости в этом не было, деньги, поступающие на заграничные счета, лучше проверок давали оценку. Что он творит сейчас?! Бегает вокруг дома, где наследил, звонит фигуранту… Бред.

Надо взять себя в руки и успокоиться.

Но успокоиться не дали две женские фигуры, появившиеся из-за поворота: брюнетка и блондинка с собакой на поводке.

Киллер вжался под козырек таксофона, как новобранец в окоп. Ссутулил плечи, прикрыл лицо бейсболкой и считал шаги, оставшиеся женщинам до того, как они упрутся ему в спину.

Если они идут к телефону… Нет, он не пропал, он всего лишь поздоровается, представится подруге… Но он был не готов к этой встрече! Он так долго уговаривал себя относиться к женщинам, как к даме в черном, белом, желтом…

Они прошли мимо. Пес на секунду заинтересовался штаниной мужчины, но получил приказ рывком поводка и засеменил вслед за хозяйкой.

Киллер снял кепку и вытер платком влажный лоб. Не-е-ет, этих баб надо мочить. Что-то с ними не так. Вечно, куда ни ткнись, путаются под ногами.

Скрытый толстым стволом тополя, Ювелир наблюдал за женщинами: весело переговариваясь, подруги расклеивали на столбы объявления. Выждав немного, киллер подошел ближе и прочел информацию — Серафима Мухина обещала награду за возвращение сумки.

Сфотографировав взглядом каждую запятую, Ювелир развернулся в обратную сторону, но, пройдя несколько метров, внезапно, на одном каблуке, совершил поворот на сто восемьдесят градусов. Женщины несли ему гибель и поэтому тянули к себе. Игра со смертью завораживала убийцу. Ювелир не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за теми, кого приговорил.

Он понимал — нельзя превращать картонные мишени в живых людей, но любопытство гнало его за ними. Как и о чем они будут разговаривать? Он надеялся уловить смысл по настроению, по артикуляции губ…

«Мишени» сели за столик летнего кафе и заказали по бокалу пива. Ювелир сходил за своей машиной, припарковал ее за рефрижератором и, включив кондиционер, достал из «бардачка» бинокль. За тонированными стеклами автомобиля его не будет видно.

Брюнетка за что-то отчитывала блондинку. Та морщилась, уходила от разговора и явно была недовольна темой.

— Замечательная пара, — ухмыльнулся Ювелир. — Тонкокостная, стройная блондинка и яркая пышная брюнетка. Жаль убивать такую красоту.

Да и стоит ли? Карп Федорович выйдет из больницы не раньше чем через неделю. Достанет ли у больного старика сил на расспросы?

А вдруг достанет? От этой мысли Ювелира словно окатило ушатом ледяной воды. Он даже кондиционер выключил. Случайности губят профессионалов. Тонкий расчет не включает нелепые совпадения, и аккуратные, выверенные действия втягиваются в смертельную воронку, как вода в унитазе. Ювелир представил старого денщика, заходящего зачем-то к соседке. Та рассказывает, что в пятницу вечером, когда умер генерал, у нее были гости и… Карп делает то, чего не сделала милиция, — идет по подругам и задает вопросы.

Решено. Если он, Ювелир, хочет жить, женщина в черном, которую зовут Серафимой Мухиной, должна умереть.

И Ювелир начал действовать как профессионал. Он подождал, пока блондинка с собакой усядется в таксомотор, проводил ее до дома и убедился, что больше она ни с кем не встречалась.

Когда-то в своей богатой практике Ювелир уже обставлял «несчастный случай» под ограбление квартиры. Пожилые консьержи и дома, не имевшие трех степеней защиты, вызывали у убийцы лишь презрительную усмешку. Горящий мусорный бак, для отвлечения внимания охранника, и раскрытое окно подъезда на втором этаже покажут милиции пути прихода и отхода грабителей. Ни один следователь не заметит в этих деталях намека на действия профессионального киллера.

Большую тревогу Ювелира вызвало наличие в доме Мухиной собаки. И если бы не виденное в летнем кафе — пожилая толстая псина даже пастью не хлопнула вслед бомжу, укравшему чебурек, — то киллер и вовсе бы отказался от плана «ограбления квартиры» и занялся подготовкой встречи по объявлению. Но отсутствие реакции старой собаки на «чужого» давало надежду…

Но надежда себя не оправдала. Ювелир на всякий случай приготовил газовый баллончик со специальным составом, рассчитанным на собак, открыл замки, дернул ручку двери и понял — с обратной стороны ее держит задвижка. Тут же из глубины квартиры раздался утробный лай.

Вернуть замки в прежнее положение Ювелир не успел. Оставил все как есть и ушел. Следующая встреча с Серафимой Мухиной произойдет по его сценарию, на месте, которое он выберет сам, и спасения ей не будет.

Однако когда и попытка раздавить женщину грузовиком провалилась, Ювелир понял: Женщина в Черном — кошмар из киллерского сна. Заговоренная жертва. Следя за криминальными новостями по телевизору, киллер знал — такие существуют.

Правда, раньше он думал, что существуют до тех пор, пока за них не возьмется настоящий мастер. Ювелиру уже приходилось «подтирать» за другими, за неудачниками.

…Некие крутые парни решили завалить авторитета. Первый раз они наняли двух отморозков с автоматом «желтой сборки», который заклинило после первого выстрела, ранившего шофера. И пока горе-киллеры доставали стволы, охрана авторитета положила их, как кутят.

Второй раз скупые крутни наняли «микроскопа». Снайпер выбрал место, насадил на мушку объект и дотронулся до курка. Не исключено, что до этого случая парень промахов не делал. Но авторитет споткнулся на ровном месте, и пулю поймал телохранитель.

Вся желтая пресса напечатала интервью с авторитетом, называющим себя «приличным бизнесменом». Бизнесмен (в криминальных кругах больше известный как Петя-Батон) уверял, что его, человека правого — именно правого, а не смелого! — пуля боится и штык не берет.

Кстати, пока Батон распинался о слабой работе правоохранительных органов, его доверенные люди потихоньку заказывали четверку глупых крутней. Заказ был шит белыми нитками, и когда один из четверки лег на стол морга, свежий труп был тут же отнесен на счет «приличного бизнесмена». Такой вывод сделали и желтая пресса, и слабо работающие правоохранительные органы.

Три оставшихся крутня моментально стали щедрыми и вышли на хозяев Ювелира. Платили не за «несчастный случай», а за скорость и результат.

Осторожный Батон окопался, нанял лишний взвод охраны, прикупил дрессированных волкодавов и на улице не показывался. В бронированный «Мерседес» садился, проходя из дома прямо в гараж. Так же поступал в офисе. По слухам, донесенным ушлой прессой, очень хотел достать БТР.

Ювелир понаблюдал за домом авторитета, убедился, что натасканные хватать за горло волкодавы на взрывчатку не реагируют — облепил глиной кусок пластида, швырнул через забор, а псы стойку не сделали, — и попросил посредников достать старую схему подземных коммуникаций. За оградой участка «бизнесмена» киллер обнаружил железную крышку канализационного люка.

Прочитав древнюю схему, Ювелир выяснил — когда-то, в незапамятные времена, по участку авторитета протекала безымянная речушка. Много лет назад ручей окольцевали бетоном и убрали под землю. Единственный выход на поверхность краем накрывала беседка во дворе. Батон лично особняка не строил, дом и участок он купил (или отнял) у разорившегося компаньона и о речушке, возможно, вовсе не знал.

В особняке, превращенном в неприступную крепость, Петя-Батон чувствовал себя в безопасности. Дом стоял на господствующей высоте, участок не простреливался и был окружен трехметровым забором. В хороший летний вечер авторитет любил посидеть в беседке, увитой диким виноградом.

Беседка плотно на земле не стояла, между полом и крышкой заброшенного колодца оставался зазор в двадцать сантиметров. И поскольку нависала беседка лишь краем, взрывчатки Ювелир положил более чем достаточно — взрыв поднял Батона к небесам уже в таком состоянии, что хоронить оказалось практически нечего.

Так что опыт работы с заговоренными жертвами у Ювелира был. Но Серафима Мухина, по всей видимости, была заговорена лично от киллера, работающего под псевдонимом Ювелир. После того как женщина буквально вылетела из-под колес грузовика, у убийцы чуть башню не снесло.

Такого с ним еще не было. С каждым днем, с каждым часом он хотел убить эту женщину все больше и больше. И одновременно тянул. Он стал бояться неудачи.

Приглашение Галины приехать в деревеньку Колотушино пришло вовремя. Киллер заставил себя стать выдержанным, стиснуть зубы и ждать. Профессионал должен уметь ждать. И работать наверняка. Если сейчас он сорвется… женщина не оставит его никогда. С усмешкой будет приходить в его сны, давить мистическим превосходством, ломать и корчить.

Она уже и сейчас приходит. И он должен победить ее и себя. Он убьет ее медленно и запомнит лицо жертвы, искаженное мольбой и ужасом. Усмешки он ей не позволит.

Может быть, он уже сошел с ума? Незаметно, шаг за шагом приближаясь к безумию, убийца не выдержал и сломался?

Нет. Он докажет, что это не так…

Профессионал — человек без нервов. Занервничавший профессионал — мертвый человек».

Приехавшая в десять утра Зайцева была крайне удивлена непривычно любезной Музой.

— Спасибо, Муза Анатольевна, чай я уже пила, — сказала подруга и обратилась ко мне. — Готова? Ничего не забыла? Проверь еще раз…

— Все в порядке. Поехали, — ответила я и поцеловала свекровь (бывшую) на прощание.

Людоед грустно крутил хвостом и хотел в Колотушино — полюбоваться картофельной ботвой и лягушками. Но Муза Анатольевна оставила пса себе. «Одна я тут совсем чокнусь», — сказала она и пообещала Люде лишний кусок «рокфора».

Кажется, пес понял.

Мы загрузили в Галкин «Фольксваген» мои сумки с припасами доброй Музы, заглянули в супермаркет, прикупили недостающего и помчались окучивать картошку.

Начало поездки получилось не особенно приятным. Галина Зайцева, при добродушии вообще, имела нехорошую привычку — если с другом случался конфуз, не упускала возможности намекнуть на свою прозорливость и раз пятьдесят повторить: «А я тебе что говорила?!». Я не выдержала на третьем повторе.

— Зайцева, не бухти. Сама мне в институте говорила: «Миша золото, Миша золото». А сейчас начинаешь изобретать какую-то скрытую неприязнь…

— Мухина, — мне в тон сказала Зайцева, — а сколько раз я тебе говорила, что Муза фрукт? Забыла?

— Это не ты говорила, а Матюшина, — отрезала я.

Галка надулась и молчала километров пять. Потом не выдержала и бросила:

— А я тебе, неверная, еще сюрприз готовила…

— Какой? — хмуро поинтересовалась я.

— Соль сюрприза — неожиданность, — объяснила Зайцева и обложила нехорошими словами водителя микроавтобуса, вывернувшего из ниоткуда. — Впрочем… если у тебя такая память хорошая, — язвительно ухмыльнулась Галка, — сама должна догадаться…

Я догадалась почти сразу.

— Ты что, действительно Леву пригласила?!

— Фиг я тебе ответила, — фыркнула Зайцева, — мучайся.

— Нет, действительно…

Подруга замурлыкала песенку, свернула кукиш и сунула его мне под нос.

В деревне Колотушино стояло пять жилых домов и столько же заброшенных. Невнимание к деревеньке измученных бетоном и пылью улиц москвичей объяснялось несколькими причинами. Во-первых, жуткая, разбитая тракторами дорога, во-вторых, отсутствие связи — телефон в деревню никогда не проводили, а сотовые телефоны молчали, поскольку здесь была «мертвая зона». Но основной причиной выступало перманентное отсутствие электричества — жадный до цветного металла народ регулярно обрывал со столбов провода. Деревня жгла лучины, копала ледники и писала безграмотные жалобы в безжалостные инстанции.

В этом году колотушинцев вернули в лоно цивилизации.

Дом Галины в духе всей деревни выглядел полузаброшенным. Покойная мама тети Аси разделила дом между двумя дочерьми — левая сторона досталась сестре Галкиной мамы тете Клавдии и стояла заброшенной, в правой все лето на вольном выпасе проживали тетя Ася, Полина и иногда сама Зайцева. Клавдия Семеновна в Колотушино наведывалась редко, но из вредности не уступала свою половину дома сестре. И жилище выглядело так: частично покрашенное зеленой краской сверкало отмытыми окнами, частично гнило и звенело сквозняками, задувавшими сквозь щели забитых ставнями окошек.

Сегодня во дворе на половине тети Клавы я увидела аккуратно сложенные штабели кирпича.

— Тетя решила вернуться на родину? — спросила я, разглядывая кирпич, бурьян и крапиву.

— Нет. Тетка умом тронулась и сказала детям, что квартиру отпишет государству, а половину дома — Асе.

— Повезло. В вашу сторону тронулась старушка. — Я покусывала травинку и отгоняла мух.

— Да ну ее! — махнула рукой Зайцева. — Семь пятниц на неделе у тетки. Сегодня «да», завтра «нет». Мы уже кирпич под фундамент завезли, а она вдруг очнулась: «Никому ничего! Все государству, все с молотка!».

— Кирпич Степкин?

Галка смутилась.

— Только доставка.

— Когда привез?

— Позавчера. Помнишь, когда вы с Викторией к метро пошли, Нинка меня к себе потянула? Тогда и договорились.

— А раньше Степа отказывал?

— Ага.

— Ну-ну, — бросила я. — Это, Заяц, взятка. Меня пытались бельем купить.

— За что?

— За молчание. Чует мое сердце, с деньгами Коврова не все чисто…

— За институт? — уточнила Галка.

— Да, — кивнула я и бросила обкусанную травинку в кирпич.

Грустить и предаваться досужим размышлениям Галина не любила, не умела и не собиралась. Вручив мне мотыгу, подруга определила фронт работы — от забора до заката — и, обвязавшись платком, поплевала на надетые на ладони рукавицы:

— Ну, с богом, Симка! Поехали!

В зайцевских руках мотыга порхала мотыльком, меня разламывала надвое, но я вспомнила, какой гад Миша, и с увлечением взялась долбить засохшую землю.

На завалинке Галкиного дома сидел дед Сидор Прохорыч и с удовольствием смотрел, как ненормальные городские робят в самый солнцепек.

— Вы бы, девки, с утра приезжали, — крикнул дед. — По холодку-то оно робится лучша!

— А мы, Сидор Прохорыч, бабы горячие, нас жара не берет! — гаркнула Зайцева и уперла руки в бока.

Сидор Прохорыч принял живописную позу и глубоко затянулся беломориной.

Когда-то давно кто-то из внуков сказал деду, что лицом он вылитый Марлон Брандо. Прохорыч посмотрел «Крестного отца», постоял перед зеркалом и нашел сходство действительным. Скошенная набок физиономия деда могла зарабатывать деньги в шоу двойников. К сожалению, только физиономия, хиловатые плечи щуплого деда малость подгуляли. Ходить по деревне в пиджаке с подбитыми плечами и в галошах дед не решился и для исправления фигуры использовал телогрейку на три размера больше.

В настоящий момент за Сидором Прохоровичем прочно закрепилось прозвище дед Мардон. Старику прозвище льстило, и в обществе Мардон без телогрейки не появлялся.

Впрочем, полностью насладиться сходством с главой мафии дед мог только летом, когда в Колотушино наезжали продвинутые детки. Соседним бабкам что Брандо, что Терминатор, лишь бы куры неслись.

Осилить означенный фронт работы не дал неистовый, как из ведра, ливень. Увлеченные взмахами мотыг, мы не заметили собравшихся туч и едва успели добежать до крыльца под первыми струями воды.

— Ух, шпарит! — отряхиваясь от капель, сказала Галка.

— Давно пора, — поддержал ее перебравшийся под навес дед Мардон. И хитро так прищурился: — Самогону, девки, выпьем?

— А то! — кивнула Зайцева. — Вечером заходь, нальем.

Общаясь с Прохорычем, Зайцева легко переходила на простонародный диалект. «Заходь», «робить»… — талантливо у нее получалось. У меня на «горячие бабы» язык не поворачивался.

— А чего ж без кавалеров-то приехали? — обрадованный перспективой на вечер, оживился Мардон.

— А нам, Прохорыч, тебя одного хватит!

Дед довольно заквохтал, подавился папиросным дымом и отомстил беломорине галошей — крепко втоптал окурок в бурьян.

— Так и быть, девки. Корнеевну с собой не возьму. Приду один.

Я смотрела, как дождь набирает силу, вдыхала свежий, напоенный запахами трав воздух и ловила пальцами струйку, пробравшуюся сквозь толь навеса.

— Хорошо-то как! — вырвалось у меня невольно.

— Еще бы! — ухмыльнулась Зайцева. — От поливки, считай, увильнула. Дождь работает.

— Вот и я о том, — влез Мардон. — Пущай работает. А мы самогону выпьем.

Дед Сидор Прохорович был единственным мужиком на деревне. Малолетние отпрыски мужского пола не в счет. Без гостей дед скучал, бабка Корнеевна ревновала его к остальным четырем колотушинским старухам и бдительно следила за циркуляцией деда по деревне.

— Ух, ты, елы-палы! — всполошился вдруг Прохорыч. — Моя идет!

Накрытая куском парниковой пленки, борясь с дождем, к нам брела Авдотья Корнеевна.

Дед мгновенно исчез где-то в зарослях бурьяна, убедительно показывая не беспочвенность подозрений супруги. Так волшебно могут исчезать только Копперфилд и неверные, хорошо тренированные в адюльтерах мужья. Бурьян даже не колыхнулся.

Авдотья Корнеевна вошла под навес, поздоровалась и, не снимая пленки, спросила:

— Мой-то давно убег? — И пока мы с Галкой разевали рты, прикидывая, врать или закладывать Мардона, ответила сама себе: — Недавно. Вон, беломорина еще намокнуть не успела…

Капитан Катани сдох бы от зависти, прихватив с собой Шерлока Холмса, доктора Ватсона и Ниро Вульфа со всеми орхидеями. Мы с Зайцевой выразили восхищение дедуктивным талантом Мардоновой супруги открытыми ртами.

— А я-то думаю, куда он делся? — продолжила Авдотья Корнеевна. — В телогрейке. Обещал воды для бани натаскать… Вот старый хрыч, нет на него угомону!

Крестный дед навестил нас, по деревенским меркам, поздним вечером. В половине десятого. Отмытые в бане малолетние внуки укладывались спать под присмотром Авдотьи Корнеевны, и оставленный без присмотра Мардон огородами, через два пустующих дома, зашел с визитом.

С приходом Сидора Прохорыча исчез шум дождя. Весь день ливень не выпускал нас на улицу, он то затихал до тихой мороси, то, набравшись сил, обрушивался теплыми потоками.

Зайцева махнула рукой на огород и, поручив мне драить чугунки и сковородки песком, взялась за генеральную уборку дома. Если бы под рукой оказались белила, она бы и печь обновила.

Дед пришел с гостинцами. В кармане его телогрейки лежали огурцы-помидоры из личного хозяйства и горсть стручков молодого гороха, собранного по пути с колхозного поля, засеянного кормовой смесью — горох пополам с овсом.

Стручкам Галка обрадовалась больше всего.

— Все детство, как медведи, в овсах просидели! — воскликнула Зайцева и принялась лущить горох, забыв о причине визита деда.

Я налила Мардону граненую стопку водки, положила на тарелку жареной картошки и две сардельки. Дед Сидор крякнул, дунул, выпил и довольно захрустел огурцом.

— Лило-то как, девки! Страх! — Хорошая компания, долгожданный дождь, вина налили, здоровье выпить позволяет — чего еще в старости нужно? Глаза деда влажно поблескивали, и я налила ему вдогонку. Дед — боец крепкий, не раз проверенный. — Счас все так и попрет! Земля-то у нас — навоз с черноземом. Чистый пух!

Зайцева выпила с соседом водки, я налила себе сухого вина из картонной коробки с краником, и мы немного поговорили о погоде и видах на урожай. По наблюдениям многоопытного селянина — картошка уродилась, яблок не будет.

— Чего-то мы, девки, в духоте сидим, — намекнул Мардон, Галка распахнула окно, и в комнату ворвался свежий влажный воздух.

Сидор Прохорыч достал пачку «Беломора» и задымил, тактично отгоняя ладошкой клубы дыма к окну.

По телевизору в сотый раз повторяли «Марш Турецкого», Зайцева любовалась Домогаровым, мы с Мардоном вели разговоры за жизнь.

— Только летом и активничаем, — жаловался дед. — Зимой заметет-завьюжит, сидим, как сурки… никакого обчества.

— А вы на зиму в город езжайте, — предложила я.

— А скотина?

— Какая у вас скотина-то? — не отрываясь от экрана, по которому бегал Домогаров, бросила Галка. — Восемь кур…

— Пятнадцать, — поправил дед. — И собака, и кошка…

— Ну тогда, конечно, — хмыкнула вредная Зайцева, — скотина.

Дед обиделся и самостоятельно налил водки.

За этим занятием и застукала его любезная супруга Авдотья Корнеевна.

— Наливаешь! — гаркнула бабка через раскрытое окно. — Пьешь и закусываешь!

— Заходите в гости, — откликнулась Зайцева, улегшись грудью на подоконник и свесившись на улицу.

— Недосуг мне тут рассиживать, — пробубнила Авдотья Корнеевна, входя в дом и разглядывая угощение на столе.

Но на плечи крупной колоритной бабки был накинут нарядный платок, коричневый фартук, с которым она, по-моему, не расставалась ни днем ни ночью, был оставлен дома. Как ни крути — Авдотья Корнеевна шла в гости.

От предложенной водки соседка отказалась, но с удовольствием выпила стопку белого сухого вина.

— Сладенькое, — сказала она и деликатно откусила кусочек шоколадки. — Раньше-то такая кислятина была! Не проглотишь…

— И водка хуже стала, — зря вставил дед и попал под обстрел.

— Хуже ему! А за покос чего лакал? Я б этот самогон и в дом не внесла! А ему одно: «Горит, Авдотьюшка, горит»…

Дед крякнул и посчитал вечер безнадежно испорченным.

Чутким деревенским нутром Авдотья Корнеевна уловила, что нельзя нагнетать в гостеприимный дом напряжение, и похвалила нас с Зайцевой:

— Хорошо гуляете, девчонки. Тихо. Завтра к Матвеевне дети на машинах понаедут, ох, базар-вокзал будет! Шуму не оберешься. Мясо жарят, песни орут…

— А тебе завидно, — вякнул дед.

Корнеевна только зыркнула на него строго, и дед заковырялся вилкой в картошке.

Вспоминая своих детей, старушка жаловалась, что не хотят они в деревне отдыхать, все больше на море ездят да за границу, где этот… И международное слово «сервис» прозвучало в ее устах как интернациональное ругательство.

— Ну, Сидор, пора и честь знать, — в одиннадцатом часу сказала Корнеевна. — Маришка что-то спит беспокойно, не ровен час проснется, а нас нет.

Дед печально посмотрел на недопитый литр «Спецназа», незаметно подмигнул нам левым глазом, мол, возможно, вернусь, девчата, и потопал вслед за женой.

— Ну вот, — вздохнула Галка, — был один кавалер, и того увели…

— А почему твой курортный Боря не поехал? Ты его приглашала?

— А ну его! — махнула рукой Зайцева. — Только вчера устроились-расположились, какой-то хмырь с работы звонит. Надо, говорит, приехать. Твой бандюган тоже… не мужик.

— Это ты, Галя, зря. Во-первых, не мой, во-вторых, не бандюган.

— Завела-а-ась! — протянула подруга.

— Да, завелась. Лев не бандит, а учитель физкультуры.

— Иди ты! — Зайцева аж со стула привстала. — Кто ж его с такой рожей к детям подпустил?!

— На себя посмотри, — обиделась я и начала убирать со стола.

Зайцева накапала себе водки, выпила задумчиво и решила, что, пожалуй, была не права. Но извиняться подруга не любила и для подлизывания выбрала нейтральную форму:

— А я, идиотка, решила, что бандюган тотализатором занимается…

Я подумала, что дуться глупо (достаточно с Зайцевой ее собственного эпитета «идиотка»), и спросила:

— А почему тотализатором?

— Когда я его в Колотушино пригласила, он сказал: «Если ребята в финал выйдут, буду занят». Я еще подумала, не иначе авторитеты «лимон» на кого-то поставили… Лев развозить будет.

— Чего? — не поняла я.

— Выигранные деньги, тундра.

— Ты разбираешься в тотализаторе?

— Не-а, — беспечно мотнула челкой Зайцева. — А о каких ребятах он говорил?

— Лев ведет секцию бокса.

Галка, собаку съевшая на бандюгах, беззвучно хлопнула ртом. Такого прокола с ней еще не было. Работников бюджетной и теневой сферы она еще не путала.

— Кстати, у него вся комната в медалях. Золотых, — преувеличила я.

— Чемпио-о-он… — завистливо выдохнула Зайцева и брякнула: — Был у меня один такой. Мастер спорта. Второй состав «Динамо». Спился.

— А Лев не пьет.

— Совсем?!

— Почти.

— Уже лучше. Не люблю в мужчинах притворства.

— А если он язвенник?

— Зануда.

— Принципиальный трезвенник?

— Сумасшедший.

— Всем наливает, сам не пьет?

— Совсем сумасшедший.

— Да ну тебя! — рассмеялась я и накрыла крышкой, сковороду с картофелем. — Давай убираться.

— Оставь, — попросила Зайцева. — Только-только сидеть начали…

Мы еще немного попели, попили, вспомнили институт и Викторию. За окном совсем стемнело, и в комнату вместе с сыростью полетели комары. Зайцева потянулась к створкам окна, отодвинула занавески и вдруг испуганно отпрянула, плюхнулась на стул.

— Там кто-то стоит в темноте. Стоит и смотрит.

Зайцева стиснула в руке стальную «антикварную» вилку, я потянулась к ножу.

— Галя! — раздалось за окном.

— Ой! Боря! — пискнула Зайцева, перевалилась через подоконник, чуть не скинув горшок с геранью, и кокетливо сюсюкнула. — Ты чего там стоишь?

— Любуюсь. Я только что подошел…

— Заходи! — крикнула Галка и побежала за печку переодеваться. Замызганный уборкой сарафан для свиданий подходил не очень.

Пока Галина наводила красоту, мы с Борей успели познакомиться.

— Борис, — представился гость.

— Серафима, — представилась я.

Если бы он сказал «Боря», я бы сказала «Сима», если бы он представился «Борькой», я бы «Симкой» сказалась, и так далее. Но парень оказался не только симпатичным, но и учтивым. За стол не сел до тех пор, пока хозяйка из-за печки не вышла.

Зайцева надела любимый спортивный костюм белого цвета и набросила на плечи невероятной красоты шаль с длинными черными кистями. Оказалось, шаль — подарок Бори с Лазурного берега. И не шаль она вовсе, а очень даже мантилья.

Уплетая за обе щеки картофель, Борис жаловался, что доехать до самой деревни не получилось — машина застряла в лесу напротив, и он не знает, как ему поступить, — вернуться за ней сейчас или дождаться утра.

— Сиди спокойно, — поглаживая приятеля по плечу, сказала Зайцева. — Нечего по ночам грязь месить. Завтра утром подгоним мой «Фолькс» и выдернем…

— А если угонят?

— Кто?! — усмехнулась Галка. — На семь верст ни одного бандита… если только Симкин мимо не проедет, — и показала мне язык.

Вредина. Знает же, что не люблю я таких шуточек.

Боря задумался, куснул сардельку и наконец кивнул:

— Ладно. Оставим до завтра.

Деревня стояла на открытом месте, окруженная полями, и до леса было километра полтора по грязной, разбитой дороге.

В комнате звенели комары, над вареньем летала стая припозднившихся мух, Галина достала из тумбочки фумигатор и вставила его в розетку.

Я исподволь разглядывала ее новое увлечение и находила его привлекательным. Открытое, готовое к улыбке лицо, легкий южный загар и фигура спортсмена. Настораживало одно: по-моему, гостя заинтересовала Серафима Мухина.

Я не люблю, когда мужчины, обнимая моих подруг, косятся в мою сторону. Я сразу срезаю кавалеру половину набранных баллов и произвожу уценку.

И, кстати, где-то я уже видела этот комиссионный профиль. Несколько лет работы операционистом в банке сделали из меня хорошего физиономиста и специалиста в области фейс-контроля. Моя память на лица стала фотографической.

— Я не могла вас раньше где-то видеть, Борис? — приличный вопрос для поддержания беседы за столом.

— Вряд ли, — пожал плечами Галкин ухажер. — У меня типичная внешность. Часто путают.

— Не скажи, — сюсюкнула Зайцева, — я бы тебя ни с кем не перепутала.

Галина легонько поцеловала Борю в ушко, тот поежился от щекотки и показал на придвинутый к столу табурет:

— Гости были?

— Ага, дед и бабка, соседи…

— Еще кого ждете?

— Возможно, — кокетливо протянула Зайцева. — А ты ревнуешь?

— Обязательно, — улыбнулся Борис и налил водки в три рюмки.

— Мне, пожалуйста, вина, — попросила я.

— Категорически?

— Категорически. У меня аллергия на водку.

— Врет? — Борис обнял Галку и весело тряхнул.

— Ой, врет! — прыснула подруга. — Но водку действительно не любит. Только в исключительных случаях…

— Ну что ж, вольному воля. За вас, красавицы!

Нет, все-таки где-то я его видела. И именно в профиль.

— Надо мне было с собой приятеля захватить, — Боря заговорщицки подмигнул Зайцевой и закусил огурцом.

— Не надо, — махнула вилкой Галка, — у Серафимы свой приятель есть…

— Но не здесь, — резонно заметил Борис.

— Может, и здесь. Может, еще приедет…

— Так поздно?

— А у него дела. Если закончит вовремя, то приедет.

Зайцева шаловливо накрыла голову приятеля шалью, длинные черные кисти свесились, словно волосы обожаемого моей свекровью Гойко Митича и, любуясь творением, Галка хихикнула и приладила под нос Бориса кончик платка — усы эстрадного хохла.

Я вспомнила!

— Боря, а вы Галиных соседей Квакиных не знаете?

— Откуда? — Зайцева сдернула платок. — Квакины год назад переехали. В той квартире генерал живет. Вернее, жил. Умер недавно.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир, поежился от скользящего прикосновения шелковых кистей к шее и понял — женщин придется убивать. Обеих.

До этого момента он был почти уверен — Серафима не помнила о встрече с ним на лестничной площадке, не придавала ей значения и, главное, никому о ней не говорила.

Через Галину киллер знал все, что происходит вокруг Женщины в Черном. Визит той в милицию его насторожил, но не слишком. Махина правоохранительных органов мобилизуется только в одном случае — если убийство громкое и сверху давят. Остальное либо раскрывается по горячим следам, либо, под наплывом новых дел, убирается на полку. Серафима не могла дать следствию ничего нового. Она лишь жаловалась, что вокруг нее творится нечто непонятное.

«Жаль, что Сима не пьет водку, — подумал киллер. — Все прошло бы гораздо проще».

Ювелир пошарил в нагрудном кармане, потом «увидел» на столе зажигалку и помог прикурить Галине. Между пальцами его руки осталась зажатой ампула. Несколько капель жидкости из нее делают человека послушным, вялым, неспособным к сопротивлению.

Ювелир собирался допросить Серафиму, дождаться ее приятеля и убрать всех троих. Тела придется грузить в тесный «Фольксваген». Удобней было бы расположить их в джипе Ювелира, но, идя на дело, убийца не оставлял следов. Его машина спрятана в лесу за полтора километра от дома — соседи не должны видеть визитера, рядом с домом не должно остаться отпечатков протекторов чужой машины.

Планируя операцию, киллер предусмотрел три пути развития ситуации. Во-первых, убийство только блондинки. Во-вторых, убийство и блондинки, и брюнетки. В-третьих, и это самое неприятное, убийство женщин и их гостя. Ювелир видел накачанного бандита, всюду сопровождающего его жертву, знал, что Галина пригласила амбала на выходные, и был готов ко всему.

Первый вариант казался наиболее предпочтительным. Ювелир обставил бы дело просто. Обаятельный Боря кружит голову Симе, флиртует весь вечер, а утром Галя просыпается с головной болью и видит записку на подушке: «Прости, Галя. Он — моя мечта. Сообщи Музе, что мы уехали на курорт. Вернусь через две недели».

Ювелир был мастером таких проделок. Оскорбленная женщина разнесет всюду — гадкая подруга отбила любовника и укатила в гостиницу с видом на море.

Искать Серафиму Мухину начнут через полгода. Записка, которую Женщина в Черном напишет под диктовку дула пистолета, давно потеряется, а Ювелир будет отдыхать в апельсиновой роще».

— И представляете, Василий Иванович умер в тот вечер, когда мы под Рики Мартина выплясывали, — продолжала Галина, поглаживая Борино плечо. — Вот жизнь, одни пляшут, другие… — Зайцева вздохнула и предложила: — Давайте помянем всех усопших.

Борис взял бутылку, но, видимо, вспомнил что-то грустное, остановился и замер, опустив руки под стол.

— От чего умер твой сосед? — спросила я.

— Головой ударился, — разливая компот, ответила Галка. — Ко мне утром милиция заходила, вопросы задавала…

— О чем?

— Не видела ли я кого у квартиры напротив…

Мне захотелось крикнуть: «Я видела! Я видела Бориса тем вечером. Он выходил из квартиры напротив, и на нем были… парик и усы». Крикнуть?

Но я уже испугалась. Безотчетный страх парализовал язык и сделал меня нелепой и искусственной.

Не поднимая глаз, я переставляла, меняла местами вилки, ножи и стаканы. В такой же круговерти сновали мысли.

«Я ошиблась? Я потеряла навыки, полученные в операционном зале? Борис мне просто неприятен? Или привиделся во сне?»

— Давайте, Сима, выпьем водки, — предложил гость.

Он наполнил две рюмки — свою и Галкину, — неловко толкнул третью, где уже раньше была налита водка, и заохал:

— Ой, ой, какой я слон…

— Ничего, я вытру, — сказала Зайцева и положила на лужицу салфетку.

Борис наполнил третью рюмку, поднял свою и сказал:

— Ну, девочки, за тех, кого с нами нет.

Галина резким движением закинула в рот спиртное, сморщилась и потянулась к компоту.

Я Бориса ослушалась. Отодвинула рюмку и со словами: «Никогда не мешаю», взяла стакан с вином. На секунду мне показалось, что в глазах мужчины промелькнуло сожаление. Скорее печальное, чем злое.

Я отвернулась к окну и в его стекле увидела отражение Бориса. Очень спокойно он вылил водку из своей стопки в горшок, где тетя Ася пыталась вырастить дерево из лимонной косточки.

И стало мне так плохо, что расхотелось шевелиться и думать. Мысли бродили где-то на подсознательном уровне. Что было в рюмках? Яд? Когда умрет моя подружка Галка?

Про себя я всегда знала — Серафима не боец. Я уходила от борьбы, от объяснений и упреков. Трусливо пряталась за ложь и не искала причин необъяснимого.

Мужу лучше живется в Норвегии? Изволь, Мишенька.

Ты не хочешь, чтобы я звонила на домашний телефон? Не буду.

Мужа подруги огульно обвинили в мздоимстве? Их дело, взрослые люди, разберутся…

— Серафима, — позвал Борис.

Я отвернулась от зеркала окна.

— Хотите, я оставлю вас с Галей наедине и пойду спать? — в моем тоне прозвучала скорее просьба, чем одолжение.

— А как же ваш… кавалер? — Мужчина перебрался с дивана, где начинала подремывать Галина, на табурет и перегородил собой выход из комнаты. — Он уже не приедет?

Он боится Леву! Догадка заставила меня туманно улыбнуться. А в голову вдруг залетела шальная идея: может быть, Леонардо рисовал Джоконду, перепугав ее досмерти? К чему это я… Ах да, мне страшно.

— Если обещал, приедет, — говорю я, убеждая себя, что есть еще на что надеяться.

Борис дотянулся до Галкиного плеча и тихонько ее тряхнул. Зайцева открыла потемневшие зрачками глаза.

— Кто еще приедет? Бандит?

— Приедет учитель, — сонно пробормотала Зайцева и отключилась.

Боря задумчиво-вопросительно поднял брови.

— Это кличка! — быстро выкрикнула я. — У Левы прозвище Учитель.

— Погоняло, — задумчиво пробормотал страшный гость и опять тряхнул Зайцеву. — Учитель приедет один?

— Да.

— Ты уверена?

— Да.

Борис немного расслабился.

— Это Галка так думает, — вставила я. — Она же вас не ждала сегодня?

— Нет, не ждала, — медленно ответил мужчина и, вытянув губы, с сомнением посмотрел на меня.

Какое счастье, что сонная Зайцева оставила мне простор для фантазии! Мне, Серафиме Мухиной, опытной в сочинительстве и увертках, как Мюнхгаузен!

— А Лева обещал привезти приятеля для Галки. Вы же вчера так внезапно от нее исчезли… ночью… — Я кокетливо повела плечиком.

Странная складывалась игра. Пожалуй, мы оба знали, что играем, но продолжали держаться расписанных ролей. Или он уже все решил, уверен в себе и ждет момента?

Боже! Спаси и сохрани!

— К какой группировке относится ваш Лев?

Ох, как тревожил Борю Учитель! Если бы я еще в группировках разбиралась, было бы совсем хорошо.

Преданная любовью, я ждала спасения от нее. Если Лев меня… любит, он приедет. Чутье на флирт не подводило Зайцеву никогда.

— К какой-то мощной, — вильнула я.

— А именно?

Вполне светская беседа.

— Он молчалив, мой Лева. Очень.

Еще немного, и я уйду в стихи.

Борис посмотрел на часы. Стрелки медленно ползли к двенадцати. Самое время, когда бандиты сбиваются в стаи и едут потрошить ночные кабаки.

Он мне поверил. И подтолкнул наполненную рюмку:

— Вам лучше выпить водки, Серафима.

— От водки я дурею, — сказала я. — И хочу вас, Боря, честно предупредить: если Лева приедет и увидит меня в таком состоянии — я ткнула пальцем в сторону отключенной Галки, — первым по фейсу схлопочете вы. Без разговоров.

— Неужто? — усмехнулся враг.

— Такое было, — кивнула я.

— По-моему, вы знакомы недавно.

— Боря, я замужем. Правда, муж меня бросил… Вы ведь знаете от Галины, что меня оставил супруг? Но это не важно. Как вы думаете, прилично замужней женщине распространяться о своих связях направо и налево? Я и от подруг скрывала свою связь, пардон, с бандитом.

Так убедительно я не врала еще ни разу. Я шла ва-банк. Ни один мужчина не уверен ни в одной женщине до конца.

— Ты штучка, Серафима.

— От такого, Боря, слышу. Так я пошла… на сеновал?

— Сидеть, — тихо произнес Борис.

И на меня нашло оцепенение.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«То, что женщина его узнала, Ювелир понял сразу. По всей видимости, Серафима Мухина не читала в дамских журналах публикаций на тему «Как понять, что собеседник вас обманывает». Серафима Мухина сделала семь из двенадцати невольных движений, определяющих неискренность.

Но то, что она не стала требовать объяснений, одновременно и настораживало, и давало надежду на первый вариант развития событий. Возможно, Галину получится оставить в живых. Завтра утром она очнется и с трудом вспомнит ночную «пьянку». Если заставить ее выпить еще две рюмки, то не вспомнит уже ничего — наркотик сотрет воспоминания без остатка. Но это лишнее, Галина нужна для того, чтобы прочесть записку и разнести всюду об отъезде подруги с чужим любовником на юг.

Итак, остается решить, что делать, если приедет парень с погонялом Учитель.

В ножной кобуре на щиколотке у Ювелира лежит пистолет, сегодня он вооружился, глушитель от него — в кармане джинсовой куртки. Надо лишь собрать их вместе и сунуть на спину, за брючный ремень. Ювелир не сделал этого раньше по одной причине — темпераментная брюнетка без устали оглаживала его по спине и плечам. Наткнись она на пистолет, объяснить его присутствие было бы трудно.

Но для сборки оружия необходимо пусть и короткое, но время. И это надо сделать до приезда Учителя. Если парень явится один, ствол пригодится, а вот если их приедет двое… ситуация может стать неуправляемой…

Самый очевидный выход — заставить блондинку выпить водки. Она не должна успеть подать сигнал своему любовнику.

Раскрыться? Достать ствол, навести его на женщину и заставить выпить отраву?

Впрочем, с нее и кухонного ножа хватит…

Ювелир прикинул вес блондинки и решил: доза, свалившая брюнетку, худенькую Симу размажет по полу. Ей хватит и половины, чтобы стать послушной, вялой, равнодушной. Если же бандит так крут, что, едва войдя в дом, начнет кулаками махать, валить его придется на пороге.

А если все-таки он приедет не один?

Ювелир представил, как Учитель входит в дом, выясняет обстановку… а несколько братков тем временем сидят в машине и ждут приглашения. Или задержались на улице, потому что водку из багажника достают.

Дьявол! Если он ошибется, начнется крошево. У московских отморозков по карманам могут быть стволы с гранатами распиханы. На пороге Учителя трогать нельзя. Иначе Ювелир может оказаться в доме, как в ловушке. Он внутри, снаружи братва с пистолетами…

Дьявол, дьявол, дьявол побери эту Серафиму Мухину!

Задурить ей голову речами?

Не получится. Она не так проста. Сидит, глазеет скромно… а сама уже все поняла. Не дергается. Уверена.

В чем уверена? Галина не знала наверняка, что Учитель приедет. А Серафима ждет.

Значит, они договорились, и «бык» приедет. Галина может этого не знать. Тем более если ей готовят «сюрприз» и везут отдельного «быка» на выпас.

Предположения вихрем проносились в голове убийцы. «Если» набиралось слишком много.

Рассчитав возможные риски, Ювелир пришел к выводу — блондинка должна оставаться адекватной и действовать по его приказу. Она должна нормально встретить гостя, выяснить, один ли он приехал… и заставить Учителя выпить водки из бутылки «Спецназ». Если Серафима будет выглядеть абсолютно пьяной, разозленный бандит может отказаться пить с незнакомым мужчиной. Братва не любит пьяных девок. За «грязный» стол Учитель друзей не посадит.

В принципе Ювелир был в себе уверен. Сколько бы братков ни приехало, он уберет всех… Жаль, что вместе и сразу может не получиться. Если дом окружат и подтянут подмогу, придется отстреливаться…

«Что-то я лишнего накручиваю, — сам себя успокоил киллер. — Парни к бабам едут, а не на разборки. На кой бес им стволы и гранаты?»

А вдруг? Ювелир видел Учителя. Соперник серьезный. Такого надо валить первым. Такие машут кулаками, прежде чем успевают подумать. Это у них на уровне рефлексов.

Значит, делать буду так…

До конца оформить мысль Ювелир не успел. Серафима сладко потянулась и произнесла:

— Лева тотализатором занимается. Если сегодня какие-то ребята чего-то выиграют… гульба начнется! На неделю!

Что-то в таком духе говорила и Галина. А как гуляют разбогатевшие братки, Ювелир видел. Парни живут недолго, денег не копят.

— Может, чего вкусненького привезут… — мечтательно протянула блондинка.

Значит, точно. Приедет не один. Эти шакалы стаями бродят.

Дьявол! Надо валить баб и уходить немедленно.

Ювелир достал из кобуры пистолет, быстро накрутил глушитель…

Где-то далеко, от леса, раздался мерный рокот мощного двигателя. Какая-то машина боролась с черной жижей на дороге.

Не успел, заволновался Ювелир. Как последний лох развел сантименты и с чем остался?

Пристрелить обеих и в окно? Пока суть да дело, он уйдет. Даже если уходить придется в противоположную от своей машины сторону.

Но оставлять в живых Учителя нельзя. Бандит поднимет шум, нагонит волну, и разговоры дойдут до хозяев Ювелира. Смогут ли связать убийство женщин со смертью генерала? Братва не сможет. Аналитики смогут. Пробьют адрес одной из жертв и поймут, что Ювелир наследил.

Если бы получилось убрать баб по-тихому!

Хозяева не любят задавать вопросов, они просто стирают файл.

Ему надо девять дней! Только девять, и он исчезнет…

Игра стоит свеч.

Трусом Ювелир не был, и он остался».

Когда Борис достал из-под стола руку с пистолетом и накрутил на него глушитель, я поняла, что что-то сделала не так. Только что пять минут мы тупо таращились в телевизор, Борис был задумчив, расслаблен и, пожалуй, не опасен. Но я сдуру решила добавить красок в Левин портрет, вспомнила Галкину ошибку и ляпнула о тотализаторе.

Борис мгновенно ощетинился и полез руками под стол.

— Что это?! — прошептала я.

— Это, Сима, пистолет, — начал он, и я услышала, как к дому приближается машина.

Похоже, Борис услышал звук мотора еще раньше, и я догадалась, что с этим связана секундная внутренняя борьба опасного гостя. Он что-то прокрутил в голове, принял решение и начал действовать.

— Сейчас, Серафима, ты встретишь своего приятеля, — невозмутимо произнес Борис, — спросишь, один ли он приехал, не ждет ли кого еще, и усадишь за стол. Спокойно усадишь.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир не собирался давать гостю возможность рассиживаться. Если он приехал один, сразу пулю в лоб. Дальше по сценарию номер три: тела в «Фольксваген» или в джип Учителя, машину в омут.

Пусть ищут. Волна пойдет тихая. Пока до хозяев докатится, Ювелир будет далеко».

Борис положил пистолет в карман джинсовой куртки, заставил меня встать и прижался ко мне со спины правым боком.

Потом подумал и приказал вернуться на диван, а сам сел на табурет, боком к входной двери. Действительно, стоящие впритирку, мы выглядели странно. И… я закрывала Леву от пули?!

Так, так, так… Думай, Сима! Думай, как никогда в жизни! У тебя есть максимум полминуты, пока Лев не вошел в дом.

Думай!

Враг сказал: «Спроси, один ли он приехал». Значит, Борис действительно боится, что Лев привезет кого-то еще. Ай да Сима, ай да умница! Как ловко ввернула про приятеля для Галки!

Что же делать? Ведь Лева приедет один!

Леве надо заткнуть рот, пришел ответ — сама же сказала только что: «Мой Лев немногословен. Очень».

Отлично. Но как заставить Леву молчать? А очень просто — обидеть.

Я лихорадочно стала вспоминать книги и фильмы про бандитов, но, кроме глупейших фраз типа «нишкни, падаль» и «глуши базар», ничего на ум не приходило. Как эти-то пришли, удивительно, я ведь не поклонница крутого детектива.

Стоп. Выловила! Только бы убийца не начал палить без разбора… Только бы не начал… Мне надо десять секунд для фразы.

Но было заметно, что у Бори крепкая нервная система. Лев не появлялся до странного долго, а враг сидел спокойно и даже улыбался. Я же не знала, куда деть руки, ноги, задницу, и ерзала на диване, будто на раскаленной сковороде.

— Сима, я надеюсь, ты глупостей делать не будешь? — сквозь оскаленные в улыбке зубы процедил Борис.

Я помотала головой и изобразила готовность подчиняться за лишний вдох.

— Вот и славненько. Встретишь гостя и усадишь за стол. О чем спросить надо, не забыла?

Я закачала головой не хуже китайского болванчика.

Наконец Лев разобрался в темноте, куда ему идти, на крыльце послышались шаги… Борис напрягся.

— Улыбайся! — приказал он и поправил куртку.

Как долго нет Льва! Он что, красоту в коридоре наводит?

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир думал.

Опытный «стрелочник» сразу среагирует на руку в кармане. Убрать пистолет под стол? Уменьшится радиус обстрела. Толстая столешница проглотит пулю, как нечего делать. Тем более если гость сядет в «слепой угол» и женщина успеет подать ему сигнал…

Ювелир убрал пистолет на спину за брючный ремень и подтянул к себе банку со шпротами — острая крышка вспоротых консервов режет горло, как бритва, — и немного расслабился.

— Улыбайся, — спокойно повторил киллер. — И будь приветлива. Естественно. Попытаешься сказать лишнего, сразу стреляю. Поняла?

Женщина тряхнула плечами, натянула на лицо приветливую гримасу и… Пожалуй, с естественностью даже перебор получился.

— Здорово, брателло! — заорала она, и гость опешил на пороге.

Ювелир поморщился. Оставалось надеяться — бандит решит, что подруга выпила лишнего.

— Братву с собой не прихватил? — продолжала Серафима в том же духе.

Чего она так орет? А ведь выглядела приличной женщиной…

Ювелир дернул рукой, блондинка убавила громкость и затараторила скороговоркой:

— Подарочек мне привез? Познакомься, это Галкин друг, Борис. Вот такой пацан… Надеюсь, ты… — пауза, кокетливая стрельба глазами в сторону Бориса, — другого кавалера не захватил?

Вблизи Учитель выглядел еще внушительней. Расплющенные старым шрамом губы по-волчьи обнажили в оскале острые зубы, и Ювелир понял — блондинка не обманула, у парня аллергия на пьяных женщин.

— Садитесь к столу, — сказал Ювелир и протянул бандиту пятерню. Тот переложил пакет из правой руки в левую и сжал ладонь киллера так, что у иного слабака хрустнули бы кости. — Галочка устала, спит. А мы с Серафимой вас ждем…

Учитель не сказал ни слова. Он не ответил на вопрос, один ли приехал, а на предложенную рюмку «Спецназа» отреагировал просто и молча. Достал из пакета виски, перелил из стакана компот обратно в банку и наполнил стакан на треть коричневой жидкостью.

Дьявол! Парень действительно молчун!

Ювелир тихонько, под столом, дотронулся до ноги блондинки, та вздрогнула и выпалила:

— Ты Гальцева привез? Ведь обещал же, что приедешь с ним… — фразу она не закончила, поперхнулась воздухом и сделала глоток вина.

Чертов бандит молча смотрел на стакан и хмурился. С чем это связано, киллер мог только догадываться. Учитель недоволен присутствием незнакомого мужчины, странным поведением подруги или думает, что сказать некоему Гальцеву, когда тот приедет и увидит, что он здесь лишний?

— Тебе меня мало? — наконец произнес Учитель. Он поднял голову и пристально взглянул в лицо подруги. — Гальцев очень понравился?

— Ну что ты! — Блондинка игриво подняла брови. — Боря лучше любого Гальцева…

— Ах, вот в чем дело…»

Меня спасало то, что Галкин друг не знал привычной манеры общения Серафимы Мухиной. Я с порога обрезала Леву фразой «привет, брателло», ерничала и выглядела дешевой шлюшкой.

Мне приказали выяснить, кто приехал с Левой, я приказание выполнила, и не моя вина, что Лев отказывается отвечать. Молчит и любуется виски в стакане.

Надеюсь, Левушка хорошо запомнил фамилию покойного насильника…

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир так и не узнал, стоит ли ждать приезда Гальцева, приедет ли он вообще, и сколько человек с ним будет. Главное, сейчас бандит один, спокоен и в драку не лезет. Пока любовники разбираются с ревностью, надо доставать ствол и класть их обоих рядом.

Убийца потянулся за спину, легко и просто, словно почесаться…

И в тот же миг его достал такой хук с левой, что киллер мешком отлетел к двери и больно ударился спиной — пистолет впился ему в копчик, как раскаленный штырь. «Если бы Учитель бил с правой, — мелькнуло в голове, — убил бы сразу…»

Оглушенный падением киллер лежал на полу, а сверху с тяжелым табуретом в руке, с перекошенным от ярости лицом надвигался Учитель. Он метил в голову противника массивным сиденьем и промахиваться не собирался.

Короткий замах, киллер перекатывается через порог комнаты в коридор, и табурет с пушечным грохотом разбивается на части в сантиметре от его головы.

Ювелир не успевал ни ствол достать, ни на ноги подняться. Он катался по полу, едва уворачиваясь от огромных башмаков бандита. Учитель топтал противника, как разъяренный слон. Он гнал его, давил, ломал…

Ювелир выкатился на крыльцо, юркой змейкой скользнул вниз и скрылся в темноте.

Учитель тут же ушел с освещенного крыльца, из зоны обстрела, и захлопнул дверь».

В правой руке Лева вертел стакан с виски, надо сказать, почти невидный в огромной ладони, хмурился и вдруг… левый его кулак коротким мощным ударом врезал в подбородок Бориса. Боря улетел к двери словно пушинка. Но грохота произвел не меньше рухнувшего посудного шкафа.

Дальнейшее напоминало сцену драки из индийского боевика: среди хрустящих остатков табуретки мечутся двое мужчин — один топочет ножищами, напоминая разъяренного слона, пытающегося раздавить кобру, увертки второго кажутся ненадежно интуитивными, но каждый раз Лева промахивается. Враг уворачивается от удара башмаков сорок восьмого размера. Он похож на струйку ртути, юрок и неуловим.

Прижав руки к груди, с напряженным вниманием я смотрю за схваткой двух мужчин. Вот Борис пытается поймать ногу Левы в захват, но тот настороже. Вот Лев старается растоптать Борину голову, но промахивается… Миг, и Галкин любовник падает с крыльца в темноту и исчезает в бурьяне.

Лев захлопывает толстую входную дверь, задвигает щеколду и идет ко мне. Очень хочется пореветь, но нет времени.

— Свет, свет гаси! — кричит мне Лев, в два шага достигает телевизора и выдирает шнур из розетки. Я щелкаю выключателем. — У него ствол. Когда подлец по полу катался, куртка задралась, я увидел… А кстати, кто это был?

— Вообще-то, Галкин амант. Но я видела, как вечером в пятницу он выходил из квартиры напротив зайцевской. Сегодня Галина сказала, что тем вечером в ней умер генерал…

— Какой?

— Сосед…

— От чего?

— Головой обо что-то ударился…

— А-а-а, — тянет Лев. — Значит, ты видела, как этот тип выходил из квартиры, где остался мертвый человек?

— Да.

— Кое-что объясняет, — кивает Лев.

Мы стоим в абсолютной темноте. Смутными пятнами на фоне окон выделяются занавески, на диване довольно уверенно мерцает белоснежный Галкин костюм. Я подхожу к подруге и начинаю ее тормошить.

Бесполезно. Мычание, стоны, всхлипы… — большего не добиться. Но, главное, она жива.

— Что будем делать? — спрашивает Лева.

— Мы тут, как в ловушке, — констатирую я.

— Соседи помогут?

— Нет. В деревне только старики и дети. — Я говорю быстро и отрывисто, так как понимаю, что времени на дебаты нет. — Лев, пока я тут с этом гадом сидела, кое-что придумать успела…

Но Лев меня перебивает. Прижимаясь к стене, он пробирается к окну, осторожно выглядывает на улицу и спрашивает:

— Галкина машина на сигнализации?

— Нет, на нее соседские куры любят утром забираться. Гремит на всю деревню. А в чем дело?

— Жаль, — бормочет Лев, — я свою тоже не успел поставить. Отсюда можно в машину яблоко швырнуть — сигнализация завизжит, сигнал подаст.

— Лева, — грустно говорю я, — ты не понимаешь. Борис перестреляет всех и каждого, кто подойдет к дому.

— Черт! Что же делать?!

— Послушай меня, — я подхожу ближе и дергаю его за рукав. — В двух шагах от порога комнаты — люк в подвал. Он накрыт паласом и не виден. Если открыть крышку, потом накрыть дыру паласом… заманить Борю в дом… он рухнет вниз. А мы его сверху накроем.

— Думаешь? — неуверенно бормочет Лев.

— Уверена. Там и двух шагов нет. Мы запрем его в подвале, сами в твой джип и ходу…

В абсолютной темноте мы скатываем тонкий синтетический коврик, лет десять назад переехавший в деревню из городской квартиры, Лев срывает с петель крышку подпола и ставит ее за кровать — крышка толстая и, если оставить ее под паласом, будет выделяться бугром. Стелим палас обратно, Лев чиркает зажигалкой, освещает ловушку, и я огорченно вздыхаю. Коврик тонок, огромная дыра утягивает его вниз, и на месте провала провисает ямка. В темноте она кажется больше настоящих размеров — какое-то чернильное море на ковре.

— Заметит, — падает духом Лев. — Он профи, в темноту не полезет без подготовки. Обязательно заметит.

— Может быть, чем-нибудь прижать концы паласа?

— Чем? Столом? Табуретом? Табурет легкий, а стол на полтора метра переставим, — он насторожится…

— А если шкаф чуть-чуть передвинуть?

— А если шкаф выдержит Борин вес, герой успеет сгруппироваться, и мы…

— Придумала! — отважно перебиваю я и начинаю сдирать с сонной Зайцевой белоснежные одежды. — Этот гад должен помнить, что на диване Галка в белом костюме. Если надеть костюм… — я, пыхтя, влезаю в штаны, задрав юбку, — то я смогу прижать ногой конец паласа…

— С ума сошла? — шипит Лев. — Это же мишень! Он первым делом в тебя шмальнет!

— Вряд ли, — изображая спокойствие, говорю я, а у самой чуть сердце из горла не выпрыгивает от страха. — Его мишень — ты. Галка спит, она ему не опасна. Думай лучше, как этого гада в дом заманить. Кстати, ты для него крутой бандюган…

— Сначала проверим, как с ковром получилось, — говорит Лев и помогает мне надеть на Зайцеву фланелевый халат тети Аси.

Получилось нормально. Не знаю, сколько времени я смогу, изображая расслабленную позу, напряженной ногой удерживать палас. Надеюсь, сил хватит.

Все описанное выше заняло не более семи минут…

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир скатился с крыльца и залег в бурьяне с нежилой стороны дома.

В висках стучало, шум крови оглушал, из разбитой губы стекала струйка крови.

Дьявол! Проклятый бандит оказался кикбоксером! Так уверенно молотить ножищами мог только опытный боец. Если со стороны их схватка и выглядела нелепой, то только для несведущего зрителя. На самом деле Ювелиру понадобилось все умение, все навыки, чтобы уйти от страшных, сокрушающих ударов. Любого другого противника киллер перехватил бы за ногу и уложил…

Но почему? Почему вдруг этот слон разъярился? Баба не могла подать ему сигнал! Ювелир наблюдал… Или смогла?

Киллер прокрутил в голове диалог любовников и выловил только фамилию — Гальцев. Очевидно, некто Гальцев был не другом, а врагом Учителя.

М-да, ошибочка вышла. Ювелир сделал ставку на то, что женщина растерянна, и она его обыграла. Никогда не позволяй себе недооценивать противника! Особенно если он в юбке.

Бешеный кровоток перестал рвать сосуды, киллер сделал несколько глубоких вдохов, встал на ноги и, крадучись, пошел к крыльцу.

Массивная тяжелая дверь дома, как и ожидал убийца, была заперта изнутри. Пробьет ли пуля толстое дерево? Возможно, но не факт. Да и Учитель вряд ли встанет грудью к доскам и поведет переговоры.

Дом надо запалить. Облить бензином, подпереть дверь бревном и подождать, пока займется мокрое после дождя дерево. А когда люди начнут прыгать из окон, перестрелять по одному…

Как быть с соседями? Учуяв пожар, залают собаки и разбудят деревню. Ничего, двух обойм на всех здешних жителей хватит.

Ювелир подошел к машине Галины и дернул ручку дверцы. Заперто.

Джип Учителя стоял с распахнутой дверцей, в замке зажигания болтались ключи. «Самоуверенный народ — бандиты», — усмехнулся киллер, отпер багажник и достал полупустую канистру бензина.

Мало. Дерево сырое, придется отсасывать бензин из баков двух машин.

Киллер не торопился. Гальцев, кем бы он ни был, не приедет. А наведается — так Ювелир его встретит. Пора скрытых игр закончена.

В «бардачке» джипа киллер нашел небольшой, но сильный фонарик. Под его лучом обшарил багажник и, наконец, наткнулся на искомое — шланг для отсоса бензина.

— Эй, братан! — раздаюсь из дома.

Ювелир замер. Учитель кричал из окна.

Избегая освещенных некстати выглянувшей луной участков, убийца подобрался ближе. К самым ставням не пускал куст колючего шиповника.

— Да, — хрипло отозвался он.

— Базар есть, — прокричал Учитель. — Ты чего, в натуре, мою бабу напугал?

Ювелир усмехнулся. Сима с братком держат его за придурка. Ваньку валяют.

Ну-ну, подождем, что дальше будет.

— Давай перетрем, как нормальные пацаны! — вопил бандит. — Если я тебя чем обидел, извини…

— Что ты предлагаешь? — бросил киллер.

— Базар. Ты ведь не уйдешь? Просто так… Давай потолкуем, чо те надо. Может, договоримся…

— Что ты предлагаешь? — повторил убийца.

— Ты сам скажи, че те надо. Если моя женщина в чем-то не права, я отвечу. Сукой буду, отвечу!

«Примитив, — вздохнул Ювелир. — Тупой, надменный примитив. Сейчас начнет приглашать для ближнего боя».

— Заходи в дом, потолкуем!

— Выходи. Поговорим, — предложил киллер.

— Не-е-е, братан. Это не по понятиям. У тебя преимущество — ствол. А я пустой. Базарить будем на моей территории…

— Дверь сначала открой, — крикнул Ювелир, а про себя добавил: парламентер хренов.

— Открою! — рыкнул Учитель, и где-то в деревне залаяла собака. — Только и ты, братан, учти. Базарить буду из-за стола. Поставлю на попа и закроюсь. Он толстый, дубовый, так что не шустри. Усек?

Первой собаке ответили еще две шавки, и сонный воздух деревни наполнился их заливистым лаем. «Дьявол, — ругнулся Ювелир. — Этот дебил так орет, что скоро вся деревня проснется!»

— Иду! — крикнул Ювелир и пошел к крыльцу. Но не станет же он входить по приглашению… подготовит Учителю сюрприз.

Толстая входная дверь распахнулась от удара ногой, стукнулась о бревенчатую стену и пошла обратно. Ювелир ее перехватил и, не торопясь, перочинным ножом начал отдирать от косяка дверные петли. Сначала нижнюю, потом верхнюю. Комнатная дверь упадет от одного удара, а вот эта, массивная, требует к себе внимания.

— Эй, ты че, братан, не шевелишься? — раздалось из дома.

— Иду, иду, — отозвался Ювелир. — Думаешь, я такой отважный? Дай передохнуть, с мыслями собраться…

Ювелир представил, как Учитель замер у двери в комнату. Со стиснутыми кулаками, готовый к удару. Пусть понервничает, решил убийца, нет ничего хуже томительного ожидания.

Входная дверь теперь хлипко висела на одном шурупе верхней петли, но Ювелир не собирался снимать ее до конца. После сюрприза, который он готовил Учителю, тот мог захлопнуть дверь и попытаться запереться. Иллюзия защищенности его погубит.

Ювелир спустился с крыльца, сел за руль джипа и, развернув его мордой к окнам, врубил все фары навороченного Левиного внедорожника. Жилая часть последнего дома деревни надежно скрывала лучи, и Ювелир, нисколько не беспокоясь, пошел к крыльцу.

Самонадеянный бандит не стал запирать дверь. Пройдя длинные темные сени, киллер подошел к порогу комнаты и прислушался.

Тупые кухонные ножи Галины опасений ему не внушали: сидя за столом, киллер их проверил — они разбалансированы и не годятся для метания, мягкий металл не пойдет для ближнего боя, а гибкая сталь не прорежет даже джинсовой куртки. Топор, стамеска или шило наверняка имеются в хозяйстве, но обычно женщины держат эти предметы в сарае. Так что… либо Учитель вооружился еще одним табуретом, либо в руках у него нож, способный вызвать лишь усмешку профессионала, либо парень надеется на свои пудовые кулаки.

В то, что бандит сидит за баррикадой стола, киллер не поверил. Нет-нет, Учитель стоит сейчас справа от двери, он ведь правша, и готовится нанести удар первым. Так решил киллер.

«Впрочем, береженого бог бережет, — подумал Ювелир. В доме за печкой мог и топор оказаться. А также вилы и рыболовная сеть».

Ювелир плечом толкнул комнатную дверь. Она медленно подалась внутрь, и киллер с пистолетом, зажатым в двух руках, прильнул к тулупу и телогрейке, висящим на крючках в прихожей.

Из дверного проема вырвался свет фар внедорожника. Лучи проходили параллельно двери и хорошо освещали центр комнаты, как за завесу, пряча темные углы. Но главное было видно — Учитель не стоял рядом с порогом с кулаками наготове или с вилами наперевес.

Согнув колени, на подкате, убийца ввалился в комнату и тут же послал две пули в правую и левую стороны от входа. Где-то там должен был стоять Учитель.

Но пули ушли в потолок. И вдруг… Какая-то невероятная сила, стягиваясь воронкой, потащила киллера вниз. Это ковер, провисая под тяжестью лежащего на нем тела, ушел вниз, как в преисподнюю. Ювелиру показалось, что он муха в центре пружинящей паутины. Ковер собрался над головой, и убийца рухнул в подвал с высоты двух метров.

Мгновение и крышка люка захлопнулась».

Как кукла в белом костюме на два размера больше, я сидела на диване, притворялась Зайцевой и придерживала ногой ковер.

Галку во фланелевом халате матушки мы свалили за печку и прикрыли скатертью. Лева притаился за перевернутым столом, к груди, как дополнительную защиту, он прижал крышку подпола.

Нога затекла, вражина шуршала где-то на крыльце и в дом не торопилась.

— Может, минирует? — прошептал Лев.

Я не ответила, дернула ногой неловко, и ковер пополз к люку. Лев поймал полотно, подсунул его мне под пятку и прошептал: «Потерпи, Симочка».

Я терпела. Хотя нога уже онемела совершенно, и я подумала, что, кроме Зайцевой, тащить на руках к джипу Леве придется и меня.

— Что он там застрял! — ругнулась я, хотела добавить чего покрепче, но не успела. С улицы донесся звук работающего двигателя.

— Это мой, — уныло констатировал Лев.

— Чего твой? — не поняла я.

— Машина, говорю, моя. Я ее не запер…

— Лева, ты что, очумел?! На Галкином «фольксе» мы ночью по грязи не проедем, сядем в полях на брюхо.

— У меня в багажнике арбуз и дыня, — начал оправдываться Лев. — Я хотел сначала в дом войти, поздороваться, потом за ними вернуться…

— Боже! — взвыла я. — А ты не мог хотя бы ключи с собой забрать? — И ответила самой себе: — Не мог.

Когда фары джипа, словно юпитеры, осветили комнату, мы оценили все коварство плана Бори. Человеку в полный рост спрятаться было негде. А враг боится только вставшего в боевую стойку Учителя.

— Замри, — приказал Лев и, пригнувшись, прошмыгнул к двери. — Порядок, — крикнул от порога и вернулся за стол. — Теперь тебя вообще не видно, спрятана за световую завесу.

Слов нет, приятно, что мужчина беспокоится прежде всего о тебе, любимой…

— Левушка, — проскулила я, — я больше не могу. Я уже ковра не чувствую.

— Потерпи, — строго сказал Лев, — сейчас он пойдет на приступ.

И точно. Дверь тихонько распахнулась и секунд через тридцать, которые показались мне вечностью, Борис ввалился в комнату. Ковер юркнул у меня из-под пятки и ушел вниз.

Полностью. Вместе с убийцей, успевшим послать в потолок две пули.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Оглушенный падением, спеленутый ковром, как саваном, Ювелир лежал на мягком песчаном полу. Пистолет отбросило куда-то в кромешную тьму, но киллер не спешил его искать. Он боялся шевельнуться и почувствовать боль сломанных костей. Тело ныло, позвоночник, особенно в районе поясницы, сводило судорогой мышц, и киллер с ужасом понял: если сейчас он хоть немного не расслабится, не сменит позу, мышцы вырвут из столба позвонок, и его скрючит, как паралитика».

В полной тишине мы забросили Зайцеву на Левино плечо. Если быть точной, забрасывал Лев, а я только фланелевый подол придерживала. А потом мы поскакали на улицу.

Из подпола не доносилось ни звука.

Довольно небрежно Лев впихнул Зайцеву на заднее сиденье джипа, я примостилась рядом с подругой, чтобы ловить бездвижное тело на тряских ухабах. Лев прыгнул на водительское место, пошарил руками под приборным щитком и громко, с чувством выругался.

— Вот гад… Он взял ключи.

— Как?!

— Молча, — тявкнул Лев, — взял ключи и упал с ними в подвал. Галкины где?

— Лев, на «фольксе» мы не проедем, — пискнула я. — Дорогу размыло, можешь мне поверить. Галка все ухабы наощупь знает, а мы сядем…

— И покажем направление, в котором скрылись, — добавил Лева.

Времени на раздумье оставалось совсем чуть-чуть. Надежда на то, что гад сломает шею, была призрачной, а вот в том, что он скоро выберется из подвала, мы были почти уверены. Огромный подпол дома делила надвое хлипкая дощатая перегородка, убийца скоро придет в себя и вспомнит, что где-то должен быть проход под вторую, нежилую, часть дома. Вспомнит и начнет искать. Одного пинка ногой хватит разнести в щепки эту преграду. Временная перегородка ставилась лет двадцать назад, когда сестры только делили дом. И если у Бориса окажутся с собой спички или зажигалка, колебания огонька быстро приведут его к древней дощатой стене. Обнаружить лаз наверх на стороне тети Клавдии ему не составит труда. Галка несколько раз жаловалась, что полы сгнили и крышка подпола болтается на честном слове.

Снова взвалив Зайцеву на плечо (я автоматически поправила подол на попе в розовом белье), Лев вышел на дорогу. Грязная и разбитая непогодой, она пересекала деревню и через поля уходила в лес и дальше к колхозу, с чьих полей дед Мардон воровал горох. В колхозе, громко именуемом акционерным обществом, была жизнь, были крепкие, в отличие от колотушинцев, люди. И главное — там имелась связь.

— Где заканчивается «мертвая» сотовая зона? — спросил Лев. Оказывается, мы думали об одном и том же.

— Через два километра, — четко доложила я.

— Не дойдем, — буркнул Лева и поправил на плече сползающую Зайцеву. Та начинала оживать и что-то возмущенно попискивала. Пока неразборчиво и вяло. — Куда пойдем? Или, вернее, к кому?

— К соседям нельзя, — уныло констатировала я. — Там только старики и дети…

Два пустующих дома отделяли дом тети Аси от всей деревни, и он получался как бы на отшибе. Заросли бурьяна и крапивы окружали два покосившихся заброшенных домика. Очень хотелось пройти к ним и спрятаться в темных строениях, но именно в высоком крепком бурьяне и скрывалась опасность, манившая простотой решения. Проходя к домам, мы вытопчем дорогу, как стадо диких кабанов. Лачуги даже видны не были, заросли стояли вокруг них стеной, и через них никаких стежек, дорожек, тропок.

Любой другой дом, где мы попросим помощи, моментально станет ловушкой, ведь в каждом дворе сидит брехливая собака. И даже если мы попросим хозяев не включать свет, останутся громко плачущие спросонья дети. Убийца мгновенно вычислит нас и придет туда с пистолетом.

Я отвернулась от деревни и посмотрела в другую сторону. За Галкиным домом начиналась (вернее, продолжалась) полузаросшая дорожка в две колеи к старому сенному сараю колхоза. Через пятьсот метров, упираясь в покосившиеся, вечно распахнутые ворота сеновала, дорога заканчивалась. Пустой огромный сарай в окружении низкорослых посевов был единственным местом, способным дать укрытие.

Эх, если бы Галина хоть на секунду пришла в себя! В школьные годы Зайцева лазила по колотушинским буеракам три летних месяца подряд. Она знала в округе каждый пень, каждую канаву и, без сомнения, вывела бы нас из деревни или спрятала бы так, что никакому Борику не найти. Но Галка вяло трепыхалась на Левином плече, а Лева растерянно озирался по сторонам и, пожалуй, не смог бы точно ответить, где находится дорога на Москву. Принимать решение приходилось мне.

— Пошли к сараю, — сказала я и вздрогнула, услышав, как где-то в доме затрещала под ударом ноги хлипкая деревянная перегородка.

Убийца вырывался на свободу.

Хрусткий звук ломаемого дерева подстегнул, и мы что было сил и прыти помчались прочь. В сторону, противоположную жилью, спасению, концу молчаливой «мертвой зоны». Мы надеялись, что убийца пойдет путем логики и станет искать своих жертв в другом направлении.

До сарая оставалось метров триста, когда сонную тишину полей разорвал еще один звук удара по дереву — Борис вышиб дверь с половины тети Клавы на улицу.

— Ложись! — рявкнул в этот момент Лев, шмякнул Зайцеву спиной о землю (та только крякнула) и, не дожидаясь, пока я с корточек перемещусь на пузо, ткнул меня лицом в мокрую траву.

На наше счастье, поле и дорогу разделяла бровка, заросшая высоким травостоем.

Произошедшее дальше описывать неприятно.

Лев оглядел нас с Зайцевой, задержал взгляд на моих белых одеждах и, не долго думая… спихнул Симу Мухину в глубокую лужу в центре дороги. Причем не просто спихнул, а протянул вслед руку и основательно притопил.

«Земля у нас — навоз с черноземом. Чистый пух!» — вспыхнул в голове лозунг деревни Колотушино, озвученный дедом Мардоном.

Скажу сразу: к чистому пуху у меня претензий нет. Но тесные взаимоотношения, сложившиеся с унавоженным черноземом, способны оставить в любой душе несмываемое пятно и подарить дивный кошмарный сон — Сима Мухина тонет в вонючей жиже, из последних сил пытается выбраться, но сверху опускается крепкая мужская длань, нажимает на ее макушку, и Сима начинает пускать пузыри.

Наяву, кстати, все так и происходило. За одним исключением: той ночью та же самая крепкая мужская длань и выдернула меня из лужи за шкирку и швырнула в бурьян. Основательно унавоженную.

— Лежи тихо, — приказал Лев. — Он обходит дом.

Я этого видеть не могла. Боялась расцепить ресницы, сцементированные черноземом, и ослепнуть навеки.

— Ищет следы, — комментировал Лев. Рядом с ним в траве бубнила Зайцева. Мокрый компресс из бурьяна и фланелевого халата некстати приводил ее в чувство, и подруга возмущенно роптала на недостойное обхождение.

Я ее понимала, мне тоже хотелось в теплую сухую постель.

От деревни донесся мерный рокот работающего двигателя. Рука Левы напряглась на моем плече, он пробормотал: «Разворачивается, гад», и тут же его голова опустилась возле моей: «Тихо, Сима, он едет сюда».

Это я слышала. И мысленно благодарила Леву за расторопность. Он не стал доказывать необходимость купания в луже, сделал все сам. Сомневаюсь, что я бы проявила стремительное геройство и добровольно бросилась топиться в луже.

Теперь, закамуфлированная грязью, я сливалась с темнотой. Белые, цвета спелой пшеницы, волосы равномерно слиплись под слоем плодородной земли, и издали я могла бы сойти за пласт пашни, вывороченный плугом.

Перед лужей, послужившей мне грязевой ванной, двигатель добавил оборотов, машина въехала в нее, плюхнувшись днищем, и полетели в разные стороны волны…

Одна из них врезалась мне в лицо, забила нос, одно ухо, шлепнула по щеке, зато… разлепила веки. Я тихонько отфыркалась и осторожно промакнула глазницы внутренней стороной когда-то белых одежд.

О, чудо! Я прозрела!

Накрывая мою спину тяжелой рукой, рядом лежал Лев, впереди светились два красных глаза на заднице джипа. А рядом Зайцева, которую только что окатило водой, медленно вставала на ноги.

Лева этого не видел. Вытянув шею, он таращился в направлении сарая и пытался угадать, что там делает враг.

— Лева… Галя… — проскулила я.

Лева развернулся, охнул и метко пяткой пнул Зайцеву в живот.

Оживший манекен во фланелевом халате тихо хрюкнул и как подкошенный рухнул в траву. Очень захотелось доползти до подруги и узнать, как у нее дела, но Лева придавил меня к земле и грозно рыкнул: «Не дыши!». Я послушно затаилась.

Очень медленно, почти неслышно, на нас надвигались фары. Лучи скользили по обочине, машина ползла по дороге, и я с трудом подавила в себе желание вскочить на ноги и броситься наутек.

Добравшись до лужи, джип свернул направо. Хрустя высоким травостоем, машина объезжала лужу с противоположной от нас стороны. Если бы мы залегли там, сейчас под колесами внедорожника хрустели бы наши кости. К счастью, справа оставался участок утрамбованной земли, и Борис свернул туда.

Завороженные пугающим, плавным ходом машины, мы смотрели ей вслед сквозь стебли травы.

— Сейчас он будет объезжать деревню, — шепнул Лев.

И точно. Не меняя скорости, как корабль-призрак, машина плыла по спящей деревне. Пара бдительных собак лениво тявкнула и смолкла.

— Остановился на том конце, — сообщил Лев.

Приподнявшись, упираясь локтями в сырую землю, мы смотрели, как метрах в пятистах от нас скупо горели габаритные огни Левиного джипа, лишившегося своего хозяина. Освещая фарами дорогу через поле, Борис стоял у крайнего дома и, видимо, думал: хватило ли у нас времени добежать до леса?

Через какое-то время машина резко тронулась с места и понеслась вперед. Не доверяя собственным расчетам, Борис решил проверить дорогу до конца.

Из зарослей травы у наших ног прозвучал невнятный набор витиеватых ругательств. Это Зайцева, стукнутая Левиной пяткой, одурманенная какой-то Бориной гадостью и сырая от родимого чернозема, пыталась разобраться в ситуации. Конечно, ей сейчас непонятно было, с какой такой радости она, приличная женщина, валяется в какой-то мокроте, одна, ночью и так далее.

— Галя, — я дотянулась до сидящей подруги и потянула ее наземь за полу халата, — ложись полежи.

Галка молча отпихнула мою руку и собралась вставать. Несчастная подруга совершенно ничего не соображала, не воспринимала и не слышала.

— В принципе я могу ее отключить, — задумчиво проговорил Лев.

— Кулаком?! — возмутилась я.

— А что ты предлагаешь?

— Сиди здесь, — сказала я, вскочила на ноги и помчалась к дому. Объясняться с Левой я не стала из вредности, помня о решительных действиях друга у навозной лужи.

В принципе огромный боксерище мог треснуть Зайцеву по кумполу и обездвижить на некоторое время. Но где уверенность, что Лева Гале чего-нибудь не сломает или она не очнется потом в самый неподходящий момент?

Где-то в доме осталась бутылка ядовитого «Спецназа». Отрава, подмешанная Борей, оказалась не смертельной (Зайцева тому доказательство), но действенной. Глоток пойла превратил подругу в бесчувственное, послушное бревно. Такое Буратино можно таскать на плече, валять в траве и прятать где угодно.

В том, что Боря пристрелит Галку, как только увидит, я не сомневалась. Зайцева знала об убийце больше нас с Левой, вместе взятых, и была для него опасна.

Вбежав в дом, я споткнулась о порог и пролетела сени легкокрылой птицей. Ну-ка, куда Лева, переворачивая стол, дел пойло?

Ряд аккуратно составленных бутылок и банок стоял на подоконнике между горшками с геранью. Дернув «Спецназ» за горлышко, я в прежней легкокрылой манере понеслась к знакомой луже и друзьям, лежащим в бурьяне. Обернувшись на лету, увидела — от леса, колеблясь на ухабах, плывут фары.

Он нас не оставил. Возвращался.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Постепенно звон в ушах затих, Ювелир осторожно перевернулся набок и с облегчением почувствовал — все кости целы. Ковер смягчил падение.

Нашарив в кармане куртки зажигалку, киллер чиркнул кремнем, и толстый язычок бензинового огонька осветил стены мрачного, обшитого досками подвала, пустые овощные ящики, полки с первыми соленьями. Подвал оказался меньше, чем представлялось Ювелиру. Не так далеко от себя киллер нашел свое оружие.

«Дом нежилой наполовину, — вспомнил он. — А это значит, что где-то должен быть проход под вторую, заброшенную часть».

Узкий проход между овощными ящиками заканчивался тупиком. Деревянная обшивка стен выглядела совсем древней, а доски, перегораживающие тупик, тоже были старыми, но не настолько.

«Перегородка появилась здесь позже», — решил Ювелир и приблизил к доскам пламя зажигалки. Оранжевый язычок юркнул к щели, и киллер постучал пальцами по дереву. Звук получился сухой, легкий, говорящий о непрочности досок.

Ювелир погасил огонь, переложил оружие за пояс брюк и, оперевшись руками о борта ящиков, что было сил обеими ногами врезался в стену.

Хватило одного удара. Доски разломились, и их остатки киллер убрал руками.

Запах гнилья и мокрой земли говорил о полном запустении этой части дома. Потолок опасно провисал над головой. Освещая путь огнем, Ювелир искал выход. Держа зажигалку у потолка, убийца ждал, когда пламя дернется.

Наконец язычок уверенно взял курс на прямоугольный вырез в потолке.

Ювелир вернулся к сломанным доскам, выбрал самый крепкий и длинный обломок и ткнул им в люк. Раз, второй… и утопленная временем в пол крышка подпрыгнула и ушла вверх.

Несколько заноз обожгли пальцы и ладони убийцы, но, не обращая внимания на боль, Ювелир отбросил в сторону измазанную кровью доску, подпрыгнул и зацепился руками за края лаза. Рывок. Послушное тренированное тело взметнулось над провалом…

Внутренности дома встретили Ювелира кромешной мглой. Закрытые ставнями окна не пропускали лунный свет. Не доставая зажигалки, осторожно двигаясь вдоль стен, убийца нашарил ручку комнатной двери. Она была незаперта.

На полу в сенях во множестве валялись какие-то вещи. Опасаясь еще одного падения, Ювелир чиркнул кремнем зажигалки и осветил помещение, забитое хламом. Словно собираясь к переезду, в сени вынесли сундуки, чемоданы, стопки перевязанных бечевкой книг, всюду валялись старые сапоги и пыльные калоши.

Киллер обошел свалку и приблизился к входной двери. Если она такая же основательная, как на половине Галины, выходить придется через окно. Впрочем, штабели кирпича, помнится, лежащие у крыльца этой части дома, давали надежду на то, что в этой половине строения все давным-давно сгнило. Стройматериалы завезены не случайно — дом собираются перестраивать.

Толкнув дверь плечом, Ювелир услышал, как жалобно скрипнули петли в старом дереве, на голову посыпались трухлявые щепки… Зажав пистолет в правой руке, Ювелир подпрыгнул словно мячик и сильным точным ударом снес дверь с петель.

В сени ворвались свежий влажный ветер, стрекот кузнечиков, лай собак и слабый свет луны. Перешагнув рухнувшую дверь, убийца вышел на крыльцо. От первых его ступенек, огибая дом, шла полузаросшая узкая тропинка. Прикрытые толем груды кирпича белели неподалеку, где-то за ними или в траве мог скрываться враг. Враг, которого Ювелир недооценил дважды. Сначала Ювелир позволил ему напасть первым, второй раз чуть не стоил киллеру жизни.

Шагая по скользкой от дождя тропинке, оглядываясь и прислушиваясь, Ювелир пытался дать Учителю беспристрастную, справедливую оценку. Был ли качок профессионалом? Если исключить фактор внезапности, справился бы Ювелир с противником в открытом бою? Хотелось верить, что да. Но проверять этого Ювелир не станет. Только в штатовских боевиках антигерой и чудо-полицейский откладывают в сторону оружие и честно молотят друг друга кулаками. В реальной жизни все решает один выстрел.

Джип по-прежнему стоял мордой к окнам, только фары были выключены и задняя дверца приоткрыта. «Надеялись удрать», — усмехнулся Ювелир и зашел в дом. Там, в сенях под вешалкой, лежит оставленный фонарик.

Людей в доме не было. Перевернутый стол стоял почти у порога, подпирая своей тяжестью люк подвала. Ювелир взял фонарик и вышел на улицу.

Обшаривая лучом заросли травы, убийца искал тропинку, сломанные стебли, листья без капель дождя. Если следовать логике, люди должны были либо бежать к соседям, либо прятаться в одном из заброшенных строений.

Заросли бурьяна и крапивы ровно, словно гладь воды, окружали два заброшенных дома. Во дворах соседей не брехали, не беспокоились собаки. Ювелир вышел на дорогу. Прошивая деревню, она шла от леса через поля и заканчивалась у огромного покосившегося сарая.

Куда бы пошел он?

К людям? Но молчат собаки. Деревенские шавки не обучены сидеть тихо, они хорошо чувствуют беспокойство своих хозяев и поднимают лай, едва в ворота заходит чужак.

А Учитель и Серафима были здесь чужими.

Значит, сарай.

Найдя в кармане куртки ключи от джипа, Ювелир сел за руль и медленно, ища следы, поехал к темному, возвышающемуся, словно замок с привидениями, сараю.

По обочинам дорога густо заросла высокой травой. Но в отличие от стоявшего в неприкосновенности моря травы у домов здесь бурьян рос клоками и островами. Если бы не страх наткнуться брюхом машины на груду собранных с полей булыжников, Ювелир проутюжил бы обочину. Сначала правую, а обратно левую, надеясь, что из-под колес, как куропатки, вспорхнут испуганные женщины.

Но джип убийце был еще нужен. Разыскивать сбежавших удобней и безопасней на колесах. Вывозить тела на «Фольксвагене» Галины — тяжкий труд, Учителя наверняка придется к багажнику привязывать, внутрь здоровяка не запихнешь. И еще. Где-то в глубине души Ювелир побаивался, что Гальцев не фикция. Вдруг приедет бандит со товарищи? Тогда придется удирать, и быстро. Через поля на мощном джипе Учителя.

У входа в сарай ровно блестела отполированная ливнем земля. Следов на ней не было.

«Дьявол, — ругнулся Ювелир и развернул машину. — Они пошли к лесу!»

Теряя драгоценное время, киллер медленно вел машину по дороге, искал следы, намек на силуэт Галины в белоснежном костюме. На въезде в деревню убийца выключил фары и внимательно, спокойно стал приглядываться к домам — не мелькнет ли где сквозь щелку штор лучик света? Не дернется ли куст, не тявкнет ли собака…

Но в Колотушино все спали. Ювелир проехал деревню и остановился на околице. Врубил все фары и вышел из салона.

Ровное, как стол, впереди расстилалось поле. Невысокая, в полметра поросль не могла дать укрытия. Ни одного куста и даже островка высокого бурьяна впереди не было.

Мог ли Учитель, спрятав женщин, добежать до леса? Там, на удобной для разворота полянке, Ювелир оставил свой джип. Одно прикосновение к кузову машины взорвало б тишину истошным воем…

«Дьявол! А вдруг Учитель начинал карьеру как угонщик?»

Убийца впрыгнул за руль автомобиля и поехал через поле. Разбитая тяжелой техникой дорога опасно разъезжалась под колесами, фонтаны грязи летели в разные стороны. Ювелир, испуганный предположением, гнал к лесу.

Родному автомобилю киллер обрадовался, словно только что его купил. С целыми стеклами и колесами «Чероки» стоял под ветвями высокой ели.

Оставить все как есть, сесть за руль своей машины и уехать? Из Москвы, из страны. Сердце Ювелира бешено коло таюсь, потные ладони скользили по рулю чужой машины. Уехать?

Нет. У него есть время хотя бы до рассвета. А это три часа. Впрочем, уже меньше, два с половиной. Успеет он найти двух женщин и одного мужчину?

Сбрасывая напряжение, Ювелир потряс руками, сделал круговые движения шеей. Он останется. Дьявол их побери, но он останется!

И дело даже не в том, что, если он сейчас уедет, к вечеру у каждого постового будет его фоторобот, не в том, что фоторобот даст хозяевам сигнал провала и на него начнется охота. Дело в принципе. Ювелир не любил проигрывать. И не хотел закончить карьеру на многоточии…

Смуглые женщины в апельсиновой роще ждут победителя.

«Слабак! — сказал себе Ювелир, грязно выругался и сплюнул через открытое окно. — Слабак и нюня. Соберись!»

Так. Одна из женщин почти без сознания и на ней белый спортивный костюм. Далеко ли уйдут его жертвы с такой ношей на спине? Нет. Поэтому стоит искать.

К соседям они не пошли. Ювелир всмотрелся в далекие силуэты темных домов деревни и прислушался. Тихо. Даже кузнечики не звенят в мокрой траве.

Проверив многочисленные карманы куртки, Ювелир переложил в боковые нож, удавку, проверил в нагрудном запасную обойму. Пистолет положил на сиденье рядом и, осторожно развернувшись, на машине Учителя поехал назад к Колотушино. Еще раз он проверит океан травы вокруг всех пустующих домов деревни, пройдет с фонариком вдоль всех заборов и кустов. Где-то, но мелькнет фигура в белом костюме, обозначатся следы рифленых подошв Учителя. Далеко они не ушли. Если только не бросили Галину. Но это вряд ли…»

Первый глоток «Спецназа» Галка сделала достаточно уверенно. Потом поняла, что поят ее не водой, и начала сопротивляться.

— Сколько она тогда выпила? — спросил Лев.

— Немного, — шепнула я. — Должно хватить.

И оказалась права. Хватило Зайцевой моментально. Она окаменела в руках Левы, откинула голову и затихла.

— Здоровское пойло! — восхитился Лев и, оглянувшись, не поплыли ли к деревне фары джипа, волоком потащил Зайцеву к сараю.

Не скажу, что пробираться на карачках вдоль дороги было удобно. В колени и ладони впивались острые камни, трава хлестала по лицу, но страх, что оседлал нам спины, гнал лучше всяких кучеров. Не знаю, отмечал ли Гиннесс рекорды ползания по пересеченной местности, но думаю, мы были б в лидерах. Только лягушки прыскали от нас в разные стороны.

Галка путешествовала почти с удобствами. Лежа на спине, она ехала по мокрой траве, пересчитывала седалищем булыжники и даже не охала, когда Лева делал резкие, отчаянные рывки за шиворот халата. Фланель российского производства трещала, но стояла насмерть. Сто метров до дверей сарая выдержала.

Не подползая, если так можно выразиться, двух шагов до края бровки, Лев с шумным выдохом остановился.

— Не знаешь, еще один вход есть? — спросил боксер.

— А чем тебе этот не нравится? — любуясь раскрытыми воротами, спросила я.

— Следы оставим. У входа ровная, как стекло земля. Все отпечатается…

Лева прав. Ползли мы зря.

— Я не знаю, — всхлипнула я и чуть не зарыдала от огорчения и страха.

Огромное строение, обещавшее защиту, оказалось ловушкой. Ползти назад к деревне мы не могли. У Галкиного дома светились фары джипа. Убийца пока искал там, но скоро мог вернуться. Другого убежища поблизости не было.

— Лежи здесь, — шепнул Лев и, встав на ноги и пригнувшись, бросился в обход ровной земли, к стенам сарая.

Вскоре оттуда донесся тихий скрежет отдираемых досок. Лев делал лаз, дыру в стене сарая. Стены заросли травой, и мы очень надеялись, что убийца не заметит прохода.

Лаз получился так себе — узкий, занозистый и вел прямиком в гнилое позапрошлогоднее сено.

В нем мы Зайцеву и прикопали. Оттащили в угол, набросали сверху прелой трухи и начали оглядываться. Если не считать кособокой двухколесной телеги, в сарае было пусто. В самом центре сарая с потолка натекла огромная лужа. Вода сочилась через квадратный чердачный люк, сквозь него виднелась крыша, сквозь крышу, местами, звездное небо.

— Должна быть лестница, — пробормотал Лев и начал пинками разбрасывать клоки слежавшегося сена.

Благодаря дырам в крыше тьма стояла не кромешная. Я опустилась на колени и, тихо охая от боли в содранных ладонях, начала шарить руками по полу. Заноза, сено, камни, ржавый гвоздь внушительных размеров…

— Нашел! — обрадовался Лева.

Роняя с деревяшек многолетние наслоения мусора, над полом поднималась лестница. Шатаясь от усталости и сумрачно пыхтя, Лев задирал кверху тяжелую трехметровую лестницу.

— Она не подломится? — с сомнением спросила я, дотронувшись до ветхого, удивительно сухого дерева.

— Твой вес выдержит. Должна, — ответил Лева и тихонько стукнул по перекладине.

— А ты? А Галка?

Лев молчал.

— А ты?! — я повторила.

— Сима, лезь наверх, — тихо произнес Лев.

— Одна не буду! — почти крикнула я. — Он тебя убьет!

— Он всех убьет, — грустно сказал мой храбрый Лев. — Не думай обо мне. Я Галку сейчас к тебе подниму… если лестница выдержит.

Трясясь от страха и ожидая, что вот сейчас гнилая перекладина подломится и я рухну вниз, в темноту, я лезла к чердаку. Левушка стоял внизу, крепко держа лестницу в сильных надежных руках, и подбадривал меня словами: «Давай, Сима, не бойся, если что, я тебя поймаю».

Чердак заброшенного сеновала выглядел еще хуже, чем первый этаж. Годами впитывая влагу, остатки сена превратились в черную гнилую слизь, и лишь в одном углу остался сухой пыльный стожок. Я проверила сено на предмет мышей и решила — Галке хватит. В смысле сена, не мышей — животных не было.

Лежа на полу и чихая от пыли поднявшейся при проверке стожка, я, свесив голову из люка, глядела, как Лева медленно, проверяя каждую перекладину, тащит Галку на чердак.

Их общего веса не выдержала лишь предпоследняя ступенька. С громким предательским хрустом деревяшка разломилась, но плечи Зайцевой уже лежали на полу чердака, и в каком-то невероятном усилии Лев успел подбросить тело подруги вверх. Я втянула остальную Зайцеву в люк, оттащила к сухому островку сена и припорошила основательно. Я исчихалась вся, подруга даже не поморщилась. Вторая доза отравы утихомирила ее настолько, что при других обстоятельствах я бы уже начала беспокоиться. Но это при других обстоятельствах. Сейчас я тихо радовалась, что Заяц даже не храпит. Полная каталепсия. Оцепенение, похожее на смерть.

Голова Левы торчала из люка, он молча смотрел, как я прячу Галину.

— Лева, поднимайся наверх, — вернувшись к лазу, попросила я.

Он покачал головой и произнес:

— Нет, я встречу его здесь.

— Зачем? Мне кажется, он вовсе не вернется. Ведь он уже проверил сеновал…

— Он вернется, Сима, — грустно сказал мой Лев.

— Но…

— Нет. Я встречу его здесь.

Ответ, достойный настоящего мужчины. В носу защекотало то ли от пыли, то ли от близких слез, я тихо всхлипнула и дотронулась до его плеча.

— Ты тоже спрячься, — попросил Лева.

— Сена мало…

— Ничего. Как-нибудь…

— Лев, а может быть, тебе стоит бежать? Один ты убежишь…

Лев усмехнулся, и я поняла, как глупо прозвучало мое предложение. Стоящий мужик, двух женщин не оставит.

— Там, на полу, огромный гвоздь лежит, — шепнула я. — Он ржавый, но все-таки… оружие…

— Ты замуж за меня пойдешь? — спросил вдруг храбрый Лев.

В ответ я лишь чихнула и покивала головой.

— Есть за что бороться, — пробормотал мой Лева и скрылся в темноте.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир проехал вдоль деревни, остановился у дома Галины, вышел из машины и прислушался.

Давящая на уши тишина. Как вата, появившимся туманом она давила, топила в себе все звуки и напоминала о близком рассвете. Так тихо бывает только перед восходом солнца. Но до восхода — Ювелир посмотрел на циферблат дорогих часов с подсветкой — еще есть время. 2.43 высвечивали стрелки.

Ребристая рукоять пистолета приятно грела руку. Ювелир любил оружие, но пользовался им нечасто. Вернее, если не считать работы по мишеням, никогда. Свой «чистый» ствол наемник уважал. Два раза, работая под суицид, он оставлял в руках жертвы ее оружие. Сегодня для девятизарядного «ТТ» Ювелира найдется дело.

…После предложения Ивана Ивановича выбрать себе работу для прикрытия, Ювелир, тогда еще Алеша Константинов, остановился на работе шофера «Скорой помощи». Убивая одних, других он спешил доставить в больницу, сверкая мигалкой на крыше. В этом был своеобразный, привычный Ювелиру мрачный юмор. Везде, и там, и там, он властвовал над жизнью.

Галина не знала, где он работает. Не знала его адреса, номера телефона. Но любой из этой троицы мог навести на его след одним упоминанием, мол, такого-то числа Борис был с группой отдыхающих на Лазурном берегу. Через двадцать минут органы будут знать, кто выезжал во Францию в начале июля. Через час ищейки вычислят Бориса.

«Так что и фоторобота не понадобится, — усмехнулся убийца. — Его заменит четкий снимок из паспорта».

Дьявол! Как все плохо! Чем больше Ювелир думал над сложившейся ситуацией, тем больше проколов находил в собственных действиях.

Он вспомнил, как, грея рукоятку любимого «ТТ», сидел на лавочке в Сокольниках, смотрел на женщину, беседующую с амбалом, и все не мог решить стрелять в них или нет? Тогда он еще не чувствовал такой угрозы. Он лишь присматривался, ждал подходящего момента и хотел сработать наверняка.

А хватило бы трех пуль — в Учителя, Серафиму и собаку. Три пули и тихое исчезновение в кустах Сокольников. От звука пукнувшего глушителя даже вороны с веток не слетели бы.

Так нет. Хотел убрать последний след, хотел спросить блондинку в черном, кому еще она сказала о встрече перед квартирой генерала. Теперь-mo он точно знает. Но от этого не легче. Первый раз за много лет киллер позавидовал палящим без раздумий отморозкам.

Под эти мысли неслышным тихим шагом убийца обходил деревню. Искал следы, ловил ноздрями свежий воздух — надеялся найти в нем запах страха, под светом фонаря искал в траве прочерченную, темную тропу.

Они исчезли. Растворились где-то в сонном царстве.

Деревня стояла среди полей, как клок шерсти между ушей лысой собаки. Ювелир видел таких уродцев на руках важных дам. Сейчас он чувствовал себя блохой, запутавшейся в трех шерстинах. На крошечном заросшем пятачке он натыкался лишь на собственные следы.

Где же они?

Туман сгустился. Влажная земля встречала солнце паром. Еще немного, и Ювелир заблудится и в мыслях, и в траве.

Размеренное движение ног привело убийцу в некое подобие гипнотического транса. Нечто неуловимое влекло его прочь от деревни, кружение на одном месте противно мозгу. Странное, словно размытое темнотой сознание вывело киллера на обочину к заросшей колее…

Стоп. Ювелир стряхнул оцепенение. Бездумное брожение очистило голову от наносного, лишнего, помогло расслабиться и удалило панику.

Чудес на свете не бывает. Пока ему казалось, что хаотичное движение лишь путает его, всплеск интуиции — а это высшая форма логики! — вывел в единственно верном направлении. К дороге, ведущей в заброшенный сарай.

Крадущимся, кошачьим шагом Ювелир пошел вперед. Подойдя к раскрытым воротам сеновала, каким-то звериным чутьем убийца понял — они здесь».

Когда усталый Лев, пыхтя от натуги, начал убирать лестницу, я растерялась.

— Что ты делаешь? Зачем? — вскрикнула и замолкла, удивленная очевидной мыслью, почему-то не пришедшей в голову раньше.

Лев остался внизу, чтобы убрать, спрятать лестницу. Нет лестницы у люка, на чердаке не может быть людей. Если бы мы просто отпихнули ее от края и оставили лежать под лазом, Борис отправился бы наверх с проверкой.

— Лева! — крикнула я в темноту. — Тебе надо уходить. Теперь Борис нас не найдет!

— Тише, Сима, — отозвался Лев. — Нельзя кричать. Он может прийти пешком, услышать разговор. — Тяжело дыша, Лев таскал лестницу по сараю и искал для четырехметровой деревяшки надежное укрытие.

Наконец он положил ее у стены, укрыл клоками сена и остался доволен.

Пока Лев отдыхал, я собиралась с мыслями и изобретала убедительные аргументы для настойчивой просьбы — уходи, Лева! Иди к людям, иди за помощью, иди к границе «мертвой зоны»…

Свесившись из люка, я пять минут поливала Леву убедительной речью, но мой сосед упрямо молчал и шуршал чем-то из темноты.

— Сима, где бутылка с водкой? — наконец проговорил он.

— Осталась на обочине, — ответила я. — А зачем она тебе?

— Отобью горлышко, будет оружие, — сказал Лев, и секунду спустя я услышала скрип раздвигаемых досок — мой защитник отправился за «Спецназом».

Вернулся он довольно быстро. В углу разбил бутылку о камень и начал двигать неповоротливую, скрипучую телегу. Разболтанные колеса дергали ее из стороны в сторону, для транспортировки тела Зайцевой телега явно не годилась.

— Тише! — попросила я.

Лев подошел к чердачному лазу, задрал ко мне лицо и дал задание:

— Сима, ляг у окна и смотри на дорогу. Не жди машину. Он может прийти пешком. Если увидишь какое-то движение, тихонько стукни в пол два раза. Поняла?

— Ага. А ты что будешь делать?

— Я отодвину телегу от стены и спрячусь за нее. Если он подойдет близко, попробую сбить с ног… Дальше будет видно. Иди к окну.

— Останусь жива — пойду за фатой, — почему-то пообещала я. Наверное, решила, что Льва мои слова приободрят.

Край неба начал голубеть. Прижав к груди колени, я сидела у чердачного окна, мерзла в грязном сыром костюме и смотрела, как медленно от земли поднимается туман. Он окутывал поля, прятал за собой зубья леса и укрывал деревню, как одеяло белой ваты.

По всем моим понятиям, убийца должен был уйти. Оставить нас в покое. Может быть, в отчаянии, из вредности, переколотить в Галкином доме окна… но уйти.

Я так на это надеялась, что почти подпустила его к воротам. Из тумана вынырнула серая тень, метнулась к сараю и замерла.

Отлепив от колен онемевшие до бесчувствия руки, я тихонько два раза стукнула в пол. Мне казалось, сердце мое стучит громче.

В углу из сена оглушительно сопела Зайцева.

Я не видела, как Борис вошел в сарай, не могла видеть, что делается внутри, я только слышала, как несколько раз чавкнула грязь под чьими-то ботинками. Скорее всего, это Борис, обходя сарай, попадал ногами в лужу посреди сеновала.

Я затаилась тихой мышью, утонула в собственном страхе и боялась дышать.

Звук шагов сконцентрировался под лазом и смолк.

Отрывок из записок наемного убийцы.

«Ювелир не верил в загробную жизнь, не был мистиком и интуитивные озарения принимал как конечный результат мыслительной деятельности. Ничего волшебного и необъяснимого с ним не происходило. Если не вспоминать предсказание старой цыганки. Но это все бредни. Нельзя строить жизнь по линиям руки.

Ювелир стоял у стены рядом с дверью и с усмешкой ловил ноздрями запахи сеновала. Едва уловимо, прозрачно, в воздухе витал аромат французских духов. Он был ему знаком с Лазурного берега. Сегодня, переодеваясь за печкой, Галина мазнула себя духами. Для него. Как оказалось, действительно и единственно — для него.

Держа пистолет обеими руками, слегка согнув колени, киллер метнулся в дверной проем и прижался к стене, давая глазам возможность привыкнуть к смене освещения.

Не считая нескольких буртов слежавшегося сена и телеги, сарай был пуст. В центре слабо посверкивала огромная лужа, следы скрывала темнота, но запах духов стал уловимее и гуще.

Они здесь. И скорее всего — спрятались наверху.

Но как? Высота потолка не менее трех метров, должна быть лестница… если только ее не отпихнули от лаза и не утопили в луже…

Ювелир подошел к пропилу в потолке, пошарил под водой ногами. Пусто. Значит, ее кто-то унес и спрятал…

Мысль не успела до конца оформиться. С диким ревом из-за стоявшей на двух колесах телеги возник Учитель. И, закрываясь деревом, как щитом, пошел на него.

Киллер тут же послал ему навстречу две «маслины». Но случилось невероятное. Тупой бандит умело «качал маятник»! И не просто качал, а успевал менять траекторию движения вместе с телегой!

Ювелир знал эту технику. И знал, что опытный, тренированный боец, «качая маятник», уходит от пули в упор. Но вместе с тяжелой, неповоротливой телегой?

Это выглядело невероятно, устрашающе. И киллер, не пытаясь угадать, где в следующий момент окажется Учитель, начал палить, посылая пули веером. И каждый раз туда, где противника уже не было. Вся обойма без остатка ушла в «молоко».

Когда телега врезалась Ювелиру в ноги, он упал на спину, и бесполезный, разряженный «ТТ» улетел под сено в угол.

Не повторяя прошлых ошибок, киллер откатился в сторону, подальше от деревянных колес телеги, и вскочил на ноги, не обращая внимания на жуткую боль в отбитых лодыжках. Он знал, что этот дикий слон затопчет его насмерть, останься Ювелир лежать на полу.

Мгновение, и щелкнувший выскочившим лезвием нож зажат в руке. Острием к запястью.

— Ну что, Учитель, потанцуем? — сипя сухим, горячим горлом, спросил убийца.

Их разделяла телега. Учитель достал из заднего кармана джинсов отбитое горлышко литровой бутылки и встал в позу.

Неловко встал, как показалось Ювелиру.

Но здоровый бугай полон сюрпризов, и на зажатость, неуверенность его позы убийца не повелся. Стал осторожен. Хватило трех проколов.

Шлепая ногами по луже, чавкая грязью, мужчины закружили в смертельном танце…»

Когда снизу, из сарая, раздался натужный рев разъяренного Льва, меня буквально подбросило над полом и опустило у люка головой вниз.

До сих пор не могу понять и повторить подобного скачка. Летела на звук любимого голоса, как муха… Ну, в общем, качественно пролетела.

Почти в кромешной темноте свистели пули. Бедный Лев, борясь с разболтанными колесами телеги, пер тараном. И, странное дело, именно эти хаотичные и непредсказуемые рывки телеги в разные стороны спасали ему жизнь. Убийца бил неприцельно. Старался угадать, куда вильнет телега вместе с Левой, и каждый раз промахивался.

И Лев успел. Успел добраться до Бориса и ударить его в ноги. Наш враг упал, но тут же откатился в сторону и вскочил. Одним движением он выхватил из куртки нож с блестящим длинным лезвием и предложил боксеру станцевать.

Смотреть на их странный танец в темноте мне было жутко. Посверкивало лезвие в руке убийцы, стекло, зажатое в ладони Левы, выглядело призрачным и ломким. Неубедительность оружия моего защитника заставила меня искать свое.

Но что… что может стать оружием для женщины? Клок сена? Спящая подруга? Метнуть вниз Зайцеву на голову врага? Она Бориску вмиг своим весом придавит.

Что делать? А надо что-то делать, пока не стало слишком поздно…

Собственно, почему бы и не сено? Когда унавоженный чернозем слепил мне веки, я подумала, что ослепла навсегда. Пожалуй, стоит метнуть во врага снаряд сенной трухи. Пробежав на карачках до стога с Зайцевой, я схватила охапку рыхлого сена и транспортировала его к лазу.

Мужчины продолжали кружить вокруг телеги. Ни один не решался напасть первым. Нож в руках Бориса устрашающе порхал — убийца перекидывал его слева направо, делал обманные движения и выпады, описывал восьмерки.

Лева был выше и на вид сильнее. Но осколок бутылки не мог сравниться с отточенной сталью в опытной руке.

Передо мной стояла важная задача — швырнуть сено прицельно, не попав в Леву, но ослепив врага с первой попытки. Желательно. Второй попытки может не представиться. Борис уйдет от центра в угол или к воротам…

Есть! Голова неприятеля появилась под пропилом, я сгребла руками всю крошащуюся, ломкую труху и сбросила ее вниз.

Сенный водопад обрушился на Борю, труха облепила потное от напряжения лицо, забила ноздри, запорошила глаза… Держа нож в правой руке, наш враг пытался смахнуть с ресниц соринки и, пятясь, уходил в глубь сарая. Двумя огромными скачками Лев нагнал ослепшего противника и так врезал ему в глаз, что мне показалось, у Бори должна была оторваться голова.

Но враг попался крепкий. Вместе с головой отлетел в угол, хряпнулся о стену и затих. Лев стоял над ним и тряс отбитой, окровавленной пятерней. Потом нагнулся, выдернул из Бориных джинсов ремень и крепко, насмерть, стянул локти противника за спиной.

Я висела с потолка, как летучая мышь, и давала указания:

— Ноги, ноги ему свяжи!

Усталый Лев опустился рядом с поверженным противником и стянул с себя футболку. Еще одного ремня для пут у нас не было (поясок фланелевого халата тети Аси мы где-то уронили с Зайцевой), и ноги Бориса мой боксер запеленал футболкой. Узел Лев стянул такой, что ткань можно было лишь разрезать.

Прежде чем подать мне лестницу, Лева долго собирался с силами. Полночи мой бедный, храбрый Лев таскал упитанную Зайцеву, не расслабляясь даже на секунду, ждал схватки и выложился весь в единственном ударе.

Но я уже десять минут висела головой вниз! Лев сжалился и, шатаясь, чуть не падая под тяжестью, поставил лестницу. И держал ее до тех пор, пока я не сползла вниз.

Боря отдыхал в глубоком нокауте. Лев обшарил его карманы, нашел ключи от джипа и спросил меня:

— Машину вести сможешь?

Я посмотрела на предметы, извлеченные из Бориных карманов, — моток лески, бечевка, обойма от «ТТ», осколок какой-то ампулы, целая ампула, портмоне с набором документов — и нехотя призналась:

— Я не умею.

— Совсем? — устало удивился Лев. — Ох, как не хотелось ему тащиться за машиной, куда-то ехать и оставлять меня с начавшим приходить в себя убийцей.

— Абсолютно.

Лев вздохнул и начал бродить по сараю, ворошить ногами остатки прелого сена. Через какое-то время ему попался черенок некоего сельскохозяйственного орудия. Лева очистил его от мусора, проверил на крепость и протянул дубину мне со словами:

— Возьми вот это. Если гад начнет бузить, лупи по голове.

С сомнением в глазах я взяла гладкую деревяшку и покосилась на валяющийся невдалеке пистолет Бориса.

— Может… пульнуть в него будет лучше?

Лева покачал головой:

— Оставим все как есть. Приедет милиция, снимет отпечатки пальцев…

Очень грустно было смотреть, как широкая голая спина храброго Льва скрывается в густом тумане. Казалось бы, чего проще, сиди себе, вооруженная дубиной, над связанным убийцей, подмоги жди. Лев пообещал вернуться быстро. Доехать до границы «мертвой зоны», позвонить подполковнику Игорю Михайловичу и, не дожидаясь милиции, приехать обратно. К Серафиме и двум безжизненным телам…

Но неприятности имеют обыкновение вылезать из тех щелей, что выглядели дыркой к счастью.

Мужское тело на полу начало приходить в разум и делать вращательные движения полуоторванной головой.

Я вскочила на ноги, схватила дубину на манер бейсбольной биты и очень грозно предупредила:

— Как тресну! Только дернись!

Боря расслабился, откинул голову и одним глазом уставился в потолок. На месте второй глазницы образовалась выпуклость, из носа стекала струйка крови. Враг выглядел жалким и потерянным.

Но я вспомнила, как ловко Боря катался по полу в доме Зайцевой, и благоразумно отошла на расстояние дубины в вытянутых руках. Отошла и задумалась — смогу ли я ударить избитого, связанного человека?

Боря скосил на меня правый глаз, уловил сомнения на лице и сипло попросил:

— Отпусти…

Я переминалась с ноги на ногу и помахивала черенком лопаты.

— Отпусти. Менты меня не довезут…

— Довезут, довезут, — пообещала я, — и посадят.

Борис опять уставился в потолок и попытался усмехнуться.

— Ты не понимаешь. Я уже покойник. Отпусти…

— Нет. Не могу, — как можно тверже заявила я.

Но… В каждой женщине, даже замечательно грязной и испуганной, прячется сестра милосердия. Все мы носим на груди красный крест на белом фоне и испытываем глубочайшую жалость к поверженным мужчинам. В любой феминистке, если покопаться, найдется рудиментарный, атавистический хвостик этого чувства. По большому счету, все бабы — клуши и наседки. Хочется укрыть крылом замерзшего, облизать грязного и вылечить больного.

Я подошла к Борису и осторожно положила ему под голову полено. Мне показалось, что он захлебывается кровью из разбитого носа.

— Твой Лева молодец, — сказал Боря.

— Не подлизывайся. А то тресну.

— Я серьезно. Где он готовился?

— На физфаке, — хмуро объяснила я.

— Не похоже, — хмуро не согласился враг. — А в армии где служил?

— По-моему, в спортроте… или вообще не служил…

Убийца усмехнулся.

— Он вас обманывает, Сима. Он такой же, как я.

— Не-е-ет, — протянула я и пожалела, что подсунула под голову болтливого преступника полено. Лучше б оно по-прежнему ворота припирало.

— Я вас уверяю. Иначе б я его убил.

Грозное признание возымело действие, я покрепче сжала дубину, стиснула зубы и отказалась беседовать далее. Но задумалась.

Борис смотрел в потолок, я прислушивалась к звукам просыпающейся деревни — мычанию единственной коровы, блеянью коз, крикам петухов. Густой туман заползал в сарай, прятался от первых лучей солнца и оседал на досках блестящими прозрачными каплями.

— Почему вы решили, что Лев меня обманывает? — не выдержав, спросила я.

— Он владеет техникой, которую не преподают на факультетах. — Преступник изобразил кривую ухмылку и тут же охнул от боли. — Ваш Лев уходит от пули, как хороший профессионал…

Я вспомнила скачки соседа под обстрелом, поглядела на телегу и произнесла:

— Это тележка уходит…

— То есть? — не понял Боря. — Как это?

— Вы на колеса поглядите, — предложила я.

Борис приподнял голову, полюбовался вкривь и вкось стоящими колесами, и, стукнувшись затылком о пол, начал хохотать. Он захлебывался кровью, пускал пузыри и буквально рычал:

— Ой, не могу! Тупой бандюга «маятник качает»! Ну, я идиот!

— Лев не бандюга, — заступилась я. — Он учитель физкультуры. В школе.

— Чего?!

Мне показалось, что Боря сейчас вскочит, как удав, оплетет мое тело и задушит.

— Тихо! — прикрикнула я и треснула дубиной по телеге.

Гром дерева о дерево убийцу успокоил. Борис затих и только иногда крутил головой и призывал на нее проклятия словами «ну, идиот! ну, чистодел!».

Не знаю, чем он так расстроился. Я чувствовала себя опавшим кленом, существенно приморозившим ногу. Костюм местами начал подсыхать, и о том, что увидит приехавший высокий чин Игорь Михайлович, я старалась не думать. Мало ли в Подмосковье грязных, с головы до ног унавоженных дамочек?! Нервы у ментов закаленные, выдержат.

Впрочем, я слегка умылась водой из лужи и обтерлась лопухом.

— Серафима, отпусти! — опять завелся Боря. — Ты не понимаешь, я покойник! Если довезут до камеры, грохнут в тюрьме. Отпусти. Я заплачу…

Наивная просьба дикого зверя — откройте клетку, я юркну тихой мышкой под метлу.

— Отстань, — сказала я.

Боря зарычал и начал кататься по полу.

— Отпусти! — рычал он.

Испуганная и онемевшая, я смотрела, как он извивается среди осенной трухи, и все не решалась ударить. И можно ли ударом дубины остановить человека, объявившего себя покойником?

— Что здесь происходит?

Боже! Из люка свесилась всклокоченная голова Зайцевой. Глаза у нее заплыли не хуже Бориного левого, намека на мысль в них не было совершенно — одно тупое, сонное недоумение.

— Галя! Развяжи мне руки! — крикнул Борис. — Быстрее!

Очумелая Зайцева начала медленно спускаться с потолка. Лестница опасно раскачивалась, сквозняк задирал полы фланелевого халата, сонная Зайцева промахнулась мимо третьей от пола ступеньки и кубарем скатилась в лужу.

Неприятные ощущения подругу отрезвили. Брезгливо отлепив от тела фланелевый компресс, она задумчиво уставилась на свой наряд, перевела заплывшие очи на мой, вернее свой, когда-то белый костюм, потом на окровавленного Бориса.

Стоя по щиколотку в воде, она минуту мрачно любовалась красотами сарая и панорамой поля битвы. Затем вопросила:

— Мы где?

— В колотушинском сарае, — отчиталась я. — Не подходи к Борису. Он убийца.

— Кто, он? — не поняла Зайцева. — А почему на тебе мой костюм? Да еще такой грязный…

И я тут же пожалела, что Лева кокнул литр «Спецназа». Если сейчас подруга начнет дурить, ее я точно не ударю. Я и Борю-то не смогла утихомирить…

Шлепая босыми ногами по луже, Галина медленно брела к Борису. Туман в ее голове был гуще, чем на улице. Боря пристально смотрел на нее одним глазом и ждал.

— Кто это тебя так? — удивленно пробормотала Зайцева и склонилась над убийцей.

Мне ничего не оставалось делать, как отпихнуть подругу в сторону. Бедром, тихонько. Но хватило.

Галина мягко рухнула на землю и перестала удивляться. Она начала скулить, ругаться нехорошими словами и вспоминать мою родню.

Извиваясь телом, Борис полз к ней и подставлял стянутые за спиной руки.

Что делать? Пятая колонна очнулась. Ударить не смогу. Ни связанного человека, ни лучшую подругу…

Мимо меня мелькнула тень, крепкий пинок откатил преступника к стене: между Борисом и Галей стоял полуголый, измученный Лев.

— Он Галку чуть не обманул, — пожаловалась я и прижалась к горячей, крепкой груди.

Лев обнял, поцеловал в макушку и произнес:

— Все кончено, Сима…

— А чего кончено-то? — спросила с пола пятая колонна…

ЭПИЛОГ

В декабре сильно беременная Яна Браун стала гражданкой Яной Мухиной. Ни я, ни Миша с разводом не тянули, расстались быстро и без битья посуды.

Муза Анатольевна на свадьбу ехать отказалась. Скорее всего, из принципа, доказывая кому-то что-то.

Демарш никто не оценил. И Музе пришлось постепенно оттаять.

Яна родила девочек-двойняшек. Одну назвали Музой, другую Серафимой. Мы с бывшей свекровью извинения, вынесенные в столь галантной форме, приняли. Недавно я видела, как свекровь вяжет кружевные детские чепцы. Правда, врет, что эти розовые прелести для моего ребенка, которого еще и в проекте нет. Я киваю головой и соглашаюсь. Свекровь неизлечима от фантазий.

Живет Муза со мной и Левой. Вернее, свекровь переехала в Левины апартаменты, мы прорубили дверь в балконном перекрытии и ходим друг к другу через лоджию. Хочу сказать, что удобно очень. Муза взяла на себя хозяйство молодой семьи Ивановых, прочно обосновалась на нашей кухне, и когда я прихожу с работы, то вижу привычную картину — Муза Анатольевна в нарядном фартуке сверкает новой челюстью и накрывает на стол.

Между бывшей свекровью и настоящим мужем сложились странные отношения. Муза одновременно Льва побаивается и уважает в доме настоящего мужчину. Лев Музу любит и дарит на праздники букеты белых хризантем. Магазинные ценники с продуктовых упаковок он не сдирает, а делая подарки, не намекает на фальсификацию.

Музу поначалу колотило от нереальных трат, но я служу начальником кредитного отдела, денег в семье хватает, и свекровь в конце концов махнула на нас рукой. Обозвала Ротшильдами и купила Людоеду килограмм «рокфора».

Зайцева устроилась в частную аудиторскую контору. Начальствует там дама. По общему мнению — сущая Баба Яга. Но… Жуткого нрава и еще более жуткого вида карга лет восьмидесяти, помимо аудиторской конторы, имеет еще один существенный довесок — великовозрастного невзрачного сынишку-домоседа.

Сынишке глубоко за пятьдесят, он тихий гуманитарий и женщин вроде Зайцевой не видел никогда. Впрочем, как и его маман. Когда Зайцева пришла устраиваться на работу — овеянная слухами, раскрепощенная возрастом, материально и жильем обеспеченная, — карга взяла ее в штат без всякой анкеты. Скоро женит сынишку.

Зайцева особенно не сопротивляется. По ее словам, за тридцать с лишним лет целибата тихий гуманитарий вызубрил дома «Камасутру» и теперь, нашедши объект для применения полученных знаний, еще способен удивлять.

Мы за них рады.

Ковров уволил Степку в сентябре. Сейчас Матюшин трудится в ЗАО «Альфа», прежними темпами строит особняк, и я начинаю переживать за выданный кредит. Весь торговый комплекс, безусловно, на участке Матюшиных не поместится, но Степка парень талантливый, сметливый, найдет, куда чего пристроить.

Суда над Борисом не было. По официальной версии он скончался в одиночной камере Лефортово от сердечного приступа.

Я была на очной ставке — выглядел Борис здоровым. По просьбе Галины, души широчайшей, Игорь Михайлович попытался договориться о выдаче тела для похорон, но ему отказали. После приватного разговора с подполковником, Лев пришел домой мрачным. Мужчины считают, что профессионалов такого класса, как Борис, в расход не пускают. Используют дальше по назначению.

Иногда, я думаю, они правы. Может быть, сейчас где-нибудь сидит этот Боря, ждет добычу и вспоминает Серафиму. По слухам, он написал не то мемуары, не то какие-то записки и вроде даже пытался связаться с прессой.

Интересно, как выгляжу я с точки зрения наемного убийцы?

Оксана Обухова

Окончив текстильный институт, Оксана Обухова должна была стать модельером. Но поняла, что больше всего на свете ей нравится моделировать людские судьбы и придумывать веселые детективные сюжеты. Читайте ее книги — и веселитесь от души…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Оксана Обухова
Жена скупого рыцаря

Часть 1

Часть 2

ЭПИЛОГ