Фредерик Форсайт

Никаких улик

Перевод  и Н. Д. Муриной

Марк Сандерсон любил женщин. Впрочем, не только женщин. Еще он любил бифштекс с кровью из мяса бычков абердин-ангусской породы, с гарниром из кресс-салата, потребляя как то, так и другое с одинаковым, хотя и преходящим удовольствием. Каждый раз, когда его разбирала охота полакомиться, он звонил соответствующему поставщику и просил доставить заказ прямо на дом. Он мог себе такое позволить: Сандерсон был мультимиллионером, и его миллионы исчислялись не в долларах, а в фунтах стерлингов, которые даже в наши смутные дни соотносятся один к двум.

Как большинство богатых и преуспевающих мужчин, он вел три жизни: общественную и деловую жизнь золотого тельца и воротилы из лондонского Сити, частную, которая не всегда соответствует точному значению термина, поскольку многие любят, чтобы их частная жизнь получала широкую огласку, и тайную.

О первой регулярно сообщалось в разделе «Финансы» в ведущих газетах и программах ТВ. В середине шестидесятых он стал работать на агента по продаже недвижимости в Уэст-Энде, человека невесть какой образованности, зато с мозгами острыми как бритва, когда дело касалось выгодной купли-продажи. За два года в его конторе Марк понаторел в правилах игры и, что еще важнее, в том, как их обходить, не нарушая законов. В двадцать три года он провернул свою первую самостоятельную сделку, нажив за двадцать четыре часа десять тысяч фунтов стерлингов на продаже жилого дома в Сент-Джонз-Вуд. Он основал фирму «Хамилтонские участки», доходы от которой пятнадцать лет спустя оставались главным стержнем его богатства, и назвал ее в память первой удачи: дом, принесший прибыль, стоял на Хамилтон-Террес. В дальнейшем он никаких подобных сентиментальностей себе не позволял. К началу семидесятых он отошел от купли-продажи недвижимости и вложил свой первый миллион в строительство зданий под офисы и всякого рода учреждения. К середине семидесятых он тянул уже миллионов на пять и пустился в различные предприятия. За что бы он пи брался — финансовые или банковские операции, химическую промышленность, курорты на Средиземном море — все неизменно приносило ему, как когда-то дом в Сент-Джонз-Вуд, горы золота. Газеты, выходящие в Сити, сообщали о его доходах, публика им верила, акции его многопрофильного концерна под общей вывеской «Хамилтонские участки» устойчиво поднимались в цене.

О его частной жизни можно было прочесть в тех же газетах на первых страницах. Владелец шикарных апартаментов с видом на небо и Риджентс-Парк, старинного, времен Елизаветы Великой, поместья в Вустершире, замка в долине Луары, виллы на Средиземноморском побережье близ города Антиб, яхты, «ламборгини»{Марка очень дорогой спортивной машины.}, «роллс-ройса», человек, проводящий время с бесконечно сменяющими друг друга прелестницами, юными и спортивными, охотно фотографирующимися в его обществе и даже в его четырехметровой круглой постели, не может не привлекать постоянного внимания бумагомарак, заполняющих столбцы светской хроники в стиле Уильяма Хикки. Упоминание имени Сандерсона в связи с бракоразводным процессом знаменитой кинозвезды и с другим — об установлении отцовства, где истицей выступала некая Мисс Вселенная, лет пятьдесят назад было бы для него Крахом, но на стыке шестидесятых и семидесятых лишь послужило доказательством — если тут нужны были доказательства того, что он может себе это позволить и что среди людей, причастных к Уэст-Энду, слывет одним из самых замечательных и вызывает восхищение. Газеты писали о нем без конца.

Его тайная жизнь, напротив, была совсем иной; ее можно было бы определить одним словом — скука. При всех доступных ему потрясающих забавах Марк Сандерсон умирал от скуки. Острота, когда-то пущенная им в ход — «Что Марк хочет, Марк получит», — превратилась в горькую шутку. В свои тридцать девять лет он еще очень неплохо выглядел — суровый мужчина в духе Марлона Брандо, физически крепкий и одинокий. Он понимал ему нужна Она, не сотни женщин, а одна, и дети от нее, и кров где-нибудь в пределах Англии, который он мог бы назвать домом. Он также знал, что почти наверняка не встретит ее, потому что у него было четкое представление, какую ему надо, а такая за последние десять лет ни разу на его пути не попалась. Как большинство богатых донжуанов, он мог увлечься только такой женщиной, которая не была бы увлечена им самим или по крайней мере его общественным имиджем; им как человеком с большими деньгами, властью и известностью. В отличие от большинства богатых донжуанов он еще не утратил способности критически оценивать себя, признаваться в своих недостатках по крайней мере себе самому. Признаться в них публично означало бы стать посмешищем.

Он был совершенно уверен, что такую ему не встретить никогда. И вот в начале лета он ее встретил. Это произошло на очередном благотворительном вечере из тех. где всегда смертельно скучно, а грошовой прибыли, оставшейся от продажи пригласительных билетов, хватает разве на чашку молока для голодающего в Бангладеш. Эта женщина стояла в противоположном конце зала, слушая болтовню человечка, кругленького и маленького, зато с большой сигарой. Она слушала его со спокойной полуулыбкой, по которой никак нельзя было заключить, забавляют ли ее анекдот и ужимки толстячка, пожиравшего глазами ложбинку в вырезе ее платья.

Сандерсон перешел в их угол и, воспользовавшись шапочным знакомством с низеньким кинорежиссером, представился его даме. Ее звали Анджела Саммерс, и рука, которую она вложила в его ладонь, была прохладной и узкой, с идеальной формы ногтями. На другой руке, которой она держала бокал с чем-то вроде джина, разбавленного тоником, — как потом оказалось, просто с тоником, — блестел узенький золотой ободок. Сандерсона это нисколько не смутило: замужние женщины были так же доступны, как и все прочие. Он вытеснил режиссера, и, завладев ее вниманием единолично, отвел в укромное место поболтать. Она притягивала его физически, что редко случалось, и волновала, что случалось отнюдь не редко.

Миссис Саммерс была женщиной высокого роста, с очень прямой спиной и спокойным, красивым — хотя, возможно, не по нынешней моде — лицом. Фигурой же — пышногрудой, с тонкой талией, широкими бедрами и длинными ногами — она решительно не отвечала нынешней моде на плоских и тощих. Ее каштановые с атласным отливом волосы были собраны в узел на затылке и наводили на мысль не столько об изобилии, сколько о здоровье. На ней было простое белое платье, оттенявшее золотистый загар, и никаких драгоценностей; косметики, за исключением легких теней вокруг глаз, тоже не было — это особенно отличало ее от других, теснившихся в комнате дам. Сандерсон на глаз дал ей лет тридцать, позднее выяснилось, что ей тридцать два.

По загару, приобретаемому в лыжный сезон, длящийся до самого апреля, или в весеннем круизе по Карибскому морю, он решил, что у нее или у ее мужа достаточно денег, чтобы вести такой же широкий образ жизни, как остальные собравшиеся на этот вечер дамы. Однако выяснилось, что они с мужем живут в шале на испанском побережье и весь их доход составляют его жалкие гонорары от книг о птицах и ее заработки от уроков английского языка.

Сначала он подумал, что темные волосы и глаза, прямая осанка и золотистая кожа, возможно, указывают на испанское просхождение, но в ее жилах текла такая же английская кровь, что и в его. Она — как объяснила ему — приехала навестить родителей, живущих в одном из графств центральной Англии, и подругу, которая и посоветовала ей провести последнюю неделю до отъезда в Лондоне. Говорить с нею было легко. Она не льстила Сандерсону, что крайне ему нравилось, и не разражалась хихиканьем, когда он отпускал какую-нибудь более или менее забавную шутку.

— Что вы скажете о нашем обществе? О сливках Уэст-Энда? — спросил он, пока они стояли спиной к стене, наблюдая гостей.

— Наверно, не совсем то, чего от меня ожидают, — задумчиво сказала она.

— Компания длиннохвостых попугаев в банке с патокой, — зло пробурчал он, оглядывая собравшееся общество.

Она подняла брови.

— И это говорит Марк Сандерсон один из его столпов? — Она явно поддразнивала его, очень мило, но жестко.

— Неужели хроника наших дел и дней достигает Испании?

— Даже в Коста-Бланке читают «Дейли экспресс», — ответила она с каменным лицом.

— Включая заметки о жизни и приключениях Марка Сандерсона?

— Даже это, — сказала она ровным голосом.

— И они произвели на вас впечатление?

— А это обязательно?

— Нет.

— В таком случае, нет.

Ее ответ пришелся ему по вкусу: ои почувствовал облегчение.

— Очень рад, — сказал он, — но позвольте узнать почему?

Она помолчала, обдумывая:

— Право, во всем этом есть что-то наигранное.

— И во мне?

Его взгляд остановился на ее слегка колышущейся под белой хлопчатобумажной тканью груди, пока она, повернувшись, смотрела на него.

— Право, не знаю, — ответила она серьезно. Наверно, при счастливом стечении обстоятельств вы были бы вполне симпатичным человеком.

Ответ вывел его из равновесия.

— Боюсь, вы ошибаетесь, — отрезал он, но она лишь примирительно, словно капризному мальчишке, улыбнулась на это.

Несколько минут спустя за ней пришли ее друзья и обступили их с Сандерсоном. По пути в вестибюль он шепнул ей, что просит разделить с ним завтра вечером ужин в ресторане. Много лет он так никого в ресторан не приглашал. Она не стала кокетничать и отказываться, ссылаясь на опасность быть замеченной в его обществе — само собой разумелось, что он не поведет ее туда, где кто-то будет их фотографировать. Выслушав приглашение и секунду-другую подумав, она сказала:

— Благодарю вас. С удовольствием.

Всю ночь, не обращая внимание на костлявую, но многообещающую в своем деле манекенщицу, которую в первом часу он подобрал в Сохо, он лежал без сна, глядел в потолок и думал о НЕЙ, и его не покидало фантастическое видение: блестящие каштановые волосы на подушке рядом, а рука ощущает мягкую золотистую кожу. Он готов был держать пари, что она спит спокойно и тихо, как, видимо, делает и все остальное — спокойно и тихо. Он протянул руку в темноту, чтобы погладить грудь манекенщицы, но наткнулся на ухо этой отощавшей на диете мартышки и вызвал преувеличенный вздох, который должен был инсценировать страсть. Он сбежал на кухню, сварил себе кофе и выпил его в затянутой предрассветной мглой гостиной. И все еще сидел там, глядя на деревья в Риджентс-парке, когда над далекой Уонстедской пустошью начало вставать солнце.

Неделя небольшой срок для романа, но ее может хватить, чтобы перевернуть жизнь, а то и две, даже три. На следующий вечер он заехал за ней, и она вышла к его машине. Каштановые волосы были уложены высоким валиком; белая плоеная блуза с пышными рукавами, заканчивающимися у запястья пеной кружев, широкий, стянутый на талии пояс и черная макси-юбка придавали ей несколько старомодный дамы времен короля Эдуарда вид, который показался ему очаровательным по контрасту с тем образом, какой он нарисовал себе, мечтая о ней прошлой ночью.

Она говорила просто, но умно, и умела слушать, когда он рассказывал ей о своих делах — на что редко решался с женщинами. К исходу вечера он все больше и больше сознавал. что его чувство к ней не просто преходящее увлечение или обычная похоть. Эта женщина вызывала у него восхищение. Она обладала внутренним спокойствием, уравновешенностью, чистотой, благодаря которым он расслаблялся и отдыхал.

Он разговорился, все более и более откровенно рассказывая ей о том, что обычно держал при себе, — о своих финансовых операциях, о скуке, которая нападает на него в их всемогущем обществе, которое он презирал, но которое одновременно использовал, деря с него три шкуры. Она, по-видимому, немного знала, зато все понимала, а это куда ценнее в женщине, чем многознание. Они все еще беседовали за столиком в углу, когда далеко за полночь ресторан стали закрывать. Она очень мило, с неповторимым тактом отказалась отравиться в его шикарные апартаменты, чтобы закончить вечер стаканчиком коктейля, — такого за многие годы с ним не случалось.

К середине недели он уже признался себе, что сражен наповал, как какой-нибудь семнадцатилетний мальчишка. Он спросил ее, какие духи она любит, и она сказала «Мисс Диор», иногда она позволяет себе купить крошечный — четверть унции флакончик в самолете, где нет налога на продажу. Он послал одного из своих лизоблюдов на Бонд-стрит и в тот же вечер преподнес ей самый большой флакон, какой отыскался в Лондоне. Она приняла подарок, не скрывая радости, однако выразила неудовольствие его размерами.

— Это чересчур дорого. Это же расточительство!

Он смутился.

— Но я хотел подарить вам что-нибудь необычное.

— Вы, должно быть, выложили за него целое состояние.

— Но я, поверьте, могу себе это позволит ь.

— Возможно. И это очень мило с вашей стороны. Но больше, пожалуйста, таких дорогих вещей мне не покупайте. Это же расточительство!

На неделе он позвонил в свое Вустерширское поместье и велел включить в бассейне подогрев, а в субботу они покатили туда на денек в его машине и поплавали всласть, несмотря на холодный майский ветер, от которого пришлось защищаться установленными с трех сторон бассейна раздвижными стеклянными щитами. Когда она в белом махровом купальнике появилась на пороге раздевальной, у него занялось дыхание. Великолепная женщина, сказал он себе, — во всех смыслах великолепная!

Накануне ее отъезда в Испанию они провели вместе последний вечер. Они долго целовались в темноте «роллс-ройса», припаркованного в боковой улочке по соседству с кварталом, где она остановилась. Но когда его рука скользнула с ее плеча пониже, она мягко и твердо отвела ее, вернув к нему на колени.

Он просил ее оставить мужа, развестись и выйти замуж за него. Он говорил очень серьезным тоном, и она, выслушав это предложение, также очень серьезно, покачала головой.

— Я не могу, — сказала она.

— Я люблю вас. Не преходящей любовью, а окончательно и бесповоротно. Я готов для вас на все.

Она смотрела сквозь ветровое стекло на быстро темневшую улицу.

— Да, наверно, любите, Марк. Нам не следовало заходить так далеко. Мне следовало заметить это раньше и перестать встречаться с вами.

— Вы любите меня? Хоть немного?

— Не знаю, что вам сказать. Слишком мало времени прошло. Вы очень торопитесь. Я не могу так быстро.

— Но вы могли бы меня полюбить? Пусть не сейчас, позже?

И на этот раз у нее достало женского чутья принять его вопрос очень серьезно.

— Наверно, могла бы. Или скорее, вряд ли не могла бы не полюбить. Вы совсем не такой, каким вы сами себя и ваша репутация вас изображают. При всем цинизме, которым вы маскируетесь, вы на самом деле очень ранимый человек, и эго хорошо.

— Так уйдите от мужа и выходите за меня.

— Этого я не могу. Я обвенчана с Арчи и не могу от него уйти.

Сандерсон почувствовал, как его заливает волна ненависти к безликому человеку где-то в Испании, вставшему на его пути.

— Чем же он владеет, чего я не могу предложить вам?

— Ничем. Он, право, очень слабый и не слишком деятельный.

— Так почему же не оставить его?

— Потому что я нужна ему, — сказала она просто.

— Вы нужны мне.

Она покачала головой:

— Не слишком. Вам хочется получить меня, но вы обойдетесь и без меня. А он не обойдется. У него не хватит сил.

— Я не просто хочу вас, Анжелика. Я люблю вас, люблю больше, чем когда-либо кого-то за всю свою жизнь. Я обожаю вас. И жажду.

— Вы не понимаете, — помолчав, сказала она. — Женщины любят быть любимыми и обожают быть обожаемыми. Они жаждут, чтобы их жаждали. Но еще больше, чем все это вместе взятое, женщине нужно, чтобы в ней нуждались. Арчи я нужна как воздух, которым он дышит.

Сандерсон раздавил дорогую сигарету о дно пепельницы.

— И вы останетесь с ним, «пока смерть не разлучит нас».

Она не приняла его шутку, только кивнула и пристально на него посмотрела.

— Да. О том и речь. Пока смерть не разлучит нас. Мне очень жаль, Марк, но я такая. В другое время и в другом месте и, не будь я замужем за Арчи, у нас, возможно, все сложилось бы иначе, и, скорее всего, сложилось бы. Но я повенчана со своим мужем, и поставим на этом точку.

На следующий день она уехала. Его шофер отвез ее в аэропорт к самолету, улетавшему в Валенсию.

Иногда бывает очень сложно провести границу между любовью, необходимостью, желанием и вожделением, и любое из этих чувств способно свести мужчину с ума. Марк Сандерсон сходил с ума от всех четырех сразу. Прошел май, наступил июнь, но к овладевшему им безумию лишь добавилась нарастающая тоска одиночества. Он никогда ни в чем не знал поражений и, подобно большинству сильных мира сего, за десять лет такой жизни превратился в морального урода, для которого существовала лишь четкая логическая последовательность: желание — намерение — замысел — план — исполнение. Эта последовательность неизменно приводила к тому, что он получал желаемое. В начале июня Марк решил получить Анджелу Саммерс, и когда он подошел к стадии замысла, то есть к способу достижения поставленной цели, в ушах у него настойчиво зазвучали слова, и слова эти были из молитвенника. «Пока смерть не разлучит нас». Если бы только эта женщина была другой, если бы ее можно было прельстить богатством, роскошью, властью, положением в обществе, тогда все было бы проще простого. Он получил бы ее, ослепив блеском богатства. Кроме того, она не свела бы его с ума, потому что была бы другой. Получался замкнутый круг, ведущий прямиком к безумию, и выход мог быть только один.

Позвонив в агентство по найму квартир и назвавшись Майклом Джонсоном, он снял небольшую квартирку, заплатив наличными за месяц вперед и отправив еще такую же сумму, задаток, заказной почтой. Ключ он попросил оставлять для него под ковриком, объяснив, что будет приезжать в Лондон до рассвета.

Из этой штаб-квартиры он позвонил в лондонское частное сыскное агентство — одно из тех, где чтут закон, но не задают лишних вопросов, и изложил, что ему нужно. Услышав, что клиент желает остаться неизвестным, его попросили заплатить вперед. Он послал им пятьсот фунтов срочной почтой.

Через неделю пришло письмо, в котором мистеру Джонсону сообщалось, что поручение выполнено и что с него причитается еще двести пятьдесят фунтов. Он отправил деньги по почте и через три дня получил составленное для него досье. Туда входила краткая биография — Марк пробежал ее глазами, — копия фотографии с фронтисписа книги о птицах Средиземноморья, разошедшейся когда-то в нескольких десятках экземпляров, и еще несколько фотографий, сделанных с помощью телеобъектива. На них был невысокий узкоплечий мужчина с безвольным подбородком и усами щеточкой. Майор Арчибальд Клэренс Саммерс (где уж ему без «майора» обойтись, с ненавистью подумал Сандерсон), британский офицер, живет в Испании, в провинции Аликанте, на небольшой вилле в полумиле от побережья, рядом с заброшенным прибрежным селением между Аликанте и Валенсией. В досье было несколько снимков виллы и распорядок дня ее обитателей: утром кофе на крошечном патио, потом жена майора отправляется в замок, где дает уроки английского троим детям графини, с трех до четырех она всегда на пляже купается и загорает, пока майор сидит над своими заметками о птицах побережья Коста-Бланка.

Приступая к следующему этапу, он предупредил своих служащих, что долго не появится в офисе, но что с ним можно будет в любой день связаться по домашнему телефону. Теперь предстояло изменить внешность. В этом очень помог коротышка-парикмахер, чье объявление он прочел в «Гэй-ньюс»: из темного шатена с довольно длинными волосами Сандерсон превратился в совсем светлого блондина со стрижкой ежиком. Процедура, обильно сдобренная ласковым воркованием парикмахера, заняла больше часа, и результат должен был продержаться недели две.

С этого дня Сандерсон взял за правило въезжать в подземный гараж дома, на крыше которого находились его апартаменты, и прямо оттуда подниматься на лифте, минуя вестибюль со швейцаром. Позвонив по своему телефону нужному человеку с Флит-стрит, он получил название и адрес одного из главных архивов Лондона, специализирующегося на современных материалах. Там имелся превосходный от дел справочной литературы и обширное собрание газетных и журнальных вырезок. Через три дня он получил читательский билет на имя Майкла Джонсона.

Он начал с раздела «Наемные войска», состоявшего из множества подшивок. Здесь были именные подшивки, озаглавленные «Майк Хор», «Роберт Денард», «Джон Питерс», «Жак Шрамм». Отдельно шли подшивки «Катанга», «Конго», «Йемен», «Нигерия/Биафра», «Родезия», «Ангола». Он перерывал все подряд: газетные новости, журнальные статьи, комментарии, интервью, рецензии. При упоминании очередной книги он записывал название, а потом брал ее в обычной библиотеке и прочитывал. Среди этих книг были «История наемных войск» Энтони Моклера, «Наемник в Конго» Майка Хора и «Огненный шквал», целиком посвященный Анголе.

Спустя неделю из всего этого вороха сведений стало вырисовываться одно имя. Имя человека, который участвовал в трех кампаниях и о котором даже самые откровенные мемуары упоминали крайне сдержанно. Он ни разу не давал интервью; фотографии в картотеке тоже не оказалось. Но эго был англичанин. Сандерсон рискнул предположить, что он и сейчас где-то в Лондоне.

Много лет назад, когда к Сандерсону перешла одна фирма, чьи акции приносили от личные дивиденды, он скупил еще несколько фирм, в том числе оптовую торговлю сигарами, фотолабораторию и литературное агентство. С их перепродажей он даже возиться не стал. Эго самое агентство и разыскало ему теперь домашний адрес автора одной из тех книг, что Сандерсон прочел в библиотеке. У первого ее издателя не возникло никаких подозрений, и данный агентству адрес оказался тем же самым, по которому издательство в свое время посылало чеки со скудными суммами гонораров.

Когда миллионер приехал к автору мемуаров, представившись сотрудником того самого издательства, то обнаружил, что наемник давно отошел от дел, опустился, живег на жалкие гроши от своих мемуаров и понемногу спивается. Обнадеженный было визитом, который мог предвещать переиздание книги, а значит, и гонорар, он явно сник, когда гость разочаровал его, но тут же вновь оживился, услышав о комиссионных.

Сандерсон назвался мистером Джонсоном и объяснил; издательству стало известно, что некий бывший коллега автора вроде бы собирается опубликовать свои собственные мемуары. Они не хотят, чтобы право издания досталось другой фирме. Вот если бы знать адрес этого человека…

Услышав имя и фамилию, старый наемник крякнул.

— Решил, значит, душу излить? — проговорил он. — Не похоже на эту скотину.

Но дело сдвинулось лишь после того, как он допил шестую порцию виски и ощутил в ладони пачку банкнот. Тогда, взяв листок бумаги, он что-то нацарапал на нем и протянул Сандерсону.

— Приходит туда выпить, когда бывает в Лондоне, — пояснил он.

В тот же день Сандерсон разыскал тихий клуб сразу за Эрлз-Корт. Человек появился на следующий вечер. Фотографии его Сандерсон так и не видел, но в читанных им мемуарах один раз встретилось описание внешности, и там действительно упоминался шрам на нижней челюсти; бармен окликнул вошедшего по имени, имя совпадало. Человек был поджар, широкоплеч и, судя по всему, в отличной форме. На стене за стойкой бара висело зеркало, и Сандерсон разглядел угрюмый взгляд и злой рот; перед мужчиной стояла кружка пива. Все четыреста ярдов до его квартиры Сандерсон шел следом.

Подождав минут десять после того, как в окне зажегся свет, он вошел в дом и постучал. Мужчина, открывший дверь, был уже в темных домашних брюках и безрукавке. Сандерсон отметил, что сначала он выключил в прихожей свет, и это позволяло ему, оставаясь в тени, разглядеть стоящего в освещенном коридоре посетителя.

— Мистер Хьюз? — спросил Сандерсон.

Мужчина повел бровью:

— Кому он понадобился?

— Моя фамилия Джонсон. Майкл Джонсон, — сказал Сандерсон.

— Удостоверение, — потребовал Хьюз.

— Я не из полиции, — ответил Сандерсон. — По частному делу. Можно войти?

— Кто дал мой адрес? — спросил Хьюз, пропуская вопрос мимо ушей.

Сандерсон сказал кто.

— Сам он, правда, и за целые сутки этого не вспомнит, — добавил он. — Пьет так, что собственное имя давно забыл.

У Хьюза в уголках рта мелькнуло подобие улыбки, но добродушия она не прибавила.

— Ладно, — сказал он, — годится, — и мотнул головой в сторону комнаты. Сандерсон прошел мимо него внутрь. В этом районе Лондона были тысячи меблированных комнат с такой же скудной и убогой обстановкой. Посередине стоял стол. Хьюз, шедший следом, жестом пригласил гостя сесть.

— Ну?

— Мне кое-что нужно. Предлагаю контракт. Одного человека нужно убрать — кажется, это так называется.

В лице Хьюза ничего не изменилось. Он продолжал смотреть на Сандерсона. Наконец спросил:

— Музыку любите?

Сандерсон, опешив, кивнул.

— Пойду включу, — сказал Хьюз. Он поднялся и подошел к кровати в углу комнаты, где рядом на тумбочке стоял портативный приемник. Включив его, он пошарил рукой под подушкой, а когда повернулся, на Сандерсона смотрело дуло автоматического «кольта» 45-го калибра. Сандерсон сглотнул и сделал глубокий вдох. Хьюз прибавлял звук, музыка становилась все громче и громче. Держа Сандерсона на мушке и не сводя с него глаз, он выдвинул ящик тумбочки, достал блокнот, карандаш, и вернулся к столу. Там свободной рукой нацарапал на листке какое-то слово и показал Сандерсону. Тот прочел: «Раздевайся».

Сандерсона замутило. Ему приходилось слышать о порочности такого рода людей. Повинуясь движению пистолета в руке Хьюза, он отошел от стола. Пиджак, галстук и рубашка упали на пол. Под рубашкой ничего не было. Ствол пистолета качнулся вниз. Сандерсон расстегнул молнию, и с него соскользнули брюки. Наблюдавший за всем этим Хьюз оставался абсолютно безучастным. Наконец он сказал:

— Ладно, одевайся.

Не выпуская пистолет, хотя и опустив его дулом вниз, он пересек комнату, приглушил музыку и вернулся к столу.

— Брось сюда пиджак, — велел он. Сандерсон, уже надевший брюки и рубашку, положил пиджак на стол. Хыоз похлопал по ткани ладонью, прощупывая.

— Можешь надеть, — сказал он.

Надев пиджак, Сандерсон почувствовал, что ему нужно сесть. Он опустился на стул. Хьюз сел напротив, положил кольт справа перед собой и закурил французскую сигарету.

— Что все это значило? — поинтересовался Сандерсон. — Оружие искали?

Хьюз медленно покачал головой:

— Что оружия нет, я видел, — произнес он. — А вот если бы на тебе шнур с микрофоном оказался, я бы этим шнуром скрутил тебе яйца, а кассету с записью послал бы твоему хозяину.

— Понятно, — сказал Сандерсон. — Как видите, никакого железа, никаких кассет и никакого хозяина. Я сам себе хозяин. А хозяину иногда нужны слуги. Я не шучу. Мне кое-что нужно, и я готов хорошо заплатить. Но сам я должен остаться в тени. Таковы мои обстоятельства.

— Дешево купить хотите, произнес Хьюз. — Панкхерст битком набит парнями, клюнувшими на золотые горы от таких доброхотов.

— Речь не о вас, — ровно произнес Сандерсон. Хьюз снова приподнял бровь. Ни тот, кто здесь, в Британии, живет, ни тог, кто отсюда родом, мне не нужен. Достаточно того, что я сам здесь живу. Работать предстоит за границей, и нужен иностранец. От вас требуется имя. И за это имя я готов заплатить.

Он достал из внутреннего кармана пачку в пятьдесят новеньких двадцатифунтовых банкнот и положил на стол. Хьюз безучастно наблюдал за ним. Сандерсон разделил пачку на две поменьше, одну подпихнул Хьюзу, другую аккуратно разорвал пополам. Пачку из двадцати пяти оторванных половинок он положил обратно в карман.

— Первые пятьсот — за попытку, — сказал он. — Вторые — за результат. То есть за имя, обладатель которого встретится со мной и согласится сделать все, что нужно. Не волнуйтесь, дело не сложное. Никаких знаменитостей; объект — полнейшее ничтожество.

Хьюз не сводил глаз с пятисот фунтов. Но рука его не шевельнулась.

— Может, я кое-кого и знаю. Работал со мной один, только давно. Не знаю, как он сейчас. Надо выяснить.

— Ну так позвоните ему, — сказал Сандерсон. Хьюз покачал головой:

— Не люблю я эти международные линии. Слишком много там нынче любопытных. Особенно в Европе. Придется к нему съездить. Будет на двести фунтов дороже.

— Согласен, — сказал Сандерсон. Получите в обмен на имя.

— А если вы меня надуете? — спросил Хьюз. — Где гарантии?

— Нигде, — ответил Сандерсон. — Но рискни я это сделать, вы меня из-под земли достанете. А мне этого не надо. Я не за это семьсот фунтов плачу.

— Ну, а если я вас надую? Где гарантия?

— Тоже нигде. Но рано или поздно я себе кого-нибудь найду. Ну, оплачу на один контракт больше, не обеднею. Только я редко остаюсь в дураках. Из принципа.

Секунд десять они молча смотрели друг на друга. Сандерсон подумал, что, пожалуй, перегнул палку. Вдруг Хьюз улыбнулся на этот раз широко, с искренней симпатией. Он сгреб сначала пятьсот фунтов целыми бумажками, потом пачку половинок.

— Будет вам имя, — сказал он. — И место встречи будет. Когда вы встретитесь и обо всем договоритесь, пошлете мне оставшиеся полпачки плюс двести фунтов на расходы. На имя Харгривза, почтовое отделение Эрлз-Корт, до востребования. Не заказной почтой, а обычной, в плотно заклеенном конверте. Если я через неделю после вашей встречи их не получаю, я намекаю своему товарищу, что вы можете смыться, не заплатив, и он исчезает. Идет?

Сандерсон кивнул.

— Когда будет имя?

— Через неделю, — ответил Хьюз. — Как мне с вами связаться?

— Никак, — сказал Сандерсон. — Я сам с вами свяжусь.

Хьюз не обиделся.

— Я буду там же, в баре, — сказал он. — Позвоните в десять вечера.

В условленное время, ровно через неделю, Сандерсон позвонил. Трубку снял бармен, потом к телефону подошел Хьюз.

— В Париже, на рю Мьоллен, есть кафе; там собирается интересующая вас публика, — сказал он^ Будьте там в понедельник, ровно в полдень. Тот, кто вам нужен, сам вас узнает. Вы должны читать свежий номер «Фигаро» и держать его так, чтобы было видно название. Ваша фамилия — Джонсон. Дальше действуйте сами. Если вас не окажется там в понедельник, он будет ждать в то же время во вторник и в среду. После этого считайте, что ничего не было. Да, и возьмите с собой деньги.

— Сколько? — спросил Сандерсон.

— На всякий случай тысяч пять.

— А какие гарантии, что он не оставит меня с носом?

— Никаких, — был ответ. — Но и у него нет гарантий, что в баре не засел ваш телохранитель. — В трубке раздался щелчок и послышались гудки.

В следующий понедельник он сидел спиной к стене в кафе на рю Мьоллен и читал последнюю страницу «Фигаро»; в пять минут первого один из тех, кто находился в баре в течение последнего часа, подошел, отодвинул стул и уселся напротив.

— Месье Джонсон?

Сандерсон опустил газету, сложил и положил рядом с собой. Перед ним сидел долговязый корсиканец — черноглазый брюнет со впалыми щеками. Беседа длилась полчаса. Корсиканец назвался просто Кальви; собственно, это было название его родного города. Спустя двадцать минут Сандерсон передал ему две фотографии. С одной смотрело мужское лицо, на обороте было напечатано: «Майор Арчи Саммерс, вилла Сан-Криспин, Плайя-Кальдера, Ондара, Аликанте». На другой была небольшая вилла с белыми стенами и канареечно-желтыми ставнями. Корсиканец неторопливо кивнул.

— Все должно быть сделано между тремя и четырьмя часами дня, — сказал Сандерсон.

— Никаких проблем, — снова кивнул корсиканец.

За следующие десять минут они договорились об оплате, и Сандерсон передал брюнету пять пачек, по пятьсот фунтов в каждой. Работа за границей стоит дороже, объяснил Кальви, к тому же некоторые туристы не пользуются особым расположением испанской полиции. Наконец Сандерсон поднялся.

— Сколько это займет? — спросил он.

— Неделю, может, две, а может, и три.

— Я хочу, чтобы мне сразу же сообщили, понимаете?

— Тогда я должен знать, как с вами связаться, — сказал наемник. Вместо ответа англичанин написал на клочке бумаги номер телефона.

— Со следующего понедельника на протяжении трех недель мне можно звонить по этому телефону с половины восьмого до половины девятого утра. Телефон лондонский. Не пытайтесь выяснить, кому он принадлежит, а главное не провалитесь.

Корсиканец лукаво улыбнулся:

— Не беспокойтесь; я хочу заработать и вторую половину тоже.

— И последнее, — продолжал клиент. — Чтобы никаких улик, никаких следов, ведущих от вас ко мне. Все должно выглядеть так, будто местные грабители слегка перестарались.

Корсиканец снова улыбнулся.

— Месье Джонсон, вам провал может стоить репутации, мне — жизни. В лучшем случае, тридцати лет в толедской тюрьме. Ясное дело, никаких улик.

Когда англичанин ушел, Кальви вышел на улицу, проверил, нет ли хвоста, и следующие два часа провел на террасе другого кафе в центре города, сидя под лучами молодого июльского солнышка и погрузившись в раздумья о предстоящем дне. Само задание — пристрелить беззаботно порхающую пташку — никакой сложности для него не представляло. Сложнее было ввезти в Испанию пистолет. Можно было бы поехать поездом Париж — Барселона, надеясь проскочить сквозь таможенный контроль; но в случае неудачи придется иметь дело уже не с французской полицией, а с испанской, а у нее отношение к людям его профессии, прямо скажем, старомодное. Самолет исключался — из-за этих международных террористов в Орли теперь перерывали весь багаж в поисках огнестрельного оружия. Правда, он знал в Испании кое-кого из тех, кто служил вместе с ним в действующей армии и, не рискнув вернуться во Францию, обосновался где-то на побережье между Аликанте и Валенсией. Наверняка кто-нибудь из них одолжил бы ему пушку. Но он решил держаться от этих людей подальше — незачем давать лишнюю пищу для досужих разговоров.

Наконец корсиканец расплатился и встал. Теперь нужно было кое-что купить. Полчаса он провел у справочной стойки испанского туристического агентства, еще десять минут — в представительстве авиакомпании «Иберия», а уже перед тем как возвращаться в свою квартиру в одном из парижских пригородов, зашел в магазин на рю-де-Риволи, где торговали книгами и письменными принадлежностями.

Вечером он позвонил в «Метрополь», лучший отель Валенсии, и, назвавшись Кальви, забронировал на две недели вперед два одноместных номера, оба на одну ночь, один на фамилию Кальви, другой — на ту, что стояла в его собственном паспорте. Он согласился тотчас выслать письменное подтверждение и сразу же заказал авиабилет на рейс Париж — Валенсия и обратно. Самолет прибывал в Валенсию в тот самый вечер, на который были забронированы номера, и возвращался в Париж ровно через сутки. Дожидаясь связи с Валенсией, он успел написать письмо. Оно было кратким и деловым. Подписавшийся, месье Кальви, подтверждал бронирование двух номеров и дополнительно сообщал, что поскольку до своего прибытия в Валенсию будет в разъездах, то просит администрацию не отказать в любезности сохранить до его приезда книгу по истории Испании, которая должна быть отправлена ему из Парижа на адрес отеля.

Кальви рассудил, что если посылку перехватят и вскроют, то, когда он обратится за ней уже под собственной фамилией, по выражению лица служащего сможет заметить неладное и успеет скрыться. Даже если его поймают, он заявит, что совершенно здесь ни при чем — он всего лишь выполнял просьбу своего задержавшегося приятеля, месье Кальви, и не имел ни малейшего понятия об истинных намерениях последнего.

Подписавшись левой рукой «Кальви», он запечатал конверт, наклеил марку и занялся купленной но пути домой книгой. Это действительно была история Испании — тяжелая, дорогая, изданная на отличной бумаге и с множеством фотографий, делавших ее еще тяжелее.

Отогнув обе корки переплета, он стянул их резинкой, а находящиеся между ними 400 страниц прикрепил, как стопу бумаги, к краю кухонного стола, воспользовавшись двумя струбцинами.

За эти страницы он принялся с помощью тонкого и острого, как бритва, скальпеля, купленного в тот же день. Он орудовал им почти целый час, отступив от обреза книги по полтора дюйма с каждой стороны, пока не вырезал прямоугольное углубление размером шесть дюймов на семь и три дюйма в глубину. Стенки углубления он густо смазал тягучим клеем и, закурив, стал ждать, пока высохнет. После двух выкуренных сигарет все 400 страниц ссохлись намертво.

Вместо полутора фунтов бумаги, которую Кальви, вырезав, взвесил на кухонных весах, в углубление лег соответствующего размера кусок резиновой губки. Затем был разобран небольшой, калибра 9 мм, браунинг, приобретенный два месяца назад во время поездки в Бельгию после того как предыдущий пистолет, кольт 38-го калибра, был использован и там же выброшен в Альберт-канал. Кальви всегда был осторожен и никогда не пользовался одним и тем же оружием дважды. Ствол браунинга был приспособлен под глушитель, конец на полдюйма выдавался.

Автоматический пистолет, даже с глушителем, никогда не стреляет по-настоящему беззвучно, как это пытаются изобразить телевизионщики в своих остросюжетных фильмах. Поскольку у него, в отличие от револьвера, открывается казенник. Когда пуля выходит из ствола, казенная часть отскакивает назад, чтобы выбросить гильзу и дослать в ствол новый патрон. Поэтому такой пистолет и называется автоматическим. Но, открываясь на долю секунды, чтобы выбросить гильзу, казенник заодно выпускает и половину производимого выстрелом шума, так что глушитель срабатывает лишь на пятьдесят процентов. Кальви предпочел бы револьвер, который при выстреле не разевает казенник, но для сделанного в книге углубления годился только плоский пистолет.

Глушитель, который он положил рядом с разобранным на части браунингом, был шесть с половиной дюймов длиной — крупнее всех остальных деталей. Но из собственного профессионального опыта Кальви знал, что глушители размером с пробку от шампанского хороши только в кино, а в жизни толку от них не больше, чем от ручного насоса при извержении Везувия.

Вместе с глушителем и обоймой выходило пять предметов, и разместить их на губчатом прямоугольнике не удавалось. Чтобы сэкономить место, он ударом ладони вбил обойму внутрь рукоятки. Затем, обведя все контуры фломастером, принялся за работу уже другим скальпелем. К полуночи все четыре детали мирно покоились в вырезанных для них колыбельках: глушитель — вертикально, параллельно корешку книги, а поперек, друг за другом — ствол, казенная часть и рукоятка.

Накрыв весь набор прямоугольным лоскутом губки, он намазал клеем оба форзаца и плотно закрыл книгу. Затем положил ее на пол, придавил перевернутым вверх ногами столом и когда через час вынул, то вскрыть окаменевший фолиант можно было только с помощью ножа. Снова пошли в дело весы. Книга стала всего на пол-унции тяжелее.

Наконец, он вложил ее в прочный прозрачный пакет вроде тех, в которых издательства выпускают дорогие книги, чтобы пятно или царапина не испортили суперобложку. Пакет был в самый раз и, нагрев над газом лезвие автоматического ножа, он быстро запаял края. В случае проверки, рассчитывал Кальви, вскрывший посылку чиновник легко удостоверится, что внутри всего лишь книга, и спокойно отправит ее дальше.

Он вложил «Историю Испании» в толстый «слоеный» конверт, в которых обычно пересылают книги и который ничего не стоит открыть — нужно лишь отогнуть металлические усики, продетые в дырочку клапана. При помощи купленного набора шрифтов он смастерил фирменную наклейку с названием известного книжного магазина и напечатал адрес получателя: Месье Альфреду Кальви, отель «Метрополь», улица Де Хатива, Валенсия, Испания. Потом из того же шрифта соорудил печать, и по всему конверту побежали слова: КНИГИ — ПЕЧАТНАЯ ПРОДУКЦИЯ — КНИГИ.

На следующее утро он все это отправил: письмо — авиапочтой, а посылку — обычной, что означало доставку поездом и не раньше, чем через десять дней.

Испанская «Каравелла» плавно снижалась и с заходом солнца приземлилась в Кампо-де-Манисес. Было еще невыносимо жарко, и тридцать пассажиров, в основном парижан, прилетевших провести полтора месяца отпуска па собственных виллах, привычно ворчали из-за задержки багажа на таможне.

Служащий аэропорта тщательно проверил содержимое небольшого чемоданчика, который Кальви не сдавал в багаж, и корсиканец вышел на улицу. Первым делом он прогулялся в сторону автостоянки, большую часть которой от здания аэропорта заслоняли деревья. Это ему понравилось. Под деревьями в ожидании владельцев выстроились ряды автомобилей. Решив, что отсюда утром и поедет, Кальви взял такси и отправился в город.

Служащий отеля был сама любезность. Стоило корсиканцу назвать свое имя и предъявить паспорт, как портье тотчас вспомнил его заказ и письменное подтверждение, полученное от месье Кальви, и тут же, на секунду исчезнув, вынырнул из служебного помещения, держа пакет с книгой. Корсиканец объяснил, что его друг, месье Кальви, к сожалению, не приедет, но в счет, разумеется, следует включить оба номера; он расплатится утром, перед отъездом. Потом он достал письмо, в котором Кальви просил выдать предъявителю книгу, присланную в отель на его, Кальви, имя. Портье взглянул на письмо, вручил корсиканцу посылку и поблагодарил за оплату двойного счета.

Поднявшись в номер, Кальви проверил «слоеный» конверт. Его вскрывали: отогнули плоские металлические усики к центру, чтобы не разорвать отверстие клапана, а потом, запечатывая, снова разогнули в разные стороны. Шарик клея, который был прилеплен к одной из пластинок, исчез. Но сама книга осталась нетронутой — до нее невозможно было бы добраться, не разорвав или не попортив полиэтиленовую упаковку.

Он вскрыл полиэтилен, перочинным ножом отодрал обложку и извлек части браунинга. Собрав его, привинтил глушитель и проверил содержимое обоймы. Все было на месте все его фирменные патрончики; он сам отсыпал из них половину пороха, чтобы выстрел звучал не громче легкого щелчка. Девятимиллиметровая пуля со смещенным центром, даже пущенная вполсилы, с десяти футов отлично попадает в человеческую голову. А дальше, чем с десяти футов, Кальви, работая, никогда не стрелял.

Он запер пистолет в нижнем ящике шкафа, положил ключ в карман, вышел на балкон и закурил, глядя на раскинувшуюся перед отелем арену для боя быков и размышляя о предстоящем дне. В девять он спустился вниз; на нем по-прежнему был темно-серый костюм (купленный в одном из самых шикарных парижских магазинов), который прекрасно вписывался в степенную атмосферу старинного и дорогого отеля. Кальви поужинал в «Терраса дель Риальто» и в полночь лег спать, предварительно узнав у служащего, что в восемь утра есть самолет на Мадрид, и попросив, чтобы его разбудили в шесть.

Утром он расплатился, взял такси и поехал в аэропорт. Там, стоя снаружи, он наблюдал за подъезжающими на стоянку машинами, записывая на обороте конверта их номера и марки и запоминая сидящих за рулем. В семи машинах из двенадцати приехало по одному человеку, все это были мужчины в более или менее строгих костюмах. Перейдя на смотровую площадку, Кальви направил взгляд на пассажиров, устремившихся к мадридскому самолету. Среди них оказалось четверо замеченных им на автостоянке мужчин. Он взглянул на свой конверт. В его распоряжении были «симка», «мерседес», «ягуар» и маленький испанский «сеат» — местная разновидность «фиата-600».

Как только самолет поднялся в воздух, он зашел в туалет, где сменил костюм на кремовые джинсы, голубую спортивную рубашку и легкую синюю нейлоновую куртку на молнии. Достал из чемодана матерчатую сумку с эмблемой авиакомпании и уложил в нее завернутый в полотенце пистолет. Чемодан сдал в камеру хранения, подтвердил заказ билета на вечерний парижский самолет и снова направился к автостоянке.

Он выбрал «сеат», самую распространенную в ст ране марку, дверные замки которой к тому же не представляли особых сложностей. На стоянку въехали еще два автомобиля. Он подождал, пока хозяева ушли, подошел к «сеату»; из-под рукава куртки показался конец металлической трубочки, которую он насадил на дверной замок и резко дернул вниз. Ручка тихо щелкнула, и дверца открылась. Забравшись внутрь, он открыл капот, перекинул соединительный провод от батареи к стартеру. Потом, усевшись за руль, одним нажатием кнопки завел двигатель, и шустрая красная букашка вырулила с автостоянки и покатилась в сторону Валенсии, а оттуда по новой прибрежной автотрассе № 332 — на юг, к Аликанте.

Девяносто два километра, или пятьдесят пять миль, пути от Валенсии до Ондары через Гандию и Оливу с их апельсиновыми плантациями он проехал не торопясь, за два часа. Побережье накалялось под утренним солнцем — бесконечная лента золотого песка, усеянная коричневыми телами, и брызги, поднятые купающимися. Стояла зловещая безветренная жара, и на горизонте море тонуло в легкой туманной дымке.

Въехав в Ондару, он миновал отель «Пальмера», где, по его сведениям, до сих пор жил и кое-что помнил бывший секретарь генерала Рауля Салана, некогда возглавлявшего одну из действующих армий. Доехав до центра, он без труда выяснил у местных жителей дорогу на Плайя-Кальдера: ему охотно сообщили, что это в двух милях от города. К полудню он был уже там, среди вольготно расположившихся в прибрежном городке вилл, принадлежащих в основном испанцам, проживающим за границей, и стал кружить в поисках виллы Сан-Криспин, знакомой ему по давно уничтоженной фотографии. Вилла — не пляж, и человек, спрашивающий, как к ней проехать, может случайно застрять у кого-нибудь в памяти.

Около часу дня он наконец увидел беленые стены и желтые ставни и, проверив название на табличке, врезанной в столбик у ворот, остановил машину через двести ярдов. Двигаясь прогулочным шагом, с заброшенной за плечо сумкой, словно турист, направляющийся на пляж, он решил прощупать вход со двора. Это оказалось несложно. Недалеко от виллы с грунтовой дороги сбегала тропинка, которая вела в тянущуюся за домами апельсиновую рощу. Наблюдая из-за деревьев, он обнаружил, что лишь невысокая ограда отделяет рыжую землю плантации от сада и раскаленного солнцем патио позади виллы с желтыми ставнями; он даже видел, как в саду топчется с лейкой его «подопечный». Доходящие до пола окна, ведущие из большой комнаты прямо в сад, были распахнуты настежь в надежде впустить внутрь малейшее дуновение ветерка. Корсиканец взглянул на часы пора было обедать, и он вернулся в Ондару.

До трех часов он просидел в баре «Валенсия» на улице Доктора Флемминга, где съел целую тарелку гигантских жареных креветок и выпил два стакана легкого местного белого вина, после чего расплатился и вышел. Когда он возвращался на Плайя-Кальдера, грозовые облака заволокли уже все побережье, а над маслянисто-неподвижной гладью воды глухо рокотал гром, что крайне редко случалось на Коста-Бланке в разгар июля. Он поставил машину в апельсиновой роще около самой тропинки, заткнул за пояс браунинг с привинченным глушителем, доверху застегнул молнию на куртке и скрылся среди деревьев. Когда он вышел из рощи позади окружавшей сад невысокой ограды и перешагнул через нее, вокруг не было ни души. Местные жители, как всегда после обеда, попрятались от жары, а на листья апельсиновых деревьев уже шлепнулись первые капли дождя. Пока Кальви шел по плитам садовой дорожки, с десяток крупных капель упало ему на плечи, и едва он оказался у распахнутых окон, как по розовой черепичной крыше загрохотал разразившийся ливень. Кальви порадовался: опасность быть услышанным явно миновала.

Войдя в гостиную, он услышал из комнаты слева несколько ударов пишущей машинки. Остановившись посреди комнаты, корсиканец вытащил и снял с предохранителя пистолет. Затем по камышовой циновке шагнул к открытым дверям кабинета.

Майор Арчи Саммерс так и не узнал, что случилось, и почему. Он лишь увидел в дверях кабинета какого-то мужчину и приподнялся спросить, что тому нужно. Но разглядев, что у посетителя в руке, успел лишь открыть рот. Два мягких шлепка утонули в шуме дождя, и обе пули вошли майору в грудь. Третья была выпущена ему в висок сверху вниз, всего с двух футов, но он ее даже не почувствовал. Корсиканец на минуту присел над телом и пощупал то место, где обычно находится пульс. Вдруг, не успев распрямиться, он обернулся и увидел на пороге гостиной…

На следующий вечер в баре на рю Мьоллен встретились двое мужчин — убийца и клиент. Прилетев из Валенсии накануне почти в полночь, Кальви позвонил утром в Лондон, и Сандерсон сразу же прилетел. Вручая оставшиеся пять тысяч фунтов, он, казалось, нервничал.

— Вы уверены, что все в порядке? — переспросил он. Корсиканец спокойно улыбнулся и кивнул:

— Никаких проблем; ваш майор мертв, мертвее не бывает. Две пули в сердце, одна — в голову.

— Никто вас не видел? — спросил Сандерсон. — Никого там не было?

— Нет. — Корсиканец поднялся, засовывая пачки денег в нагрудный карман. — Хотя под конец мне чуть было не помешали. Там почему-то лил страшный дождь, и, когда я был рядом с телом, в комнату вошли.

Англичанин в ужасе уставился на него.

— Кто?

— Женщина какая-то.

— Высокая, волосы темные?

— Точно. Недурная штучка. — Заметив панику на лице клиента, он снисходительно-ободряюще похлопал его по плечу:

— Не надо волноваться, месье. Как договорились, никаких улик. Я прикончил ее.

ФРЕДЕРИК ФОРСАЙТ

ПОСРЕДНИК

РОМАН, НОВЕЛЛА

Перевод с английского

МОСКВА «ПРОГРЕСС» 1992

ББК 84.4 (Вл.)

Ф79

Составление и послесловие С. И. Бэлзы

Перевод И. Г. Русецкого, С. Л. Сухарева Художник А. В. Разумов Редактор Т. В. Чугунова

Форсайт Ф.

Ф79 Посредник: Пер. с англ./Сост. и послесл. С. И. Бэлзы. — М.: Прогресс, 1992. — 493 с.

В романе Фредерика Форсайта, уже известного советскому читателю по «Дню Шакала» (1971), действие развертывается в наши дни в СССР, США, Великобритании, Саудовской Аравии, Франции, на Корсике… Нантакетский договор между США и СССР о сокращении вооружений на грани срыва в связи с похищением и смертью сына президента США. Среди заговорщиков— высокопоставленные американцы и советский маршал Козлов. В центре романа — образ супермена, ведущего переговоры о выкупе сына президента, а затем на свой страх и риск предпринимающего расследование.

Среди действующих лиц романа — Маргарет Тэтчер, Михаил Горбачев, Владимир Крючков и другие заметные политические фигуры. Писатель вновь подтвердил укрепившееся за ним звание «короля бестселлеров».

Ф 4703010100—040 д21—92

006(01)—92

ББК 84.4 (Вл.)

ISBN 5—01—003277—5

© Frederic Forsyth, 1989

© Состав, послесловие, перевод на русский язык и художественное оформление издательство «Прогресс», 1992

Фредерик Форсайт

ПОСРЕДНИК

Роман, новелла

Редактор Т. В. Чугунова

Художник А. В. Разумов

Художественный редактор В. В. Кузнецов

Технические редакторы Н. И. Касаткина, Т. И. Юрова

Корректоры Г. А. Локшина, Н. И. Шарганова

ИБ № 19205. Сдано в набор 05.06.91. Подписано в печать 09.01.92. Формат 84×108 1/32. Бумага офсетная № 2. Гарнитура Таймс. Печать высокая. Усл. печ. л. 26,04. Усл. кр. — отт. 26, 6. Уч. — изд. л. 25,65. Тираж 50 000 экз. Заказ 663. С 040. Изд. № 48230.

А/О Издательская группа «Прогресс». 119847, Москва, Зубовский бульвар, 17.

Отпечатано с готовых пленок

Рыбинский Дом печати Министерства печати и информации Российской Федерации. 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.

Content

Фредерик Форсайт
Никаких улик