Ванда Василевская

КОМНАТА НА ЧЕРДАКЕ

Глава I

РЕШЕНИЕ

Анка так устала, что едва держалась на ногах. А тут еще надо уложить спать заплаканного Адася, успокоить Зосю, хоть как-нибудь прибрать комнату. Глаза у нее жгло: она сама готова была расплакаться, как ее маленький братишка. Но нельзя. Ей нельзя теперь забывать, что она самая старшая в семье, что на ее попечении остались эти трое ребят. Ведь Игнася тоже нельзя еще считать взрослым, хотя он уже и большой мальчик.

— Теперь надо лечь спать, Адась, сейчас я постелю тебе постельку. Смотри, как славно!

— Не хочу спать, — капризничал малыш.

— Ну надо же, надо непременно, — ласково уговаривала Анка, сажая его на стул и снимая с него сапожки.

Он был такой сонный, что не успела она его раздеть, как головка его свесилась на грудь и он, не протестуя, позволил отнести себя в кроватку.

— Ложись и ты, Зося!

Скрипнула дверь. Вошел Игнась. Его обычно веселое лицо за последние дни стало не по летам суровым и серьезным.

— Вы еще не спите?

— Адася я уже уложила. Зося сейчас ляжет. Ложись и ты.

Игнась глянул в угол, где стояла гладко застланная кровать матери. Губы у него задрожали.

— А ты не ложишься спать, Анка?

— Нет. Пани Тобяк еще просила меня зайти. Ей что-то надо мне сказать.

Лежавшая уже в постели Зося поманила ее к себе. Анка склонилась над заплаканной сестрой.

— Анка, что теперь с нами будет? — тихо спросила девочка, и слезы опять покатились по ее щекам.

— Не плачь, родная, не плачь! Смотри, у тебя глаза уже совсем распухли. Как-нибудь справимся. Что случилось, того не изменишь. Надо только быть сильной и бодрой — тебе и всем нам. Иначе будет трудно.

Она посидела несколько минут подле сестры, подождала, пока та уснет. Нет, нелегко им будет, как бы они ни бодрились. Ведь и после смерти отца они едва сводили концы с концами, хотя мама работала на фабрике и как могла экономила каждую копейку. А теперь? Мама уже никуда не пойдет на работу, никогда-никогда не погладит она своей исхудалой рукой голову Анки, никогда не улыбнется маленькому Адасю, которого она так любила. Сегодня ее прикрыла на кладбище бурая глина. Они остались совсем одни. Четверо ребят.

Зося дышала глубоко и ровно. Должно быть, она уснула. Анка тихо вышла из комнаты, спустилась по скрипучим ступенькам во второй этаж и постучалась в дверь соседки.

В комнате пани Тобяк было шумно и людно. Несколько соседок собрались у нее поболтать. Увидев Анку, толстая сердобольная булочница Матильда сразу начала всхлипывать:

— Ох, бедняжечка ты моя, что теперь с вами будет! Ох, люди добрые, такая была хорошая женщина! И вот как пришлось ей… четверых малюток оставить…

— Ну, Анка уже не малютка, да и Игнась тоже большой мальчик, — энергично вмешалась пани Тобяк.

И как раз в эту минуту Анка почувствовала себя такой маленькой и слабой, как никогда. Глаза опять наполнились слезами, но она изо всех сил сдержалась, чтобы не заплакать.

— Садись, Анка, — пригласила ее хозяйка. — Слезами тут не поможешь. Надо как-нибудь обдумать, что делать сиротам.

«Сироты», — подумала Анка. Да, они сироты… Всей своей огромной тяжестью свалилось на нее это слово. Сироты… Пока мама была жива, отсутствие отца не так сильно чувствовалось. А теперь? Нет их обоих, добрых, дорогих. Некому больше обо всем думать, обо всем заботиться.

— Я говорила с той докторшей, к которой стирать хожу. Ее муж мог бы похлопотать, чтобы Адася взяли в приют. Ты должна завтра же сходить к ней, поговорить.

Анка остолбенела. Ей показалось, что она не так поняла.

— Адася? В приют?

— Чего ж ты так удивляешься? В несколько дней это устроится, и он пойдет на Мостовую.

— На Мостовую?

— Ты что? Не знаешь разве, что приют на Мостовой? В восьмом номере, в доме с садиком.

Анка так крепко сжала руки, что даже ногти впились в ладонь.

— Нет! Я Адася в приют не отдам.

Пани Тобяк всплеснула руками от удивления.

— Вот как! А что же ты с мальчиком сделаешь? Ведь все, что у вас было, мамина болезнь съела. Об остальных тоже надо подумать. Игнася Матильда устроит в пекарню учеником — будет у него угол и хлеб. А про Зосю спрашивала сестра докторши. Она, может быть, возьмет ее к ребенку в Сосновицы…

Анке казалось, что все это сон. Как же так? Еще только что все они были вместе, все четверо, — и вдруг разлетятся, как выброшенные из гнезда птенцы. Что она будет делать в опустевшей комнате, без веселого смеха Зоси, без лепета Адася, без рассказов Игнася, который всегда умеет подметить что-нибудь интересное на дворе, на улице и потом рассказывает так хорошо, будто по книжке читает!.. И что же будет со школой? Ведь мать так хотела, чтоб Игнась учился, чтобы окончил все семь классов…

Она встала. Голос ее слегка дрожал:

— Большое спасибо вам за вашу доброту, за заботу о нас, за хлопоты, чтоб нас устроить. Но это невозможно… Мы должны остаться все вместе…

— Как же так? А на что вы будете жить? Ты сама не знаешь, что говоришь! — возмутилась пани Тобяк, складывая руки на животе под синим полосатым передником.

— Мастер обещал взять меня на фабрику. Я буду получать не столько, сколько мама, но все же сколько-нибудь заработаю. Как-нибудь устроимся.

— На фабрику? Изведешься, здоровье свое погубишь, как мать.

— Такая молоденькая…

— Не справиться ей…

Анка, стиснув зубы, стояла посреди причитающих над ней соседок. Она сама боялась фабрики, боялась, что не выдержит. Говоря с мастером, прибавила себе два года. Мастер поверил, потому что она была сильная и рослая, а ведь он мог ее не принять, считая слишком молодой. А они тут, вместо того чтоб ее ободрить, каркают над ней, как вороны… Она знала, что они делают это из сочувствия, но все же ей хотелось поскорее убежать отсюда, вернуться домой.

— Ну, если ты даже и попробуешь работать на фабрике, Адася все-таки лучше отдать. Некому будет присматривать за ребенком. Тебе кажется, ты там целую кучу денег заработаешь, а это совсем не так. Работать работай, а ребят устрой, как я тебе советую. Иначе не выдержишь, Анка, не выдержишь!

— Я попробую, — тихо сказала Анка. — Но мы останемся вместе, как прежде.

Она не слушала больше, что говорят соседки. Попрощалась и вышла. Она с трудом поднималась по лестнице. На нее напали сомнения: справится ли она? Сможет ли спасти от разрушения осиротевшее гнездо?

Анка тихо открыла дверь. В темноте раздавалось тиканье часов. Она прислушалась к дыханию спящих ребят.

Нет, нет, ни за что на свете! Они не расстанутся! Никого из них она не отдаст чужим людям] Руки по локти натрудит, ноги по колени исходит, а должна, должна, должна справиться! Все должно быть так, как будто мама и не умирала, как будто она тут, с ними. Да, они сироты, но пусть вся тяжесть сиротства падет на нее, а не на них. Она должна заменить им мать!

Тихонько, чтобы не разбудить спящих, Анка зажгла керосиновую лампочку. Взяла стоявшую на комоде старую, выцветшую фотографию матери и долго-долго всматривалась в дорогое, любимое лицо, которого уже не было на свете. Ей казалось, что мать улыбается, как будто довольная решением дочери.

Теперь Анка была уверена, что поступает правильно.

Адась заворочался и что-то пробормотал сквозь сон. Она подошла к нему и нежно погладила его золотистые волосенки.

— Выращу тебя, не обижу, не отдам чужим, — шептала Анка.

И хотя она знала, что тяжело то бремя, которое она берет на себя, однако вся усталость после пережитого страшного дня как будто сразу прошла. Сомнения исчезли. Она почувствовала себя уверенной и сильной.

— Справлюсь! — сказала она еще раз и себе, и спящим детям, и матери, смотревшей на нее добрыми глазами с выцветшей фотографии.

Глава II

ВЕЛОСИПЕД

На лестнице раздаются шаги. Зося бежит к двери. Да, это возвращается Анка. Как медленно она идет! Должно быть, страшно устала.

— Ну, что у вас тут слышно? Адась хорошо вел себя?

— Да, — говорит мальчик, внимательно глядя на пакет, который сестра держит в руке. — Что там?

— Ничего! — смеясь, поддразнивает его Анка.

— Это что-то для меня! Это для меня! — радуется Адась, вскакивая на стул, чтоб достать руку сестры, поднятую вверх. — Есть! Достал! Конфеты!

— Мятные! Анка, мятные?

— Конечно, мятные!

Зося торопливо вытаскивает из печи кастрюлю и наливает в тарелку борщ для сестры.

— Ого! Посмотрите, что за роскошный обед она сварила!

Анка весело разговаривает с Зосей и Адасем. Но на душе у нее неспокойно. Сегодня, в субботу, она первый раз получила плату за неделю работы на фабрике. Надо рассчитать, хватит ли на все. У нее вычли немного за порванные на шпулях нитки. Она получила меньше, чем ожидала.

Когда Адась уже спит в своей кроватке, три головы — темная, Анкина, и две светлые, Зоси и Игнася, — склоняются над столом, в узком кругу света, отбрасываемого керосиновой лампочкой.

— На квартиру надо отложить…

Игнась сосредоточенно записывает.

— В лавочку…

— За уголь…

— Сапожки Адася отдать в починку…

— Теперь подсчитай, сколько всего.

Игнась считает. Проверяет еще раз, чтобы не ошибиться.

Анка кладет на стол заработанные деньги.

— Нет, не хватит! — говорит она обычным своим голосом. А сама в полном отчаянии. Она совсем забыла про подметки Адася… И угля ушло больше, чем она ожидала. Неужели пани Тобяк в самом деле была права?

— Ну, не снесем сапожков Адася в починку. И с квартирой можно обождать, платить-то ведь надо еще только первого, — беспечно говорит Зося.

— Да, а сапожки дырявые, Адась простудится. На квартиру придется откладывать каждую неделю, а то потом откуда взять сразу столько денег?

Зося вздыхает. Анка, подперев голову руками, смотрит на счет, написанный Игнасем.

— Ну, нечего сегодня голову ломать! Заплатим по счету в лавку, а про квартиру будем думать на будущей неделе, — советует Игнась. — Анка, ты бы лучше легла пораньше спать. В воскресенье только и можешь выспаться как следует!

«Действительно, ведь ничего не придумаешь. Денег все равно не прибудет», — думает Анка и ложится спать.

Утром, когда она просыпается, солнечные лучи золотистой полоской ложатся на чисто вымытый Зосей пол. Зося и Адась сидят за столом. Малыш что-то рисует.

— Вот выспалась-то! За все время!

— А мы уже давно встали! Только сидели тихо, как мышаты, чтоб тебя не разбудить, — говорит Адась.

— Как мышата, а не как мышаты! — смеется Анка.

— А как мышаты — лучше, — упирается мальчик, выпячивая губки.

Анка, смеясь, наливает воду в таз.

— А где Игнась?

— Куда-то убежал с самого утра. Наверно, на велосипеде поехал: я слышала, как он его доставал из чулана.

Анке немного досадно. Она думала, что воскресенье они проведут все вместе, а Игнась взял да и умчался неизвестно куда. Уж больше года, как он получил этот велосипед и никак не натешится им. Все бы только ездил да ездил.

— Ну, так и мы тоже пойдем погулять! Давайте в парк, а?

— В парк! В парк! В парк! — весело запрыгал Адась.

А Игнась тем временем действительно катил на своем велосипеде. Выехал из города на широкое шоссе. Далеко-далеко вперед тянулась зеленая аллея высоких деревьев. Маленькие домики прятались в палисадниках, полных георгинов. Веселый ветер обвевал лицо свежестью. Как чудесно было мчаться по гладкой дороге в синеющую от легкой дымки тумана даль! Велосипед катился ровно, послушный рукам хозяина.

«Поеду еще дальше, — думает Игнась. — Ведь это в последний раз!»

Ему вспомнились теперь все далекие прогулки, которые ему удалось совершить благодаря велосипеду. Сосновые рощицы за городом, деревушки, раскинувшиеся вдоль дорог, речки, текущие по золотистому песчаному дну… Он никогда не увидел бы их, если бы не велосипед, славный, милый велосипед, который в час-два может унести далеко от города, пыли, от уличного шума. Велосипед этот он получил от дяди. Уезжая в Америку, тот оставил его племяннику. На красивой серой раме с уже облупившимся местами лаком видны были, правда, следы двух-трех лет добросовестной службы. Но он мог еще нестись по дорогам легко, как птица.

Вчера еще Игнасю казалось, что он не отдал бы его никому и ни за что; еще две недели тому назад он, только смеялся, когда Стефан, работавший в парикмахерской на углу, просил его продать ему велосипед. Ни за что на свете! Его ждут далекие прогулки, и давнишняя мечта Игнася — путешествие на велосипеде по Польше.

— Подумай еще, — сказал Стефан, — я дам тебе за него тридцать злотых.

Но Игнась сел на велосипед и, весело свистнув, покатил куда глаза глядят. Это было всего лишь две недели тому назад. Да, но сколько перемен произошло в его жизни за эти две недели!

Тридцать злотых — это означало и уплату за квартиру и починку сапожков Адася. Плата за тесную комнатку с маленьким окошечком была не так уж велика, а сапожник был знакомый и брал не очень дорого. Значит, должно хватить и на то и на другое. Анка перестанет горевать. После недели работы она сможет спокойно отдохнуть в воскресенье, не думая о том, откуда взять денег.

В придорожных вербах зашумел ветер:

«А ты никогда уже не помчишься по дороге! Никогда уже не искупаешься в речке под нашей тенью! Хорошо еще, если пешочком отправишься в рощицу, замусоренную бумажками и старыми бутылками, куда по воскресеньям высыпают толпы людей подышать свежим воздухом. Ты никогда не услышишь, как свистит в ушах ветер… Ах, эти велосипедные прогулки!»

— А печальная Анка, а заплаканная Зося, а простуженный Адась! — сказал Игнась вслух так громко, что даже гусыня, ковылявшая по краю дороги, захлопала крыльями от испуга.

Он засмеялся и повернул обратно. Низко склонившись над рулем, он изо всех сил нажимал на педали и вихрем мчался в город, выраставший перед его глазами, выплывавший все отчетливее, все ближе.

Въехав в город, он замедлил ход. Стефана не пришлось долго искать — он разгуливал перед домом, на углу.

Сторговались в два счета. Игнась, позвякивая в кармане деньгами, направился домой.

Остальные уже вернулись с прогулки. Анка возилась у печки, Зося торопливо чистила картошку.

— Где ты был?

— Ого-го! Долго рассказывать…

Адась тотчас же бросил дощечки, которые тщетно старался сбить кривым гвоздем.

— А что было? Как это было? — спрашивал он с любопытством. — Расскажи! Сейчас он нам расскажет историю! — повернулся он к Зосе с торжествующим видом, как будто это была его заслуга.

— Ну вот… вышел я прогуляться…

— Наверно, выехал?

— Ну, пускай выехал! Еду себе, еду по дороге, вдруг из-за дерева выходит высокий господин…

— Ну и что? Ну и что?

— Вежливо кланяется мне?..

— Тебе кланяется? — удивился Адась.

— А ты что думаешь, карапуз? Мне, Игнатию Сельскому, не кому-нибудь. И говорит: «Сударь, не могу ли я предложить вам маленький подарок? Мне как раз некуда девать тридцать злотых…»

— Чепуха! — возмутилась Зося.

— Чепуха? А это что?

Анка и Зося с изумлением смотрели на блестевшие на столе монеты.

— Что это, Игнась?

— На квартиру и подметки, — смеялся Игнась. И вид у него был такой счастливый, как будто он совершенно позабыл в эту минуту, что это был вместе с тем и свист ветра в ушах, и склонившиеся над дорогой зеленые вербы, и журчанье речки, и все неизведанные, ждавшие его впереди дороги Польши.

— Игнась! Что ты сделал? — забеспокоилась Анка.

— Убил лавочника внизу, в магазине, — ответил, смеясь, Игнась. — Что же ты делаешь такие большие глаза?

Анка выбежала из комнаты. Слышно было, как она передвигает вещи рядом в чулане.

— Ты продал велосипед, Игнась?

— Ну, продал! Что ж из этого?

— Ничего, — сказала Анка. В глазах ее блеснули слезы.

Она хорошо понимала, какой ценой заплатил Игнась за подметки Адася, за квартиру, то есть за их покой, за кров над их головами. Она знала, что это было свежее дыхание ветра на лице, и шепот верб, и плеск реки, и далекие, неведомые чудесные дороги всей страны, по которым никогда уже не поедет серый велосипед, управляемый рукой Игнася.

Глава III

ПОЖАР

В шесть часов утра Анка уходила из дому. До фабрики было далеко, а на трамвай нельзя было тратиться. В семь часов она уже должна была стоять у машины, наматывающей белую хлопковую вату на большие жужжащие шпули.

В половине восьмого убегал в школу Игнась. Шаги его гремели по деревянным ступенькам, как орудийная канонада.

Зося оставалась одна с Адасем. С серьезным видом надевала она синий передничек и принималась за уборку.

— Не лезь под щетку! Мне же надо подмести.

— Только оставь хоть немного крошек.

— А зачем? На полу должно быть совсем чисто.

Мальчик задумался.

— А что будет, если придет… мыша?

— Какая мышь, Адась?

— Такая себе, простая мыша. Что она будет кушать?

— Здесь нет мышей.

— Есть. Когда ты метешь, мыша пищит. Ты послушай. Она плачет, что ей нечего будет есть.

— Ах ты, глупыш! Это щетка так скрипит. Надо попросить Игнася покрепче прибить ее к палке, а то она еле держится.

— Щетка? — разочарованно спрашивает Адась.

— Конечно. Вот послушай.

В самом деле, каждый раз, когда Зося крепче прижимала ее к полу, щетка издавала легкий скрип. Адась огорчился:

— А я думал, мыша. И что она будет наша собственная, моя и твоя. И мы ей будем давать крошки. А можно ее приручить?

— Конечно, можно. Бывают ведь белые мыши, я видела у портного в стеклянной банке. Они ручные.

— А теперь что мы будем делать?

— Теперь ты пойдешь в садик, поиграешь с ребятами, а я сбегаю в лавку.

— Потом я помогу тебе чистить картошку, ладно?

— Ладно, а теперь пойдем. У тебя чистые руки?

— Вот…

Адась протянул ручки и широко растопырил пальчики, чтобы видно было, что они чистые.

— И ведь в саду они все равно выпачкаются, — серьезно сказал он.

Они вместе спустились по лестнице.

Сад — это был собственно большой двор с одним-единственным кривым кустом сирени. Тут собиралась играть детвора со всего дома. Из окошка комнаты в первом этаже, где жил сапожник, тоскливо смотрел на играющих бледный Хаимок, его сын.

— Только смотри не выпачкайся, Адась!

— Не выпачкаюсь. Ну, а если немножечко — так можно будет почистить щеткой, правда?

Зося не ответила. Она быстро пробежала темную арку ворот и вышла на улицу, а спустя несколько минут уже возвращалась с кошелкой, полной картошки и капусты. Увидев ее, Адась побежал навстречу.

— Что купила?

— Все самое вкусное. Только побудь еще немножко здесь, Адась, я вымою окно. Во что вы играете?

— В черное пугало. Ты не боишься черного пугала?

— А кто теперь черное пугало?..

— Юзек. А я совсем не боюсь, хоть он и рычит так страшно.

Зося засмеялась и вошла в сени. Смешной этот Адась! Такой малыш и такой серьезный…

Взойдя на лестницу, она сразу почувствовала запах гари.

Что это может быть?

Пахло очень неприятно, а на площадке второго этажа дым щипал глаза. Что же это? На один момент мелькнула мысль, не у них ли это горит. Но нет, огонь у них в печке давно погас. Чад, очевидно, доносился откуда-то еще.

Чем выше она поднималась, тем больше было дыму. Теперь она уже знала: это из квартиры Калиновской. Зося ужаснулась: в это время там никого не бывало дома, кроме старой, разбитой параличом бабушки, которая всегда лежала в кровати. У девочки задрожали руки. Она уронила сумку и подбежала к двери Калиновских. Да, через щель под дверью на лестницу ползли струйки дыма.

Что делать? Кричать, звать на помощь? Кто же в это время дома? Тобяк, наверно, ушла стирать; во всех квартирах одни только дети. Кричать не к чему.

Зося постучала кулаком в закрытую дверь. Оттуда послышался слабый стон.

Не раздумывая больше ни минуты, она нажала ручку двери и вбежала в комнату. Едкий дым ударил ей в лицо. В комнате было почти совсем темно. Клубился дым. Теперь густой тучей он двинулся на Зоею в открытую дверь.

— Пани Калиновская! Пани Калиновская! — закричала Зося.

Ничего не видя в дыму, она медленно продвигалась вперед, протянув руки, словно защищаясь ими.

— Пани Калиновская!

Ей ответил слабый стон. Девочка бросилась вперед, спотыкаясь о мебель, ушибая ноги. Наконец, она наткнулась на кого-то, лежащего на полу. Да, это не мог быть никто другой, как парализованная старушка. Очевидно, загорелся пол около печки, и больная сползла с постели, чтобы потушить огонь. Зося чувствовала запах паленых тряпок: на старушке, наверно, затлелась одежда. Зося ощупью добралась до окна, толкнула его. Оно широко распахнулось, и сильный сквозняк подхватил клубы дыма.

Стало, светлее. Зося остолбенела: яркий огонек змеился по кофте лежавшей на полу Калиновской.

На минуту Зося растерялась. Что делать? Где тут найти воду? Как помочь?

К счастью, ей вспомнился рассказ из книги Игнася. Она сорвала с кровати какое-то одеяло и накинула на горящую кофту. Крепко прижимала руками, глуша огоньки. Совсем не замечала, что стоит коленями на трухлявых, гнилых досках, которые не горят, но тлеют горячим жаром, не чувствовала ожогов на руках. Затем схватила стоявшее в углу ведро и выплеснула воду на пол. Зашипело. Густые клубы дыма и пара взметнулись в воздух и вновь опали. В комнате стало почти светло. В эту минуту на лестнице послышались шаги.

— Ой-ой! Пожар! — закричала жена дворника.

За нею бежал еще кто-то. Услышав голоса, почувствовав, что она уже не одна, что опасность пожара миновала, Зося потеряла сознание. Она почти не чувствовала, как ее подняли с полу. Словно сквозь туман видела, как дворничиха и прислуга с первого этажа несут на кровать парализованную старушку, как они возятся в комнате, как льют еще воду на пол.

— Бедняжка ты моя, ведь у тебя руки обожжены. И как только, Иоася, она не побоялась броситься в огонь!

— Тут был дым, — тихонько сказала Зося.

— И дым, и огонь, и все! Сгорела бы совсем старушонка, если бы не ты! А так только и всего, что перепугалась… Ну как, пани Калиновская, болит у вас что-нибудь?

— Нет… Только дым так меня одурманил… Дверца не закрывается, давно говорю: починить надо. Да где там! Все ушли, угли высыпались…

— Надо было кричать!

— Ох, кричать, кричать… Неужто я не кричала? Да разве меня кто услышит? Слезла я с кровати, на руках доползла до печки… А там уж ни-ни… Сгорела бы, как пить дать…

Иоася осматривала руки Зоси.

— Здорово обожжены… Очень больно?

Но Зося почти не чувствовала боли. Не думала об этом.

— Ничего. Только как я теперь сготовлю обед?

Иоася погладила ее по голове.

— Да ты не беспокойся, я помогу тебе. А сейчас надо бежать в аптеку, аптекарь даст тебе что-нибудь для рук.

Старушка заворочалась на кровати.

— Панна Иоася!

Девушка нагнулась к ней. Старушка достала из-под подушки злотый.

— Скажите, панна Иоася, аптекарю, чтобы он дал хорошее лекарство, самое лучшее, какое только у него есть!

Зося, потупив глаза, слушала благословения и слова благодарности. Она очень обрадовалась, когда можно было, наконец, уйти. Руки теперь сильно болели, спереди на платье была выжжена большая дыра.

— Ничего, это можно будет заштопать, — утешала ее Иоася. — Молодец ты, девочка!

То же сказал и аптекарь, смазывая ожоги льняным маслом с известковой водой. А Иоася болтала без умолку. По дороге в аптеку и обратно она успела рассказать историю о пожаре хозяйке прачечной, пекарю, зеленщице, мальчишке из парикмахерской и, пожалуй, еще человекам десяти. Зося шла все быстрее. Ей было неловко, что все на нее смотрят и удивляются, как будто вновь знакомятся с нею, с Зоськой Сельской, которая ведь родилась в этом же доме, на этой же улице, и которую все знали тут с пеленок.

Когда она очутилась, наконец, у себя на дворе, навстречу ей выбежал Адась, взволнованный, с красными пятнами на щеках.

— Как это было, Зося? Ты не сгорела? А огонь был большой? Юзек говорит, доходил под самую крышу… А почему руки у тебя завязаны?

— Зося обожглась, — сказала Иоася. — Теперь, Адась ты должен хорошо себя вести и не надоедать ей.

— Я буду чистить картошку.

— Ну, вот и пойдем, — засмеялась Иоася, — вместе будем чистить.

Глава IV

КУСТ СИРЕНИ

А ниже — лесная детва — шиповник в объятьях калины.

Черная ежевика прижалась устами к малине…

Зося положила книгу на колени.

— Подумай, Анка, как там было красиво… Хотелось бы мне когда-нибудь побывать в лесу…

Анка притворилась, что не слышит. Продолжала чинить свое единственное платье. Что собственно могла она ответить сестре? Да, конечно, где-то, может быть даже не так далеко, есть такие леса, о каких писал Мицкевич. Леса, где шумят высокие деревья, леса, полные веселого щебета птиц, зеленые, благоухающие, чудесные.

Но никто из них четверых никогда не видел такого леса; может быть, разве Игнасю случалось когда-нибудь заехать на велосипеде так далеко. Ей, Анке, лес был знаком только по книгам. И ей понятна была тоска, звучавшая в голосе Зоси. Впрочем, мать тоже часто рассказывала им о лесе. Ведь до того, как она приехала в город и вышла замуж, она жила в деревне. Она никогда не забывала деревню. Приходила с фабрики усталая, кашляя от хлопковой пыли, но по первой же просьбе Адася начинала рассказывать, как жила в своих родных Заенчниках, на высоком берегу Буга. Невесела была, вероятно, эта жизнь сиротки, служившей у чужих людей, а все же мать вспоминала это время с волнением. Адась и Зося прекрасно знали, как выглядит Буг, как летают над ним белые чайки, как ребята собирают чернику в больших лесах, как на тропинке в еловой чаще можно встретить рыжую лису.

— Если нам когда-нибудь будет житься лучше, непременно поедем в деревню, — всегда говорила мать.

Но никогда, даже при жизни отца, им не жилось так хорошо, чтобы можно было позволить себе куда-нибудь съездить.

— Анка, ты не слушаешь?

Голос сестры вывел Анку из задумчивости.

— Слушаю, слушаю, Зося… Я только так, задумалась…

— О чем?

— Да вот о лесе… и вообще…

— Знаешь, если б у нас был хоть садик — такой, как на Слизкой улице, куда пани Тобяк ходит стирать.

Зося подошла к окну и посмотрела во двор. Унылый, серый двор городского каменного дома. Единственной зеленью был тут куст сирени, жавшийся к стене своими тоненькими ветками. Нет, здесь не было красиво, нет!

Где изумрудная дичина с гречей белоснежной,

Где дятлина пылает румянцем, как у девушки, нежным…—

продекламировала Зося запомнившиеся стихи из «Пана Тадеуша»[1]. Не все слова были ей понятны — она не знала, что это за «дичина», что за «дятлина», но, наверно, это что-то необыкновенно прекрасное. Такие цветы, как в витрине цветочного магазина в центре города.

Игнась поднял голову от тетрадки. Обычно, когда он готовил уроки, он совсем не слышал, что делается вокруг, хоть из пушек пали. Но сейчас сквозь сложные расчеты мудреных задач до него дошел полный тоски голос Зоси.

— Ой, ой, как расчувствовалась! Можно ведь в будущем году похлопотать, чтобы тебя взяли в школьный лагерь, — вот и увидишь лес и все там… А дятлина, если хочешь знать, — это самый обыкновенный клевер.

— Да, легко тебе говорить: обыкновенный клевер! А много ли у нас на дворе этого обыкновенного клевера? А в лагерь Маня вот уже третий год пытается попасть, да ничего не выходит.

Зося готова была заплакать. Она и сама не знала отчего, но именно сегодня, читая «Пана Тадеуша», сильнее, чем когда-либо, почувствовала свою обиду, обиду городского ребенка, отгороженного серыми стенами каменных домов от чудес природы.

— Если бы хоть эта сирень цвела как следует!

— А тебе бы хотелось, чтоб она цвела сейчас, в октябре?

— Нет, но весной…

— А, весной… И так удивительно, что она еще не засохла, — заметила Анка.

В самом деле, нелегко жилось тут несчастному кусту сирени. Малыши вечно карабкались на его тонкий, слабый ствол; каждый проходивший щипал его; земля вокруг него была утоптана, тверда, как камень. Нередко брошенная кем-нибудь, тряпка повисала на кусте, ломая ветки и заслоняя от них даже то ничтожное количество солнечного света, которое доходило сюда.

— А я знаю! — вдруг торжествующе объявила Зося.

— Что ты знаешь?

— Я сделаю так, чтоб весною наш куст сирени зацвел, как все другие.

— Ты так сделаешь? — удивился Адась, широко раскрывая голубые глаза.

— Сделаю. А ты мне поможешь. Правда, Адась?

— Помогу, — ответил серьезно малыш, не понимая собственно, чем он может помочь. Может быть, Зося придумала какое-нибудь волшебство?

Но волшебного тут не было ничего. На следующий же день, убрав комнату, Зося взяла братишку за руку и отправилась с ним на квартиру к дворнику.

— Здравствуйте! — сказала она, вежливо поклонившись.

Дворник был не особенно любезный, постоянно кричал на детей.

— Ну, что там?

Зося объяснила ему. Сказала, что хочет заняться кустом сирени, окопать его, сделать все как надо. И очень просит одолжить лопату и грабли.

Дворник недовольно заворчал, однако пошел в сарайчик и дал Зосе инструменты.

— Только смотри верни в порядке, а то плохо будет!

Ну конечно, она вернет, вернет, ничего не испортит! Закинув на плечо лопату и железные грабли, Зося отправилась в угол, двора.

Куст сирени вблизи имел еще более жалкий вид, чем издали. Печально свисали изломанные сухие ветки. Рыжий пучок семян, оставшийся после единственной кисти цветов, которой удалось распуститься весною, торчал кверху. Тонкий ствол был кривой, на нем виднелись следы чьего-то перочинного ножика.

— Ну, что же мы будем делать? — допытывался Адась.

— Прежде всего надо вскопать землю. Видишь, твердая, как камень!

— А я буду сгребать мусор!

— Ладно, только смотри не поколись граблями.

Адась взглянул на сестру.

— Я ведь вовсе не такой уже маленький, я только так выгляжу, — сказал он, выпячивая губы, и с важным видом принялся сгребать сор.

Чего только там не было: черепки от разбитого горшка, и ржавая проволока, и обломки кирпича, и тряпки, и бумага! Заброшенная сирень росла словно посреди настоящей мусорной ямы.

Зося принялась копать. Изо всех сил нажимала она ногой на лопату. С неприятным скрежетом, с трудом входило острие в плотно утоптанную глинистую почву. Зося изрядно вспотела, пока вокруг куста образовалось, наконец, небольшое кольцо вскопанной земли. Адась граблями еще больше разрыхлял ее.

Моросил мелкий дождик, и на дворе, когда они пришли, было совсем пусто. Вскоре, однако, вокруг них собралась целая куча ребят со всего дома.

Мальчики сначала подтрунивали над Зосей: вот, мол, какая садовница нашлась! Но потом все очень живо заинтересовались вопросом, как спасти сирень.

— Надо полить ее навозной жижей, будет лучше расти, — с видом знатока заявил сын слесаря Владек.

— Хотел бы я знать, где мы возьмем этого навозу, — с гримасой заметил худощавый Манек.

Но Владек уже схватил ржавую дырявую кастрюлю, торчавшую из мусорной ямы, и выбежал за ворота.

— Знаю! К Мошеку-молочнику пошел!

— Много он принесет в дырявой кастрюле!..

Однако Владек сумел устроиться. Он заткнул дыру тряпкой и скоро вернулся, с торжествующим видом неся навоз.

— Достал! Если надо будет еще, он даст мне еще! У него ведь четыре коровы!

— Фу, как воняет! — скривилась с отвращением портнихина Стефця, которую все называли Стефуня-лялюня.

— Ничего! Зато как будет пахнуть сирень!

Владек тщательно полил навозом куст и недавно отточенным перочинным ножиком подрезал поломанные ветки. Дворников Генек вбил в землю кол и привязал к нему веревочкой кривой ствол. В общем все, даже те, кто до сих пор больше всего портил куст, начали вдруг о нем горячо заботиться.

— На зиму хорошо бы укутать соломой!

— Глупый! Это розы укутывают, а не сирень.

— А сирень разве не замерзнет?

— Видишь, до сих пор не замерзла. Значит, и не замерзнет.

— Может быть… — Манек не совсем еще был убежден.

— Вот и готово! — радовалась Зося. Ей казалось, что сирень сразу приняла другой вид.

— Готово! — насмешливо поддакнул Рудек из подвала. — Можно начинать ломать!

Владек вышел на середину круга, образовавшегося около куста.

— Ребята и вообще все! — начал он торжественно. — Как хотите, но я заявляю вам: если кто из вас тут потопчет землю или хотя бы одну веточку отломает — ну, тогда он будет иметь дело со мной!

— Ишь ты какой нашелся! — вызывающе буркнул Рудек, но Владек не обратил на него никакого внимания.

— Почему бы нам не иметь сирени? Весной она будет цвести, и будет красиво во дворе. Разве неправда?

— Конечно, конечно! — горячо поддержала Зося, а за нею и другие девочки.

— Владек! Пойдешь ты домой? Дождь льет!

Это слесарева жена, высунувшись из окна, сердито звала сына. В самом деле, дождь разошелся вовсю. А они, занятые сиренью, этого даже не заметили! Кучка ребят быстро разбрелась и рассосалась по подъездам.

— А завтра утром, когда я встану, сирень уже будет цвести? — лепетал Адась, торопливо семеня за Зосей.

— Нет, глупенький! Цвести она будет только весной! Будет еще ноябрь, потом зима, а потом только весна, много, много еще пройдет воскресений!

— А тогда уже наверно зацветет?

— Наверно! — подтвердила Зося, крепко обнимая братишку, счастливая тем, что весною на их унылом дворе зацветет лиловая сирень.

Глава V

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

В то время, когда Игнась сидит в школе, Зося убирает и готовит, а Анка работает на фабрике, Адась играет во дворе. Каждый день он осматривает куст сирени: а вдруг, вопреки уверениям Зоси, сирень надумает и начнет цвести уже сейчас? Хотя, правда, утренние заморозки становятся все сильнее и, как говорит пани Тобяк, «того и гляди пойдет снег».

Все идет благополучно, как вдруг однажды происходит несчастный случай.

Давным-давно Адася манит улица. Не то чтобы пойти куда-нибудь с Зосей или с Анкой. Это не фокус! Так он ведь часто ходит. А вот одному. Совсем одному. Как старшие мальчики, и даже не старшие — например, хотя бы Эдек, он совсем не старше его, а уже, говорят, цепляется за трамваи. Только он, Адась, всегда был, как смеялись мальчики, «маменькиным сынком». В семье он самый младший, болезненный, и мама всегда страшно за него боялась. А теперь сестры. Потому-то он и не такой, как его ровесники, как будто меньше их.

А интересно на улице! Едут телеги, иногда промчится автомобиль, а там, за углом, ползет трамвай, словно большой жужжащий жук.

Манит темная арка ворот. Адась знает, что поступает дурно, что Зося сто раз просила его: «Смотри, Адась, не выходи на улицу!» Но он не может удержаться.

«Только на одну малюсенькую минуточку!» — думает он и с опаской поглядывает на окно, на то самое высокое, там, на чердаке. А вдруг Зося как раз в это время смотрит, что он делает!

Но в окне не видно светлой головки сестры. Адась стряхивает с ладоней песок и выходит.

На улице шумно: как раз базарный день, и с городской площади едет много крестьянских телег.

Адась стоит и смотрит по сторонам. Лошади у телег разные — гнедые, серые, каштановые. Сам того не замечая, мальчик сходит на мостовую.

— Эй, малыш, берегись! — раздается вдруг окрик над самой его головой.

Адась быстро отскакивает. И прямо под велосипед, ехавший позади него. Никто не виноват — ни велосипедист, который так крепко нажал на тормоз, что колеса заскрипели по камням мостовой, ни возница, который сразу резко свернул в сторону. Но дело от этого не меняется. Адась лежит на мостовой и совершенно не сознает, что с ним творится. Словно в тумане, он чувствует, будто его как-то странно укачивает, чувствует сильную боль. Кто-то кричит около него, кто-то громко говорит что-то, но слова не доходят до его сознания.

Из полуобморока его выводит еще более мучительная боль. Над ним склонился какой-то высокий господин и ощупывает ногу.

— Тише, Адась, тише, — говорит Зося, крепко обнимая его.

Адась чувствует на лице мокрые капельки. Но это не дождь. Это Зося плачет. Адась осматривается вокруг. Это уже не улица и не их комнатка. Сквозь большие матовые стекла падает слабый свет солнца.

Женщины в белых халатах снуют по большой комнате.

— Я не хочу сюда! — кричит Адась.

— Тише, тише, это больница! — шепчет Зося, испуганно глядя на доктора. Ее совсем не хотели сюда впустить, хотя добрые санитары «Скорой помощи», приехавшие за Адасем, разрешили ей доехать с братишкой до самой больницы.

В самом деле, доктор смотрит на нее и говорит:

— А теперь иди домой. Малышу придется сращивать ногу. Она сломана. Ушибы на голове — это пустяки, заживут через несколько дней. Ступай домой и скажи отцу, чтобы пришел сюда.

У Зоси дрожат губы.

— У нас нет папы…

Доктор растерянно поглаживает небольшую, подстриженную клином бородку.

— Гм… гм… Ну, ладно… Тогда пусть придет мать.

Едва успевшие высохнуть глаза Зоси опять наполняются слезами.

— И мамы у нас тоже нет…

Доктор еще больше теряется. Он не знает, что сказать.

— Может быть, Анке прийти? Анка — это наша сестра, старшая, — поясняет Зося.

Доктор заметно обрадован.

— Ну, конечно, конечно, пусть придет. А ты беги домой. С этим молодцом здесь ничего плохого не случится.

Зося робко выходит. В коридоре она слышит отчаянный крик Адася:

— Не хочу! Не хочу! Зося! Зося!

Она убегает из больницы, а вдогонку ей все несется этот отчаянный крик. Что теперь будет? Эта сломанная нога… Анка уже, наверно, дома, ей уже сказали…

Да, Анка уже знает. Вечером она идет в больницу. Возвращается мрачная как ночь. Плохо дело с ногой Адася. Кто знает, может быть он уже навсегда останется хромым.

И долго в ту ночь никто не спит в комнатке на чердаке.

Тяжело Анке на следующий день идти на фабрику. Так хотелось бы пойти к братишке. Но нельзя. Больных можно навещать только два раза в неделю, в послеобеденные часы.

Быстро вертятся шпули, быстро навиваются нити, быстро приходится бегать Анке вдоль прядильной машины, чтобы связывать обрывающиеся нитки. И так изо дня в день, изо дня в день.

И ни на минутку Анка не может за работой перестать думать о братишке.

Адась лежит и лежит в больнице. Нога срастается плохо.

Мальчик возвращается домой исхудалый, слабый. Прихрамывает.

— Это пройдет, — говорит врач. — Нужен только массаж и электризация.

Анка в полном отчаянии. За время болезни Адася они задолжали в лавке, заняли денег у булочницы, в доме нет ни гроша. Значит, Адась останется хромым на всю жизнь.

Все неприятности, все огорчения, пережитые раньше, вдруг бледнеют и стираются в памяти Анки. Все это были пустяки, мелочи, не стоившие внимания.

Она забывает о первых днях работы на фабрике, когда она возвращалась домой измученная и такая усталая, что от усталости не могла заснуть, а от беспрестанного стука машины у нее нестерпимо болела голова. Забывает о волнениях, пережитых, когда Зося обожгла руки. Что значит все это в сравнении с тем, что Адась, мамин любимец, никогда уже не будет таким, как другие дети, никогда уже не сможет бегать, а злые мальчишки будут смеяться над ним!

Анка бледнеет, худеет. Под глазами появляются красные пятна от частых слез, которые она тайком проливает по ночам, пряча лицо в подушку, чтобы не видели младшие.

— Что-то неладно с тобой, Анка, — говорит работающая с ней по соседству шпульница Кор.

Анка опускает руки. Ввалившимися глазами смотрит на товарку.

— Братишка…

Слова застревают у нее в горле. Но добрые глаза Кор смотрят на нее так сочувственно, что смущение быстро проходит. Торопливо, в промежутках между связыванием нитей, Анка рассказывает ей все. Об отце, о матери, о сестре, о братьях там, в комнате на чердаке. Кор слушает.

— А это, знаешь, нехорошо, что ты никогда ничего не говорила, — наконец, замечает она.

— Зачем? — грустно спрашивает Анка и снова бежит вдоль станка, ловит нити, торопливо связывает их дрожащими пальцами. Надо быть очень внимательной, нельзя же, чтобы вычли сейчас, когда так тяжело, когда каждый грош на счету еще больше, чем всегда.

Товарка больше ничего не говорит. Она, как и Анка, занята работой.

Но через два дня кто-то стучится в дверь их комнатки. Анка открывает.

Это Кор и Ковальская, та, что работает за ткацким станком.

— Это мы собрали между собой — шпульницы, станочницы и укладчицы. Все женщины фабрики. Это тебе на эти самые массажи.

Анка стоит как каменная. Непонимающими глазами смотрит она на женщин, словно видит их первый раз в жизни. А ведь это те самые, рядом с которыми она каждый день стоит на фабрике. Та же Кор, с проседью на висках, и та же веселая, худая Ковальская.

— Ну что же ты стоишь? Сосчитай и бери!

Руки у Анки как деревянные. Они никак не могут протянуться за деньгами. Видя это, Кор кладет их, наконец, на стол. Мелкие истертые монеты, полузлотки, злотые — деньги, заработанные тяжким трудом на фабрике, выпряденные из шпуль хлопка, оттиснутые тяжелой рамой станков, набухшие жаром красильной, пропитанные хлопковой пылью, часто добытые ценой болезни и увечья.

— Как же так… Как же так… — беззвучно повторяет Анка, но Кор энергично машет рукой.

— Ну не стой же ты, милая моя, как столб! Несчастья с людьми случаются, так как же не помочь друг дружке? Да еще на фабрике на одной работе стоим, все с тем же хлопком. Что ж бы это было?

Губы Анки беззвучно шевелятся.

— Да не устраивай ты церемоний! Дело обычное — друг дружке помогать! А если с кем другим случится что-нибудь, так и ты, когда придет лучшее время, поможешь! Это ж не краденое, это ж не милостыня. От доброго сердца даем. Делимся по-братски. Хоть, правда, мы бабы, так надо бы как-то иначе сказать.

У Анки дрожат руки. Она не знает, что делать. Грубый голос работницы звучит в эту минуту, как голос матери:

— Ведь все-таки человек-то человеку не волк.

Анка кладет руку на деньги. Ведь это здоровье Адася, здоровая нога, конец несчастью.

— Как мне…

— Да не благодари ты, не благодари, не за что! Нынче мы тебе, завтра ты нам поможешь. Обычное дело!

Они уходят. Анка долго стоит за столом. Вот и нет больше заботы! И она вдруг начинает иначе, чем прежде, смотреть на своих товарок по фабрике. Они спасли ее в несчастье. О ней, чужой, позаботились все — и шпульницы, и станочницы, и даже те, из упаковочной, с которыми она никогда и не встречалась. Они поняли ее горе, как сестры. Помогли. И Анке показалось теперь, что она живет в большой семье. Все женщины, которые работают там, в грохоте машин, в хлопковой пыли, — все это ее сестры. Да и тут, в доме, есть много хороших, близких людей.

И ей стало радостно, что у нее так много родных сердец, так много дружеских рук, такая огромная семья людей труда. Иногда, усталые, раздраженные, они могли даже задеть, даже обидеть. Но когда с кем-нибудь случится несчастье, сразу видно становится, сколько доброты и тепла кроется в каждом из них. Оказывалось, что люди — братья. Все люди труда.

Глава VI

ХАИМОК

Адась понемножку выздоравливает. Сначала он ходит на костылях, потом — опираясь на палку, и, наконец, может сам выйти во двор.

— Смотри только, Адась, поосторожнее, смотри, осторожнее! — просят его Анка и Зося.

— Да я же осторожно, — широко разводит Адась ручками, — я же всегда осторожно. Это тот был неосторожный, тот, который ехал на велосипеде.

И опять, как прежде, Адась играет во дворе. Только теперь ворота не манят его. Слишком печально кончилось его самостоятельное знакомство с улицей.

Двор, или, как называют его дети, «сад», — самое главное место для всех детей дома. В других домах бывают настоящие сады, бывают на улицах скверики, в которых можно играть. Отсюда до парка далеко, улица грязная, скучная. А в доме уйма ребят. По деревянным галереям, которые тянутся вдоль всех этажей, неустанно гудят детские шаги. Дома матери раздражаются:

— Не путайся под ногами!

— Не морочь мне голову!

— Шел бы ты, наконец, во двор!

Матери устали от тяжелой работы, измучены вечной нуждой, неотвязной думой о том, как свести концы с концами, будет ли завтра что положить в горшок. Тут нетрудно и подзатыльник схватить, если подвернешься не во-время на глаза. И потому лучше всего, если дома делать нечего, выбежать во двор. Здесь встречаются все дети со всех этажей обоих подъездов. Точнее — не все: Хаимок, сын сапожника, только из окошка смотрит на веселые игры детей.

На дворе есть песок, в котором возятся самые маленькие. Его много осталось после постройки каретника, задняя стена которого выходит на их двор. Там много места, есть где побегать, поскакать, поиграть. Дворников Генек умеет взбираться на крышу каретника и прыгать оттуда, другие не решаются. Они слишком малы, трусят. Генек — самый старший, то есть не самый старшин из всех детей в доме, но старший из тех, которые играют во дворе. Потому что мальчики постарше, как, например, Игнась, двора не признают.

— Это для малышей, — говорят они, отправляясь на незастроенные пустыри, далеко за парк.

Малыши очень довольны этим. Гораздо лучше играть без больших мальчиков. Те дразнятся, и начинаются драки.

С тех пор как Адась после болезни стал играть во дворе, Зося все время подбегает к окну посмотреть вниз, как он там. И Анка, хоть она и устала, часто после возвращения с фабрики сходит вниз и смотрит, не слишком ли утомляется Адась, не слишком ли напрягает едва зажившую ногу.

И тогда она видит в окне сапожника бледное личико Хаимка и его большие черные глаза, с тоской устремленные на играющих детей. Хаимок смотрит, как они бегают. Шевелит губами, когда Генек начинает считалочку: «Энтлички, пентлички, червонные столички, на кого попадет — тот искать пойдет».

— А почему Хаимок не играет с вами? — спрашивает Анка, когда запыхавшийся братишка подбегает к ней.

— Знаешь, он больной, ему нельзя, — объясняет Адась.

Но через несколько дней, когда Анка возвращается с фабрики, она застает Хаимка во дворе. Дети играют, а он робко стоит у стены и смотрит на них широко раскрытыми глазами.

— Почему ты не играешь? — спрашивает Анка.

— Он не умеет бегать, — поспешно объясняет Стефця, но в это же время раздается голос Генека:

— Мы не хотим играть с жиденком.

Анка будто не слышит, что сказал Генек.

Она берет Хаимка за руку.

— Ты не умеешь быстро бегать?

— Я долго болел. Мне нельзя, — тихо отвечает Хаимок и низко опускает голову.

— Вот видите, Хаимок был болен, вот почему. Так же, как Адась, — ведь он тоже всего несколько дней бегает, как вы. Но ты, наверно, умеешь делать что-нибудь другое, правда, Хаимок?

Хаимок переступает с ноги на ногу, что-то обдумывая.

— Я знаю сказки… всякие… И разные истории тоже… Когда я лежал в больнице, мне сестра приносила много книг из библиотеки. Так я помню.

Дворников Генек уже не выпячивает презрительно губы. Он слушает. Слушают и другие, внимательно слушают, что говорит Хаимок. Анка сжимает в своей руке руку мальчика, как будто желая ободрить его.

— И можешь их рассказать?

Печальное личико Хаимка оживляется.

— Могу, могу. Я ведь дедушке всегда рассказываю, потому что он слепой и не может читать.

Круг ребят смыкается теснее. Теперь и Хаимок в этом кругу. Он уже не один.

— Про Али-Бабу знаешь? — спрашивают его.

— Про Али-Бабу тоже… А недавно я читал про диких гусей и как один мальчик летал с ними… — робко говорит Хаимок.

Детские глаза загораются любопытством. Здесь, на дворе, единственной книжкой был старый календарь. Но в самом интересном рассказе не хватало последней странички, и никак нельзя было узнать, чем он кончается. А этот Хаимок, подумайте, говорит, что читает много книжек!

Анка кладет руку на плечо мальчика. Это как будто придает ему храбрости. Он чувствует себя в безопасности.

— И еще… я могу сделать солнечные часы… Только это не сейчас… это в полдень надо делать, когда есть солнце.

— И можешь узнать, который час? Какие часы? — расспрашивают Генек и Сташек, те двое, которые раньше больше всех дразнили Хаимка.

— Увидите завтра, — говорит Анка, — а теперь играйте, не все же вам бегать. Можете играть в краски или в золотой шар…

Игр много. Анка уходит наверх. Хаимок остается с детьми. Сначала он — красная краска, потом он держит золотой шар. А потом задает детям смешные загадки. На дворе уже не так шумно, а игры все интереснее…

Адась возвращается домой довольный.

— Знаешь, он нам рассказывал про мальчика, которого карлик превратил в карлика. И знаешь, он нам рассказывал про диких гусей и про гусака, который улетел с ними, — знаешь, такой домашний гусь. Еще он нам рассказывал про таких ворон и еще рассказывал про лисиц, знаешь?

У Адася горят щеки, так все это было интересно.

— А завтра он нам сделает солнечные часы. И мы всегда будем знать, который час. И он сказал, что Генек всегда бил его, а он на него не сердится, и часы будут всех и Генека тоже.

Анка улыбается. Малыш в увлечении размахивает руками. Он ужасно взволнован. Даже Игнась поднял голову от книги и слушает.

Вечером, когда Адась уже спит, раздается стук в дверь. Это сапожник, отец Хаимка, принес сапоги Игнася. Он прибил к ним подметки.

— Сколько вам следует? — спрашивает Анка.

— Сколько следует? — Сапожник стоит на пороге и смотрит красными, воспаленными глазами на Анку. — Ничего не следует. И я хотел вас, панна Анка, поблагодарить за моего мальчика.

Анка краснеет.

— Почему же… Что же тут…

Сгорбленный сапожник покачивает головой.

— Я так огорчался, так огорчался! Он у меня больной, слабенький такой. И всегда ему хочется во двор, к детям. Так дети его дразнили. Этот Генек дворника бил его, и они не хотели с ним играть. Так он приходил домой и плакал, почему они не хотят с ним играть. А сегодня пришел такой веселый: он весь вечер играл с детьми.

— Так и должно быть, — говорит в смущении Анка.

— Должно быть, должно быть, — повторяет сапожник, — а не было. Только сегодня.

— И Хаимок любит играть, — прибавляет Анка.

— А почему ему не играть? Он хороший мальчик, послушный мальчик, а они его так дразнили…

Анка стоит и не знает, что еще сказать этому сгорбленному, печальному человеку.

— Спасибо вам, панна Анка, за моего мальчика. Теперь совсем по-другому будет, когда он может погулять по двору. А то раньше он все в комнате, а у нас тесно и кожей воняет. И он от этого кашлял все больше и больше. Так если вам, панна Анка, надо будет для себя или для брата подметки поставить, так я поставлю. Ведь и вам, панна Анка, тоже ведь нелегко, — говорит сапожник, оглядывая комнатку. — Так я уж пойду. И еще раз спасибо вам за моего мальчика.

— Не за что, — тихо говорит Анка.

— Ой-ой, — качает головой сапожник, — есть за что, и еще как! Это только так говорится: все люди — братья. А ребята всегда дразнили моего мальчика: «Жид, жид!» А вы, панна Анка, объяснили им, так теперь они с ним играют и видят, что он такой же, как все, и сказки знает, и играть умеет…

Сапожник ушел. Анка улыбнулась. Как хорошо, что маленький Хаимок не будет больше одиноко стоять у стены сарая, отверженный! Потому что ведь в самом деле все люди — братья.

«А кто сказал это же так недавно, до сапожника?» — подумала она. Слова о братстве людей прозвучали в ее ушах, как что-то очень знакомое. И только немного спустя она вспомнила свои недавние размышления, все передуманное в то время, когда она была в таком отчаянии, а люди спасли ее и когда благодаря их помощи Адась не остался калекой, а стал опять здоровым, веселым мальчиком.

Глава VII

БАБУШКА КАЛИНОВСКАЯ

— Что же это будет с Калиновской? — огорченно восклицает на лестнице пани Тобяк, держа, по своему обыкновению, руки под синим полосатым передником.

— А что случилось? — удивляется толстая булочница Матильда.

— Так вы ничего не знаете? Дочку-то отвезли в больницу, ребят забрали родственники куда-то на Долгую улицу, а старуха осталась одна как перст! Она ведь и с кровати-то встать не может. Как же она жить будет?

Матильда только тяжело вздыхает.

— Если бы у меня было время, я бы забежала к ней, прибрала б маленько, да где уж, еле-еле со своими делами управишься, как придешь с этой стирки…

Голоса соседок умолкают. Зося долго стоит на лестнице. Слова пани Тобяк звучат в ее ушах.

Да, в самом деле, ведь тогда, во время пожара, от которого у Зоси и сейчас еще розовые рубцы на руках, старушка на четвереньках подползла к печке. Целые дни она проводит в постели. Что же будет теперь?

Зося тихонько подходит к закрытой двери и стучится.

— Войдите, — отвечает знакомый голос.

Зося входит. Да, бабушка Калиновская лежит в постели. Из-под темного, завязанного под подбородком платочка выбиваются пряди седых волос. На старом одеяле лежат сморщенные маленькие руки.

— А, это ты, Зося! Подойди, подойди, детка! Что там у вас слышно?

Зося рассказывает ей про Анку, про Адася, про то, как хорошо учится Игнась, и в то же время осматривается вокруг. Грязно тут, уныло, совсем не так, как у них в комнатке. Их комнатка маленькая, но такая славная и чистенькая.

За печкой стоит ведро с углем, но в комнате, видно, давно не топлено. Ужасно холодно.

Калиновская слабо протестует, когда Зося принимается топить. Но потом лежит уже совсем тихо и смотрит, как Зося хлопочет у печки.

— Видишь ли, Маня моя заболела, и я лежу здесь одна-одинешенька…

— Я тут у вас приберу. Сразу станет лучше. На обед тоже надо что-нибудь сварить.

Так это началось. Вечером Зося рассказывает Анке про Калиновскую.

— Это хорошо, — говорит Анка. — Обед ты сможешь варить вместе с нашим, а потом относить ей. Меньше будет хлопот. Отдельно готовить — больше уйдет, а так она при нас прокормится.

Зося рада. На следующий день она забирает с собою Адася. На улице так холодно, что во дворе играть нельзя.

И вот — как странно! — оказывается, бабушка Калиновская тоже приехала из деревни, как мама.

— Милая ты моя, да ведь все сюда из деревни когда-то приехали искать лучшей доли, — объясняет ей Калиновская.

Адасю хочется спросить, нашла ли Калиновская лучшую долю. Но Зося во-время дергает его за рукав.

И еще оказывается, что бабушка Калиновская очень любит детей и что она знает много интересных сказок и веселится и смеется вместе с Адасем.

Старушка сидит, опершись на подушку, Адась — около нее на стуле.

— А ну-ка, Адась, скажи, что это такое: в лесу росло, листьями трясло, в село попало — заиграло?

Адась думает, думает. Наконец, торжествующе вскрикивает:

— Корова!

Калиновская тихонько смеется тоненьким смешком.

— Это корова-то в лесу росла?

— Дерево!

— Ну, дерево-то ведь не заиграло в селе!

Адась не может отгадать.

— Да контрабас же!

— Что за контрабас?

Старушка перестает смеяться.

— Правда, где ты мог видеть в городе контрабас? А в деревне на нем музыканты на свадьбах играют.

Так обыкновенно заканчиваются разговоры с Адасем.

Старушка Калиновская вздыхает. И Зося знает — она тоскует по деревне, так же как тосковала мама.

Но вот Калиновская устраивается поудобнее на постели и начинает другое. Зося всегда с нетерпением ждет этих рассказов. Старушка многое-многое помнит. Каждый год, каждый месяц, каждый день, прожитый за ее долгую жизнь, развертывается в рассказах старой женщины, как ниточка из клубка. И ниточка эта не одного цвета — то она тянется серая и печальная, то засверкает вдруг всеми цветами. И Зосе кажется странным, как это один человек мог пережить так много.

— Когда мы жили в другой квартире, на Слизкой улице… Погоди, сколько ж тому лет будет? Ого-го, немало лет… Была я тогда уж не очень молоденькой, но и стара еще тоже не была. Я тогда на ткацкой фабрике работала, у ткацкого станка…

— Как Анка, — робко замечает Зося.

— Анка — она же у прядильного, а не у ткацкого. Да и что теперь за работа! А тогда! За станком стояли мы с утра до вечера, а мастер был строгий, ой и строгий! Ни словечком перемолвиться, ни передохнуть не давал! И фабрика была совсем другая, не такой огромный домина, как потом понастроили. И работало не столько людей, как теперь, а работу все-таки легче было получить, чем нынче. Да, о чем это я хотела сказать?.. Ага… Муж мой тогда тоже работал, в прядильной работал, да.

И бабушка Калиновская начинает свой рассказ про это давнее время.

— И вот говорит мне раз мой Ян, муж мой, значит. Так, мол, и так, Малгося, — меня Малгожатой звать, — надо, говорит, снести кое-что в одно место. Я сразу догадалась, что это может быть. Потому что это было такое время, когда рабочие с царской властью воевали.

— А солдаты были? — спрашивает Адась. Он очень мало понимает из всех этих рассказов.

— Какие там солдаты! У царя были солдаты, а у них ничего не было, только что свои руки. А на фабрике, где мы с мужем работали, каждый рабочий так был зол на царскую власть, что ужас! И мой тоже делал там разные дела, только я не выспрашивала — знала, что тайное это.

А за ним уже следили, подсматривали, разнюхивали, надо было остерегаться. А тут как раз нужно было оружие перенести в одно место, покушение готовилось на одного самого подлого. Ну, я взяла и понесла.

Взяла это я тючок, иду себе помаленьку, будто так, ничего особенного. А по коже у меня так мурашки и бегают. От тяжести и от страха всю в пот бросает.

И все мне казалось, что кто на меня ни посмотрит, так сейчас уж и знает: ого, Калиновская оружие несет!

— И что? И что?

— Да ничего. На место как следует принесла и оставила. Теперь, когда я лежу вот в постели, ногой шевельнуть не могу, так мне странно даже, как подумаю, неужто это я та самая, что когда-то со Слизкой улицы через весь город с оружием шла!

Старушка задумывается на минуту.

— А еще когда-то… жил у нас парень, молодой такой, веселый…

Как самую интересную сказку, слушает Зося эти старинные истории, которые бабушке Калиновской кажутся совсем недавними и близкими.

Разноцветной мозаикой развертывается долгая жизнь. Свадьба в деревне. Молодая девушка, всю ночь танцующая до упаду. Гремящие станки ткацкой фабрики и склонившаяся над ними молодая женщина. И, наконец, эта унылая, запущенная комнатка и лежащая на кровати старушка с парализованными ногами. И все эти три женщины — все одна и та же Калиновская.

Зося смотрит на морщинистые, дрожащие руки, на изборожденное морщинами лицо. Каждая такая морщина — след, который жизнь, проходя, откладывала на некогда гладком лице молодой девушки. Трудная, тяжелая это была жизнь. Сначала спина сгибалась над глинистой пашней, в сенокос и жатву лился с лица пот. Потом — работа на фабрике. Та пора, когда ткачиха шла по улице, неся тяжелый сверток с оружием для борьбы с угнетателями. Троих детей выходила Калиновская, «вывела в люди», как говорила она. А теперь, когда она лежит беспомощная, больная, возле нее нет никого.

— Да, Маня всегда относилась ко мне лучше всех, а теперь, когда она в больнице, никто уж обо мне не позаботится. Сыновья уехали, поженились, один в Америке. Говорят, ему хорошо живется, но про старую мать он не вспомнит.

У Зоси слезы навертываются на глазах. Заботливо поправляет она одеяло на ногах старушки.

— А ты, милая девочка, и все вы хорошие, что о старушке позаботились. Нелегко, нелегко жить на свете человеку, когда он уже не может работать…

Зося не знает, что сказать. А как хотелось бы ей утешить старушку! Ее маленькое сердечко возмущается такой несправедливостью.

Ведь эта Калиновская так тяжело работала всю свою жизнь не для себя — для других, для этих детей, которых она «вывела в люди». Неужели за все это ей не полагается спокойный угол, лучший, чем эта тесная каморка, и уход, лучший, чем она имеет, потому что в сущности она не имеет никакого. Но Калиновская не умеет долго печалиться. Несмотря ни на что, в ней еще сохранилось много бодрости.

— Эх, — говорит она, махнув рукой, — нечего тоску наводить! Вот лучше я расскажу вам, как меня раз мальчишки в деревне напугали.

Адась поскорее бросает щепочки, с которыми он возился у печки, и подбегает к кровати. Из предыдущего рассказа он мало понял. А вот такие истории — это для него. Он прислоняется к кровати и слушает.

— Вышла это я раз вечерком, потому что услышала какой-то скрип во дворе, да и отец говорит: «Конюшня, наверно, не заперта, надо бы запереть…»

Калиновская все рассказывает и рассказывает. В комнате чисто и уютно. Весело потрескивает огонь в печи.

Глядя на лица сидящих подле нее детей, старушка забывает о своих горестях и заботах, и бремя многих лет как будто спадает с ее плеч.

Глава VIII

ПРОСТОЙ СИТЕЦ

Возвращаясь с фабрики, Анка остановилась перед витриной. В ярком свете лампочек пестрели за стеклом разноцветные материи. Были здесь и однотонные, и с цветочками, и в горошек, и в полоску, и со всевозможными узорами.

Рядом с Анкой остановились две девочки.

— Какая тебе больше всего нравится?

— Сама не знаю… Вот эта, в горошек, красивая… Вон та с красными маками, гляди.

— Ну, это же простой ситец, — с гримаской ответила другая.

Анка отошла. Но услышанные слова долго звучали у нее в ушах. И особенно четко вспомнились на следующий день, когда она прошла за высокую ограду фабрики и принялась за свою обычную работу.

«Простой ситец», — сказала та девочка и, вероятно, совершенно не имела понятия о том, что значит «простой ситец». Так же как не понимала этого и сама Анка, даже тогда, когда мать рассказывала ей, как там, на фабрике. Только собственными глазами надо было увидать, что такое этот ситец.

Анка была как-то в кино, и как раз шел фильм о неграх. Глядя на быстро мелькавшие на экране картины, Анка узнала, как растут на полях хлопковые кусты, как из созревших, бурых коробочек высыпается белая хлопковая вата, как собирают ее в большие корзины негры — мужчины, женщины и дети. Видно было, как там, должно быть жарко, — экран пылал солнечным блеском, на небе не было ни одного облачка. Под этим знойным небом, под палящими лучами солнца негры собирали хлопок, с их лиц струился пот. Потом они складывали хлопок в огромные тюки, и корабли увозили их далеко-далеко. В порту грузчики перегружали тяжелые тюки в поезда, и хлопок путешествовал дальше. Наконец, высоко нагруженные пятитонки подъезжали к воротам фабрики. Тут уж не нужно ни кино, ни экрана. Анка сама уже знала, что дальше происходит с хлопком.

Мягкую хлопчатобумажную вату торопливо трепали руки девушек, расчесывали хитроумные машины, и механические самопрялки, которые обслуживала Анка, вытягивали ее в длинную-длинную, так часто обрывающуюся нить. Нить наматывалась на жужжащие шпули, чтобы потом перейти в ткацкий цех. Там грохотали рамы станков, над которыми в течение восьми часов гнулись мужчины и женщины. Из ткацкой готовые куски материи шли в красильню, в комнату с цементным полом, где в котлах кипит краска и все застилает густой пар. Потом еще сушилка, потом упаковочная, и только после всего этого «простой ситец» отправлялся в магазины, где руки продавщиц раскладывали его в витрине, чтобы он привлекал глаза прохожих своими красками и блеском.

«Сколько же пришлось мне связать концов, чтоб напрялось нитей на одно ситцевое платье?» — думала Анка. Но она знала, что считать бесполезно — нитки обрывались так часто! А сколько раз приходилось ткачихе сгибаться над рамой ткацкого станка, сколько сырости вдыхать в красильной, сколько движений проделать в упаковочной, чтоб, наконец, с фабрики вышел готовый кусок ткани!

Анка на минуту выпрямила спину и окинула взглядом цех. В воздухе носилась белая хлопковая пыль. Мало помогали гудевшие у потолка слишком маленькие вентиляторы: пыль была сильнее их, не всасывалась полностью, не улетала вся. Все, даже волосы и лица работниц, было какое-то бледное и серое от этой пыли, раздражавшей глаза и оседавшей в легких.

«Съест тебя хлопок», — вспомнились Анке полные горечи слова одной из старых работниц. И в самом деле, все они выглядели так, как будто хлопок съедал их.

«В каждой ниточке есть моя работа, крохотная доля моей жизни, — подумала Анка, торопливо связывая оборвавшуюся нить. — Неправы были те девочки — за ситцем наработаешься не меньше, чем за шелком!»

За этими размышлениями восемь часов шли быстрее, чем обычно. Громко загудела фабричная сирена.

— Кончать работу! — громко произнес проходивший по цеху мастер, и, как от прикосновения волшебного жезла, сразу замолк стук и грохот машин. Странно звучала тишина в привыкших к непрерывному шуму ушах — она-то и казалась громкой.

Волна людей вылилась через большие ворота фабрики. Анка быстро свернула в сторону, хотя товарки и упрашивали ее немножко пройтись с ними. Да, им, может быть, и можно погулять, Анка же всегда спешит домой. Что там с детьми? Не случилось ли с ними чего-нибудь дурного? Никогда не могла она забыть тот момент, когда узнала про несчастье с Адасем.

Но дома все было в порядке. Игнась готовил уроки, Зося штопала чулки, Адась играл с приблудным котенком, который как-то приплелся за Зосей с улицы, да так и поселился в комнатке на чердаке.

— Кушай скорее! — сказал Адась. — Ты мне что-то обещала.

— Что обещала? — не могла припомнить Анка.

— Вчера ты мне обещала. Нет, не вчера, а когда был дождь и ты не хотела меня пускать во двор.

— А! Помню, помню.

— Вот видишь! Сама говорила: если обещают, надо исполнять.

— Ладно, ладно! Только какую же тебе сказку рассказать? — задумалась Анка, видя, как Адась с нетерпением топчется около ее стула.

— Какую хочешь. Только длинную-предлинную, как до конца улицы.

— Чинить горшки, кастрюли лудить! Паять, лудить, горшки чинить! — донеслось вдруг со двора.

— Аа… жестянщик! А в голубом котелке у нас дырка! — воскликнула Зося, подбегая к окну.

Через минуту по лестнице зашлепали тяжелые шаги. Жестянщик взял котелок и хотел выйти паять на лестницу. Но на улице было холодно, и Анка предложила ему остаться в комнате. Он присел на табурет у печки и принялся за работу. Адась забыл про сказку и с любопытством смотрел, как работает жестянщик.

— Заплатку поставим, и котелок будет, как новый, — сказал он.

— А проволока у вас зачем?

— А это чтоб горшки обтягивать. Когда глиняный горшок треснет, он уж никуда не годится. А я его обтяну проволокой — дольше нового продержится…

Адась посмотрел на дырявые, стоптанные сапоги лудильщика и задумался, можно ли сапоги тоже проволокой обтянуть. Лудильщик заметил взгляд мальчика.

— Что, на сапоги смотришь? Ну нет, сапог проволокой не обтянешь! А эти отслужили. Долгую дороженьку прошли.

— Вы издалека?

— Да, малец, издалека, — сказал слесарь, не проявляя, однако, охоты продолжать разговор. Запаял котелок, взял деньги и ушел.

Через минуту на соседнем дворе опять раздавалось его громкое:

— Лудить, паять, горшки, кастрюли чинить!

Адась снова вспомнил обещание сестры.

— Анка, а сказка?

Анка очень устала, и ей не хотелось сейчас говорить. Но надо же было занять как-нибудь настойчивого братишку.

— Ну, вот тебе сказка. Жил-был котелок. Сделали его на фабрике и послали в магазин. Стоял потом котелок на плите, варился в нем суп и картошка. Но вот сделалась в котелке дырка. Загрустил котелок, что его выбросят на помойку. А тут пришел жестянщик и починил котелок. И завтра Зося сварит в нем суп!

— Э… это вовсе не сказка! — возмутился Адась. — И это совсем не интересно!

— Не интересно? А вот если бы не жестянщик, так завтра не было бы супа. Зося, что ты хочешь завтра варить?

— Мучную похлебку… Нет, похлебка вчера была. Щи, что ли?

— Вот видишь! Щи, ты их так любишь! А если бы не жестянщик, не было бы щей!

Адасю это понравилось.

— А если бы не угольщик, не было бы угля! — сказал он.

— Угольщик только разносит уголь. А добывают его в шахтах шахтеры.

— А кто самый главный?

— Как это самый главный? — не поняла Анка.

— Ну, самый-самый главный из всех, ну, из всех работ.

— Все главное, — медленно сказала Анка.

И вдруг как-то совсем по-иному посмотрела на свою маленькую комнатку. Она прижала к себе братишку.

— Вот погляди: печник сделал печь, столяр — стулья, стол, комод, каменщик выложил стены из кирпичей, маляр выкрасил потолок и стены, рабочие на фабрике сделали лампу, в типографии напечатали книжку, по которой учится Игнась. Подумай только, сколько людей работало, чтобы мы могли вместе сидеть тут за столом!

— А я не работаю!

— Ну, ты еще маленький. Вот вырастешь, тоже будешь работать.

— А на твоей фабрике ты что делаешь?

— Я, знаешь, связываю нитки, когда оборвутся. А если бы не было ниток, не было бы тканей. А если б не было тканей, во что бы мы одевались?

Анка усмехнулась. Ей самой только сейчас пришло в голову, что и ее работа важна. Так же важна, как и всякая другая, как всякий труд, вложенный в предметы, которые нас окружают, которыми все пользуются, подчас не отдавая себе даже отчета в том, что в них частичка человеческой жизни, усилий, напряжения, труда.

Глава IX

ЁЛКА

Адась не знал, что такое неделя.

— Это от воскресенья до воскресенья, — объяснила ему Зося.

Но и это не очень-то помогло. Совсем как с сиренью. Каждый день Адась ждал, что вот завтра уже будет елка.

— Столько этих неделей проходит, а их все никак меньше не становится! — сердился он. — А можно устроить елку сейчас?

— Нет, нельзя, — ответила Анка и грустно задумалась.

В прошлом году у них была елка, и мать испекла даже пирог с повидлом. Но что будет теперь? Как ни экономно хозяйничала Зося, им с большим трудом едва хватало на самое необходимое. А маленькому братишке так страшно хотелось елки и всего, что он запомнил о ней с прошлого года! У Анки не хватало духу сказать ему, что от елки в этом году, вероятно, придется отказаться.

— Генек говорит, что у них будет елка до потолка. А Стефця делает в школе звезду, всю из золота. Она говорит, что повесит ее на самой верхушке. Только у нее не будет такой большой елки, она не хочет. Она говорит, что больше любит такие маленькие.

Анка ничего не ответила.

В субботу, когда она уходила на работу, обычно спавший еще в эту пору Адась проснулся и сел на кровати.

— Анка!

— Что? Спи, спи, еще рано!

— Анка! Ты мне больше не покупай конфет! Ладно?

Анка удивилась. Что случилось с маленьким лакомкой? Он всегда так ждал субботы, когда получал пакетик с мятными конфетами.

— А ты мне дай эти деньги, что на конфеты. Дашь, Анка?

— На что тебе деньги?

— Я сейчас не скажу. Это будет секрет. А ты дашь?

— Дам, дам, — успокоила она.

И вечером серебряная монетка в двадцать грошей очутилась в ручке Адася.

— И ты не скажешь, на что они тебе?

— Нет. Сейчас я скажу только Зосе. Без нее не выйдет. А потом ты тоже увидишь. Только это страшный секрет, так я сейчас не могу сказать.

Анка не спрашивала больше. А в понедельник Адась и Зося отправились в лавку.

Перед ними на прилавок выложили целую стопу разноцветной бумаги. Адась весь дрожал от волнения, дотрагиваясь до этих радужных чудес.

— Вот эту, эту! Посмотри, какая красивая!

— Сначала посмотри все, а потом выберем, — посоветовала ему Зося, видя, как братишка приходит в восторг от каждого листика и каждый готов купить.

— Красную непременно надо взять.

— А эту, зеленую?

— Нет, лучше, пожалуй, не брать. Слишком темная. Не будет видна на елке.

— А эту розовую?

— Ладно. И желтую и голубую.

— А вот эту еще. Это какая?

— Оранжевая. Ну и довольно. Да, еще белую!

— И еще какую?

— Больше у нас денег не хватит, Адась. Лист бумаги стоит три гроша, а у нас осталось всего два.

На эти два гроша лавочница добавила несколько золотых бумажных звездочек. Адась прыгал от радости.

— Ну, идем, идем скорее! Мы все сделаем, только Анке смотри ничего не говори. Это будет сюрприз!

Дома они сразу принялись за работу. То есть, вернее, за работу принялась Зося, Адась же своим неумеренным усердием только мешал ей.

— Почему ты так режешь?

— Так нужно. Это будет гирлянда.

— Красная? Так у нас ведь больше совсем не останется красного!

— Не вся будет красная! Посмотри, она будет из кусочков, каждый другого цвета.

— А ты их склеишь?

— Конечно, вот сейчас заварю клейстер.

— А что еще сделаем?

— Зонтики. Знаешь, они делаются из бумаги и палочек.

— Красивые?

— Очень красивые! Вот увидишь.

— А почему ты так режешь?

— Не приставай! Так нужно.

Адась на минуту успокаивается. Но долго не выдерживает.

— Перережешь! Ой, перережешь!

— Не перережу! А если будешь мне надоедать, так я совсем ничего не буду делать, вот и все.

— Ну, ну, не буду больше! А можно, я настрогаю палочек для зонтиков?

— Только не порежься. Их нужно делать вот так.

— Такие тоненькие?

— Это же не настоящие зонтики.

Они работали долго и усердно.

Перед приходом Анки все уложили в картонную коробку из-под ботинок Адася и спрятали под кровать.

— Ничего не скажу! Ничего не скажу! — напевал Адась, пока Анка ела свой запоздалый обед.

Зося незаметно толкнула братишку в бок.

— Что ты меня толкаешь? Я ведь ничего не говорю.

— А о чем тебе говорить? — спросила Анка.

— Ни о чем! Это сюрприз. Я ж тебе говорил, помнишь? Ну, и ты ничего не должна знать. Узнаешь потом, когда все уже будет готово! И я даже не скажу тебе, в какой это будет день!

Анка смеялась. Ужасно трудно было Адасю хранить эту свою тайну. Но она и не думала допытываться.

Труднее было с Игнасем. Вернувшись из школы, он стал искать молоток, который куда-то запропастился. Он хотел починить дверь. Она рассохлась, и через широкую щель внизу в комнату сильно дуло с лестницы.

Игнась нагнулся и заглянул под кровать.

— Туда нельзя! Не трогай там! — пронзительно вскрикнул Адась, подбегая к брату.

— Ты с ума сошел, что ли? Чего орешь?

— Туда нельзя! Там… секрет!

— Очень мне нужны твои секреты! — проворчал Игнась, отодвигая картонную коробку.

— Нельзя! Не трогай!

Но уже было поздно. Зашуршала гирлянда, перед глазами Игнася предстало разноцветное содержимое коробки.

— Это на елку! — разревелся Адась. — Это был сюрприз!

— Не плачь, Адась! — вмешалась Зося. — Игнась тоже нам поможет.

— Но ведь елки не будет, — сказал Игнась.

Адась даже побледнел.

— Как это не будет? И гирлянда уже есть, и зонтички, и корзиночка…

— А елки-то самой нету.

— А потом будет. Анка сказала.

Игнась стоял в раздумье.

— Ну как же, Зоха? Как мы это устроим?

— У Анки, может быть, найдется немного денег.

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Откуда? Мы еще за уголь должны.

Адась горько плакал. Как это? Должна была быть елка, и они так хорошо все обдумали, а тут вдруг ничего не выйдет.

— Да не реви! Может быть, что-нибудь придумаем!

— А что?

— Секрет! Я скажу тебе, когда все будет готово! — засмеялся Игнась, что-то соображая.

На следующий день после школы он пошел на базарную площадь. Там уже лежали кучами наваленные одна на другую душистые зеленые елочки. Мальчик прошел вдоль лавок, блестевших от выставленных в них елочных украшений, и свернул в густую аллейку, образовавшуюся между стоявшими на земле елками. Он быстро нашел пана Гжегожа, отца одного из своих товарищей.

— А ты что тут делаешь? Елку выбираешь? — спросил пан Гжегож, отесывая дощечку для елочной подставки.

— Да нет, где уж! Я хотел бы заработать…

— Заработать… Гм… пожалуй, что и можно. Да, да, каждому хотелось бы провести праздник не хуже других.

Пан Гжегож задумался.

— Купит кто-нибудь — ты мог бы снести. Да только вон те ребята прогонят: они тут с самого утра стоят, — проговорил он.

Игнась оглянулся. Несколько оборванных, продрогших мальчуганов топтались в грязи, переступая с ноги на ногу, чтоб согреться, и выжидая, не купит ли кто елку и не прикажет ли снести ее на дом.

— А чего им прогонять? Когда начнут покупать, хватит и им и мне…

— А сумел бы ты прилаживать подставки?

— Почему не суметь! Дома я все делаю.

— У меня, видишь ли, рука обморожена, так мне трудно. А Вицек болен, не может помочь. Вот я тебе и заплатил бы несколько грошей — много, конечно, не дам, на елках какой уж заработок? Ну и елочку, если захочешь, себе выберешь.

Игнась обрадовался. Это было лучше, чем относить на дом елки, как те мальчики. Они, наверно, хотели заработать на кусок хлеба. А он, как-никак, сыт; хорошо, что ему не придется отбивать у них заработок!

До праздника оставалась всего какая-нибудь неделя. Каждый день, сейчас же после обеда, Игнась бежал на площадь. Обтесывал подставки, вставлял в них елки, прилаживал. Иной раз удавалось и елочку снести, и тогда заработок увеличивался. Вечером он помогал торговкам убирать лари — за это ему тоже кое-что перепадало. Учение от этого несколько страдало, но Игнась утешал себя тем, что это же недолго продлится и он после праздников все наверстает.

Адасю он принес лист серебряной бумаги, который ему подарила одна из торговок, и Зося склеила большую звезду на верхушку.

— Как у Стефци! — радовался Адась.

А Игнась тихонько о чем-то совещался с Зосей тайком от Адася.

Анка удивлялась, что никто из детей ни слова не говорит ни о какой елке. Мысль об елке очень удручала ее, но что ж поделаешь! В прошлом году… ну да, в прошлом году все было иначе. Но теперь нужно себе прямо сказать, что в то время, когда у других зажгутся свечки на елке и семьи усядутся за праздничный стол, у них этот вечер ничем не будет отличаться от других вечеров.

Она удивлялась, что Адась больше не считает недель и дней, что Зося чем-то очень занята, а Игнася никогда нет дома… Но ей некогда было много об этом раздумывать. Она немного простудилась — легкое, поношенное пальтишко плохо защищало, от зимних холодов — и чувствовала себя плохо. Придя с работы, она большей частью сразу ложилась спать.

Накануне праздника все почему-то проснулись раньше обычного. Даже Адась был уже на ногах, когда она уходила.

— Сегодня я вернусь пораньше, — сказала она. — Мы работаем только до двенадцати. Потом надо будет помочь булочнице, она меня просила.

Дети многозначительно переглянулись. Но Анка не заметила этого. Быстро вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, уверенная, что Адась сейчас расплачется. А чем же она могла бы его утешить?

А в комнатке между тем закипела работа.

— Адась, ты поможешь мне убирать! Игнась, дай мне эти деньги, я куплю все, что надо. Ты сейчас уходишь?

— Да. Сегодня больше всего будет народу, еще можно будет кое-что заработать.

— И елку принесешь? — беспокоился Адась.

— Принесу, принесу! Я уже выбрал ее вчера и отставил в сторону.

Он нахлобучил шапку и помчался вниз так, что лестница загудела.

— Сейчас мы с тобой приберем, а потом я пойду в лавку.

— Со мной?

— Нет, сегодня везде, наверно, такая давка, что тебя совсем задавят. Я скоренько все куплю и принесу. А ты никуда не уходи.

— А я еще наклею звездочки на зонтики.

— Ладно. Клейстер там, в горшочке.

Все звездочки были уже давно наклеены, когда вернулась нагруженная Зося.

— Что ты купила? Что купила?

— Много всего. Вот сейчас разберем.

— Ой, ой, что это так пахнет?

— Селедки.

— Селедки будут?

— А как же! Налей воды в миску, надо их вымочить.

— А что еще будет?

— Жареная селедка, и капуста с грибами, и клецки с маком.

— А мак есть?

— Конечно. Всего понемножку, а будет настоящий праздник, как в прошлом году.

— А пани Калиновскую позовем?

— Нет. Ты разве не знаешь, что вернулся ее сын, тот, что был в Америке, и забрал ее к себе?

— Да? Так про это вы с Анкой вчера говорили? Как это было?

— Надо было слушать, вот и знал бы. А сейчас подай-ка мне вон тот горшочек, надо мак растереть.

— Чем?

— Скалкой.

Работа кипела… Часов в одиннадцать прибежал на минутку Игнась. На плече он нес маленькую, но густую зеленую елочку. Адась даже завизжал от радости.

— А вот вам и свечки. Десять штук! Когда приду, прикреплю проволочкой к веткам.

Свечки были витые, разноцветные.

— Знаешь, Зося, ведь у нас будет совсем настоящий праздник!

— Конечно, настоящий. А ты думал — нет? Возьми тряпку и вытри стол, вся клеенка грязная.

— Только бы Анка не пришла слишком рано!

— Не придет, не бойся. Я уже просила булочницу задержать ее подольше.

Весело потрескивал огонь в печи, клокотала капуста в котелке, вкусный запах грибов разносился по всей комнате, когда на лестнице послышались шаги.

— Это Анка.

Зося выбежала на лестницу.

— Анка, Анечка, мы тебя очень-очень просим — не ходи еще домой! Иди сразу прямо к Матильде!

— Ну, хорошо. Только я хотела отдохнуть немножко.

— Милая, дорогая, золотая, так ты там и отдохни! Сейчас нельзя! Пожалуйста, Анечка! Я тебя так прошу!

— А то весь сюрприз испортится! — запищал Адась.

И волей-неволей Анке пришлось повернуть.

«Что это может значить? — думала она. — Вероятно, Зося устроила какой-нибудь роскошный обед. Но из чего? Я ведь ей не оставляла денег больше, чем всегда…»

Она тоже устроила детям сюрприз — купила конфет и пряников, Хотя ее и мучила совесть, что потом не хватит денег, чтобы прожить будущую неделю. Но ведь все-таки праздник…

Уже темнело, когда Игнась постучался в дверь квартиры булочника, где Анка заканчивала уборку.

— Анка! Идем!

Булочница поблагодарила Анку и дала ей большую сдобную булку:

— Вот вам на праздник!

Анка, довольная, шла по лестнице, у Игнася был очень таинственный вид.

— Что вы там затеваете? — спросила его Анка.

— Да ничего.

— Как это ничего? Почему же вы не хотели меня впустить в комнату?

Игнась не ответил. Они были уже наверху. Дверь широко распахнулась — и Анка как вкопанная остановилась на пороге. На комоде стояла елка, красиво разукрашенная цветными гирляндами. Стол был выдвинут на середину комнаты. На блюде лежали две жареные селедки.

— Что это?

— Елка! Елка! — радостно подпрыгивая, кричал Адась. — Настоящая елка!

И правда, елка была настоящая. И настоящие подарки: шарфик для Анки, платочек для Зоси и чулки для Адася.

— Только Игнась ничего не получил! — огорчалась Зося.

А Игнась смеялся. Он зажег свечки на елке, и в маленькой комнатке на чердаке раздались звуки веселой песни.

Это был действительно самый веселый день в комнатке на чердаке, самый веселый из всех дней, прожитых детьми после смерти матери. Сейчас они как будто забыли о своем сиротстве, обо всех заботах и трудах. Потрескивали свечки, пряники хрустели на зубах, в печке пылал огонь, было так уютно и хорошо!

— У нас настоящий праздник! — сказал Адась, давая приблудному котенку кусок жареной селедки. — Пусть и он знает, что праздник!

Глава X

ТЕЛЕЖКА

Во втором этаже жил старик Ян, который торговал фруктами. Но сейчас Ян был болен, а его тележка стояла в запертом на железный засов сарайчике в конце двора. Генек, однако, сумел туда пробраться.

— Ребята, давайте играть!

Его сейчас же окружила куча ребят. Теперь, когда было холодно и шел снег, матери не выпускали малышей во двор, и там играли старшие ребята. Нередко они поднимали такой крик, что дворник выбегал с палкой из дворницкой и разгонял их, громко ругаясь. Они разбегались, как вспугнутые воробьи, но через минуту, как только высокая фигура дворника исчезала в сенях, игра возобновлялась.

— Идите сюда, я вам что-то покажу.

Ребята, а с ними Игнась с любопытством подошли. Что там еще придумал Генек?

— Поглядите!

Старая дверь сарайчика изрядно подгнила, и засов плохо держался в трухлявом дереве. Замок висел на нем, но достаточно было слегка потянуть, чтобы дверь открылась.

Осторожно оглядываясь, не видит ли дворник, мальчики один за другим пролезли в темный сарай.

— Только тише! Отец сейчас уйдет со двора, тогда, нам никто не будет мешать.

Они на цыпочках двигались в темноте. Интересно там было! По углам валялись целые груды всякой рухляди, у стены, прислоненные к ней, стояли разные инструменты, направо от двери торчали деревянные части старого столярного верстака, которым никто уже не пользовался, а напротив стояла тележка продавца фруктов.

— Тише! Отец выходит из дому!

Мальчуганы на минуту замерли на месте. Игнась видел сквозь щелку в дощатой стене, как дворник вышел из дворницкой и осмотрелся вокруг. Он, невидимому, удивился, что нигде не видно ребят, которые только что шумели у него под окном. Ему, однако, не пришло в голову заглянуть в сарайчик. Он постоял с минуту и направился к арке ворот, которые вели на улицу.

— Ну, теперь мы можем все осмотреть! — радостно закричал Генек.

— Слушай, Генек! Зачем твоему отцу это сверло? Я взял бы его себе… — проговорил Стефек, роясь в инструментах.

— Не трогай! Вот задал бы тебе отец, ой-ой! Он недавно только купил это сверло!

В сарае по углам висела паутина, все было покрыто толстым слоем пыли. Давно уж сюда никто не заглядывал.

— Ой-ой! Тут что-то шевелится! — крикнул пронзительно Франек, сын слесаря.

— Иди ты, глупый! Что тут может шевелиться?

— Пошевелилось что-то, пошевелилось!

— Это дышло от тележки, я наступил на него, — объяснил Игнась.

Все рассмеялись. Ведь на минуту всем в самом деле стало как-то жутковато. Очень уж необычно выглядел этот запыленный, полный всякой рухляди сарай.

— А что, если взять эту тележку?

— Зачем?

— Прокатимся по двору!

— Правильно! А ну-ка, Игнась, потяни за дышло!

Колеса тележки увязли в каком-то тряпье. Ребята с трудом сдвинули ее с места.

— Ну, теперь гоп через порог!

Порог был высокий. Тележка подпрыгнула от сильного толчка нескольких пар рук и очутилась на дворе.

— Тележка еще ничего! — осмотрел ее с видом знатока Франек. — Можно покататься!

— Садись!

Франек охотно вскочил. За ним еще двое.

— Айда, кати!

Мальчуганы со смехом тянули тележку. Все больше и больше находилось охотников покататься, все меньше и меньше желающих тянуть.

— Эй, хлопцы! Сядемте все! Надо разогнаться, оттолкнуться, потом она уж сама поедет.

Шестеро мальчуганов вскочили в тележку. От сильного толчка тележка покатилась вперед и уткнулась дышлом в стену сарая. Что-то затрещало.

— Сломалась!

— Ничего подобного! Ну, еще раз!

— Задаст вам Ян, если сломаете, — заметила Стефця, проходившая в это время через двор.

— А ты не вмешивайся! Это не для девчонок! — крикнул ей в ответ Манек.

Стефця пожала плечами и пошла своей дорогой, в лавочку за солью.

Ее замечание, однако, несколько охладило увлечение ребят.

— А что, если он вдруг выйдет?

— Э-э, не выйдет! Он ведь болен. У нас через стену слышно, как он кашляет.

— Кто едет? Садись! — командовал Генек. — Торопитесь, а то отец скоро вернется!

Опять затарахтели колеса по очищенному от снега двору, и опять дышло ударилось в стену дома.

— Хорошо, что не попало в стекло! — заметил Франек, так как дышло ударило чуть не у самого окошечка подвала.

— Только что-то в ней треснуло, — с беспокойством сказал Стефек.

— Э, ничего не заметно! Ну, айда!

На этот раз тележка свернула как-то в сторону, наклонилась, нагруженная кучей ребят; Генек перелетел через низенький борт неглубокой тележки, а с колеса свалился обод.

— Ой-ой, что теперь будет?

— Да ничего! Прокатимся еще раз, а потом запрем тележку назад в сарайчик, и что нам кто сделает?

— Дышло тоже треснуло.

— Подумают, что рассохлось.

— А Стефка выболтает.

— Не выболтает. Побоится.

— Ну, айда!

Хромая тележка тронулась с места, наклонившись набок.

— Стоп!

В эту минуту в дверях, ведущих во флигель, появилась худощавая фигура. Ребята замерли. Это был старик Ян, владелец тележки.

Первым опомнился Генек. Он спрыгнул с тележки и моментально очутился на улице. За ним Франек. Но остальные ребята, в том числе Игнась, стояли как в столбняке.

Старик, покашливая, медленно шел к ним. Из-под густых бровей глядели маленькие темные глаза. Седые клочья давно не бритой бороды торчали во все стороны.

Как будто не замечая мальчуганов, он наклонился и начал осматривать тележку.

— Колесо никуда не годится, и дышло треснуло…

Он обернулся и, приложив руку ко рту, хриплым голосом крикнул в темные двери сеней:

— Хеля! Хеля!

По лестнице застучали шаги. Из сеней выбежала маленькая восьмилетняя девочка, внучка фруктовщика. При виде безмолвной кучки ребят и разбитой тележки она остановилась в недоумении.

— Подойди-ка сюда, Хеля! — проговорил Ян и закашлял сильнее. — Подойди-ка и посмотри. Это наша тележка?

— Да, наша, — ответила с испугом девочка.

— Дедушка возит на ней фрукты, ходит по улице и выкрикивает, чтобы люди покупали яблоки и лимоны, и зарабатывает на тебя и на себя. Не так ли?

— Да… — нерешительно поддакнула Хеленка, не понимая, в чем дело.

— А теперь дедушке не на чем будет возить яблоки. Тележка разбита. А на починку у дедушки денег нет. И он не сможет продавать фрукты, чтобы купить тебе хлеба. И что же будет?

Маленькие губы Хеленки дрогнули.

— А чья тележка? Дедушкина. А они не спросили, можно или нельзя. Взяли, как свою, и испортили. Ради пустой забавы. А ты знаешь, Хеленка, кто так делает?

Девочка молчала.

— Так может поступить человек очень злой и нечестный. Взять чужую вещь и испортить! Пойдем домой.

Игнась стоял весь красный от стыда. Он готов был сквозь землю провалиться. Хоть бы кирпич упал с крыши и убил его, только бы не слышать этих спокойных, суровых слов старика. Если бы тот хоть кричал, ругался, как это часто, даже без достаточных причин, делал дворник. Но нет, старик не горячился, и тем хуже чувствовали себя мальчики. Они предпочли бы даже, чтоб он побил их. Это было бы лучше, чем его спокойные слова, которые больнее ударов.

Уже утихли на лестнице шаги старика и его внучки, а мальчики все еще стояли и смотрели на разбитую тележку.

— Все из-за Генека! — не выдержал Стефек.

Но никто ему не ответил. Ведь они все вместе вытаскивали тележку из сарая, и все катались на ней, а Генек вовсе не был ни старше, ни умнее всех, и они совсем не обязаны были непременно его слушаться.

— Ребята… — нерешительно начал Игнась.

— Ну, что?

— Как-нибудь надо это сделать…

— А как? Есть у тебя деньги?

— Надо поговорить… Отец Франека нам поможет, и дворнику тоже скажем, и другим…

— Да, чтобы всех нас выпороли как следует?

— Ну что ж, пускай и отлупят, — тихо проговорил Игнась. — Но так не может остаться.

Тихо проскользнули во двор Франек и Генек. Они тоже, хотя ничего не говорили, чувствовали, что лучше получить трепку, только бы исправить как-нибудь злополучную тележку.

Игнась медленно возвращался в свою комнатку.

«И что ж это нас дернуло?» — с горечью подумал он. А перед глазами у него все стояла худощавая фигура старика, глядящего без гнева и злобы на разбитую, испорченную тележку.

Глава XI

ЖИЛЕТКИ

Однажды рыжий Вицек, живший в учениках у портного Пентельки, из второго этажа, с важным видом спустился вниз и наклеил в подъезде записку. На записке огромными каракулями было написано:

ХТО ХОЧИТ ЗАРАБОТАТЬ ПУСТЬ ПРИХОДИТ ВО ВТОРОЙ ЕТАЖ КВАРТИРА 21.

Сразу перед объявлением собралась кучка ребят. Вицек отступил на шаг и созерцал издали свое произведение.

Ребята внимательно прочли, что там было написано. Что с ошибками — это неважно. Все знали, что Вицек — сирота и ему приходится самому зарабатывать на себя. Когда же ему было научиться правильно писать?

— Послушай, Вицек! А мы тоже могли бы?

— А почему нет? Написано ведь ясно: кто хочет заработать!

— Значит, и ребята тоже?

— Тоже.

— А что это будет за работа?

— Ступай наверх. Мастер тебе скажет.

— А девочки тоже или только мальчики?

— Девочки — еще лучше. А если мальчики хотят — тоже могут.

Больше от Вицека ничего не узнали. Он повернулся на пятках и с такой же важностью, как пришел, ушел обратно.

По комнатам, лестницам, коридорам зажужжало, как в улье.

— Ты видал объявление?

— Видал.

— Ну и что?

— Кто знает, какая там работа!

— Может быть, это Вицек вздумал подшутить над нами?

— Э, только ему и дела что шутки шутить! Мастер велел ему написать. Значит, работа есть.

— Надо бы сходить…

С этим все были согласны: надо сходить и узнать, в чем дело. Но никто как-то не мог решиться пойти первым. Ребята кучкой стояли перед дверью, из-за которой доносился стук швейной машины.

— Постучись…

— Ты постучись!..

— Да, ты первый прибежал, так первый и входи!

Наконец, Зося решилась. Она постучалась осторожно, с бьющимся сердцем.

— Войдите! — ответил портной Пентелька кашлянув. Он всегда так покашливал.

Дверь скрипнула. Зося вошла, а за нею в дверях толпились остальные: и Стефця, и Хеленка, и Генек, и Сташек, и другие.

— По поводу объявления? — спросил официальным тоном Пентелька, опять кашлянув.

Смущенная Зося робко кивнула головой.

— А шить умеешь?

Лица у собравшихся мальчуганов вытянулись. Речь, значит, идет о шитье! Ну, конечно, можно было сразу догадаться, какой заработок может дать портной.

— Умею, — тихо ответила Зося.

Конечно, она умела! Мало ли ей приходилось штопать и латать одежду Адася!

Тогда Пентелька стал объяснять ей. Он получил большой заказ на жилетки. Ведь Пентелька не шил целых костюмов и не принимал самостоятельно заказов. Он получал от больших фирм материал, для пошивки сотни, двух, трех сотен жилеток. Ничего другого, одни жилетки. В соседнем доме жил другой специалист — по брюкам, третий — по пиджакам. Так составлялся целый костюм. В большом магазине потом продавались эти костюмы, и никто из покупателей не знал, что жилетку шил в своей крошечной комнатушке Пентелька, брюки — Маеранек, а пиджак — чахоточный Ястшомб из подвального этажа.

Так вот теперь Пентелька получил заказ на жилетки. Надо было их сшить много-много. Приготовить много костюмов к весеннему сезону. А помощник у Пентельки был только один: рыжий Вицек. Пожалуй, не успеть. Поэтому он хочет, чтобы ребята помогли ему: пришивали бы пуговицы.

— Ничего больше, только пуговицы и пряжку сзади. А за одну жилетку каждый получит…

Пентелька поднял вверх палец, и все замерли в ожидании.

— …каждый получит грош.

Это было немного — грош. Но ведь все знали, что Пентелька за шитье целой жилетки получает пятнадцать грошей. Значит, на пуговицы, по справедливости, не приходилось больше.

— Только должно быть пришито крепко, хорошо, ровнехонько. Если кто пришьет плохо, больше не буду давать.

Зося согласилась. К вечеру у нее всегда оставалось немного времени. Несколько грошей пригодятся. А пуговицы можно пришить быстро.

— Только чтоб не выпачкать, не облить чем-нибудь, руки перед работой помыть, — поучал Пентелька, отсчитывая Зосе десяток жилеток, пуговицы, иглу и нитки.

Вслед за Зосей подошла нерешительно Хеленка.

— Гм… такая маленькая…

— Но я умею шить! — запротестовала Хеленка. — А дедушка болен, так надо бы заработать…

Пентелька покачал головой и дал Хеленке пять жилеток. Опять скрипнула дверь. Это входили другие дети.

— Эх, двум смертям не бывать, одной не миновать! — решился вдруг Сташек. — Давайте ваши жилетки! Вицек может шить, ну так и я попробую!

Зося быстро побежала наверх. Положила стопку жилеток на стол. Вдела нитку в иглу.

Это было не так легко, как ей казалось. Прежде всего надо было отметить место, где должны быть пуговицы. Надо было ровно положить жилетку и по готовым уже петелькам отмерить и отметить мелком, где должна прийтись пуговица. Потом пришивать. Материал был плотный, жесткий. Игла проходила с трудом, нитки рвались. Пуговиц надо было пришивать по шесть штук. За полчаса Зося заработала один грош — пришила пуговицы и пряжку сзади к одной жилетке.

Пальцы болели у нее от втыкания иглы в жесткий материал. Она с ужасом смотрела на стопку жилеток, лежавших на столе. Когда же она заработает десять грошей? Придется шить до самого вечера, а надо ведь еще заштопать чулки Адасю.

За дверью послышались шаги. Это шла Стефця.

— Ты много пришила? Одну? Я тоже одну. Знаешь, я, пожалуй, отдам их обратно. Целый день пришлось бы просидеть за десяток грошей. А эта глупая Хеленка плачет-заливается — не пришила еще даже к одной, пальцы себе исколола.

Игнась поднял голову от книги.

— А я вам что-то посоветую.

— А что?

— Так вы ничего не сделаете. Соберитесь все вместе. Устроим мастерскую. Увидите, как пойдет работа!

Девочки посмотрели на него с недоверием…

— Что же вы так глаза вытаращили? Говорю вам, созовите всех ваших жилетников, так я вам покажу, как работают.

Через минуту комната была полным-полна. Оказалось, что-никто не успел сделать больше одной жилетки. Почти все думали отказаться от работы.

— Стол выдвинуть на середину! — командовал Игнась. — Зоха, ты будешь отмечать, где пришивать пуговицы. Стефка, Сташек, Марыся пришивают пуговицы, Генек и Яська — пряжки. Адась и Хеленка будут вдевать нитки в иголки. Рассаживайтесь по порядку. Первая — Зося. Так. Отмечай и сразу же перебрасывай жилетку дальше! Адась и Хеленка — вот тут, с другой стороны! Вдевайте нитки и кладите иголки на краешек стола, чтобы каждый брал, не теряя времени. Сюда поставьте коробку с пуговицами, а сюда — пряжки! Живо!

Весело закипела работа. Зося быстро делала белые значки на темной материи.

— Быстрей! Быстрей! Я пришиваю уже пятую пуговицу!

— А я шестую!

— Зоха, поторапливайся!

— Адась, нитки подлиннее!

— Надо отмерить так, чтобы каждой нитки хватало на три пуговицы. Длиннее не годится — будет путаться.

— Стоп! — закричал вдруг Генек.

Все остановились.

— Что случилось?

— Работаем, работаем, а как же будет? Ведь теперь неизвестно, кто сколько заработал!

— Все одинаково.

— Нет! Один ведь шьет, другой отмечает, а третий только нитки вдевает…

— Ну и что ж из этого? Видишь, как теперь быстро идет! Какая куча жилеток уже готова!

— Надо сделать так: будем делить заработок поровну, потому что все работают одинаковое время.

— А справедливо ли это будет? — усомнился Сташек.

— Конечно, справедливо! Все работают — все зарабатывают.

Опять принялись за работу.

А Игнась, помогавший Зосе отмечать, на минуту оторвался от работы и написал на четвертушке бумаги:

БОЛЬШАЯ АРТЕЛЬНАЯ ШВЕЙНАЯ МАСТЕРСКАЯ

и повесил эту записку на двери комнаты.

А вечером оказалось, что надо еще раз идти за жилетками: все взятые в полдень были уже готовы.

Глава XII

ХЕЛЕНКА

Вот уже три дня Хеленка не приходит в «швейную артель». Это как будто странно, так как Хеленке очень нужны деньги. Но ведь все знают, что ее дедушке хуже. Хеленке приходится ухаживать за ним.

— Слушайте, — сказал Сташек, пришивая последнюю пуговицу к жилетке, — как же теперь будет с дележкой заработка? Ведь Хеленка уже три дня не работает с нами. Сколько же с нее приходится вычесть?

Генек взял бумажку, карандаш и начал считать. Выходило немного — ведь и весь-то их заработок был невелик, но даже эти несколько грошей были для Хеленки большой потерей.

— Совсем нехорошо было бы с нашей стороны не считать Хеленку, — решительно заявила Зося. — Она ведь охотно шила бы с нами, но не может отойти от дедушки.

— Как же мы сделаем?

— Может быть, так: если кто заболеет или не по своей вине не придет шить, тот все равно будет участвовать в дележе.

— Конечно! Так будет справедливо. Ведь когда Вицек был болен, так Пентелька не выбросил же его, а давал ему квартиру и стол, хотя Вицек не работал.

— Что же, мы будем хуже пана Пентельки?

— Ну, ладно, не орите, согласен, согласен!

— Надо сказать Хеленке, что мы так решили, а то она, наверно, там огорчается.

— Я сбегаю к ней.

— Сбегай. Только поскорее возвращайся. Смотри, какая еще куча жилеток, а уже вечер.

Стефа пошла и вернулась неожиданно быстро.

— Там что-то очень плохо с Яном. Народу сколько набежало!

— Так ты не сказала Хеленке?

— Нет. Там полным-полно соседок, а Хеленка плачет, прямо ужас! Булочница говорит, что это уже конец.

Ребята притихли.

— Что же Хеленка теперь будет делать?

Воцарилось молчание. Зосе живо вспомнился день после похорон матери. Но их ведь было четверо и Анка была большая, могла работать на фабрике. А что будет с Хеленкой? Такая еще маленькая — и совершенно одна на свете!

В молчании кончили они работу и разошлись по своим квартирам.

Утром все уже знали, что старик Ян в эту ночь действительно умер. Никогда больше он уже не покатит по улицам свою тележку, не будет продавать лимоны и яблоки. А тележку починили. Это стоило, правда, Генеку изрядной порции колотушек, но злая шалость была искуплена.

Починенная тележка стояла в сарае во дворе. Но что же из этого? Она уже больше никогда не понадобится старому Яну.

Все жалели Хеленку, но больше всех интересовалась ее судьбой кучка ребят, объединенная общим трудом в «швейной артели».

— Помнишь ту маленькую Маню, у которой мать умерла? Я ее как-то видела. Ходит просит милостыню.

— Ведь у нее есть бабушка!

— Ну так что ж из этого? У бабушки тоже нет никакой работы, и Мане приходится зарабатывать. Старуха выгоняет ее на улицу.

Ребята притихли. Все это было далеко не весело. Что будет с маленькой Хеленкой? Она такая ласковая, такая слабенькая. Дедушка так всегда заботился о ней…

— А как будет с похоронами?

— Похороны за счет общины. Булочник говорит.

— Мой отец даже ходил по этому делу, — с важным видом заявил Генек.

Ребята, впрочем, и без того знали, что дворник — самая важная персона в доме.

— Мы должны все пойти на похороны.

— Конечно!

— А может быть, мы вообще решим: если у кого-нибудь из нашей артели кто-нибудь умрет, то мы все идем на похороны?

— Ты с ума сошел! Тебе хочется, чтобы постоянно кто-нибудь, умирал? Не устроить ли нам вместо артели похоронное бюро?

Никто не засмеялся, всем было грустно. Ведь там, по соседству, сидела рядом с умершим дедушкой маленькая Хеленка, которая осталась совсем одна на свете.

Шитье не спорилось. Стопка готовых жилеток росла очень медленно. Адась успевал один справляться с вдеванием ниток в иголки, хотя всегда они делали это вдвоем с Хеленкой.

Томительно тянулось время до похорон. А после похорон все опять собрались в комнатке на чердаке. Но как-то никто и не думал приниматься за работу.

Что будет с Хеленкой?

В комнате воцарилось молчание. Стефка всхлипывала. Глаза и нос у нее совсем покраснели: она плакала и на похоронах.

Скрипнула дверь. Вошел опоздавший Сташек.

— Хорошо вам тут сидеть, а там Хеленка стоит на лестнице и плачет.

— На лестнице?

— Булочница хотела взять ее после похорон к себе, но Хеленка сказала, что не хочет. А теперь ей, наверно, тяжело войти в комнату, потому что там нет уже дедушки. Стоит и плачет.

Ребята растерянно переглядывались.

— Надо что-нибудь сделать.

— Что же сделаешь?

— Нельзя же так.

Все чувствовали, что так нельзя, и сидели беспомощные, удрученные.

— Куда она денется?

— Хозяин сказал, что пока не найдется новый жилец, она может остаться в квартире. А охотники на эту дыру не скоро найдутся. Это самая скверная комната из всех.

— Ну и что ж, что она может там жить? А что она будет есть?

Ребята опять замолчали.

Вдруг встал Вицек, обычно наиболее молчаливый.

— А я вам что-то скажу. Артель растет, да?

— Ну и что ж из того?

— А здесь становится все теснее. Анка возвращается с фабрики едва живая, а мы тут галдим. Игнасю мешаем: занимаем весь стол. Им хлопотно с нами…

— И вовсе не хлопотно, — вставила Зося.

— Не болтай! Моя мама вчера говорила, что не понимает, как это Анка может выносить такой вечный балаган в доме. Так вот, нельзя ли устроить так: будем работать у Хеленки. А за то, что она нам дает помещение, будем отдавать ей часть заработка.

— Очень его у тебя много!

— Много не много, но не всем же нам действительно необходим этот заработок. Генек, например. У вас есть квартира, отец получает жалованье, а ты зарабатываешь на всякие мелочи. Если будешь получать немного меньше, ничего страшного не случится.

— Я тоже… — пробормотала застенчиво Стефця.

— Ну, вот видите! Как-нибудь это можно устроить. И садовник обещал нам тоже заработок весной. Значит, решим: наша артель берет Хеленку на свое иждивение. Согласны?

— Булочница тоже поможет. Много ли ей стоит дать каждый день кусок хлеба?

— У нас тоже иногда что-нибудь можно будет…

— Все поможем!

Лица прояснились.

— Не дадим Хеленке пойти милостыню просить! Как-нибудь справимся!

— Зося, сбегай за Хеленкой. Скажем ей!

Как-то весело стало в комнатке. Не было больше тревоги о Хеленке, о ее судьбе.

— А справимся? — выразил сомнение Чесек.

— Конечно, справимся! Мало ли нас? Целая куча!

— Смотрите, как это хорошо вышло с этой артелью! Если б не это, каждый бродил бы в одиночку, ну и что толку? Ничем бы не помогли ни Хеленке, ни самим себе!

— Конечно, коллектив — не один человек!

— Мой папа всегда так говорит. Потому он и в союз записался. Все рабочие там на его фабрике в союзе. Чтобы вместе, сообща…

Заплаканная Хеленка появилась в дверях. Но Зося, видимо, уже растолковала ей, в чем дело: бледная улыбка мелькала на губах у девочки.

— Не реви, Хелька. Ты теперь дочка артели!

— Опекунов у тебя — до черта и еще немножко, — заявил Генек.

— Ну, вот и хорошо! На заработанные сегодня деньги купим керосину и уже с завтрашнего дня переносим мастерскую к Хеленке!

Веселый шум доносился из комнатки на лестницу. Жена слесаря и горничная доктора остановились на площадке и прислушивались. Они уже знали, в чем дело. В доме всякая новость распространялась с молниеносной быстротой.

— Смотрите-ка, Иоася, что малыши придумали!

— Шалуны, шалуны, а неплохие, оказывается, ребята. Правда?

— Я думаю, и взрослые жильцы помогут.

— Наверно! Все так все! Чтобы нам перед детьми не было стыдно!

Итак, судьба Хеленки была решена. Заботу о ней взяли на себя «артельная» группка ребят и весь дом.

Глава XIII

ПИСЬМО

В доме было столько всяких хлопот и работы, что на этот раз дети ожидали весны не с таким нетерпением, как обычно. Но однажды Адась, запыхавшись, прибежал наверх.

— Сирень, сирень!

— Что сирень?

— На сирени почки, слышишь? На нашей сирени!

Зося побежала вниз так быстро, что Адась едва мог поспеть за ней. Захлюпала, разбрызгалась из-под ног весенняя грязь.

Жалкий, засохший было куст сирени решил, очевидно, отблагодарить детей. Бурые ветки на нем были покрыты почками — крупными блестящими зелеными почками.

— Вот тут сейчас будут листья…

— Еще не сейчас. Почки не такие большие.

— Большие! Ты бы хотела, чтобы были такие, как на каштане?

Зося рассмеялась и нежно погладила рукой кривой ствол сиреневого куста.

— Милый!

— А помнишь, как над нами смеялись?

— А все-таки помогли нам. И теперь уже все не так, как было.

Действительно, все было совсем иначе. Ведь между тем днем, когда Зося и Адась решили позаботиться о сирени, и этим уже благоухающим весною утром произошло такое важное событие, как основание «артели». И это совершенно изменило жизнь детей.

— Ну, значит, скоро весна.

— Через неделю?

— Не знаю. Бывает так, что становится тепло, а потом опять пойдет снег и ударит мороз.

— А теперь так не будет, — заявил решительно Адась.

— Потому что ты не хочешь?

Нет. А потому, что пахнет настоящей весной.

Пахло, правда, больше всего мусорной ямой и кухонными ароматами, но сквозь них действительно пробивался другой запах, запах чего-то свежего, молодого. Может быть, это был таявший уже по-настоящему снег, а может быть, действительно весна?

— Я пойду за Хеленкой и покажу ей, чтобы она первая увидала. Только, Зося, он правда расцветет?

— Наверно, расцветет. Надо его окопать и еще раз полить.

— Опять этой навозной жижей?

— Опять.

Адась сморщил носик и пошел за Хеленкой. А потом слух о почках на сирени распространился повсюду, и каждую минуту вниз сбегал кто-нибудь из ребят посмотреть на куст.

— Утром, когда мы смотрели, они были меньше, — серьезно говорил Адась.

— Иди ты, дурачок! За эти несколько часов они выросли, что ли?

— Да, выросли. А как, например, на той фуксии, которую подарили Анке, цветок распустился за одну ночь?

С каждым днем набухали почки — и не только на сирени. Всюду, где бы ни росло какое-нибудь деревце, какой-нибудь захудалый кустик, видны уже были предвестники зелени. У стен на дворе начинали пробиваться зеленые перышки новой, молодой травки.

И как раз в то время, когда Генек перестал работать в «артели», потому что «весной невозможно ничего делать», случилось два события.

Первое предвиделось и ожидалось: монастырскому садовнику потребовались услуги «артели». Садовник был уже стар, а монастырский сад велик и старику трудно было с ним справляться. «Артель» должна была ему помочь. Это было более веселое занятие, чем пришивать пуговицы. Ребята сгребали граблями гнилые листья, выравнивали дорожки, копали грядки и клумбы, рыхлили на них землю, перемешивали удобрение. Старый садовник ходил, присматривал, говорил, что и как надо делать, и ворчал.

Вот это и было первое событие. А второе было совсем неожиданное.

Получилось письмо. Письмо было адресовано Анке. Анка поздно возвращалась с фабрики, и письмо лежало на столе несколько долгих часов. Адась осматривал его со всех сторон.

— Откуда оно может быть?

— Придет Анка и прочитает.

— А нельзя сейчас?

— Нет. Оно ведь адресовано Анке.

Адась вздыхал и ходил вокруг стола. На самой середине стола, лежал белый толстый четырехугольный конверт с крупно написанным адресом. Вверху — фамилия, ниже — название города, улицы, номер дома.

Когда послышались, наконец, шаги Анки, Адась выбежал за дверь, на лестницу.

— Скорей иди, скорей! Письмо!

— Какое письмо?

— Тебе! Почтальон принес! Я положил на стол, оно там лежит! И мы не знаем, от кого!

— Сейчас, сейчас увидим! Дай мне передохнуть.

Анка взяла в руки конверт и долго рассматривала его. Письма в комнатку на чердаке не часто приходили. Пожалуй, вообще со дня смерти матери не было ни одного письма. Анка осторожно разорвала конверт, вынула листок бумаги.

«Милая Анечка и милые детки!»

— Читай вслух, вслух!

— «Милая Анечка и милые детки!»

— А от кого письмо?

— Подожди, я же должна прочесть!

— Ну, читай!

— «Милая Анечка и милые детки! Пишу вам эти несколько слов, потому что всяко бывает в жизни и судьба человеческая ходит разными путями».

— Что ходит разными путями?

— Судьба… Не мешай!

— «Вот и я сейчас, на старости лет, дождалась счастья. Опять я в своей деревне и хозяйничаю понемножку с сыном. Потому что я должна еще вам сообщить, что то ли от этой радости, то ли от забот обо мне, но случилось так, что ноги мои выздоровели, и после стольких лет я могу ходить, только вот немножко еще опираюсь на палочку. И вот я думаю так: пусть Адась и Зося, им ведь всегда хотелось посмотреть деревню, приедут на праздники к нам. Двадцать злотых на дорогу посылаю, потому что знаю, что у вас в деньгах нехватка и что, наверно, вам все так же трудно приходится, как и тогда, когда вы позаботились о старухе и делились с ней последним куском. Милые детки, никогда я этого, не забуду и очень хотела бы, чтобы Адась и Зося приехали, раз уж им так хотелось видеть деревню. А весна уже начинается, и у нас здесь очень хорошо, и я думаю, что вам захочется приехать. Тебя, Анечка, не приглашаю, знаю, что ты ходишь на фабрику и не можешь уехать, а дети пусть приедут. Не бойся, Анечка, это не так далеко, и им тут будет хорошо».

— И все?

— И еще написано, как надо ехать, чтобы вам не заблудиться.

— А от кого это?

— Ой, какой ты недогадливый! — возмутилась Зося. — От кого же может быть? От бабушки Калиновской!

— Верно, от бабушки Калиновской! — устыдился Адась.

Но ведь то, что было написано в письме, было так прекрасно и неожиданно, что это могла бы написать и добрая сказочная фея, исполняющая желания детей.

— А где же деньги, про которые она пишет?

Анка внимательно осмотрела конверт.

— Нету. Наверно, высланы переводом. Придут, значит, завтра. Помнишь, когда дядя присылал деньги, они всегда шли дольше, чем письмо.

— Ну как же быть?

Анка в раздумье опустила руку с письмом на колени.

— Как быть? Поедете.

— А кто будет стряпать?

— Мы с Игнасем как-нибудь справимся.

— Так Игнась не поедет?

— Ведь бабушка Калиновская его не приглашает. Слишком много вас было бы, целая тройка.

— Да притом Игнась бывал уже в деревне, на велосипеде.

— А теперь-то у него нет велосипеда.

— Ничего не поделаешь! Игнасю во всяком случае легче будет выбраться куда-нибудь, если захочет. А с вами — труднее. Так уж надо ехать, раз подвертывается случай. И бабушка Калиновская в самом деле обрадуется.

Адась с этого дня ходил сам не свой. В деревню! Как там, в этой деревне? Он изводил Зоею вопросами.

— А водопровод там есть?

— Нет.

— А мы там увидим настоящего аиста?

— Может быть, и увидим. Ведь весна, и они, наверно, прилетели.

— А что там еще будет?

— Увидишь. Ведь уже недолго осталось ждать: всего три дня.

— Лучше было бы лечь спать и проснуться, когда кончатся эти три дня.

Но три дня прошли быстро. Дрожа от волнения, ехали Адась с Зосей на вокзал. Провожали их Анка и Игнась.

— Только будьте осторожны. Я попрошу кондуктора, он вам скажет, где сходить. И не выглядывайте в окошко, а то может что-нибудь попасть в глаза. И не потеряйте платков и денег. И кланяйтесь бабушке Калиновской…

Поезд грохотал. Адась сидел, уткнувшись носом в стекло.

— Посмотри, посмотри, какие маленькие домики!

— О, вода! А над водой — мост!

— Ой, ой, какие тут деревья! Это лес!

— Зося, Зося, посмотри, какая маленькая корова! Много-много маленьких коров!

— Она не маленькая, Адась. Они пасутся далеко, потому так кажется.

— Зося, Зося, тут сейчас станция! Это уже наша станция?

— Еще нет. Анка выписала мне все станции. Еще три.

Зеленые луга, узенькие речки, сизые леса мелькали за окнами. Дети проезжали через незнакомый мир, где не было фабричных труб, каменных домов и улиц, не было ничего из того, что они привыкли видеть всю жизнь.

Паровоз засвистел. Зося вскочила со скамейки.

— Это уж, наверно, наша станция!

В эту минуту вошел кондуктор.

— Здесь вам сходить, барышня.

Он был так любезен, что помог снять с полки узелок. Дети сошли.

В лицо пахнуло теплым, весенним воздухом. Где-то тут же, чуть ли не над самым зданием маленькой станции, высоко в голубом небе пел жаворонок.

— Идем, Адась, идем! Потом все посмотрим.

К ним подошел молодой курносый паренек с кнутом в руке.

— Вы к нам приехали?

— К вам?

— Ну да, к Калиновским.

— Да, это мы.

— Ну, так идемте. Лошади ждут.

Дети пошли за пареньком. За станцией стояла телега, запряженная двумя небольшими лошадками.

— Это ваши лошади?

— Наши. Ну, садитесь.

Адась умоляющим взглядом посмотрел на Зосю.

— Я на козлы, хорошо?..

— Ну садись, садись. Только осторожней!

Наконец, они вскарабкались, и парень причмокнул на лошадей. Они тронули. Телега начала подпрыгивать по ухабистой дороге. Дорога вскоре вошла в сосновый бор.

Тут было удивительно хорошо. У Зоси немного кружилась голова. А еще надо было переправляться на пароме через реку. Она умирала от страха, что паром перевернется, что телега, лошади — все они упадут в воду, глубокую и бурливую. Все, однако, сошло благополучно. Паренек указал кнутовищем на холмы у реки.

— Вот мы и дома. Там, на краю, возле тех деревьев, наш дом. Уж бабушка, наверно, там смотрит, не едем ли мы. Она боялась, как бы вы не проехали станцию.

Деревня была небольшая. Вдоль дороги по обеим сторонам тянулись постройки, хаты, гладко крытые соломой. При каждом домике был садик.

— Вот и бабушка! Увидала нас издали.

Зося с волнением поцеловала морщинистую руку старушки. Бабушка Калиновская уголком платка вытирала слезы.

Сын Калиновской весело поздоровался с ребятами.

Он был румяный, коренастый и то и дело громко смеялся. Старушка Калиновская казалась рядом с ним еще меньше, чем была на самом деле.

Хорошо было у Калиновских. Дети скоро пошли спать, так как после всех впечатлений путешествия глаза у них слипались и они с трудом понимали, что им говорят.

А следующее утро началось золотыми бликами солнца на сосновом полу и воркованием голубей в голубятне под крышей. А потом уж все шло, как в сказке.

Франек показал им гнездышко в кустах. Они ловили рыбу удочкой. Не поймали, правда, ничего, но и просто сидеть на берегу реки было чудесно. Все, впрочем, было чудесно: белая ветреница в лесном мху, и подснежники над ручьем, и барашки на вербах, выпускавших уже листочки, и этот настоящий, «всамделишный» аист, сидевший на гнезде над гумном Калиновских.

— Так вы уже не вернетесь в город? — спросила Зося сына Калиновской, зная, что он ездил куда-то в далекие страны и работал в городе.

— Нет. Купил я себе хозяйство, привез мать. Зачем мне в город? Я всегда был крестьянином, и крестьянином мне лучше всего быть. Ох, как тоскует человек в городе по деревне, так тоскует, что беда! А уж нас, Калиновских, страшно тянет к земле.

Зося не удивлялась. Так хорошо было в деревне!

Быстро проходили дни. Адась загорел на весеннем солнце, порозовел. Он пас коров с деревенскими ребятами, научился деревенским песенкам. Хорошо ему было здесь!

Глава XIV

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Зося и Адась вернулись из деревни.

— Ой, посмотри, Зося, какой двор! Прежде он мне казался совсем другим.

— Прежде… Прежде мы ведь не знали, как хорошо в деревне.

Действительно, двор был серый и унылый. В лучах весеннего солнца он казался еще более грязным и печальным, чем был на самом деле. Облупившиеся стены выглядели словно источенные червями. Еще сильнее чувствовался кухонный запах, долетавший из раскрытых на площадки дверей. Они вошли в темные сени. На них пахнуло сыростью и холодом.

Молча поднимались они наверх по скрипучим ступенькам. Анки еще не было дома. Им открыл обрадованный Игнась.

— Уже приехали! Почему же вы не написали? Я вышел бы на вокзал.

— Мы хотели устроить вам сюрприз, — ответила Зося, озираясь кругом, словно очутилась здесь в первый раз.

— Как тут все изменилось! — с удивлением заметил Адась.

Но на самом деле ничто не изменилось. Это была та же самая маленькая, тесная комнатка на чердаке, в которой они жили столько лет. Небольшое окошко, выходившее во двор, пропускало мало света.

Пол местами немного подгнил. Стены были грязные, в пятнах.

— Как здесь грустно! — сказала Зося.

Да, теперь все им тут казалось печальным. Ведь они увидали, что может быть иначе: что может теплый ветерок веять над зеленеющими полями, что может журчать и шуметь светлая вода реки, что в садике под окнами могут пробиваться из земли красные побеги пионов и листки ноготков, что в избе может пахнуть свежим хлебом и на белых, чистых стенах могут висеть картины.

— Ух, какие важные господа нашлись! — смеялся над ними Игнась. — Уехали на три недели, и уже им все не нравится.

— Совсем нет, Игнась, — объяснила ему Зося. — Только мы отвыкли — там все совсем по-другому.

— Ну, потом расскажете обо всем. Сейчас я вам приготовлю чай. Вы, наверно, проголодались. Сбегаю за хлебом, дома ничего нет.

— Не надо ходить. Мы привезли всякой всячины от Калиновских.

Зося развязала узелок и положила на стол круглый каравай черного хлеба, белый творожный сыр, фаянсовый горшочек, полный желтого масла, и пирог, последний праздничный пирог, который бабушка Калиновская припрятала на дорогу детям.

— А там что еще у тебя?

— Это для Анки! Бабушка Калиновская сама ткала. Это покрывало на кровать, а можно и на стол. Оно льняное.

Игнася не очень заинтересовала красивая ткань.

Его больше занимал хлеб, огромный ломоть которого он отрезал себе и намазал свежим маслом.

— Шикарно! Так это вы там все время объедались такими прелестями?

Зосе стало стыдно. В самом деле, все это время брат сидел здесь, в городе, и, наверное, тут были те же вечные нехватки и заботы, что и всегда.

— На каникулы ты должен туда съездить. Бабушка Калиновская сказала, что всегда будет рада, если кто-нибудь из нас приедет.

— Ну, до каникул далеко! Может, мне удастся попасть в школьный лагерь.

На минуту они замолчали, закусывая хлебом с маслом и сыром. Но Зося все осматривалась вокруг, и какая-то мысль не давала ей усидеть спокойно.

— Ты не смейся, Игнась, но тут действительно нехорошо. Может быть, можно было бы это как-нибудь получше устроить?

— Ну, что ты устроишь? Переедешь во дворец?

— Зачем во дворец! Можно и здесь устроить как-нибудь иначе…

Игнась сам был не очень изобретателен, но когда кто-нибудь подавал ему идею, он с увлечением хватался за нее. Мастерить он любил, и работа так и горела у него в руках.

— А знаешь, пожалуй, и в самом деле можно. Только что и как?

В этот момент послышались шаги на лестнице. Это возвращалась Анка. Рассказы о том, как было у Калиновских, прервали разговор об обновлении комнаты. В конце концов вернулись и к этому. Анка охотно согласилась.

— Только вы ведь знаете, что мне совершенно некогда. Делайте сами, что хотите. За то время, что вас не было, я сэкономила немножко денег и дам их вам.

Зося бросилась сестре на шею.

— Дорогая моя, золотая, нам совсем немного нужно! Увидишь, как мы все это устроим!

— Хорошо, хорошо, только не задуши меня! — смеялась Анка. — Ну, а теперь спать, а то у Адася совсем глаза слипаются.

Они улеглись. Зося долго не могла заснуть. Обдумывала, прикидывала, что сделать, чтоб их комнатка выглядела как-то иначе.

Утром она быстро вскочила, но все равно пришлось все отложить до возвращения Игнася из школы. Только тогда можно было начать совещание и подсчитать, что можно сделать на те деньги, которые дала им Анка.

Несколько дней подряд дети работали с огромным усердием. Оказалось, что это не так легко, как представлялось.

У Зоси сделались красные пятна на коленях, пока ей удалось покрасить пол. Зато комната выглядела совсем иначе. Игнась с трудом побелил стены известкой. Это было не так красиво, как краска, которой красят стены маляры, но все-таки было чисто и светло, а больше ничего и не требовалось.

Они вымыли стекла, покрыли лаком оконные рамы. Зося накрыла стол льняной тканью, привезенной от Калиновской, а Игнась раздобыл глиняный горшок и поставил на стол букет, за которым ходил далеко за город.

— Ну, вот видишь, как стало здесь чудесно!

По всему дому знали уже о новых событиях в комнате на чердаке. Первой прибежала Хеленка и с открытым от изумления ртом остановилась на пороге.

— Ой, как у вас красиво!

За Хеленкой пришли другие. Тщательно вытирали ноги у дверей. Всем сразу бросилось в глаза, что пол только что покрашен, и никто не хотел его пачкать. Входили, осматривались, удивлялись.

— Уймищу денег, наверно, это вам стоило? — вздохнул рыжий Вицек.

— Стоить — стоило. Зато не зря потратили эти несколько злотых.

И опять все удивлялись, покачивали головами, заглядывали во все углы.

— Ой-ой-ой, теперь страшно будет сюда приходить, как бы чего не испачкать! — пошутил Генек, сын дворника.

— Я тебе дам пачкать! Теперь тут уже всегда будет порядок, — похвасталась Зося.

И действительно, теперь легче было поддерживать порядок в комнате. Раньше отчаяние брало, когда взглянешь, бывало, на заскорузлый пол; не хотелось протирать оконные стекла, потому что все равно они оставались в грязных, облезлых рамах. А теперь комнатка сияла и сверкала. Каждый раз, когда Анка возвращалась с фабрики, она уже в дверях улыбалась — так тут было уютно и мило.

Булочница Матильда, несмотря на свою толщину, вскарабкалась по лестнице и удивлялась всему, что успели сделать ребята. Потом вернулась к себе вниз и вскоре прислала с Иоасей, горничной доктора, красивое вышитое покрывало на комод и картинку на стену. Игнась осторожно вбил гвоздь в самую середину стены и повесил картинку. Отошел на несколько шагов и полюбовался результатом своей работы.

— Смотрите, что, не красиво?

Действительно, было красиво. На картинке были изображены белые березы на пригорке.

— Это нам будет напоминать деревню, — обрадовалась Зося. — Адась, те березки у холма, помнишь, ведь совсем такие же, как эти, правда?

— Пожалуй, — вздохнул Адась.

Ему вспомнился благоухающий теплый воздух, струившийся над полями. Он подбежал к окну и широко распахнул его.

— Тут совсем иначе пахнет!

— А тебе хотелось бы, чтобы, пахло, как в деревне? Ничего не поделаешь: этого не будет, этого не изменишь никаким лаком и никакой краской.

— Не жалуйтесь! И так теперь все совсем по-другому.

Они только теперь почувствовали и поняли, что иначе живется в их комнатке с тех пор, как она стала красивее. Как-то легче было Игнасю готовить уроки, когда перед глазами у него не торчали облупленные, грязные стены. Зосе веселее было стряпать обед, когда она видела, как много изменилось благодаря их собственной работе.

Но больше всего гордился Адась. Он приглашал по очереди всех посмотреть их комнатку. Однажды ему удалось даже затащить сюда самого дворника.

— Правда, у нас теперь красиво? — спросил он с гордостью.

Дворник качал головой и удивлялся, как и все.

Глава XV

ИМЕНИНЫ

— Какое завтра число? — спросил Игнась, занятый мыслью о предстоящей школьной экскурсии.

Анка подняла голову от шитья и посмотрела на календарь. Но не ответила.

— Что с тобой?

— Ничего… Завтра мамины именины.

В комнате наступило молчание. Прежде, когда мать была жива, не думалось как-то об именинах. Это был такой же день, как все другие. Но сейчас, когда ее уже не было с ними, им показалось чрезвычайно важным, что завтра как раз ее именины.

Анка взяла в руки фотографию матери, ту самую, перед которой когда-то сама себе давала торжественный обет, что не отдаст братьев и сестру в чужие руки, что все сделает, чтобы обеспечить им домашний очаг и возможность прожить. С фотографии смотрели добрые, умные глаза матери на худеньком, увядшем лице.

У Анки навернулись слезы на глазах. Как это было давно! Ужасно давно! А ведь не прошло еще и года с того дня, когда они шли за гробом.

— А помнишь, еще давно-давно у нас были на именинах гости, и дядя прислал тогда маме шарф. Помнишь?

— Какой шарф? — заинтересовался Адась.

— Ты, Адась, не помнишь. Ты был тогда совсем маленький… А может быть, тебя даже еще совсем не было… — вспоминала Анка. — Тогда папа пригласил гостей, а дядя прислал подарок — шелковый шарф…

Ей вспомнилось, какая веселая, оживленная была тогда мать, как молодо она выглядела. Правда, это было еще до смерти отца, до самого тяжелого периода в их жизни, который оставил столько морщин на лице матери.

— Знаешь что, Анка… — заговорила нерешительно Зося.

— Что?

Но Зося замолчала. Так трудно было высказать то, что она чувствовала, что чувствовали они все трое.

На лестнице послышались голоса.

— Сколько у меня хлопот с этим Генеком, дорогая моя, выдержать невозможно! Такой непослушный мальчишка, прямо беда! Если так пойдет дальше…

Это дворничиха мыла лестницу и, пользуясь случаем, вела разговор с одной из квартиранток. Она, как всегда, жаловалась на своего озорного сына. Но в комнатке на чердаке всем одновременно подумалось одно и то же:

«А на нас уже даже сердиться некому. Мы уже не услышим маминого голоса…»

Мать никогда не ворчала на них. Одним словом, одной улыбкой она умела уладить все споры и ссоры. Когда она была жива, они этого как-то не замечали. Лишь теперь понимали они, какова была их мать, тихая, изнуренная работой и любящая их всем сердцем!

Они не разговаривали об этом. Слишком было тяжело. Но каждый из них думал об этом не раз, каждый, кроме Адася, — он был еще мал, чтобы многое помнить и понимать.

Самые мучительные угрызения совести испытывал Игнась. Он вспоминал столько проступков, о которых жалел и которых нельзя уже было исправить. Он вспомнил, как входил в комнату в грязных ботинках и на чисто вымытом матерью полу оставались гадкие следы. Как грубо отвечал, когда мать сердилась за то, что он не приходил из школы прямо домой. Как лазал по заборам и рвал одежду, а матери приходилось потом поздно ночью корпеть при коптящей лампочке и штопать, хотя у нее ныли слабые глаза и хотя ей надо было вставать очень рано, чтобы бежать на фабрику. Как живые стояли перед ним теперь добрые, серые, покрасневшие от напряжения, глаза матери.

«Как я мог! Как мог! — повторял он мысленно. — Если бы знать, если бы можно было начать все еще раз, сначала!» Если бы смерть матери была лишь ужасным, тяжелым сном, как совсем иначе вел бы он себя проснувшись!

Но это не был сон, и то время невозможно вернуть. Все проступки его перед матерью остались неискупленными, и трудно о них забыть.

— Что мы устроим на мамины именины? — беззаботно спросил Адась, которому надоело долгое, серьезное молчание сестер и брата.

В самом деле, можно как-нибудь отметить день именин матери. Как это никому ни разу не пришло в голову в то время, когда мать была жива, когда можно было подойти поздравить, можно было принести подарок, который доказывал бы любовь и заботу?

— Сходим на кладбище, — тихо проговорила Анка.

— Я зайду тогда по дороге к нашему садовнику, — с жаром вставила Зося. — Он обещал мне как-то, что когда зацветут нарциссы, он даст мне. А ведь они уже цветут.

Молча укладывались они спать, занятые единственной мыслью — мыслью о матери. Лампа погасла.

— Адась, ты помнишь ту сказку о матери, которая искала своего ребенка?

— Про ее глаза и волосы?

— Да.

— Это из книжки Андерсена, правда? — вспомнила Анка.

И оказалось, что все они знают эту сказку о том, как умер ребенок и мать пошла вымаливать его у смерти. И отдала свои прекрасные волосы и отдала глаза, чтобы только получить обратно ребенка. Как-то совсем по-иному понимали они теперь эту сказку. Они понимали, что в ней говорится о каждой матери и ее автор хотел сказать, что мать готова для своего ребенка на самые большие жертвы, на самые большие страдания.

— Какая печальная сказка! — проговорил сонным голосом Адась. А через минуту они услышали его ровное, глубокое дыхание. Он спал.

— А знаешь… — заговорила опять Зося.

Игнась запротестовал:

— Давайте спать! Завтра надо рано вставать.

Обе девочки знали, что Игнасю вовсе не так уж хочется спать, но он не хочет, чтобы они говорили о матери. Это слишком волновало его, а он стыдился слез, подступавших к глазам, хотя в темноте никто их не мог видеть.

И вот они все лежали тихо, пока не заснули.

Утром первая вскочила Зося.

— Вставайте! Посмотрите, какая чудесная погода!

Действительно, небо было голубое, без единого облачка, и теплый ветер играл белой занавеской. В такую погоду легче вставать, быстро проходит сонливость.

— Скорей, скорей! По дороге мы еще зайдем к садовнику.

Адась радовался, что они поедут трамваем. До кладбища было далеко, и хотя старшие дети с удовольствием прошлись бы, из-за Адася приходилось ехать на трамвае. А поездка трамваем была для Адася большим событием, несмотря на то, что он уже однажды ездил по железной дороге к бабушке Калиновской.

Садовник, брюзжа и ворча, дал Зосе большой пучок нарциссов, а когда узнал, в чем дело, выкопал несколько кустиков цветущих анютиных глазок и дал девочке.

— Нарциссы завянут, а анютины глазки будут цвести, — сказал он. — Только как вы их посадите?

— Посадим, посадим! — смеялась Зося. — Ведь мы видели, как вы это делаете.

— Не одно и то же — видеть или самому сделать. Надо не слишком глубоко, но так, чтобы все корешки были покрыты землей. Ямку выкопать как следует, а не кое-как, — наставлял садовник.

Все это Зося давно уже знала. Она вежливо поблагодарила и убежала.

— А теперь — на трамвай!

Над кладбищенской оградой свешивались ветки, покрытые молодыми листочками. На посыпанных песком аллейках не было почти никого. На могилах цвели подснежники, анютины глазки, нарциссы.

— Как тут хорошо! А вон там птичка поет. Слышите?

— Наверно, у нее там гнездышко.

— Гнездышко? На кладбище?

— А почему же нет? Здесь тихо, спокойно, ей и хорошо. Слышишь, как распевает?

Птичка заливалась веселым щебетаньем. Тихо шелестели листочки на березах. Дети разговаривали шепотом, — как-то так здесь было торжественно, несмотря на весеннюю радость.

Могила матери была далеко, в отдаленной части кладбища, за аллеями, вдоль которых возвышались памятники из мрамора и песчаника. Они долго блуждали, так как все участки были похожи один на другой. Наконец, дошли.

Могила матери стояла одинокая и заброшенная среди других могил. Они здесь не были с самых похорон дедушки Хеленки. Как-то не было времени, и они не подумали об этом. Их неприятно поразил вид желтой глины, на которой лежали порыжевшие еловые ветки.

— На тех могилах столько цветов! — сказал Адась.

Девочки почувствовали в этом упрек. Да, они виноваты. Забыли о том, что надо было бы с начала весны заняться как следует могилой матери.

— Это ничего, мы сейчас все устроим, — засуетился Игнась, который заметил, как дрогнули губы у Анки. — Давай, Зоха, твои цветы.

Они выкопали рядком несколько ямок, посадили кустики анютиных глазок. Нежные бархатистые лепестки ярко запестрели на желтой глине.

— Они смотрят, как глазки! — заметил Адась, и Зосе сразу вспомнилась та сказка, о которой они говорили вчера вечером.

— Да, вот на этом кустике цветы бледно-голубые, как глаза у мамы.

— Это наш подарок маме на именины, правда? — радовался Адась.

Да, Адась был еще малыш. Он плохо помнил мать, а отца совсем не помнил. Он не ощущал своего сиротства так болезненно, как они. Вскоре он увлекся рассматриванием цветов на других могилах, а потом, задрав голову кверху, следил за дроздом на дереве.

А старшие долго стояли молча над украшенной цветами могилой. Говорить не хотелось, но все трое знали, что думают об этом: о матери, которой уже нет, о том, что могли относиться к ней лучше, когда она была еще жива, но что этого уже нельзя исправить, что они никогда уже не смогут сказать ей, как они ее любят, как благодарны ей за все, что она для них сделала, как сильно жалеют о многом-многом.

— Надо почаще сюда приходить. Надо посадить какой-нибудь кустик или что-нибудь, что росло бы круглый, год.

— Я спрошу у садовника. Он посоветует.

Опять замолчали. Вскоре подошел Адась и стал приставать:

— Поедем! Я уже все здесь видел.

Зосе хотелось пристыдить братишку, но она сдержалась. Что он понимает? Слишком он еще мал. Только когда подрастет, он поймет, что мать была тем человеком, который любил его больше всех на свете, и что уже никогда-никогда не найдется никого, кто любил бы его так, как мать.

Глава XVI

ШОФЁР

Игнась не торопился. Он тихонечко шел по улице и думал о том, что сказал ему в школе Янек Рудавский. Дело, конечно, касалось голубей. Голуби Янека были известны во всей школе. Известно было, что Янек больше ни о чем не думает, кроме своих турманов, дутышей, почтовых и как они там еще называются. Янек мог высмотреть себе голубя на другом конце города и, высмотрев, не успокаивался до тех пор, пока ему не удавалось его приобрести. Нередко он опаздывал в школу из-за того, что случалась какая-нибудь беда с голубями. Всякий, кто ходил к Янеку, в отдаленную маленькую уличку, знал, что его нечего искать дома. Он стоял где-нибудь во дворе, задрав голову вверх, и следил, как стайка птиц летает в вышине, описывая круги над домами.

И вот теперь этот Янек продает своих голубей. Всех. Купленных в течение нескольких лет, приобретенных с огромным трудом.

— Переезжаем. Там нельзя держать голубей. Дом большой и страшно строгий, отец будет там дворником.

Янек рассказывал все это спокойно, но губы у него дрожали. Товарищи слушали с изумлением. Как это Янек Рудавский без голубей? Это не укладывалось у них в голове.

— Вчера я уже почти всех распродал. Осталась только пара павлиньих, тех, что тебе в тот раз так понравились. Может, возьмешь?

— У меня нет денег, — ответил Игнась.

— Много я не прошу. И поверю тебе в долг. Когда у тебя будут деньги, отдашь. Мне жаль продавать их кому попало.

Игнасю живо вспомнилось, как в тот раз, когда он был в гостях у Янека, голубь, нахохлившись, лазал по карнизу крыши, распустив веером хвост, как забавно он ворковал, как поглядывал вниз круглыми смешными глазами. Как хорошо было бы иметь парочку таких! Только где их держать? Дворник, наверное, не позволит. И все равно сколько-нибудь ведь нужно заплатить. А откуда взять денег? Что же с того, что Янек готов поверить в долг? Когда-нибудь ведь платить придется.

Он так глубоко задумался, что не очень замечал, что творится вокруг.

Вдруг у себя над ухом он услышал какой-то крик. Рявкнул автомобиль, и мальчик лишь тогда осознал, что этот гудок раздается уже не в первый раз. Он отскочил в сторону и испугался. Огромный темный автомобиль, чуть не задев его плечо, резко свернул в сторону. Раздался грохот и звон.

— Сопляк, как ты ходишь! — крикнул шофер.

Тут только Игнась понял, что случилось. Он шел не по той стороне, по которой полагается, и лез прямо под автомобиль. Водитель свернул в последний момент, и автомобиль налетел на угловой фонарь, въехал на тротуар и остановился, лишь стукнувшись в стеклянную дверь магазина. Весь тротуар был усыпан осколками стекла.

Тотчас стали сбегаться люди. Из магазина выбежала бледная как полотно женщина и начала грозить шоферу кулаками.

— Как ты ездишь? Посмотрите, пожалуйста, на тротуар въехал! Все стекла повыбивал!

— И еще пристает к мальчику!

— Счастье, что никого не было на тротуаре! Убил бы на месте!

— Вся улица их! Что им за дело, если кого-нибудь и переедут!

Людей собиралось все больше и больше. Шофер вышел из поврежденного автомобиля и вытирал лицо рукавом. Осколки разбитого стекла поцарапали ему щеку. Узенькой ниточкой текла кровь.

— Если ты слепой, так ступай на паперть, а не машиной управлять.

— Чуть не переехал мальчика!

— Где полиция? Позвать полицейского, пускай составит протокол!

— Надо проучить такого, пусть знает, как надо ездить!

Перепуганный Игнась стоял позади толпы. Никто не обращал на него внимания. Рассерженные женщины грозили шоферу кулаками.

— Отнимут шоферские права. Конец лихой езде! — проговорил кто-то.

— Мальчуган сам прямо под машину лез, — пробовал оправдаться шофер.

— Да, да, как раз! Сколько нас тут есть, все засвидетельствуем, как было дело. Мальчишка тут ни при чем! Шел себе самым обыкновенным образом, а тут ни сигнала, ничего.

Игнась не понимал, что происходит. Ведь все это неправда. Подойти и сказать, что виноват он, а не шофер?

В этот момент он увидал синий мундир приближавшегося полицейского и испугался. Толпа заволновалась. Люди начали подбегать к полицейскому. Про Игнася все забыли.

«Пойду домой», — подумал мальчик и нагнулся, чтобы поднять рассыпавшиеся книжки. Он оглянулся еще раз назад. Шофер стоял перед полицейским. Красная полоска крови сочилась у него по щеке. Полицейский записывал что-то у себя в книжке, а из толпы доносились беспрестанные возгласы и разъяснения. Игнась ускорил шаг. А вдруг его еще позовут, начнут расспрашивать! Кто знает, может быть придется уплатить за стекло, за фонарь, за повреждение автомобиля, — где он возьмет на все это деньги? Лучше, пожалуй, уйти.

Сначала он шел обычным шагом. Но чем дальше отходил от места происшествия, тем все больше начинал торопиться. Под конец он прямо бежал. И так, запыхавшись, усталый, примчался домой.

— Что случилось? — спросила Зося.

— Ничего.

Он сел за стол и старался есть, но борщ не шел ему в горло. Теперь только он с полной ясностью переживал случившееся. Огромное черное крыло автомобиля было у самого его носа. Ведь если бы шофер не свернул в последнюю минуту, дело выглядело бы совсем иначе. «Скорая помощь», больница и, кто знает, может быть, что-нибудь еще худшее.

А теперь Игнась сидит себе спокойно дома и, обедает, а там полицейский, наверно, отвел шофера в тюрьму. Ведь все свидетели показывают против него, как это, впрочем, бывает почти всегда в подобных случаях на улице. Всегда виноват шофер, велосипедист, вагоновожатый, а люди не задумываются над тем, не виновен ли в происшествии прохожий.

Игнась отложил ложку.

— Ты что, не будешь есть?

— Не хочется что-то.

Он раскрыл тетрадку и принялся решать задачи. Но и это не шло. Он не мог сосредоточить внимание: все время всплывали перед его глазами бледное, окровавленное лицо шофера, возбужденная толпа, разбитая дверь магазина и полицейский, тщательно записывающий показания в огромную записную книжку.

Игнась тяжело вздохнул. Что же ему собственно следует сделать? Может быть, и его там уже ищут? Но вряд ли найдут. Это было в чужом квартале. Никто его там не знает. Скажут — мальчик, и все. Мало ли ребят ходит по городу в это время, когда кончаются уроки в школах! А если бы даже и спросили, можно не признаться. Никто там не обратил на него особенного внимания: шофер был слишком потрясен происшедшим, прохожие интересовались шофером и разбитым стеклом, а не им, действительным виновником аварии.

«Я могу спокойно приняться за уроки», — сказал сам себе мальчик, но это как-то не получалось. Лицо шофера, звон разбивающихся стекол — все это было слишком живо в памяти и назойливо лезло в голову, не давая заняться чем-нибудь другим.

Зося и Адась мало обращали внимания на брата. Но Анка, вернувшись домой, сразу заметила, что с ним что-то неладно.

— У тебя какое-нибудь огорчение?

Игнась с минуту колебался: сказать или нет? Но его слишком тяготило дневное происшествие. Рассказал.

Анка вскочила со стула.

— Мы должны сейчас же идти в полицию. Расскажешь все как было.

Игнась побледнел. В полицию? Но Анка была права. Руки у него слегка дрожали, когда он снимал с вешалки фуражку.

— Ничего не бойся. Говори смело. Ведь у того могут отобрать шоферские права, посадить его в тюрьму!

Шли молча. У Игнася подкашивались ноги. Он мечтал, чтоб случилось что-нибудь такое, что помешало бы им дойти до этой полиции. Уж лучше бы его переехал автомобиль!

— Вот здесь, — спокойно проговорила Анка.

Они вошли. У Игнася в глазах мелькали черные пятна. Он даже не заметил дежурного полицейского.

— По какому делу?

Анка толкнула брата в бок, но Игнась не мог выдавить из себя ни одного слова. Она заговорила вместо него:

— Мы по поводу несчастного случая с автомобилем на Широкой улице. Брат хочет дать показания.

Дежурный пристально посмотрел на мальчика и достал из ящика чистый лист бумаги. Записал имя, фамилию. Игнась овладел уже собой и дрожащим, но ясным голосом рассказал все. Как он думал о голубях Янека и совсем не смотрел по сторонам. Как шофер давал гудки, как пытался его объехать. Перо скользило по бумаге, полицейский расспрашивал о подробностях. Потом позвонил куда-то по телефону.

— Правильно, все сходится. Шофер показал то же самое. Но свидетели что-то говорят совсем другое.

Игнась повторил еще раз, как было дело, как собрались люди и кричали на шофера, хотя тот был не виноват.

Наконец, полицейский сказал, что они могут идти. Удивительно хорошо и легко стало на душе у Игнася. Какая умница эта Анка! Ведь собственно надо было с самого начала так сделать. Подойти к тому полицейскому на улице и сказать, что шофер говорит правду. И что виноват он, Игнась. Хотя, сказать по правде, виноваты голуби Янека Рудавского.

Три дня спустя к ним пришел шофер. По-видимому, в полиции ему дали адрес Игнася. На щеке у него видна была красная узкая полоска — след несчастного случая. Шофер подал Игнасю руку, как взрослому человеку.

— Молодчина ты, хоть и не умеешь ходить по улице. У меня жена, четверо детей. Если б ты не заявился, у меня отобрали бы права, а тогда хоть с моста да в реку! А так неприятности, конечно, будут, да это уж не то. Молодчина!

Очень славный был этот шофер. Он просидел довольно долго. Разговаривал с детьми. Рассказывал, как водят машину. А на прощанье сказал Игнасю:

— Моя стоянка там, на Широкой. Если захочешь прокатиться, приходи.

Глава XVII

НОВАЯ КВАРТИРА

Уже давно ходили по всему дому эти слухи, но дети как-то не обращали на них внимания. Анка остолбенела, когда булочница остановила ее как-то на лестнице.

— Ну как, вы переезжаете, что ли?

Анка не поняла, в чем дело.

— Почему мы должны переезжать?

— Разве ты не знаешь? Этаж надстраивают. Обе эти комнаты под крышей будут сносить.

— Сносить?

— А что же ты думаешь? Как же им иначе надстраивать? Спроси у дворника, он тебе скажет.

Анка быстро спустилась во двор. Дворник только кивнул головой.

— А как же, надстраивают этаж! Хозяин все собирался, все собирался, уже казалось, что из этого ничего не выйдет, да вот и собрался. Что ему эти две комнатки! Целый этаж надстраивает. Несколько квартир устроит, сразу квартирной платы прибавится.

Вся кровь отлила от лица Анки.

— А мы? — глухо прошептала она.

— Ну что ж, придется переезжать. Пока время еще есть, так я вам и не говорил. Зачем вас огорчать? Я говорил с хозяином, чтобы как-нибудь это уладить. Да что ж, ни одной квартиры нет свободной. Придется вам поискать. Вам и девочке фруктовщика.

— Хеленке!

— Ну да, Хеленкой ее, кажется, зовут. Я тут ничего не могу сделать, — прибавил дворник, упорно глядя куда-то в сторону, чтобы не видеть, как жалобно вздрагивают губы у Анки, как дрожат у нее руки.

Она повернулась и медленно пошла к себе наверх.

Тихо скрипнула дверь комнатки. Их комнатки. Столько времени они тут жили, столько пережили плохого и хорошего. А теперь надо отсюда выезжать.

Сестры и братьев не было дома. Зося пошла с Адасем гулять. Игнась убежал к какому-то товарищу. Анка села у стола и смотрела на чисто выбеленные стены, на картинку с березами. Как это может быть, что скоро эта комнатка уже не будет принадлежать им? Что придется бросить все это, оставить соседей, с которыми сошлись так близко в минуты горя и радости? Не встретишь уже больше на лестнице толстухи Матильды. Не зазвенит тонкий голосок Иоаси, горничной доктора. Не будет больше слышно со двора голосов знакомой детворы.

Послышались быстрые шаги по лестнице. Это возвращались Адась и Зося.

— Анка, какая хорошая погода! Говорю тебе, в парке прямо…

Зося оборвала поток своих восторженных слов:

— Что случилось, Анка?

— Ничего. Нам придется переехать.

— Пе-ре-е-хать? — протяжно повторила в изумлении Зося.

— Я не перееду! — заявил Адась так категорически, что старшая сестра улыбнулась.

— Ничего не поделаешь, надо так надо. Завтра начну подыскивать новую квартиру.

Дети стояли как оглушенные. Они так привыкли к своей маленькой комнатке! Им никогда и в голову не приходило, что когда-нибудь придется ее оставить.

На следующий день явился дворник с запиской от хозяина. Да, теперь уже не подлежало сомнению — надо было подыскивать новую квартиру.

— Только чтобы была такая, как эта, — потребовал Адась.

Анка начала утомительные странствования. Это было не так легко. На воротах висели записки: «Сдается…» Она поднималась по лестницам, осматривала. Большей частью, однако, достаточно было зайти к дворнику и спросить, какая плата. Сумма была так велика, что Анка тут же поворачивалась и уходила. И ни одна из комнат, которые она осматривала, не была похожа на их комнатку на чердаке. Все это были крошечные каморки, почти совсем темные, с окном, выходившим на грязную деревянную галерею, с железной печуркой, на которой никак не сваришь обеда, — унылые низкие комнатушки. Анка уходила из них все более и более подавленная.

Каждый день ходила она на эти поиски. Игнась помогал ей. И оба заметили, что в своих поисках они все больше и больше удалялись от больших, широких улиц и приближались к низеньким домикам в предместьях. Там, в центре города, вообще не о чем было спрашивать — квартиры были дороги и им даже неохотно отвечали на вопросы. До сих пор они считали, что живут далеко от центра, теперь оказалось, что придется, пожалуй, переехать гораздо-гораздо дальше.

Наконец, однажды Игнась вернулся с торжествующим видом.

— Есть! Есть! Знаешь, как раз около того дома, где раньше жил Янек Рудавский!

— Под самой крышей, как здесь? — с любопытством допытывался Адась.

— Ну, если тебе непременно хочется, то могу сказать, что под самой крышей. Потому что над нами нет больше никаких квартир. Но не так, как здесь, а совсем низко, как у дворника.

— Как же это может быть — высоко и низко, все сразу? — дивился Адась.

— А разве я тебе сказал, что высоко? Только дом одноэтажный.

— A-а… Ну и как же там?

— Даже красиво. Есть садик и недалеко такая лужайка. Немного напоминает деревню.

Адась вздохнул.

— Но так, как тут, у нас уже не будет…

— Почему? — заметила Анка. — Там, может быть, тоже совсем не плохо.

Но она сказала это без всякого убеждения. Они так привязались к своей комнатке на чердаке, что никто из них не мог себе представить, чтобы можно было жить где-нибудь в другом месте.

У них немного улучшилось настроение, когда они пошли всей компанией осматривать новую квартиру. Хозяйка, жена каменщика Бугая, встретила их очень радушно.

— Уж как-нибудь мы тут поладим. Мой-то всю зиму не работает. В лучшие годы построили себе домик, ну вот сейчас и прирабатываем. В садике вы можете устроить себе грядки, но это на будущий год, сейчас уже поздно.

У Зоси засмеялись глаза, когда она увидала в саду яблоньку и кустики пионов.

— Смотри, Адась, пионы, как у Калиновских!

Они вернулись домой несколько утешенные и понемногу начали подумывать о переезде, но только теперь болезненно почувствовали необходимость разлуки с комнаткой, с домом.

— А знаешь, Анка, мы ведь будем сюда иногда приходить.

— Конечно, будем приходить. Хотя бы посмотреть, как цветет наша сирень.

— Не забыли бы о ней ребята, когда мы выедем, — беспокоилась Зося.

Кривой куст сирени отблагодарил детей за их заботу как только мог. На нескольких ветках распустились душистые лиловые цветы, и дети, жившие в доме, стояли целыми часами, любуясь делом своих рук.

— Ну, не забудут! Все так радуются, что она цветет.

— Подумай, сколько изменилось за это время! Бабушка Калиновская уехала и выздоровела. Сирень цветет. Дедушка Хеленки умер. Мы устроили свою артель. Адась сломал ногу. Мы ездили в деревню, — перечисляла Зося, все больше изумляясь, сколько событий произошло в их жизни с лета.

И свидетелем всего этого была их комнатка на чердаке. Когда пришло время приводить все в порядок, просматривать, что надо выбросить, а что взять с собой, дети все время натыкались на мелочи, вызывавшие воспоминания.

— Смотрите, тут в углу пуговица от жилетки! Это еще когда шили у нас!

— Вот в ящике цветная бумажка. Помнишь, Адась, это, наверное, от тех зонтиков для елки.

— Игнась, вот тут еще известка, которой ты белил стены.

И так одно за другим. Надо было это выбрасывать, а делалось жалко, потому что им казалось, что они выбрасывают частичку жизни, которая протекала в этой комнатке.

— Не можем же мы забирать с собой всякий сор, — заявила Анка. Но и сама она долго держала в руках какой-то черный, засохший стебелек, наверное от тех цветов, которыми они украсили портрет матери в день ее именин.

А уж хуже всего было, когда начались разговоры с соседями. С Хеленкой не приходилось прощаться — на новой квартире у них была комната и маленькая кухонька, и они решили, что поместятся там вместе с Хеленкой. Но другие… Даже дворник, обычно такой суровый, теперь предложил свою помощь при переноске вещей вниз и перевозке их на новую квартиру. Булочница Матильда вздыхала так тяжело, словно пыхтел кузнечный мех. Пришел и отец Хаимка и долго стоял в дверях.

— А вы оттуда тоже приносите мне ботинки, когда понадобится, — тихо сказал он. — Я вам починю.

Иоася прибежала и подарила Анке свою шелковую блузку.

— Она мне уже узка, а тебе еще пригодится, — сказала Иоася со слезами на глазах.

А уж больше всех — дети. Они толпились у дверей, мешали, путались под ногами.

— Я к вам прибегу в воскресенье, — обещал Генек. — Там-то уж у тебя, наверно, будут голуби? — допытывался он у Игнася.

— Не знаю, может быть, — ответил Игнась, которому сейчас было вовсе не до голубей.

— Грустно, как на похоронах, — сказала Стефуня-лялюня и вдруг расплакалась. А за нею и остальные девочки.

Нет, совсем невесело было покидать комнатку на чердаке и всех этих людей, с которыми-ребята так сжились.

Глава XVIII

У ПОРОГА

В маленьком домике по одну сторону сеней жили каменщик с женой и крошкой Цесей, по другую — Анка с братьями и сестренкой.

Тут было почти как в деревне. На яблоньку в садике садился зяблик и пел. Он пел так громко, как будто хотел разбудить чересчур заспавшихся ребят.

Цьвирр, цьвирр, цьвирр, тью, тю, тююю… — заливался зяблик веселой песенкой. И Анка вскакивала с постели.

— Ой, неужели уже так поздно?

Но еще вовсе не было поздно. Только утро здесь, на окраине, начиналось раньше, чем во дворе большого каменного дома. Приятно начинался день, побудкой к которому служило пение птички. Адась сразу же бежал через сени в квартиру Бугаев.

— Цеся, вставай!

Двухлетняя Цеся поднимала головку и весело смеялась. Она очень любила Адася. Адасю же было приятно, что теперь он не самый младший в доме, был кто-то еще меньше — Цеся. И почти весь день он просиживал в квартире соседей или в садике. Цеся играла в песке. Адась присматривал за ней, подражая Зосе.

— Смотри, Цеся, не выпачкай платьице.

— Осторожно, не порежь пальчик, здесь стекло.

Цеся мало обращала внимания на эти замечания, но Адась был очень горд, так как соседка иногда даже просила его:

— Адась, присмотри за Цесей, мне надо сбегать в лавочку.

У Зоси было теперь гораздо больше времени: не приходилось смотреть за младшим братишкой, — здесь не ходили трамваи, не ездили автомобили, и, наконец, он мог играть у себя в садике. Время от времени девочка исчезала куда-то из дому.

— Куда ты идешь, Зося?

— Сейчас вернусь. Мне надо по делу. Играй тут с Цесей.

— Мы будем делать куличики из песка.

— Хорошо. Делайте. А если проголодаешься, хлеб на полке.

И уходила. Возвращалась раскрасневшаяся, счастливая, но никому не говорила ни слова.

Анка вообще не знала об этих таинственных отлучках. Игнась ими не интересовался. У него теперь было мало времени, приближался конец учебного года. Но это было не то, что каждый год, теперь Игнась кончал последний класс. В сентябре он уже больше не пойдет в школу.

— А когда окончишь школу, что ты будешь делать? — допытывалась Зося.

— Это уж мое дело, что я буду делать. Увидишь, когда придет время.

— Секрет?

— Может быть, и секрет. А у тебя нет никаких секретов?

Зося покраснела. Неужели Игнась догадался о чем-нибудь?

Но это было сказано просто так. Нет, Игнась ничего не знал.

Знала, может быть, разве только Хеленка. Но Хеленка мало бывала теперь дома.

Она заупрямилась, — заявила, что не будет даром есть хлеб, который так тяжело зарабатывала Анка.

— Что же ты можешь заработать, такая маленькая? — пыталась отговорить ее Анка.

Но Хеленка не сдавалась:

— Я маленькая, но могу же и я на что-нибудь пригодиться. Дедушка всегда говорил, что надо работать.

— Делай, как хочешь. Только помни: не горюй, если ничего не найдешь.

Хеленка искала. Советовалась с соседкой.

— А попробуй-ка ты, милая, сбегать на Каменную улицу, тут рядом, к Совийской.

— Это кто такая?

— Портниха. Она говорила как-то, что ей нужен кто-нибудь в помощь. Ребят у нее двое, и шитья порядочно. Ей надо кого-нибудь взять. Может быть, она никого еще не нашла.

Хеленка с бьющимся сердцем побежала на Каменную улицу. Портниха Совинская оторвалась от мерно стучавшей машинки.

— Да, в самом деле мне нужен кто-нибудь в помощь, присмотреть за детьми и немножко помочь в шитье. Да ведь ты, деточка, слишком мала.

Хеленка выпрямила свою маленькую фигурку, стараясь выглядеть как можно выше.

— Я очень сильная! И шить немного умею, и детей люблю, и вообще…

Совинская задумалась.

— У тебя милая рожица, только я немножко побаиваюсь — не справиться тебе…

— Так вы меня возьмите на пробу. Увидите, я все сделаю, все сумею.

— А родители твои позволили тебе ходить ко мне?

— У меня нет родителей, — тихо сказала Хеленка.

И как-то сразу случилось так, что Совинская перестала раздумывать. Они договорились, что Хеленка будет приходить в семь и оставаться уже до вечера.

— Ты могла бы собственно ночевать здесь, только, пожалуй, будет немного тесновато…

— О, у меня есть где жить… Мы там все вместе. Мне там лучше.

Она быстро побежала со своей новостью домой.

— А не будет тебе слишком трудно? — беспокоилась Анка.

Но Хеленка была полна бодрости.

— Справлюсь! А эта Совинская очень милая. У нее такое доброе лицо. И дети тоже славные. Мальчик похож немного на Адася, только помоложе.

И так Хеленка начала работать. Она была довольна. Зарабатывала она немного, но получала стол и несколько злотых, а иногда, когда относила готовую работу, ей платили и за это. Время от времени она насильно совала в руки Анке заработанные деньги.

— Это моя доля за квартиру. Почему я должна жить даром?

После просьб и уговоров Анка, наконец, соглашалась. Ей приходилось нелегко — заработную плату на фабрике снизили, а расходы росли. Через год придется устраивать в школу Адася. Зося с ужасающей быстротой вырастала из всех своих платьев, подметки Игнася требовали починки. И так одно к другому. Не успеешь как-нибудь заткнуть одну дыру, а уж появляется другая.

Но больше всего заботил ее Игнась. До сих пор было известно, что в июне начинаются каникулы, а в сентябре — новый учебный год. Было известно, что надо позаботиться о книгах и тетрадях. А больше ни над чем не приходилось ломать себе голову.

Теперь же Игнась кончал школу. А что дальше?

Анка часто встречала подростков в возрасте Игнася, которые не могли по окончании школы получить никакой работы, не имели денег на то, чтобы продолжать образование, и по целым дням били баклуши, курили папиросы, сделанные из подобранных на земле окурков, играли под забором в карты, привыкали бродяжничать и воровать.

«Игнась — хороший мальчик, это верно, но если он будет сидеть без всякого дела…» — огорчалась Анка, думая о брате.

Он был способным, учителя хвалили его. Но о том, чтобы он продолжал учиться, не могло быть и речи. Она понимала, что не сможет из своего заработка помогать брату. Хорошо, что хватает и на то, что есть, — на квартирку на окраине города, стол и одежду, хотя с одеждой всегда были затруднения.

Она не начинала разговора с ним, так как не видела никакого выхода. Что она может посоветовать? А ведь посоветовать должна она, старшая сестра.

Огорчала ее и Зося. Теперь, когда соседка присматривала за Адасем, у Зоси уже не было так много работы. Когда Адась пойдет в школу, работы будет еще меньше. Взять сестру на фабрику она не хотела. Сейчас она еще мала, а в будущем…

Нет, на фабрике слишком тяжелая работа. Вредная. Ведь Анка сама вечно покашливала от этой хлопковой пыли, которую вдыхали легкие каждый день в течение многих недель, месяцев. Она видела, как быстро теряют силы и здоровье работницы прядильной. Это было совсем не то будущее, какого она желала сестре. Но что делать? Ведь надо как-нибудь обеспечить будущее Зоси, дать ей в руки какую-нибудь профессию. И опять всплывал вопрос о деньгах — откуда взять их на обучение?

Словом, огорчений было много. Легче всего с Адасем: пока он окончит школу, не надо думать о его дальнейшей судьбе.

— Вы что-то плохо выглядите, панна Анка, — заметила соседка. — Какие-нибудь огорчения, что ли? Дети ведь, слава богу, здоровы?

— Здоровы-то здоровы, но разве только о здоровье приходится заботиться?

— Здоровье — главное. Так и знайте. Все остальное — пустяки.

Хорошо было ей говорить, но это все-таки не были пустяки, и Анка сгибалась под тяжестью взятой на себя ответственности. Ведь она обещала матери, дала обет после ее смерти, что позаботится о младших братьях и сестре, что заменит им мать.

Это было не так легко, и Анка не одну ночь проплакала, не находя хоть какого-нибудь выхода из положения.

Но оказалось, что Игнась думает о себе сам. Однажды за ужином он неожиданно начал разговор.

— Я говорил с соседом. Как только кончатся занятия в школе, я пойду к нему на стройку.

— Зачем?

— Как зачем? Работать помощником.

— Что ты, Игнась! Ты еще слишком молод!

— Ничего подобного! Уж ты не беспокойся, — если он берет меня, то знает, что делает.

— Значит, ты будешь каменщиком? — с любопытством спросил Адась.

— Нет. Сразу нельзя стать каменщиком. Сперва буду помощником, а потом каменщиком. А может быть, еще кем-нибудь другим, если мне это удастся. Только это не скоро.

— Кем, кем? — приставал Адась, нетерпеливо прыгая вокруг стола.

— Пожарным.

— Пожарным? — удивилась Анка.

— А что, разве плохо? Я видел, как горело на Цегляной. Ребенка снесли по лестнице. Женщину спасли. Людей спасают. Дома их спасают. Только надо еще обождать, пока я буду уж совсем взрослый…

— Это опасно… Недавно в газете писали о том, как пожарный обгорел.

— Да, а сколько человек он спас?

— Анка, — вставила нерешительно Зося, — я тоже должна тебе что-то сказать.

— А ты что? Что случилось?

— Ничего не случилось… Только я…

— Что?

— Видишь ли, я думала о себе… Дома я уже не так нужна, а когда Адась пойдет в школу…

— Ну, говори же!

— Видишь ли, я… у меня… есть место в больнице! — выпалила вдруг Зося.

— В какой больнице?

— На Загурной… Там детская больница… И я говорила там с одной… И она мне сказала…

— Что сказала?

— Ты не сердись, Анка, только я уже говорила с директором и с докторами… И я…

— Да говори же, наконец! — не вытерпел Игнась.

— И мне обещано с осени место сиделки в этой больнице.

Анка посмотрела с изумлением:

— Как это?

— Да так… Я думала, надо же как-нибудь… И когда я там буду работать… при больных детях… Так я думала…

Анка обняла сестру. Слезы навернулись у нее на глазах.

Вечером они вышли в садик. Пахли цветы. Кто-то вдали играл на гармони. Было тихо, хорошо.

— Значит, Игнась, ты будешь спасать людей и их добро… Ты, Зоха, будешь помогать больным детям.

— А я, я что? — вмешался Адась.

— Твое время еще впереди.

— А ты, Анка, что?

— Ну что ж, малыш, я буду продолжать работать на фабрике, — тихо и как-то печально ответила Анка.

— Ты ведь даешь людям одежду, делаешь ткани для перевязок, для пеленок младенцам, на платье детям, на все… на все…

— Правильно! — успокаиваясь, согласилась Анка. — Каждый из нас будет делать полезную работу.

Пахли цветы. Слух ласкала далекая музыка. Они сидели тихо, без слов, как будто глядя на свое будущее — трудное будущее детей рабочих в стране, где правят капиталисты.

1940

Примечания

1

«Пан Тадеуш» — поэма знаменитого польского поэта Адама Мицкевича.

Content

Ванда Василевская
КОМНАТА НА ЧЕРДАКЕ

Глава I РЕШЕНИЕ

Глава II ВЕЛОСИПЕД

Глава III ПОЖАР

Глава IV КУСТ СИРЕНИ

Глава V НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Глава VI ХАИМОК

Глава VII БАБУШКА КАЛИНОВСКАЯ

Глава VIII ПРОСТОЙ СИТЕЦ

Глава IX ЁЛКА

Глава X ТЕЛЕЖКА

Глава XI ЖИЛЕТКИ

Глава XII ХЕЛЕНКА

Глава XIII ПИСЬМО

Глава XIV ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава XV ИМЕНИНЫ

Глава XVI ШОФЁР

Глава XVII НОВАЯ КВАРТИРА

Глава XVIII У ПОРОГА

Примечания