Ванда Василевская

БАРВИНОК

Только когда гражданин в сером пальто выпрямился, поставив в проходе один из узлов, которые он с трудом тащил, Петр понял, почему широкая спина и какое-то неповторимое движение головой показались ему очень знакомыми.

— Доктор…

— Что? Кто это? Кто?

Близорукие глаза беспомощно блуждали по лицам столпившихся в коридоре вагона людей. Пенсне соскользнуло с переносицы, и доктор, стараясь поймать его, уронил второй узел. Наконец, он криво нацепил пенсне на нос. И только тогда нашел окликнувшего.

— Петр Павлович! Не может быть, Петр Павлович! Идите, идите, я тут, в купе… Одну минуту, надо же эти вещи… — заволновался он и, опять потеряв пенсне, ухватился за узел.

— Давайте-ка я помогу, — весело предложил Петр, с трудом засовывая пальцы под перекрученный, лохматый шпагат. — И зачем вам, доктор, столько багажа?

— Нет, нет, ничего. Это не мои вещи… Я вот сейчас… Где же эта девушка? Только что тут была! Что же я теперь буду делать?..

— Я здесь, здесь. О, вот товарищ мне и поможет. Сюда, на полку.

Чьи-то руки подхватили вещи, и доктор некоторое время стоял, не зная, что делать.

— Петр Павлович… Вот сюрприз! Вот как в жизни случается! Вот сюда, здесь мое купе…

Но доктор ошибся дверью и неловко попятился, смущенный и растерянный.

— Может, здесь?

— Вот, вот именно… Только эта девушка…

— Ой, доктор, что-то тут неладно с этой девушкой!

— Что вы, Петр Павлович, что вы! Бедняжка, у нее такие узлы, она чуть не осталась на станции. Узлы тяжелые, а тут такая толчея… Но у нас место есть, ничего, поместимся. Мой товарищ, — отрекомендовал доктор каким-то личностям, которых Петр не сразу мог рассмотреть в тумане серого дыма.

— Подвинься, Фрося. Сонечка, угомонись, наконец. Товарищ хочет сесть, — жалобно прозвучал женский голос.

Петр поместился рядом с доктором, втиснувшись между его плечом и старушкой, безуспешно пытающейся запихнуть под лавку корзину с продуктами.

— Ой, бабушка, а с той стороны видно лес! Честное пионерское, лес! Я пойду посмотрю…

— Не вертись, Соня, а то тебя проводник из загона высадит, — простонала толстая старушка, утирая платочком раскрасневшееся лицо.

— Не высадит. Другие же ходят, а он не высаживает? — взбунтовалась девочка и, перелезая через ноги сидящих, оперлась вымазанными в повидле руками о колени Петра.

— Ох, горе мое! — беспомощно простонала бабушка.

Но доктор поспешил ее успокоить:

— Ничего, ничего, пусть побегает, ребенку трудно усидеть столько времени на одном месте.

— Вот встреча, доктор! — сказал Петр. — Садишься в поезд — и вдруг кто? Александр Илларионович! Мы всегда как-то неожиданно встречаемся: в поезде, на улице… Но теперь уж давно…

— Да, да, много времени прошло… Стойте-ка, сколько же? С год, а то и больше. Ну, конечно, что ж это я? Ведь в последний раз мы встретились в Москве, это было еще во время войны…

— Да, да… И вдруг — доктор, а с ним девушка, — засмеялся Петр.

Тот замахал руками:

— Что вы, что вы, Петр Павлович, как это можно! А что касается девушки…

Пенсне опять упало с его носа, и он безуспешно искал его на коленях. Петр снял стекла, повисшие на пиджачной пуговице.

— Ну вот, так всегда… Вечная возня. Я уж подумывал очки купить…

— Нет, что вы, очки! По этому пенсне, которое никак не держится, я узнал бы вас не то что через год, а и через сто лет. Только пенсне, доктор, только пенсне! Очки сделали бы вас другим человеком, — засмеялся Петр, растроганно всматриваясь в озабоченное, беспомощное без стекол, лицо своего соседа. — Я помню, как в госпитале сестра Елена вечно их искала…

— И находила, и находила!.. Как сквозь землю провалятся, а она их сразу и найдет!

— Сестра Елена… Интересно, что она теперь поделывает?

— Замуж вышла, как же! И, разумеется, работает по-прежнему в госпитале.

Они умолкли. Петр вдруг почувствовал, что те госпитальные дни потеряли свою страшную окраску. Побледнели страдания, воспоминания стали приятными. Доктор Александр Илларионович, сестра Елена, радостный птичий щебет за окнами в кронах огромных деревьев, одно из которых расколола бомба. Маленький прифронтовый госпиталь с перспективы нескольких лет казался просто белой пристанью, обителью добрых людей, мягких рук, понимающих улыбок. Тем более что зажившая нога давно перестала ныть даже к дождю и не верилось, что когда-то она надолго приковала его к госпитальной койке.

Обитель доброты… Да, таким и было это узкое кирпичное строение. И прежде всего благодаря врачу, который, несмотря на свою рассеянность, умел все организовать, все точно из-под земли достать, а главное — умел внести в работу известный тон, непоколебимую веру в то, что все будет хорошо, должно быть хорошо, и что страдание — не самое главное в жизни, оно отступает перед человеческим знанием, перед человеческой волей, перед человеческой добротой.

— Виды почти такие же, как там, — заметил Петр, глядя в окно, за которым широко простирались луга, сливавшиеся на горизонте с рваной, косматой линией леса.

— И правда, в самом деле! — обрадовался доктор, тараща свои круглые глаза за стеклами пенсне. Разумеется, он ничего не видел сквозь мутное окно, но сразу понял, о каком «там» говорит Петр.

За окнами постепенно смеркалось. Бабушка, вытащив из корзины бутылку, хлопотливо кормила расшалившихся ребят, брызгала на ноги соседей молоком, потом долго укладывала детей спать, сама куда больше сонная, чем они. Набитый вагон как бы всосал в себя людей. Все нашли места и, протяжно зевая, ложились. Умолкли разговоры; старушка вскоре стала посвистывать носом; рядом с нею улеглись на лавке обе девочки. Неясные личности, дремавшие весь день, полезли на верхние полки, и вдруг получилось так, будто доктор и Петр — одни в купе. Петр придвинулся к окну и прижался лицом к холодному стеклу. Из-за темного леса поднимался узкий серп луны, и ее свет вызвал из тьмы опустившейся на землю ночи серебристый блеск извивающейся вдоль полотна речки. Поезд гремел и грохотал по рельсам, но там, за окном, была такая неописуемая тишина, словно весь мир застыл в холодном, неподвижном свете месяца.

Да, окрестности были похожи на те, хотя «те» были далеко и в пространстве и во времени. Больше всего во времени. Петру просто не верилось, что тот маленький, разрушенный бомбами городок продолжает существовать — в кольце зеленых лугов, пестрых от цветов, в полукружье реки, изгибающейся по равнине, у подножья мягко поднимающихся гор. И что там, в красном здании, вероятно, и сейчас работает больница… Да, ведь это была районная больница, обычная больница для обычных больных, которую лишь временно занимали раненые.

Доктор, видимо, думал о том же, потому что, когда Петр заговорил, он сразу отозвался в лад его воспоминаниям. Как легко и вместе с тем трудно вспоминать тех людей — из них многих уже нет на свете — и те события, которые теперь казались почти неправдоподобными, те времена — грозовые, страшные и огромные.

Они говорили вполголоса, чтобы не мешать спящим. Дети метались во сне, с верхних полок доносился громоподобный, несмолкаемый храп. В коридоре спали, свернувшись на чемоданах. Погасли лампочки под потолком, лунный свет льдистыми пятнами ложился на руки, на лица спящих.

— Мужество… Мужество бывает разное.

— Разное? — удивился Петр.

Доктор беспокойно задвигался на скамье.

— Вот именно… Вы, Петр, смеялись надо мной, когда я тащил эти вещи. Что ж, видите ли… Это в память одной девушки… Вспомнил девушку одну, из госпиталя…

Он умолк на мгновение и протер платком стекла пенсне, хотя в полумраке, пронизанном лунным светом, все равно ничего не видел.

— Вас уже тогда, кажется, не было… Ну, конечно, вы уже уехали на фронт. Это было позже. Лежал у нас этакий юнец, лейтенант, что ли… Безнадежное дело, с самого начала видно было, что безнадежное. Милый был парнишка. Такой еще ребенок, что прямо не верилось, что он был в армии, что ранен. Начитанный, очень начитанный. Сестра Елена уж и не знала, где доставать для него книжки. Все читал, читал! А если книжек не было, начинал капризничать. Ну, вот она и бегала за книжками, искала, и добрые люди приносили.

— Да, там была женщина-инженер, помню, она и мне приносила.

— Вот-вот, приносили… А малый читал. Он любил поспорить, у него были свои вкусы. По вечерам, когда у меня было немного свободного времени, я заходил к нему, разговаривали о прочитанном.

— А девушка?

— Что ж девушка? Девушка приехала в один прекрасный день. Парнишка даже не спросил меня, не посоветовался со мной, просто написал — она и приехала. Так себе девушка. Светловолосая, с вздернутым носиком. Обыкновенная девушка, каких тысячи. Может, машинистка, может, кассирша, может… Ну, в общем не знаю. Ну, просто девушка. Мне ничего не сказали. Иду по коридору, вдруг навстречу этакая курносенькая. Мордочка решительная, кулачки стиснуты. Идет прямо на меня… Бровки нахмурены, на личике свирепая воинственность, а личико круглое, детское… Они были молоды, это-то и плохо, что они были так изумительно молоды. Страдание предназначено совсем не для них… Вы меня понимаете? Оно не для них существует, — кажется, что они не могут иметь с ним ничего общего.

— Да…

— Ну вот. Поднимает она вздернутый носик, и с таким ожесточением, будто я ее худший враг, шепотом, хотя его комната была в другом конце коридора… Ну, разумеется, это была та угловая комната, помните, с двумя окнами?

— Помню, там лежал мой товарищ, раненный в голову.

— Раненный в голову? — задумался доктор. — Ах да, конечно, операция удалась, мы оперировали его во время налета… Такой долговязый, черный, капитан или, кажется, майор?..

— Майор. Ну и память у вас, доктор!

— Да, кое-что помнится… Кажется, всех помню, и тех, которых удалось спасти, и тех, которых не удалось…

— А с девушкой что? — прервал Петр воцарившееся на минуту молчание.

— С девушкой? Значит, так… Кулачки сжаты, и этот вздернутый носик… И знаете, таким громким, пронизывающим шепотом: «Доктор, что с ним такое? Сейчас же говорите, немедленно! Никакого вранья, никаких деликатностей, я требую немедленно сказать мне, что с ним!» Немедленно я не мог, никогда не известно, как человек примет удар. Я и говорю ей, чтобы зашла ко мне в кабинет. Так громко называлась моя каморка у входа: «Кабинет». Упирается. Нет, она никуда не пойдет. Она должна узнать, не сходя с места, сейчас же, немедленно. Вышла сестра Елена, как-то уговорила ее. Пришла она, стоит. Бровки нахмурены, даже странно, как такое белокурое и светлоглазое существо может столь свирепо выглядеть. И — что да как? Положение глупейшее. Не предупредили и вдруг — на! Неизвестно, кто ее пустил прямо в его палату. Начинаю издалека, окружным путем, об его руке. А она смотрит пристально, будто следователь на преступника. Слушает, а у меня самого руки трясутся от ее взгляда. Может, потому, что она такая молоденькая, оба они такие молодые… Ну, я, значит, о руке. А она как топнет ногой! «Не надо никакого вранья, я не хочу о руке! Я требую, я хочу знать, что с ним такое?» И близко-близко смотрит мне в глаза: ух, какие суровые голубые глаза! «Я хочу немедленно знать, от чего он умирает».

— А он? — не сообразил Петр. — При чем тут рука?

— Видите, была такая история… Малец был ранен в руку. Заживала она прекрасно, и он так радовался. При каждой перевязке он с такой гордостью смотрел на свою руку, будто заживление ран — это его огромная заслуга, его собственное изобретение.

— Так что же случилось?

— Видите ли, Петр Павлович, тут-то и зарыта собака… Рука… Рука заживала, но это не имело никакого, ни малейшего значения… Дело было не в руке…

— А в чем?

— В том-то и дело, что не в руке… У мальчика был перебит позвоночник. Торчали осколки, были расщеплены кости, затронут спинной мозг. Словом, нам, хирургам, делать было нечего. У него отнялись ноги, вниз от пояса это был уже труп, понимаете? А он ничего не чувствовал. Его пришлось положить в отдельной палате, несмотря на недостаток места, несмотря на эту страшную тесноту. Понимаете, никто бы не выдержал… А он ничего не знал. Читает книжки и радуется, что рука заживает, и все высчитывает, скоро ли выйдет из госпиталя, обратно на фронт, и мечтает, как будет жить после войны… Страшно он был молод и так сильно верил в свою жизнь, в великие дела, которые совершит… А всякая связь с жизнью была уж порвана и зачеркнуты все возможности. И только один он не отдавал себе в этом отчета. И к нему, не предупредив ни о чем, впустили эту крошку. Он ей о руке, что вот, мол, как хорошо она заживает, что его скоро отсюда выпустят, а она видит ведь… Парнишка был как земля, щеки с каждым днем втягивались, глаза провалились, нос становился все острее… Как он еще жив был, бог его знает! Но он жил, читал, и об этой своей девушке мне рассказывал, как же! Как они поженятся тотчас после войны, как будут работать, знаете… и на тебе! Она приезжает…

— И вы ей сказали, доктор?

— Дорогой мой, а что же мне оставалось делать? Ведь это же было ясно, достаточно было взглянуть на него.

— А она?

— Что же она? Ничего. Стоит себе, поблагодарила за объяснение. Я ей так, знаете, по-медицински все, даже с латынью. Сам знаю, что глупо, что не нужно это, да что поделаешь? Легче как-то… А она стоит. И ни с того ни с сего, этаким тоненьким голоском: «Видите ли, доктор, мы знакомы с детства. Наши родители жили дверь в дверь. И мы еще маленькими обещали друг другу, что, когда станем взрослыми — поженимся. А тут эта война». Так и сказала: «эта война». Взрослые… Эх, Петр Павлович, главная трудность была в том, что я никак не мог убедить себя, что они оба взрослые. Тут дело даже не в годах! Хотя и годы… Но в обоих было что-то такое чистое, что бывает только в детях, в цветах, ну вообще… И вот — на!

— А она?

— Да что ж, поблагодарила за объяснение. А потом деловым, не подлежащим обсуждению тоном, словно это само собой разумеется: «Я тут останусь, пока он не умрет». Разумеется, это была бессмыслица. Нужно было сказать, что это госпиталь, а не гостиница, где всякий может поселиться. Но, хотите верьте, хотите не верьте, Петр Павлович, стольким я отказывал, стольких выживал из госпиталя, беспощадно, жестоко, быть может…

— Ну, ну…

— Да, жестоко… Врач иногда должен быть жестоким… Да наконец, это зависит и от того, как воспринимает другая сторона. Можно проявить жестокость, даже не зная об этом. Было немало таких, которые плакали, устраивали истерики, просили — но правило есть правило! А эта даже и не просила — она просто известила меня, что остается, и все… «Пока он не умрет». С медицинской точки зрения, он уж давно должен был умереть, но в нем была какая-то сверхъестественная сила, которая удерживала его в живых. У меня язык прилип к гортани. И вдруг я говорю: «Ладно». Будто дело могло измениться оттого, что я сказал бы: «Нет!» Думаете, она бы послушалась? И говорить об этом не стоит. Так что я уж только для спасения своего престижа говорю ей, «чтобы никакого шатанья по коридорам, чтобы никому не мешала, чтобы никаких там, знаете…» Она только головой кивает. Вот, например, говорю, сейчас время докторского обхода, в это время никого чужого в здании быть не должно. Она подняла свои бровки, светлые и прямые, будто хотела дать мне понять неуместность слова «чужой», но ничего не сказала. Спросила только, когда можно вернуться, и ушла.

— Куда?

— Я не спрашивал. Как это ни смешно, но это курносенькое создание внушало мне больше робости, чем все начальники в мире. Повернулась на каблучках и ушла. А потом, в обеденное время, заглянул я в палату, гляжу — сидят. Паренек оперся о подушки, глаза в черных провалах блестят, на щеках — если их еще можно было назвать щеками — что-то вроде румянца. А она раскладывает на одеяле барвинки. Видно, в лес ходила, там была такая поляна…

— За речкой, налево.

— И там рос барвинок, целое море. Помните?

Петр улыбнулся. На поляне не только рос барвинок. Это было любимое место прогулок двух сестер-близнецов Юрьевых, городских красавиц. Было известно, что после обеда, на закате, их всегда можно встретить там, если только не было дождя. И у кого из выздоравливающих хватало сил уйти за речку, тот мог рассчитывать на прогулку с одной из сестер Юрьевых. Все равно, впрочем, с которой — сестры были так похожи друг на друга, что прежде чем выздоравливающий начинал отличать их, уже приходилось возвращаться на фронт. У обеих были пушистые, высоко над лбом зачесанные волосы и глаза цвета барвинка. Именно потому Петр и запомнил барвинок на поляне. Они собирали его, осторожно вырывая хрупкие веточки из густой травы, и, поднося одинаковым движением букет к лицу, одинаковым голосом, певуче спрашивали: «Правда, у нас глаза того же цвета, что барвинок? Нам сказал это один капитан». Не требовалось иметь чин капитана, чтобы заметить это. Неужели и доктор? Но Петр даже усмехнулся в потемках при этой мысли. Нет уж, кто-кто, а доктор наверняка не знал о сестрах Юрьевых!

— Ну, вот… Раскладывает она барвинки, что-то рассказывает ему. И оба смеются. Многое пришлось мне видеть в жизни, но эти дети… и барвинки на одеяле… Э, что тут долго говорить! Приду, стану у дверей, а они все о том же. Что теперь уж не будут дожидаться, что будут жить вместе, и как у них сложится жизнь после войны… С войной они разделывались просто — для них это было ясно и решено, они отодвигали ее в прошлое, в минувшее, с безапелляционной верой молодости. Она умела рассказывать, эта крошка. Как-то просто, обыденно, а между тем все видишь перед собой: и дом, где они поселятся, и комнату, и коридор с дорожкой на полу, и полки с книгами, все… А парень внимательно слушает и что-нибудь свое добавит… И даже ссорятся, в какой цвет покрасить стены… Тут и об институте, который они не успели кончить, и о работе. Сестра войдет, принесет, что полагается, и поскорее назад — трудно было слушать… Но наша девочка ничего, сидит, рассказывает, улыбается. Во время докторского обхода исчезнет тихонько, как мышка, а там, глядишь, опять на своем месте. А малец сияет.

— И так продолжалось до конца?

— До конца. До самого конца. Что же, я, старый врач, столько раз воевал со смертью, такая уж у меня специальность — воевать со смертью… Не знаю, может это неправильно, но все эти годы я никогда не мог избавиться от одного…

Он умолк и задумался, словно ему трудно было сформулировать то, что он хотел выразить.

— От чего? — тихо спросил Петр.

— Вот видите ли, смерть… Так уж это говорится: смерть… Я смотрю на нее всю жизнь. Умирают люди, часто умирают, кажется уж можно бы привыкнуть. Но нет — с самого начала и до конца, всегда, всегда мне кажется, что смерть… ну, как бы это сказать? Ну да, противна природе. Да, да именно: противна природе. Вы, может, скажете, Петр Павлович, что это неправильно… Умирают и деревья, и цветы, и животные: все, что родится, умирает. А?

— Не знаю… Я никогда не думал об этом.

— Никогда? — удивился доктор. — Как же так? О чем никогда не думали?

— О смерти, — неохотно признался Петр, и теперь пришла его очередь удивиться. В самом деле, он видел столько смертей в военное время, столько раз сам был на волосок от смерти — и никогда о ней не думал. Нет, это в самом деле была правда — никогда он не думал о смерти.

— Да-а-а, — протянул доктор. — Впрочем, в вашем возрасте естественно думать о другом, это еще не тема для ваших размышлений. Врач — другое дело. И вот… Цветок дает плод, колос дает зерно, выполняет свою роль, свою задачу до конца. И там смерть естественна. Но человек?

— Ну да, а вот, например, луг косят, когда цветы еще цветут, или лес рубят, — возразил Петр.

— Да, действительно, — смутился доктор. — Действительно… Ну, значит, тем более… Так вот, что это я говорил? Ах, правда… Помните, Петр Павлович, «Девушку и смерть» Горького?

— Угу, — неуверенно пробормотал Петр.

— Ну вот… Как это там сказано? «Точно небом — лунно-звездным телом милого от смерти заслоня…» Да, смерть столько раз побеждала все мои кропотливо приобретенные знания, всю мою медицинскую мудрость, все мои усилия. Но эта малютка решила победить. Она стала между своим милым и смертью и победила.

— Как? Он выздоровел?

— Нет, что вы, Петр Павлович! Нельзя выздороветь, если позвоночник превращен в кашу. Тут дело не в этом. И она понимала, сразу поняла… Только, видите ли, Петр Павлович, не это ведь самое страшное… Вы видели когда-нибудь, как умирает ребенок?

— Нет, — пробормотал Петр.

— Ну, разумеется, откуда вам… Так вот, сколько раз я смотрел — ребенок не знает, не понимает, он же не может ни знать, ни понимать… Но наступает страх — он чувствует, что с ним происходит что-то, именно противное природе, что-то ненормальное, что-то, чего не должно быть… И поверите ли, Петр Павлович, этот испуг, этот бунт всего тела, всех инстинктов бывает у детей не слабее, чем у взрослых, которые ведь уже знают, понимают, что с ними происходит… А они ведь оба были детьми, оба… Но эта малютка знала, поняла своим огромным разумом любви, что в смерти самое страшное, — и вышла на поединок со смертью. Этими своими маленькими ручками, своим курносеньким носиком, этой лиловой голубизной цветов барвинка она заслонила от угасающих глаз черноту смерти. Она не могла спасти его — его никто не мог спасти, — но она победила ужас смерти. Страх, испуг, ужас, напрасный протест, отчаяние бессилия. Она повела своего паренька по узенькому мостку от жизни к небытию уверенной рукой — над пропастью страдания, мук, страха. И он как бы соскользнул в небытие, вы понимаете меня? Как бы это сказать? Он не пережил смерти. Он был — и перестал существовать, без всех этих аксессуаров смерти, страшных для того, кто умирает, и для тех, кто наблюдает смерть. До чего она была сильна, эта маленькая девочка!.. До самого конца с улыбкой на лице, до самого конца — когда те, другие глаза уже невозвратно угасали, — она уверенно и радостно рассказывала, как они оба будут жить вместе, как будут работать… Я думал, что она не выдержит, что сломится в конце концов. Но нет. Она выдержала, «милого от смерти заслоня», и он умер спокойно, как это банально говорится: будто заснул… Да, да…

— А она?

— Да что ж?.. Похоронили мы его. И как раз в этот день пришлось сниматься. Немцы прорвались на нашем участке. Эх! Ни машин, ничего… Мы прямо из-под земли достали лошадей, телеги, тащили весь госпиталь. Ну, и удалось, ни одного раненого не оставили. И она помогала, да еще как помогала, маленькая, храбрая девочка с курносым носиком… Да, да, когда мне говорят о мужестве, не знаю: может, самое большое мужество, с которым я столкнулся за мою госпитальную жизнь во время войны, было как раз ее мужество. Цветы барвинка — против смерти, мужественная улыбка до конца — улыбка тем, обреченным на смерть глазам…

— Хорошенькая? — тихо спросил Петр.

— Хорошенькая? — задумался доктор. — Вот уж не знаю… Я как-то никогда в этом не разбирался… Хорошенькая? Не знаю. Да ведь не в этом дело.

На верхней полке захрапели громче. Доктор вдруг наклонился и стал ощупывать руками пол у своих ног.

— Что случилось?

— Опять. Проклятые стекла! Только что были, и уже нет их. А тут, в потемках, растопчут, что я буду тогда делать? — беспомощно жаловался доктор, готовясь опуститься на четвереньки, искать.

— Подождите, Александр Илларионович, туда они не могли упасть. Садитесь, я попробую. Э, да вот же они! — обрадовался Петр, нащупав около себя на лавке докторское пенсне.

— Да, в самом деле. Очень вам благодарен. Вечная возня. Придется, пожалуй, все-таки купить очки… — бормотал смущенный доктор, усаживаясь на свое место. — Да, так о чем же я говорил? Ах да… И вот, видите ли, когда я вспоминаю ту девушку… Вы вот смеялись сегодня. А я смотрю, идет такое же существо, с трудом взбирается на ступеньки вагона, не может справиться с узлами. Может, вот так же храбро и необыкновенно путешествует она по своим важным, важнейшим делам. Посмотришь — носик как носик, личико как личико, — девочка! А кто она на самом деле?

— А о той вы ничего не знаете, доктор?

— Нет. Она куда-то исчезла после этой эвакуации, я ее больше никогда не встречал. Ведь я даже не знаю, как ее фамилия. Но вот, Петр Павлович, около нашей больницы строят теперь новый корпус… Там суетится много девушек. С известью, с кирпичом, бог их знает с чем еще… Десятки обыкновенных девушек. Гляжу я иногда из окна, как они работают, в дождь, в холод, в жару, и вспоминаю ту девушку. Может, она тоже на строительстве, может, в шахте, может, ведет трактор, делает какую-нибудь свою маленькую и великую работу. Так же мужественно, так же храбро, как тогда… И она, и сотни, и тысячи других, таких обыкновенных, курносеньких, мужественных, о, каких мужественных девушек!

Доктор умолк. Старушка что-то пробормотала во сне. За окном рассвет медленно начинал преодолевать лунный блеск, в рассеивающемся мраке вырисовывались очертания кустов и деревьев. Поезд грохотал, и за отпотевшим стеклом в безграничном безмолвии плыл все тот же лесной, луговой, затканный сетью ручьев, пейзаж.

1946

Content

Ванда Василевская
БАРВИНОК