Барбара Такман

Библия и меч: Англия и Палестина от бронзового века до Бальфура

Barbara W. Tuchman

BIBLE AND SWORD

ENGLAND AND PALESTINE

FROM THE BRONZE AGE TO BALFOUR

Перевод с английского А. А. Комаринец

Компьютерный дизайн Г. В. Смирновой

Печатается с разрешения автора, Russell & Volkening, c/o Lippincott Massie McQuilkin и литературного агентства Synopsis.

© Barbara W. Tuchman, 1984

© Перевод. А.А. Комаринец, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Предисловие

Истоки роли Британии в восстановлении Израиля, о которой пойдет речь на этих страницах, следует искать в двух мотивах — религиозном и политическом. Первый был долгом совести перед народом Библии, второй — имперской стратегией, требовавшей овладения его территорией. В 1917 г. в ходе войны с Турцией Британия оказалась перед самым щекотливым завоеванием всей своей империалистической истории. Она могла присвоить себе Палестину без оглядки на ее древних владельцев. Однако еще до вступления генерала Алленби в Иерусалим Британия сделала странный жест, ставший известным как Декларация Бальфура, объявив, что страна будет предоставлена поселенцам-евреям. Тем самым Британия добровольно брала на себя обязательства завоевателя по отношению к народу, не имеющему своего государства, что делало Декларацию новшеством в практике протектората. Хотя позднее политики, выступавшие за принятие Декларации, от нее отказались, она привела к уникальному событию — к воссозданию государства через более чем два тысячелетия после утраты им суверенитета.

Палестина, Святая земля, эта колыбель иудеохристианской цивилизации западного мира, имела за плечами слишком долгую историю, чтобы ее можно было «завоевать по рассеянности», как, согласно знаменитому афоризму, это произошло с другими территориальными приобретениями Британии. Она была полем сражений иудеев и ассирийцев, греков и персов, римлян и сирийцев, сарацин и франков, турок и европейцев. За Палестину было пролито крови больше, чем за какую-либо другую землю на свете. Для протестантской Англии, по словам лорда Керзона, она была не только «самым священным местом на земном шаре»1, землей Писания, землей Крестовых походов, землей, «головой к которой всех нас опускают в могилу на кладбище». Но Палестина являлась еще и географическим перекрестьем Востока и Запада, мостом между тремя континентами, фокусной точкой имперской стратегии, областью, необходимой для защиты Суэцкого канала, пути в Индию и нефтяных полей Мосула.

Совершенно очевидно, что Палестина стояла на повестке включения в Британскую империю. Но почему, когда момент настал, Англия выступила с Декларацией Бальфура? Стратегическими потребностями империи этого никак не объяснить. Однако задолго до того, как Британия стала империей или даже морской державой, возникли и развивались связи с Палестиной по религиозным или духовным, сентиментальным или нравственным причинам, или, как их можно назвать, «коллективным культурным причинам». Среди них самым важным отдельно взятым фактором выступала Английская Библия и ее пророчества. Ведь эта Библия, представлявшая собой историю иудеев и пророка, которого они отвергли, была усвоена, по выражению Томаса Хаксли, как «национальный эпос Британии»2. С того момента Британия, так сказать, одной ногой стояла в Палестине. Второй ногой она ступила туда по требованию логики империи, что стало очевидно во время Восточного кризиса 1830-х гг. и итог чему подвел один журналист в 1917 г., назвав случившееся «неопровержимой логикой развития военной ситуации на берегах Суэцкого канала»3.

Настоящая книга — попытка проследить эти два мотива, культурный и имперский, моральный и материальный, с самого их зарождения, иными словами следовать за Библией и мечом, пока они не приведут к Британскому Мандату. Мотив меча и империи проследить не трудно, поскольку он основан на бесспорных фактах географии, датах, битвах, договорах и политике силы. Моральный фактор уходит корнями в более зыбкую почву: мифы, легенды, традиции и идеи. Однако они сыграли не меньшую роль в истории и в поведении народов и их правительств. Как указал профессор Тернер, «история берет свое начало как миф» и превращается в «коллективную память», к которой апеллируют люди, «зная, что она даст оправдание их нынешним убеждениям и поступкам»4.

Если бы не традиции изложения событий в хронологической последовательности, данная книга была бы написана «вспять», как детективная история, начинающаяся с разоблачения и прослеживающая улики до исходного мотива. Этот метод позволил бы избежать впечатления, что описанные в первых главах обстоятельства в силу необходимости предопределили исход событий, разбираемых в последующих главах. Однако они не образуют неизбежной причинно-следственной связи. Многие другие страны были связаны с Палестиной те же узами, что и Англия. Франция сыграла большую роль в Крестовых походах, Реформация имела место и в Германии, которая так же глубоко, как и Англия, была индоктринирована Ветхим Заветом. Голландия гораздо шире торговала с Левантом и приютила евреев, когда их еще не допускала к себе Англия. Попытка свести в одной книге различные эпизоды, течения и влияния в английской истории, связанные с Палестиной, предпринята не для того, чтобы утверждать, будто каждый или каждое из них неизбежно вели к следующем, но чтобы показать, что все они сыграли свою роль в «коллективной памяти», стоявшей за событиями, которые со временем привели к спонсорству Британии в деле восстановления Израиля. До 1830 г. такой исход еще не рассматривался как неизбежный. Выход на сцену лорда Шефтсбери знаменует переломный момент, после которого события стали логично вести к Мандату. Вероятно, приобретение Дизраэли Суэцкого канала и Кипра в 1874–1878 гг. сделали физическое завоевание Палестины неизбежным. Так была пройдена точка невозврата.

И так вышло, что генерал Алленби вошел в 1918 г. в Иерусалим, одержав победу там, где потерпел поражение Ричард Львиное Сердце. Без этой победы восстановление Израиля так и не смогло бы стать свершившимся фактом. Но Алленби не смог бы одержать победу, если бы до него не попытался король Ричард, иными словами, если бы христианство не заложило основу стремления в Святую землю. Любопытная ирония заключается в том, что евреи вернули себе свой дом отчасти благодаря религии, которую подарили неиудеям.

Если в наше время Бивен сделал все, чтобы перечеркнуть Бальфура, то это один из тех трагических поворотов истории, которые невозможно стереть. Но с точки зрения конечного результата, которого добились для себя евреи, они, возможно, могут позволить применить к Израилю афоризм сэра Горация Планткетта относительно истории его собственной страны: дескать, «удел англичанина помнить, а ирландца — забывать»5.

На протяжении всей мировой истории любого, кто завоевывал или занимал Палестину, всегда ждала катастрофа — начиная с самих евреев. Политическая география этой страны всегда одерживала верх над ее правителями. Но теперь исходные хозяева вернулись, проклятие, возможно, выдохлось, и самая знаменитая земля в истории, возможно, однажды обретет мир.

Глава I

«Общепринятая сказка»

1. В поисках предка

«Причина, почему мы обратились к Палестине, в том, что это наша страна. Я уже так называл ее так раньше и отказываюсь называть какое-либо иначе»1.

Эти слова принадлежат не еврею, а англичанину, доктору Уильяму Томпсону, архиепископу Йоркскому, и взяты из обращения к Английскому Фонду исследования Палестины в 1875 г. Далее Томпсон объясняет, что Палестина его страна, потому что была дана ему «законами, по которым я стараюсь жить» и «лучшим знанием, какое у меня есть». Разумеется, он имел в виду Библию, книгу иудейского народа и его пророков, которая со временем стала, по выражению Томаса Хаксли, «национальным эпосом» Англии.

На протяжении тысяч лет англичане обращались к Палестине в поисках своих предков, как лосось поднимается от моря к верховья рек, где родился. Задолго до того, как современная археология дала научный ответ, некая смутная расовая память притягивала их мысли на Восток. Самым ранним инстинктом человека всегда было найти своего предка — сначала, возможно, своего Творца, потом своего предка. С тех самых пор, как научился думать, человек строил о нем догадки, рисовал себе его образы, рассказывал о нем легенды. Образ предка, сформировавшийся у англичан, имел двойственную природу: с одной стороны, этим предком считали Брута, внука троянца Энея, с другой — Гомера, внука Ноя[1]. Иными словами, он был продуктом античных легенд Греции и Рима и иудейских легенд Палестины, эмигрантом из Малой Азии, колыбели цивилизации.

В каком-то смысле создатели этого образа, сами о том не подозревая, были недалеки от истины. Столетия спустя портрет первых жителей Британии, разработанный антропологами на основании собранных данных о форме черепа, цвете волос и фрагментов кремня, показали, что — как это ни любопытно — предки англичан происходят как раз из той части света. Не вдаваясь в антропологические аргументы, можно сказать, что считается, что прекельтское население Британии было средиземноморского, если не собственно малоазиатского происхождения. Так что в настоящее время, с точки зрения научных изысканий, в роли предков британцев выступают как раз эти люди каменного века, чьи скелеты безмолвствуют во вскрытых археологами погребальных камерах.

Но кто они были и откуда взялись? Предвосхищая археологию, традиция возводит их к Малой Азии, к тому отдаленному, неопределенному месту, откуда Ной и его семейство начали заново заселять землю после Потопа. Разумеется, традиция — еще не научный факт, но научные факты не всегда есть под рукой. Когда истина, то есть проверяемый факт, недоступна, ее место должна занять традиция. Историк сэр Джон Моррис-Джонс определяет традицию как «изустный рассказ о том, что некогда происходило». Тем самым она становится, добавляет он, «источником сведений, которые следует учитывать и интерпретировать»2. Как таковая, на поведение нации она обычно оказывает влияния большее, чем собственно факты. Прошлая история страны сказывается на ее настоящем — но только в том смысле, в каком видится историческое прошлое ее жителям. Ведь история, как резюмировал Наполеон, «не более чем общепринятая сказка».

Тем самым английская «сказка» начинается с традиций и легенд о Бруте и Гомере и их дедах, соответственно Энее и Ное. Действительно ли Эней жил в Трое, а Ной — где-то в Месопотамии, кто знает? Однако можно сказать, что реальные мигранты из стран, где предположительно проживали Эней и Ной, действительно заселили страны западного мира. Возможно, прекельты, изначально заселившие Британию, привезли с собой воспоминания или легенды о восточном происхождении. Тем самым «сказка» о Бруте — Гомере может иметь под собой столь же прочную основу, что и теории археологов, чьи выводы в любом случае не слишком от нее далеки.

Как бы то ни было, в начале англосаксонской эры, после второго обращения в христианство в VII в. «сказка» начала укореняться в сознании нации. Оккупация острова римлянами на протяжении первых трех веков нашей эры привила его жителям не только античную мифологию, но и новую религию с Востока — иудеохристианскую. Эта религия получила широкое распространение серди кельтов и достаточно укрепилась, чтобы выстоять и пережить и уход римлян в 410 г. н. э., и последующий наплыв язычников англосаксов. Но еще до того бритты, по крайней мере те, кто находились в непосредственном контакте с римской администрацией, выучили латынь и познакомились с Вульгатой[2]. Самое раннее из уцелевших сочинений в истории Англии, написанное не римлянином, а бриттом, — «Epistle» Гильды[3], — написанное около 550 г., свидетельствует о доскональном знании Ветхого Завета. Гильда повествует об ужасающих нападениях, которым подверглись его соотечественники со стороны саксов, ютов и данов, которых он сравнивает с ассирийцами и филистимлянами древности. После рассказа о каждой битве он приводит аналогию из Ветхого Завета и на каждой странице цитирует Пятикнижие, книги пророков или Книгу Псалмов.

Два столетия спустя Беда Достопочтенный, истинный отец английской истории, выдвигает осторожные предположения относительно происхождения англичан. Он возводит их предков к Скифии — этим словом античные географы называли регионы по берегам Черного моря. Тут, как считалось, пристал к горе Арарат Ноев ковчег и отсюда от потомства Ноя произошли все народы мира. Первыми поселенцами Британии Беда называет кимвров, или киммерийцев, которые пришли из тех мест. В поисках предков бриттов это племя, названию которого существуют сотни вариантов написания и которое мигрировало с Востока, можно встретить на каждом шагу. Согласно исследованиям современным антропологам, это вполне реальное племя пришло в Северную Европу вместе с тевтонскими племенами, часть его осела в Галлии, а часть в Британии^3.

Беда не рассматривает «сказки» о Бруте и сыновьях Ноя. Впервые в роли предков британцев они появляются в труде загадочного лица; до нас дошли только его имя — Ненний — и его рукописи — «Historia Britonum»[4]. Жил ли он в VIII или в Х веке, в Англии, в Ирландии или в Уэльсе, было ли два Ненния, или вообще это был кто-то третий, было предметом академических и малозначимых споров. Кем бы он ни был, Ненний оставил аутентичный манускрипт эпохи донормандского завоевания, в котором, по словам профессора Полларда, «не делается критического различия между деяниями драконов и деяниями англосаксов». Никто и не ожидал бы от Ненния, что он будет чрезмерно осторожен в высказываниях о происхождении бриттов, и Ненний выводит на передний план Брута, который, по его словам, дал свое имя Британии. Впоследствии эту идею с энтузиазмом пропагандировал хронист XII в. Гальфрид Манмутский, но менее восторженные историки предпочитали держаться авторитета Писаний и выбирали Гомера, одного из сыновей Яфета в Книге Бытия, среди которых поделили острова неиудеев^4.

Реформация упрочила позицию Гомера как старейшего бритта в ущерб Бруту. С приходом Реформации Библия, как явленное слово Божие, стала высшим авторитетом, а Книга Бытия — единственным допустимым или даже мыслимым рассказом о происхождении человека. К приукрашиваниям Гальфрида, столь популярным в Средние века, стали относиться с подозрением. «Если найдем, что они смешаны с суевериями, — писал Джон Бейл, историк времен Генриха VIII, — то станем соизмерять их с Писанием и держать в уме греховность их времен». Ему вторил великий историк елизаветинской эпохи Уильям Кэмден, который попытался раз и навсегда разрешить вопрос о происхождении англичан. Отбросив Брута, он остановился на Гомере, который, по его словам, «дал происхождение и имя гомерианам, которые после стали называться кимврами или киммерийцами… Наши бритты, или киммерийцы, истинное и непреложное потомство Гомера. Таково мое суждение касательно происхождения бриттов или, точнее, моя догадка». Далее с осторожностью истинного ученого Кэмден предостерегает, что поиск первого предка может никогда не увенчаться успехом, «поскольку воистину те первые жители прячутся в столь темных глубинах древности, что весьма мала или нет никакой надежды вернуть прилежанием то, что столь много веков было погребено в забвении».

Начиная с Кэмдена, поиски предков превращаются в попытки сплавить воедино сведения, почерпнутые из Библии, и растущий корпус научных знаний о древних народах и их миграциях. К тому времени, когда столетие спустя после Кэмдена Мильтон взялся за написание своей «Истории Англии», Гомер под воздействием этого процесса начал превращаться из человека в племя. Мильтон называет «нелепой выдумкой» утверждение о том, что какой-либо конкретный сын Яфета мог поселиться в Британии, но без тени сомнения продолжает свое повествование в рамках традиции, дескать, после Потопа потомство Гомера заселило северные и западные острова. Теперь повсеместно полагалось, что это потомство и есть племя киммерийцев, чье название ученые выводили из имени «Гомер» в трактатах о преобразованиях в иврите, греческом и кельтском алфавитах.

Сегодня антропологи отметают язык как ниточку, ведущую в прошлое, и предпочитают следовать данным артефактов и костей. Они заявляют, что грамматические структуры и отмирание заимствованных слов являются критерием расового сродства. Они говорят, что ученые прошлых поколений, которые следовали за языком, а не за костями, шли неверной дорогой. Но они как будто не пришли к выводам, радикально отличающимся от выводов их предшественников, которым приходилось подгонять свои гипотезы под рамки Книги Бытия. В роли предшественника британских кельтов они просто заменили индивидуума Гомера на племя с Востока.

Беда, живший в самом сердце того, что мы окрестили Темными веками, нашел кимвров, и в свете современной антропологии кимврам позволено остаться, хотя Гомер сошел со сцены. Все это попросту наводит на мысль, что традиция, «изустный рассказ о том, что некогда происходило», не всегда уступает науке.

2. Финикийцы на Альбионе

Персонифицированный предок в лице Гомера или Брута — легенда. Но реальное звено между древним Альбионом и страной Ханаан было выковано во времена Моисея народом, который уже давно исчез с лица земли: финикийцами и прекельтами. Финикийцы Тира и Сидона были выдающимися мореплавателями и купцами античного мира. Не имея компаса и секстанта, они плавали по неизведанным морям и даже заходили в Атлантический океан. В Первой книге Царств рассказывается, как они водили триремы царя Соломона^5 до самого Таршиша, как в древности назывался Кадис[5].

Тяга британцев к старине заставила их ухватиться за этот народ и приписывать им то открытие Британии, то заселение Британии или по меньшей мере торговлю с ней. Хотя бесспорных доказательств не существует, финикийское звено вполне укладывается в пределы вероятного, но главное тут — не вероятность, а связь с известным народом античности и реальными фигурами из Ветхого Завета^6, которая объясняет, почему за эту гипотезу так страстно ратуют британские историки.

Доказательства в пользу этой гипотезы строятся главным образом на олове, служившем основной плавильной присадкой в бронзовом веке. Олово добывали в Корнуолле. Как нам известно из Книги пророка Иезекииля, в VI в. до н. э. оно появилось на рынках Трира. Это олово, согласно Геродоту, писавшему в 440-х гг. до н. э., привозилось с островов под названием Касситериды — само слово не дает никаких географических зацепок, поскольку попросту означает «олово» на древне-греческом. Однако все античные географы после Геродота идентифицировали их либо с островами Силли у побережья Корнуолла, либо с самим Корнуоллом^7.

Кэмден не только первым из историков нашей эры вывел генеалогию Гомера-кимвров-кельтов, он также первым заговорил о роли финикийцев в античной Британии. С возрождением интереса к античности в Европе XVI столетия английские ученые, следуя за Кэмденом, выкапывали малейшие упоминания об античной торговле оловом, и к немалому своему восторгу, обнаруживали, что благодаря этому самому олову Британия своим античным прошлым может сравняться с Древней Грецией, Троей и странами из Библии. Кембриджский ученый Эйлетт Сэммс так увлекся этой теорией, что написал книгу под названием «Древности древней Британии, выведенные из финикийцев», в которой доказывал, что «сам язык в основе своей, равно как обычаи, верования, идолы, чины и титулы древних бриттов явно финикийского происхождения».

Еще одним связующим звеном считают другой предмет монопольной торговли финикийцев — знаменитую пурпурную краску. Подкрепление эта гипотеза получила, когда на побережье Корнуолла и Девона были найдены свалки осколков раковин особого вида моллюсков, дающих краску нужного цвета^8.

Но еще более значительными, чем олово и обломки раковин стали свидетельства в камне. Могучие и невероятные каменные монументы Стоунхенджа и Эйвбери, воздвигнутые неведомо как примитивными солнцепоклонниками Британии, имеют несомненное сходство со священными камнями, игравшими роль в поклонении ханаанитов различным местным богам. Пионер археологии Корнуолла, доктор Борлейз, проводя раскопки доисторических курганов своего родного Корнуолла, полагал, что «грубые обелиски», которые находят в Британии, возможно, воздвигнуты финикийскими купцами божествам своего народа, «поскольку известна пресловутая тяга ханаанитских народов возносить божественные почести подобным грубым камням». Это было написано еще в 1769 г.

Борлейз и ученые после него полагали, что финикийцы открыли Британию приблизительно в XIV в. до н. э.9. Любопытно, что приблизительно в это же время, по предположениям современных археологов, были воздвигнуты комплексы Стоунхенджа и Эйвбери^10. Их строительство археологи приписывают, разумеется, не финикийцам или друидам, а племени культуры колоковидных кубков, одному из племен индоевропейской группы, которые с территории Западного Средиземноморья распространились на север и запад, пересекли Альпы и дошли до Британии приблизительно в XVIII в. до н. э., то есть в начале бронзового века. Эти крупнокостные кочевники, полагавшиеся главным образом на скотоводство, но знакомые с сельским хозяйством, имели круглые головы и строили круглые могильные холмы. В Британии они вытеснили более ранее население культуры неолита, которое (так удобно) имело головы вытянутые и строило вытянутые курганы. Археологи до крайности любят людей культуры колоковидных кубков, чью поразительную миграцию прослеживают по всей Европе по черепкам, металлическим пуговицам и пряжкам. Но как бы ни была высокоразвита культура этих кочевников, о них стало слишком поздно известно, чтобы они могли соревноваться за место предтеч в сознании читающих Библию масс. Захороненный в кургане скелет, сколько бы пряжек и кубков при нем ни находили, не столь привлекателен на роль предка, как правители древних Тира и Сидона[6], столь знакомые по страницам Ветхого Завета.

Официально эта традиция была подтверждена и упрочена, когда президент Королевской академии лорд Лейтон получил заказ написать фреску, изображающую «коммерцию античности» на стенах Королевской Биржи в Лондоне. Там всем напоказ изображены чернобородые финикийцы, разворачивающие пурпурные ткани перед изумленными бриттами, которые в обмен предлагают им шкуры и слитки олова.

В 146 г. до н. э. борьба Карфагена и Рима за контроль над Средиземноморьем наконец завершилась победой последнего. С этого момента финикийцы сходят с исторической арены, и мирская власть Востока переходит к марширующим легионам Италии. Вскоре они станут хозяевами и Палестины, и Британии и выкуют новое звено между ними.

3. Римская Иудея и Римская Британия

Когда Британия впервые вышла из тумана доисторических времен на страницы «Записок» Юлия Цезаря, Храм еще стоял. За сто лет или около того, между эпохой Цезаря и падением Храма в 70 г. н. э., Рим покорил и Иудею, и Британию. И евреи, и бритты стали поданными Риской империи, соединенными вездесущими римскими легионами.

Помпей вступил в Иерусалим в 64 г. н.э, когда немощный наследник некогда великой династии Маккавеев призвал римлян на помощь в войне против своего равно никчемного брата. Римляне, разумеется, остались. Помпей низвел Иудею до статуса провинции, и хотя позднее она на краткий период удостоилась ранга зависимого царства при Ироде Великом, но все равно осталась частью Римской империи.

Тот же сценарий, при котором внутренняя рознь открыла двери римским завоевателям, разыгрался в Британии. Хотя Цезарь выиграл битву с бриттами, он не смог завершить завоевание, поскольку у него были связаны в руки в Галлии и его одолевало множество проблем в самом Риме. Но теперь на Британию легла августейшая тень Рима. Шанс заменить тень на нечто более существенное представился в 40-х гг. н. э., когда в Риме правил император Клавдий, а в Британии — царь Циноболин или Кимбелин. Мятеж сыновей, свары между различными племенами и проблемы выплаты дани привели к гражданской войне в Британии, в ходе которой мятежный вождь одного из племен отправился за помощью в Рим, раскрыл внутренние противоречия своих соотечественников и вернулся с готовыми воевать легионами. Книгочей Клавдий, пусть и не был воином, не был, однако, и глупцом и шансы на новые завоевания видел не хуже полководцев. Когда улеглась пыль, как всегда на поле стоял римлянин. Клавдий лично приехал в Британию праздновать свой триумф и по этому случаю воздвиг триумфальную арку в самом Риме.

Этим параллели между участью двух стран не ограничиваются. Восстание кельтских племен во главе с Боудиккой и восстание евреев в Иудее случились на противоположных концах империи Нерона в одно и то же десятилетие. Оба восстания были заведомо обречены, оба вдохновлялись фанатичным патриотизмом и отчаянной смелостью, и оба потерпели поражение. В 61 г. н. э. Боудикка, спровоцированная зверствами римлян, собрала армию, чьи шипастые колесницы мятежно пронеслись по римским поселениям. Это был доблестный удар, который, однако, не удалось повторить впредь. Римские подкрепления пересекли пролив, раздавили восстание царицы, перебили ее народ, положив конец последней попытке кельтской Британии сбросить римское ярмо. В 66 г. н. э. еврейские зелоты попытались сходным образом свергнуть своих римских владык, три года они сопротивлялись армиям Веспасиана и Тита. Но под конец истощенный голодом Иерусалим был взят штурмом, Храм предан огню, а еврейская государственность уничтожена.

«Какое безумие навело иудеев на мысль, будто они смогут выстоять против Рима, когда все прочие народы терпели поражение?» — вопрошал красавец Тит и напоминал слушателям о недавнем поражении бриттов. На этом молодом полководце, будущем императоре и «любимце богов», сошлись, как сам он это понимал, Иудея и Британия. Понимал, когда стоял на рушащейся стене, пока ревело и трещало пламя в священном Храме, который он тщетно старался уберечь от фанатизма его отчаянных защитников и оголтелого гнева собственных солдат. Внутри городских стен поднималась вонь от скопившихся за много месяцев непогребенных тел тех, кто погиб от голода на улицах. За ними высился лес крестов с гниющим грузом гражданских, попавших в ловушку между смертью от голода и смертью от римских мечей, излавливаемых и распинаемых самими осажденными, когда каждую ночь пытались выбраться из обреченного города. Стены города лишь навлекли на него смерть. Оглядываясь по сторонам, Тит вспомнил про другую стену, которая тоже подвела своих защитников. «Скажите на милость, — сказал он пленным, — что может быть большим препятствием, чем стена океана, которая окружает бриттов, однако и они склоняются перед мощью римского оружия»11.

Если такое совпадение пришло на ум Титу, то еще более глубокое впечатление оно производило на англичан в эпоху христианства. Они считали римское завоевание проявлением Божьего гнева, обрушившегося на бриттов за их язычество и на евреев за то, что отвергли Христа. В эпоху христианства роль Веспасиана как орудия возмездия в обоих случаях казалась явным вмешательством Господа. Сам Веспасиан, жизнелюбивый материалист лучшего римского толка, изумился бы, узнав, что последующие поколения называют его орудием бога, про которого он слыхом не слыхивал.

Ощущение исторической драмы почти настаивает, что в ту эпоху, когда на краткое мгновение совпали судьбы евреев и бриттов, два мятежных народа должны были как-то соприкасаться. Рим, как нам известно, силой загонял покоренные народы, выключая бриттов и иудеев, на военную службу во вспомогательных войсках, которые посылал в другую часть империи. Не могло ли быть еврейских солдат в легионах, которые сожгли Лондиниум, когда его удерживали мятежные отряды Боудикки, или бриттов в легионах, штурмовавших под командованием Тита стены Иерусалима?12

Если где-то и возможно найти свидетельства, то в записях двух величайших историков того времени: римлянина Тацита и иудея Иосифа Флавия. Оба писали о событиях, в которых сами принимали участие: Иосиф Флавий — в «Иудейской войне», Тацит — в «Агриколе». Но ни в той, ни в другой нет упоминаний ни о бриттах в Иудее, ни о иудеях в Британии.

Иосиф Флавий писал, что нет на свете народа, среди которого не было бы иудеев, и это может быть подкреплено многочисленными упоминаниями в трудах античных авторов о еврейских общинах во всех провинциях Римской империи от Персии[7] до Испании, за одним исключением — в Британии^13. Вполне возможно, даже вероятно, что следом за римлянами этого самого западного форпоста империи достигли еврейские торговцы или обращенные в рабство пленники из Палестины. Но если и так, то они не оставили по себе следа. Один кирпич и одна иудейская монета, выкопанные случайно в Лондоне с разницей в два столетия, хотя и вдохновили энтузиастов на многие страницы спекуляций и догадок, на самом деле ничего не значат. Кирпич, найденный в 1670 г. на Марк-лейн, был римского производства и на широкой части украшен барельефом с изображением того, как Самсон поджигает лисам хвосты, перед тем как погнать лис на поле пшеницы. Но это мало что доказывает, поскольку помимо евреев и другие знали истории из Ветхого Завета, да и в еврейском изобразительном искусстве редко встретишь изображения людей. Монета, отчеканенная в Иудее в несколько горьких лет независимости, отвоеванной у римлян Шимоном Бар-Кохбой в 132–135 гг., равно не доказывает существования в Лондоне еврейской общины, поскольку ее вполне мог привезти какой-нибудь купец или римский солдат, подобравший ее в качестве сувенира битвы^14.

Но это вызывает в памяти еще одно любопытное совпадение. И снова на подавление восстания был вызван генерал из Британии: на сей раз легат Юлий Секст Серв был вызван в Палестину, чтобы подавить яростное и фанатичное восстание Шимона Бар Кохбы. И подобно Титу, за два поколения до него он обрушил на иудеев страшную кару. Отныне им воспрещалось вступать Иерусалим, и все они, за исключением малой части, были изгнаны из Палестины.

Невзирая на эти совпадения, историк после всех поисков контактов между двумя народами в тот период остается с пустыми руками. А с того момента их исторические пути расходятся. Евреи потеряли свою страну, но сохранили в изгнании ощущение нации. Кельты Британии остались в своей стране, но утратили свою национальную идентичность под натиском нескольких волн завоевателей извне.

Глава II

Апостол бриттов: Иосиф Аримафейский

Параллельно с поисками истоков национальной идентичности в Англии шли поиски истоков религии. Национальная гордость требовала, чтобы у британской церкви был персонифицированной основатель, и искали его непосредственно в Палестине, а нашли в лице Иосифа Аримафейского. Иосиф был богатым иудеем и тайным последователем Христа, который безмолвствовал в санхедрине, членом которого состоял, и проголосовал за то, чтобы передать Иисуса в руки гражданской администрации в лице Понтия Пилата. Позднее Иосиф публично просил передать ему останки Христа для погребения^1. Он был первым состоятельным и влиятельным человеком, который вступил в новую секту, и, без сомнения, считался «предателем своего класса», поскольку весть из Галилеи была обращена не к богатым и высокорожденным.

Легенда о нем тесно связана с Гластонберийским аббатством, самом старом в Англии, основание которого ему приписывают. В одной из «Королевских идиллий» Теннисона монах говорит:

«Из древних книг я знаю

Когда пришел Иосиф в Гластонбери,

Языческий правитель Арвираг

Ему для поселенья отдал остров

Среди болот, где он из тростника

Уединенную построил церковь»[8].

Теннисон, разумеется, почерпнул Иосифа из «Смерти Артура» Томаса Мэлори. У Мэлори говорится «что волею судьбы [Иосиф] прибыл в землю, которая в ту пору звалась Великою Бретанией», сумел «одолеть» «великого язычника», который там правил, «и после все люди здешние в христову веру обратились».

Свод Мэлори был, однако, не началом, а конечным продуктом столетий сплава истории и легенды, которая с каждым следующим хронистом все больше разрасталась на этой плодородной почве. К тому времени, когда про него написал средневековый хронист и автор свода куртуазных романов, Иосиф представал не только зачинателем обращения в христианство кельтской Британии и носителем Грааля, но и предком величайшего национального героя Британии, короля Артура и, на некий мистический лад, звеном между Артуром и национальным героем Израиля, царем Давидом.

Почему английская традиция остановилась на Иосифе Аримафейском, а не на ком-то другом? Возможно, ответ кроется в том, что он действительно проделал путь из Палестины в Британию. Остальные апостолы тоже совершали дальние путешествия из Иудеи, чтобы проповедовать евангелия, и римские пути в Британию были открыты. Во всяком случае, никто не может однозначно утверждать, что он этого не делал: никто не может доказать обратного, особенно учитывая скудность источников о том времени. По крайней мере у Иосифа Аримафейского была одна важная заслуга: он был участником событий, стоявших у истока зарождения христианства. Из двенадцати апостолов Рим выбрал Петра, Испания — Иакова, Франция — Филиппа, и британская национальная гордость не удовлетворилась бы кем-то, менее тесно связанным с колыбелью своей веры.

Кто первым принес христианство в Британию, нам не известно, и скорее всего мы этого не узнаем. Бесспорный факт в том, что оно просочилось посредством обращенных римлян, следуя сценарию, который уже разыгрывался в других частях римской империи. Всего через двести лет после смерти Христа писатели того времени^2 упоминали христианские общины в Британии. К 314 г. кельтская христианская церковь укрепилась здесь настолько, что послала трех епископов делегатами на Арльский поместный собор. Но более позднюю церковь такие туманные и анонимные истоки не устраивали. Потребовался предок героического и античного толка, и постепенно фигуру Иосифа стали воспринимать как изначального апостола бриттов.

Исторических свидетельств в его пользу нет. После подробнейшего изучения всех сохранившихся свидетельств непререкаемый авторитет в данной области епископ Стаббс пришел к выводу, что любое упоминание об апостольской проповеди в Британии на протяжении I в. н. э. должно «основываться на догадке, ошибке или сказке»3. Иосиф Аримафейский стал такой «общепринятой сказкой».

Этот миф укоренился настолько, что к концу Средних веков Иосиф Аримафейский был официально признан основателем церкви Англии. Можно даже назвать конкретный момент, когда это случилось. В 1431 г. на Базельском соборе решение вопросов о первенстве и прочих деликатных частностей протокола определялось древностью церквей соответствующих стран. В подкрепление своего права первенства англичане сослались на Иосифа. В последовавшей затем ссоре с испанскими епископами, в которой на протяжении нескольких дней метались громы и молнии латинской риторики, англичане утверждали, что Иосиф прибыл в Британию раньше, чем Иаков в Испанию, и вообще всем известно, что Иаков был убит, когда до Испании еще даже не добрался, что Гластонбери — материальное свидетельство присутствия Иосифа в Англии и что неважно, сколь малый уголок страны он обратил, речь идет не о количестве обращенных, а о древности обращения. Чтобы подкрепить свои притязания, епископы Лондонский и Рочестерский, возглавлявшие английскую делегацию, составили памятную записку, которая гласила:

«…несомненно и может быть заверено древними книгами и архивами, в особенности архивами почтенного аббатства Гластонбери в епархии Бата, что Иосиф Аримафейский с двенадцатью спутниками прибыл в Англию, спасаясь либо от гонений Ирода, либо от гонений высших римских чинов в Иудеи. В том месте [Англии] он проповедовал, что видел и слышал о Христе, и той проповедью обратил английских людей без счета. И от них приобрел много и без счета вещей, которые приносили ему обратившиеся в веру. Эти вещи он впоследствии оставил церкви Христа, им воздвигнутой в то время, когда Петр проповедовал святую веру в Антиохии. На месте церкви, построенной Иосифом, создался потом монастырь с рангом аббатства, и сие достопочтенное аббатство и монастырь сохранились, хвала Господу Христу, до сего дня»4.

В этой памятной записке мы видим критическую точку, в которой «сказка» превращается в историю.

Основные истоки развития легенды об Иосифе Аримафейском — в извечной зависти англичан к Риму, в претензии на древность британской церкви, предшествующей даже римско-католической. Иосиф удовлетворял желание англичан обойти Рим и проследить истоки веры до ее колыбели в Святой земле. Теория об апостоле непосредственно к бриттам, свидетеле и даже действующем лице драмы распятия и возрождения, который пришел непосредственно из Палестины, чтобы нести слово Божие, впервые появляется сразу после нормандского завоевания. Теперь настал черед всему саксонскому подавляться новыми завоевателями, зато кельтская культура переживала период возрождения. В этот период расцветает цикл артуровских романов, преображая великого защитника кельтской Британии и рыцарей Круглого стола в героев эпохи куртуазного рыцарства. В легенды о них вплетена легенда о Святом Граале, и ведущая роль в ней отведена бывшему члену иерусалимского санхедрина Иосифу Аримафейскому.

По мере того как хронисты и поэты с XII по XV век заимствовали, добавляли и приукрашивали версии друг друга, легенда одевалась все большим величием и все новыми подробностями, приобретая по ходу материальные доказательства, пока любопытный клубок евангелий, апокрифов, кельтского фольклора и французских романов не стал неотъемлемой частью национальной традиции. К 1464 г. стихотворная хроника истории Британии Джона Хардинга включала — как само собой разумеющееся — утверждение, что «Иосиф Аримафейский пришел в Британию с Веспасианом и окрестил часть сего острова»5.

На протяжении тех трех столетий легенда о собственно обращении безнадежно переплелась с традицией о Граале, значительную часть сведений о котором принесли Крестовые походы. В Англии к легенде о Граале примешивалась кельтская традиция о короле Артуре и его рыцарях, а длинная череда хронистов превратила весь свод в своего рода псевдоисторию. Самое полное свое воплощение она нашла в романе Уолтера Мэпа, чьи «Поиски Святого Грааля», «Иосиф Аримафейский» и «Мерлин» были написаны около 1170 г. Роман о Иосифе и Граале создавался, как полагают ученые, по заказу Генриха II, который пропагандировал легенду из политических соображений. Легенду о Граале — Иосифе, которую популяризировал Мэп, Генрих использовал в подкрепление своих притязаний в борьбе с духовенством, а также для подкрепления своих прав возглавлять национальную церковь, по чину равную римской. Репутация и слава Гластонбери достигли почти головокружительных высот, когда Генрих — с внушительными церемониями — приказал раскопать кладбище при аббатстве и нашел там, по его утверждению, истинные гробницы Артура и Гвиневеры. Тем самым Гластонбери стал официальным местом погребения древнего героя Британии. Целью Генриха было поднять Гластонбери над Кентербери, с которым у него были связаны неприятные воспоминания, поскольку там был убит Томас Бекет и поскольку могила Бекета становилась чересчур уж популярным местом паломничества.

Теперь статус Иосифа стал быстро повышаться. Отныне он и его потомки не только фигурировали в роли хранителей Грааля, но его считали предком самого короля Артура. В более поздних повествованиях, которые на манер средневековых романтических эпосов претендуют на роль истинных фактических хроник, божий промысел направляет Иосифа в Британию, которая «обещана ему и его потомству». Тут он дает жизнь роду, который прослеживается через многие «рожденья» до дамы, с которой Утер Пендрагон зачал Артура, «из чего, очевидно, следует, что король Артур происходит от рода Иосифа»6. Так утверждает писатель Иоанн Гластонберийский, живший ок. 1400 гг.

Вокруг фигуры Иосифа Аримафейского постепенно аккумулируются различные национальные символы: в кругу их оказывается не только чаша Грааля, но и священный меч, давший Артуру право на королевскую власть. Изначально меч принадлежал царю Давиду, «самый чудесный, какой когда-либо был выкован», который был взят из Храма и вручен Соломону, а тот отправил его по морям на чудесном корабле, дабы он нашел того, кому назначен судьбой, чистого рыцаря, «который станет последним в моем роду»7. Разумеется, это Галаад, который благодаря алхимии легенды становится потомком и Соломона и Иосифа разом. Также он наследует чудесный белый щит с крестом из крови, который привез из Сирии Иосиф. В «Смерти Артура» Мэлори Иосиф на смертном одре завещает меч Галааду, который родится этак пять веков спустя и которого он тоже называет «последним из моего рода».

Меч Давида и корабль Соломона — более поздние добавления к легенде в версии, датируемой XV веком. За прошедшие века Артуру и его рыцарям придавалась все большая правдоподобность, и теперь они представали в хрониках как исторические фигуры, воины, сражавшиеся в битвах далекого прошлого против саксонских захватчиков. Возможно, неизбежно, что их стали ассоциировать с библейскими героями, воплощавшими царскую власть Израиля в пору ее расцвета. Или эта ассоциация — еще одна ниточка в плотном переплетенье, возводящем столь многие кельтские традиции к некоему источнику в Палестине?

В то же время у легенды появились и другие иудейские элементы. Например, Иосифа Аримафейского стали смешивать с его тезкой из Ветхого Завета — Иосифом, сыном Иакова. В пространнейшей восьмисотстраничной эпической поэме XV в., вышедшей из-под пера некоего Генри Лоунлича, Иосиф по прибытии в Британию обнаруживает, что ею правит «великий злодей-язычник», называемый герцог Гаанор, и что населена она «сарацинами и прочими многими язычниками». Это, по всей очевидности, средневековая версия фараона и египтян. Как и фараону, герцогу было видение, которое не смогли интерпретировать его «сарацинские» писцы, и для его истолкования он призвал Иосифа, причем герцог принимает его толкование как истинное. Затем, подобно Навуходоносору, чьей сон истолковывал Даниил, он заявляет, что готов поклоняться богу Иосифа, и тут же обращается в христианство.

Еще одним иудейским элементом является образ Короля-Рыбака, ключевой фигуры историй об Иосифе и Граале, который становится хранителем Грааля после смерти Иосифа и доживает до появления Галаада. В некоторых версиях Король-Рыбак появляется сперва под именем короля Эвалака, сирийского владыки, который странствовал с Иосифом по Востоку и стал его первым обращенным. Титул «Король-Рыбак» будто бы происходит от того, что Бог повелел ему поймать рыбу, которая станет питать его и Иосифа в пустыне^8. Как Левиафан из иудейской традиции, который должен накормить праведных при приходе Мессии, и как Левиафан в Псалтыре, которого Господь дал, чтобы он «был мясом людям, населяющим пустыню»9, отведать этой рыбы могут только праведники. Сам Грааль в качестве дарующего жизнь талисмана, чье обнаружение возвращает голой земле плодородие, можно встретить в различных религиозных культах. Иногда это блюдо или чаша. Иногда, как в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха, священный камень, существующий с сотворения мира. В качестве камня историки связывали его с «драгоценным краеугольным камнем» Исайи, камнем в центре мира, камнем, который служил ложем Иакову и краеугольным камнем Храма Соломона. Кельтская традиция также присвоила этот мотив, поскольку считалось, что Скунский камень, на котором короновались английские монархи, был некогда частью ложа Иакова, привезенным в Ирландию в результате какой-то забытой миграции колена Иакова; после, уже из Ирландии, он был переправлен в Шотландию, откуда его выкрали английские завоеватели. Это тот самый камень, который наделал столько шума в 1951 г., когда шотландские националисты увезли его на родину в автомобиле.

Строить теорию о кельтско-иудейских связях на шатком основании из легенд об Иосифе — Граале было бы и впрямь неразумно. Стоит чересчур смелому исследователю хотя бы ступить в эти зыбучие пески, как его затягивает в пучину романов и фольклора, сравнительного религиоведения, трубадуров и миннезингеров, языческих и христианских мистерий, восточных и кельтских мифологий, где соперничающие ученые тщетно барахтаются в трясине мифов и текстов. Сама тема создает атмосферу, которая, стоит ее вдохнуть, становится убийственной для ясности, — достаточное тому доказательство намеренные туманности «Опустошенной земли» Томаса Элиота и de reduction ad absurdum[9] легенды о Граале.

Но Иосиф Аримафейский как апостол бриттов прочно укоренился в английской традиции и просуществовал в этой роли еще несколько столетий после окончания Средних веков. Собиратель древностей XVI в. Джон Лиленд считал за истину апостольство Иосифа в Британии. Вторил ему и сэр Уильям Дагдейл, чей труд по истории Англии на основе документов старых монастырей «Monasticon Anglicanum»[10] увидел свет столетие спустя, приблизительно в 1655 г. В то время Англию сотрясала вызванная тиранией архиепископа Кентерберийского Уильяма Лода полемика о епископате и правах епископов, и эта полемика заставила теологов углубиться в туманное прошлое, чтобы разъяснить обстоятельства возникновения христианства в Англии. В одном из трудов на эту тему, «Церковной истории Великой Британии» Ричарда Броутона, есть глава названная: «Где доказывается всевозможными свидетельствами и авторитетами, что, несомненно, святой Иосиф Аримафейский и со многими святыми спутниками прибыл из Святой земли, проповедовал, жил и умер и был похоронен в Британии, в месте, ныне называемом Гластонбери, что в Сомерсетшире»10.

Если Броутон был доверчив, то его современник, преподобный Том Фуллер, служитель церкви, который в гражданской войне не стал ни на сторону роялистов, ни на сторону пуритан и перу которого принадлежат кое-какие из наиболее читаемых произведений XVII в., был прирожденным скептиком. Однако в своей «Церковной истории Британии» (1635) он не может заставить себя отрицать суть истории об Иосифе, хотя и признает, что «склонен к насмешкам над выдумками, которые сильно раздули ее обстоятельства». Признавая отсутствие достоверных сведений о I веке, Фуллер добавляет фразу, которая могла бы послужить заветом многим менее честным историкам: «Но, поскольку нахожу я мало, выдумывать не стану ничего, ибо лучше провести время в молчании, нежели во лжи».

Очевидно, что в то время вне зависимости от того, какие приводились свидетельства за или против, уже никто не мог бы выкорчевать Иосифа из британской традиции. Вполне вероятно даже, что он ее часть по праву, поскольку, как это часто случается, когда современная наука берется разбирать легенду, имеющиеся факты обычно подтверждают ее. И действительно, археологические находки подтвердили существование поселения каменного века в Гластонбери. То, как описывает это поселение археолог Жакетта Хоукс, вполне укладывается в историю об Иосифе Аримафейском и его крытой дранкой церкви на болотах. «Ради безопасности, какой требовало то время, основатели поселения избрали участок заболоченной местности… выкорчевали ольху и ивы, которыми он порос, а после невероятный труд был затрачен для того, чтобы на расчищенном участке создать рукотворный остров… На нем стояло около шестидесяти круглых хижин с плетеными стенами, глинобитными полами и крышами, крытыми тростником…. Внутри защитной стены сам поселок кипел жизнью, представляя собой компактную крепость, изолированную среди болот»11.

Возможно, этими изолированностью и защищенностью объясняется то, что древняя традиция Гластонбери сохранялась так долго. Затем пожар, по всей видимости, уничтожил исходное поселение, но при этом запек обмазывающую дранку и ивняки глину и тем самым законсервировал артефакты. Обнаруженные более двух тысячелетий спустя, эти куски запеченной глины до сих пор хранят отпечаток ивовой лозы. В ходе раскопок болотного поселения также были найдены образчики обработанного камня, сходные с теми, какие находят в Сирии, что предполагает некую связь с родиной Иосифа.

Как писал специалист по истории Древней Британии профессор Фримен, «Нам необязательно считать, что галастонберийские легенды раскрывают факты, но существование этих легенд непреложный факт»12.

Глава III

Во вратах твоих, Иерусалим[11]: Паломническое движение

Впервые паломники из Британии отправились в дальний путь в Иерусалим в смутную эпоху между закатом Римской империи и предрассветными часами Средних веков.

Обороты паломническое движение стало набирать в начале IV в., после того, как император Константин объявил христианство государственной религией или, во всяком случае, религией, которой отдается первенство в Римской империи. Его мать Елена, также обратившаяся в христианство, постаралась установить точное место евангельских событий. В ходе своего путешествия в Палестину в 326 г. она провела — крайне своевременные — раскопки и нашла Истинный Крест и Гроб Господень. Впоследствии деятельность ее сына и ее собственная по усеиванию Палестины церквями, памятниками и странноприимными домами, которые отмечали святые места, воодушевила христианский мир и привела к волне паломничеств.

История кельтской Британии этого периода покрыта мраком. Но если не в Британии, то в Палестине налицо свидетельства того, что бритты совершали паломничества в Святую землю уже в IV в. Святой Иероним, писавший из Вифлеема в 386 г., замечает: «Бритт скорее откажется от своего западного солнца ради поисков мест, о которых знает только по Писанию и со слов молвы, чем укрепится в вере»1. Это замечание подтверждается независимым свидетельством современника, Палладия Галаты, епископа Гелиополиса в Египте, который большую часть своей жизни прожил в Палестине. В своей книге биографических набросков жизни различных монахов, аскетов, отшельников и прочих местных знаменитостей Палладий упоминает паломников, которые приезжали со всего света, даже «из Персии и Британии»2. Из другого письма Иеронима следует, что бритты приезжали значительным числом, хотя, по всей видимости, не в достаточно благочестивом настроении, чтобы удовлетворить автора, поскольку он предостерегает будущих паломников: «что так же просто найти дорогу на небеса в Британии, как в Иерусалиме».

Мы не знаем, кто они были, но можем сказать наверняка, как они добирались. Они шли пешком. От Эдинбурга на севере построенные римянами дороги тянулись через всю Европу, пересекали Балканы и Малую Азию до самой Иудеи. И паломник из Британии мог идти по ним: от Лондона до Дувра, затем пересечь Ла-Манш, чтобы попасть в Кале, а далее следовать по стопам легионов через Галлию, Альпы, после спуститься в Италию, а уже оттуда отплыть из Брундизия через Адриатическое море в Македонию или идти в обход через Тракию в Византию, а уже оттуда через Антиохию и Дамаск в Иерусалим. Или он мог сесть на корабль из Мессины на Сицилии, доплыть до Карфагена и идти по римской дороге вдоль побережья Средиземного моря в Александрию, а после через Египет и Синайскую пустыню — к месту своего назначения.

Возможно, самых первых бриттов вдохновляло чувство сродства с популяризаторами Святой земли, Еленой и Константином, к которым у бриттов было особое отношение. Согласно широко распространенной в Средние века легенде, Елена была уроженкой Британии, дочерью валлийского царя, но невозможно сказать, верили ли в это при ее жизни сами бритты. Факт в том, что отец Константина погиб в Йорке, в ходе военной кампании против наводящих ужас шотландцев и пиктов, набеги которых периодически обрушивались на Британию. Именно там Константин, провозглашенный императором легионами, начал карьеру, которая будет иметь большие последствия для всего мира его эпохи.

Из свидетельства святого Иеронима ясно следует, что уже через два поколения после обращения Константина паломничества в Иерусалим стали общепринятым обычаем: число паломников даже раздражало Иеронима, который довольно желчно отнесся к чрезмерно пылким путникам. Он жаловался, что «Иерусалим делается теперь курортом для всего света, и такие толпы паломников обоих полов стекаются сюда, что тут скапливаются все искушения, каких до некоторой степени можно избегать в других местах». Возможно, святой Иероним вообще по складу характера был склонен к порицанию, сам строго хранил целибат и вечно понукал римских матрон отказаться от ванн, повторных браков и прочих мирских удовольствий. Однако письма его самого и его пылкой ученицы, римской матроны Павлы, показывают, какое место в мире занимала в то время Палестина: ее называли «первой среди всех стран». «Кто захочет учить греческий где-либо кроме Греции и латынь где-либо кроме Рима», — писала Павла, а в другом письме вопрошала: «Можно ли считать законченным христианское образование того, кто не посетил христианские Афины?… Те, кто значатся лучшими по всему свету, собрались здесь бок о бок».

Но Иерусалим понемногу уступал место Риму, пока с созданием папского престола при Григории Великом в 590 г. центр власти в христианском мире не переместился окончательно в Европу. Иерусалим оставался духовным домом, «матерью всех нас», по выражению приора в романе Вальтера Скотта «Айвенго», и все еще местом паломничества. Но с мирской точки зрения он оказался отрезан от остальной Европы мусульманским завоеванием в 637 г. С того момента, за исключением отвратительного эпизода с Латино-Иерусалимским королевством крестоносцев, Палестина оставалась под мусульманским владычеством в той или иной его форме при череде сменявших друг друга абассидских и фатимидских халифатов, сельджуков и османов до 1918 г.

Теперь Иерусалим присвоили себе как святое место магометане. До тех пор он фигурировал в новорожденной религии только на долю секунды между падением чаши со столика Магомета и до того, как она была поймана, не достигнув земли. В это мгновение пророку явилось его знаменитое видение о чудесном полночном путешествии в Иерусалим верхом на крылатом белом скакуне Альбораке и восхождение оттуда на небеса^3. Однако теперь последователи Магомета, запоздало пришедшие к монотеизму, физически завладели городом, священным для двух более древних религий, и смогли воспользоваться его престижем. С проницательным оппортунизмом, который отличал основателя их веры, они рьяно взялись перенимать столько иудейских и христианских учений и практик, сколько могло уместиться на страницах Корана. Завоеватель Иерусалима Омар посетил Святой Камень, на котором Авраам собирался принести в жертву Исаака и где некогда стоял Храм Соломона. Очистив его от грязи, которой осквернили его христиане того времени, чтобы проявить свое презрение к евреям, он повелел считать это место священным для мусульман. Тут была построена мечеть Омара^4, и отныне Магомет владычествовал там, где правил Давид и проповедовал Иисус.

Однако связь между Европой и Палестиной поддерживал постоянный поток паломников. Омар ввел принцип терпимости к христианам и евреям, которых уважал как собратьев-монотеистов, позволяя им оставаться и жить в Палестине при условии некоторых ограничений и навещать различные святые места при условии уплаты подати, из которой извлекал солидный доход. Но эти привилегии зависели исключительно от личной политики правящего в тот или иной период халифа. Паломники практически не подвергались опасности и притеснениям в правление дружественных или терпимых халифов, таких как Гарун аль-Рашид, который в 801 г. в знак своей знаменитой дружбы с Карлом Великим послал ему ключи от храма Гроба Господня и признал его Защитником христиан на Востоке. Зато другие были оголтелыми врагами христиан, как, например, безумный халиф эль-Хаким, своего рода арабский Нерон, который в 996 г. сжег храм Гроба Господня и вырезал тысячи иудеев и христиан^5. Третьи, предпочитая славе доход, давали христианам права на жительство и возвращали привилегии паломникам в обмен на уплату огромных налогов и податей.

Изо всех уголков Европы паломники брели в Святую землю, привлекаемые отчасти благочестием, а еще любопытством посетить святые места, прикоснуться к святыням, купить сувениры из тех мест или реликвии, связанные со знаменитостями эпохи. Последними были, разумеется, святые и люди церкви. Интеллектуальную жизнь того времени в значительной степени определяли религиозная доктрина и ее толкователи. Самое трудное для сегодняшнего человека, который старается понять средневековый мир, — осознать, до какой степени доктрины, догмы и споры христианской церкви поглощали и контролировали всяческую интеллектуальную деятельность. Хотя Ветхий Завет был известен в несовершенной версии латинской Вульгаты, свод средневековых знаний ограничивался главным образом евангелиями и писаниями ранних отцов церкви. В результате Палестина приобрела в сознании людей почти исключительно неиудейские ассоциации. Никто не считал Иисуса еще одним в долгой череде иудейских пророков, равным образом ни иудейские пророки, ни закон Моисея не имели такого влияния, какое будут оказывать позднее, после Реформации. В глазах средневековых европейцев Палестина была землей не избранного народа, а землей, по которой ходил их Спаситель. Евреи в Средние века были исключительно предметом враждебности как убийцы Христа и ростовщики. Для первых христиан, когда само христианство было еще только сектой, старающейся закрепиться как церковь, евреи были Бурбонами «королевского строя». Киафа, первосвященник Храма, был для членов этой секты тем же, кем был Георг III для американских колоний. Но к тому времени, когда христианство получило статус официальной религии при Константине, Храм лежал в развалинах, а евреи превратились в бездомную секту и, поскольку они были чужими повсюду, их тем проще было проклинать. Что они тысячу лет владели Палестиной, едва ли приходило на ум паломнику, и уж точно не паломнику Средних веков.

Самый первый известный нам по имени британский паломник, который достиг Палестины, строго говоря, паломником не был. Это был британский монах Пелагий^6, основатель знаменитой ереси, названной в его честь, который прибыл в Святую землю приблизительно в 413 г. Он проживал в Риме, пока этот город не был разграблен Аларихом, что вынудило его, наряду со многими другими жителями Рима, бежать в Карфаген. Там он вступил в конфликт с Блаженным Августином, который главенствовал над здешними христианами из своего карфагенского садика. Пелагий, будучи человеком незамутненной веры, не разделял ужасные душевные боренья святого из Гиппона, равно как и не мог принять его настойчивых утверждений, что не во власти человека достичь спасения, но наградить им может лишь божья благодать. Надеясь обрести более благоприятный религиозный климат, Пелагий перебрался в Палестину, но там схлестнулся со сварливым и неуживчивым Иеронимом, который тут же презрительно объявил его старым дураком, отупевшим от шотландской овсянки. Поскольку его доктрина, содержащаяся в серии комментариев к посланиям святого Павла (кстати сказать, это самая ранняя из написанных бриттами книг), наживала ему врагов в среде закоснелого епископата так же быстро, как и распространялась в христианском мире.

Уже тогда пелагианство было характерно британской ересью, ибо Пелагий заново открыл свободу воли. Отбросив доктрину первородного греха, он предположил, что грех скорее вопрос выбора, чем неизбежного наследия Адама. Эта возмутительная теория привела в ужас церковные власти. Ведь если признать, что люди не испорчены с самого рождения, но способны достичь праведности и благодати благодаря собственным способностям и трудам, тогда к чему искупление Иисуса на кресте? Если человечеству нет нужды в Искупителе, то и в церкви тоже. Начетчики того времени не могли допустить таких подрывных идей. Возглавляемые Августином и Иеронимом, они не давали утихнуть дебатам, пока не добились осуждения пелагианства как ереси.

Еще при жизни Пелагия Римская империя, отзывая легионы из провинций в попытке защитить свое ядро от варваров, ушла из Британии. Страна оказалась предоставлена самой себе, беззащитна перед лицом вечно готовых к войне пиктов и скоттов, за которыми вскоре последовали англосаксы. При новых захватчиках мрачная пелена язычества вновь окутала бывшие романизированные поселения, хотя и не в более отдаленных северных и западных областях. Отброшенные новыми варварами, кельты отступили на окраины Британских островов, и там кельтское христианство уцелело. Из замечательного шотландского монастыря на севере той непроглядной эпохи выступает другая фигура — аббат Андамнан Ионский. Его связь с Палестиной возникла благодаря счастливой случайности: Андамнану выпало принимать у себя французского епископа Аркульфа, который, возвращаясь на корабле из девятимесячного паломничества в Святую землю, потерпел крушение у каменистого берега Шотландии приблизительно в 690 г. Шторм подарил Британии ее первую в бесконечной череде книгу путевых заметок о Палестине.

Без сомнения, предложив своему гостю согреться дымящейся шотландской овсянкой, столь презираемой Иеронимом, Андамнан, человек «исключительного знания Святого Писания», наверное, увлеченно слушал рассказ Аркульфа о святых местах. Можно только воображать себе две фигуры в монашеских клобуках посреди голого монастырского зала, пронизываемого морским ветром и каледонским туманом: путник рассказывает о далеких местах, о священных усыпальницах и реликвиях, а слушатель подстегивает его множеством вопросов. Андамнан записал этот рассказ на латыни, языке, общем для них обоих, и законченную книгу, озаглавленную «De Locis Sanctis»[12], преподнес королю Нортумбрии. Затем она попала в руки другого его великого современника, также нортумберлендца, Беды Достопочтенного, чьими усилиями ее ждало много более широкое хождение, чем позволяло предположить ее скромное происхождение. Беда сократил и переписал «О святых местах», включив ее — полностью воздав должное Аркульфу и Андамнану — в свод собственных исторических и церковных трудов и тем самым гарантировав сохранность книги. На протяжении Средних веков более сотни списков были сделаны со сжатой версии Беды и еще десяток с оригинала Андамнана. Число копий, дошедших до наших дней с эпохи мучительного рукописного копирования и редкости пергамента, доказывают, что книга являлась бестселлером своего времени.

Задав канву, от которой никогда не отходят далеко бесчисленные последователи, Аркульф посещает и описывает каждое значительное место из жизни Иисуса: Вифлеем, Назарет, Капернаум, Галилею, Иордан и каждую улицу, часовню и камень в Иерусалиме, каждую церковь, монастырь и странноприимный дом, возникший уже в христианскую эпоху. Он записывает поверье, согласно которому Иерусалим расположен в центре мироздания, что доказывает, по его словам, «возвышенная колонна посреди города, которая в середине дня в летнее солнцестояние не отбрасывает тени». Он пьет воду из колодца Иакова и ест акрид, которые, сваренные в масле, «весьма невкусная пища». Он видит последний отпечаток ноги Спасителя, сохраненный под Елеонской горой, которая «чудесным образом остается прежней, хотя землю с нее денно уносят с собой верующие». Он высчитывает точные размеры Гроба Господня, исходя из ширины своей ладони. Цвет мрамора, двенадцать светильников двенадцати апостолов, ниша, укрывшая чашу, губку и копье, использованные при распятии, — все до последней детали архитектуры и убранства каждого здания, все запомнено путником и записано жадным писцом.

Он отмечает особенности местности, указывая, сколь богаты и плодородны долины вдали от побережья в Цезарее, или что у Иерихона река Иордан «так широка, что человек может бросить камень из пращи».

Не обойдены вниманием и места событий Ветхого Завета, главным образом те, которые наиболее доступны в самом Иерусалиме или его окрестностях и которые позднее будут включаться в каждый более поздний путеводитель: гробницы патриархов в Хевроне, стены Иерихона, камни двенадцати колен в Гилгале. Включены даже диковинные легенды о Мертвом море и рассказ о купании в его содержащих металлы водах, дабы проверить, действительно ли в нем не тонешь. Из повествования неясно, побывал ли сам Аркульф на Мертвом море, но Андамнан добавляет от себя самые разнообразные фантазии о нем. Например, рядом с ужасающим местом, где некогда стояли Содом и Гоморра, растут прекрасные яблони, плоды которых «возбуждают у видящих их желание их отведать, но будучи сорваны, взрываются и распадаются в пыль и источают дым, точно все еще горят».

Для удобства будущих паломников в повествовании описываются оба пути в Святую землю по суше: южный маршрут через Египет и Синай, которым обычно шли путники до мусульманского завоевания, и северный — через Константинополь и Дамаск, а также прямой путь морем через Сицилию и Кипр в Яффу, который стал наиболее популярным на пике паломничеств в поздние Средние века. Аркульф как будто приехал и отбыл через Константинополь, тогда еще, разумеется, христианскую столицу, но сделал крюк по морю в Египет, что подразумевало сорокадневное плавание из Яффы в Александрию. Хотя Аркульф об этом не упоминает, в то время существовал своего рода «Суэцкий канал», о чем нам известно из латинского труда по географии того времени, написанного британским ученым Дикуилом^7. В этом труде содержится пересказ беседы с английским монахом Фиделием, который действительно проплыл по каналу из Нила в Красное море во время своего паломничества в Святую землю в первой половине VIII в. В 767 г. канал был перекрыт халифом аль-Мансуром.

Уцелели и другие рассказы очевидцев, привозимые паломниками с континента, но благодаря случайному кораблекрушению и преданному труду шотландского аббата история Аркульфа принадлежит Британии. Выпущенная в свет Бедой Достопочтенным, эта книга внесла свой вклад в страсть к паломничествам, которая вскоре охватила англосаксов. Первым паломником, оставившим рассказ о своих путешествиях, был Вилибальд Уэссекский, сын некоего Ричарда, носившего титул короля, хотя королем чего именно он был, историки так и не сумели точно установить. Неизвестно, читал ли Вилибальд «О святых местах», но это представляется вполне вероятным, поскольку это был крайне благочестивый молодой человек, еще в детстве предназначенный для служения церкви. В годы после своего затянувшегося паломничества Вилибальд стал известным епископом, который продолжил среди тевтонов проповедническую деятельность своего дяди, святого Бонифация.

Сохранилось два рассказа о его жизни и путешествиях, один анонимный, а другой — пера монахини, его родственницы, которая записала его воспоминания в последующие годы.

Уже в старости он описан как «совершенный в милосердии и мягкости», однако «внешность у него была величественная и ужасная для тех, кто ему перечил». В юности он, вероятно, производил такое же впечатление на не столь возвышенные души, поскольку в возрасте восемнадцати лет сумел уговорить отца, брата и сестру вопреки их желанию предпринять с ним дальнее путешествие в Иерусалим (невольно напрашивается вопрос, как сопротивлялась этой идее его мать, но об этом хроника умалчивает). Когда он взялся убеждать отца стать паломником и «отречься от мира», король отказался по вполне естественной причине, дескать, было бы «противно всему человеческому» оставить жену вдовой, детей — сиротами, а дом в запустении. Но настойчивый Вилибальд утверждал, что любовь к Христу должна быть превыше всех естественных привязанностей, и отец, «наконец убежденный беседой с говорящим истину сыном», согласился поехать. Решение стало для него роковым, поскольку король умер в пути еще до того, как паломники достигли Рима, и был похоронен в Лукке в Тоскане. В Риме заболел брат, но Вилибальд, оставив недужного на попечении сестры, в 721 г. продолжил свой путь в Палестину.

В любой данный период градус религиозных страстей в самой Англии можно определить по реакции путника, когда он впервые видит Иерусалим. В пылкие Средние века одни плакали, другие молились, третьи падали на колени и целовали землю. Марджери Кемп, фанатичку XV в., так переполнили чувства, что «она была готова упасть на заднее место», но спутники вложили ей в рот пряности, чтобы ее оживить. И действительно, в каждом месте, памятном тем или иным эпизодом из жизни Христа, эта паломница так склонна была «плакать и рыдать», что «ее товарищи не желали пребывать в ее обществе»8. Позднее, после Реформации, любящие приключения елизаветинцы, ученые и купцы XVII столетия и хладнокровные скептики века XVIII могли даже не заметить поворота дороги, с которого открывается вид на Иерусалим. Викторианцы вернулись к средневековой пылкости и были склонны к слезам, благоговению и возвышенным мыслям.

Возможно, Вилибальд задал тон средневековым английским путешественникам, поскольку не нашлось ни одного, на кого увиденное не произвело бы большее впечатление. «Было ли место, видевшее чудеса Господни, — говорится в его хронике, — на котором Вилибальд, человек Божий, не запечатлел свои поцелуи? Был ли алтарь, не вызвавший его слез и вздохов?»

Чувства его были столь пылки, что за несколько лет, проведенных в Святой земле, он четыре раза побывал в Иерусалиме. В промежутках он посетил все обычные места, представляющие интерес для верующих, и одно необычное — церковь на горе Табор, посвященную разом Иисусу, Моисею и Илии. Он без удовольствия выпил кислого овечьего молока, заметил про удивительных местных овец, дескать «все одного цвета» (были ли английские овцы в VIII в. пестрыми или двухцветными?), а однажды на равнине, поросшей оливковыми деревьями, повстречал льва, который ужасно рычал, но когда к нему приблизились, «поспешил в другую сторону».

Иногда он странствовал один, иногда в обществе семи не названных по именам соотечественников. Однажды всех восьмерых арестовали и заключили в тюрьму сарацины. «Тогда горожане приходили на них посмотреть, так как были они молоды и красивы и одеты в добрые одежды». Когда их привели к королю сарацин, он спросил, откуда они пришли, и получил в ответ: «Сии люди пришли из западной страны, где никогда не садится солнце, и мы не знаем земли дальше их, но только воду». По всей очевидности, не сочтя такое происхождение преступлением, король ответил: «Тогда зачем нам их наказывать? Они не согрешили против нас. Отпустите их и дозвольте им уйти».

Для каждого путешествия за пределы определенного для паломников маршрута требовался пропуск от халифа, получить который было не просто, поскольку в одном случае Вилибальду и его товарищам не удалось найти суверена, «так как он бежал из своего королевства». Это был тот самый эмир аль-Муменин, который ранее выпустил англичан из тюрьмы. Возможно, он был слишком терпим к неверным, и это пришлось не по нраву его поданным.

Вилибальд посетил Тир и Сидон, Антиохию и Дамаск, Константинополь и Никею, прежде чем, наконец, отплыть на Сицилию и в Италию, где некоторое время провел в Монте-Кассино — всего через десять лет после отъезда из дому.

После Вилибальда надолго воцарилось молчание, поскольку эпоха не способствовала сохранности манускриптов. На протяжении IX и Х веков, когда мусульманская цивилизация достигла расцвета в искусстве сохранять как мир, так и свою власть в этом мире, Европа погрузилась в самый темный период Темных веков. Бал правили варварство, жестокость, упадок нравственности и культурная апатия. Ни света, ни вдохновения не исходило из Рима, где церковь оказалась в руках лиц, описанных великим историком папства Цезарем Баронием как «чудовищные люди, развращенные в жизни, лишенные нравственности, бесконечно распущенные». Люди меча, не сдерживаемые ни устоявшимся законом, ни сильными правителями, подвергали опасности жизнь всех и каждого. В Англии разорители-даны жгли и убивали везде, где бы ни появлялись. И только король Альфред на юго-западе острова оказывал им доблестное сопротивление. Видя разорение повсюду, люди отвращались от мирского и в отчаянных поисках безопасности десятками уходили в монастыри или отправлялись искать порога небес в Святую землю. Западную Европу эпидемией охватила религиозная истерия, в результате которой считалось, что 1000 год принесет с собой конец света. Спеша к месту искупления человека до того, как настанет мгновение Страшного суда, «орды» (по выражению некоторых хронистов) спешили в Святую землю, и многие оттуда так и не вернулись. Одни умерли от голода, другие — от болезней, третьи — от рук мародеров-арабов, четвертые погибли на море в результате бурь, кораблекрушений или нападений пиратов. Только удачливые или хорошо обеспеченные возвращались живыми.

Крайне образный и красочный рассказ о массовом паломничестве, имевшем место предположительно в 1064 г., включил в свой труд в остальном обстоятельный историк Флорентий Вустерский, чья хроника была написана в последней четверти XI в., вскоре после того, как случилось данное событие^9. Он рассказывает, как 7000 человек отправились сопровождать архиепископа Майнцкого и епископов Утрехтского, Бамбергского и Ратисбонского в паломничество в Иерусалим. В пути на них напали сарацины, которые в поисках золота, якобы проглоченного христианами из страха быть захваченными, распяли тех, кого смогли изловить, на земле и вспороли от горла до брюха. Из семи тысяч спастись сумели только две. Хотя в этом злополучном паломничестве англичане как будто не участвовали, рассказ о нем все равно включили в хронику английской истории, и, вероятно, оно было типично для историй о зверствах мусульман, которые ходили в то время, что помогло разжечь лихорадку Первого крестового похода.

Начиная с XI в., коронованные особы и влиятельные епископы, толстые аббаты и ошлемленные бароны присоединялись к простому люду на дорогах в Иерусалим. Олав Трюггвасон, первый христианский король Норвегии, совершил паломничество в 1003 г., герцог Роберт Нормандский, отец Вильгельма Завоевателя, последовал за ним в 1035 г., Элдред, архиепископ Йоркский, который позднее коронует Вильгельма Завоевателя, поехал в 1058 г. с «такой пышностью, какой никто до него не выказывал»10.

В то же десятилетие эрл Свен, бесчестный старший брат Гарольда, короля Англии, отправился в Иерусалим в искупление своих многочисленных грехов и умер по пути домой в Константинополе приблизительно в 1055 г. Его карьера представляется необычайно бессовестной даже по меркам XI столетия^11. Начал он с соблазнения Эдвиги, аббатисы Леоминстера, которую приказал «привезти к себе и держал ее, сколько ему было угодно, после чего отпустил восвояси». Не столько сам акт соблазнения, сколько то, что его жертвой пала невеста Христова, шокировал его соотечественников, которые объявили Свена вне закона. Он укрылся в Дании, но, по всей видимости, нисколько не изменился, так как неким новым преступлением «погубил себя у данов». Когда ему дозволили вернуться на родину, чтобы молить об отмене приговора, он немедленно убил своего кузена, эрла Бреона, который получил часть земель Свена и которого Свен уговорил встреться с ним на условиях перемирия. И опять же новое наказание было вызвано не столько убийством, сколько нарушением перемирия. Хотя он был старшим сыном эрла Годвина, регента королевства, его объявили «нифингом», то есть человеком без чести, поставив в самое низкое положение для мужчины, известное в саксонском обществе. И вновь он нашел убежище на континенте, но в следующем, 1050 году был привезен домой и получил прощение. Ему даже вернули титул — весьма опрометчивый поступок, учитывая его репутацию, хотя, возможно, мотивированный какой-то фазой в путаных соперничествах саксонских вождей, разлад между которыми скоро расчистит путь Вильгельму Завоевателю.

Далее история повторялась с монотонной регулярностью. В 1051 г. Свен вновь был объявлен вне закона за какой-то проступок, о котором хронист не упоминает. На сей раз, по всей очевидности, с семьи было довольно, и то ли чтобы на долгое время выдворить его из страны, то ли чтобы дать ему возможность в последний раз заслужить прощение, его каким-то образом убедили отправиться в 1053 г. в Иерусалим.

Сам по себе эрл Свен не стоил бы особого упоминания, не будь он первым отмеченным в хрониках паломником того типа, который чересчур часто будет встречаться в период Крестовых походов. Свен — преступник, вступивший в ряды паломников, чтобы избежать тюремного заключения или казни, как много позднее преступники будут вступать в Иностранный легион. Получив при отправлении в путь благословение церкви и крест, который следовало нашить на плащ, паломник путешествовал под защитой церкви, в результате чего оказывался недосягаем для светских властей — в точности так же, как беглец, попросивший убежища в церкви, был недоступен для всех преследователей. Более того, у церкви имелась прямо-таки таблица индульгенций, получить которые можно было за счет паломничества к святым местам. Согласно одному подсчету, в одном только Иерусалиме имелось 96 святых мест и еще 33 в Храме Гроба Господня, не говоря уже о многих сотнях в Вифлееме, Назарете, Галилее и других местностях. Два других излюбленных места паломничества — Рим и Сантьяго-де-Компостелла — ничего подобного предложить не могли. Прибавляя частичные индульгенции, даруемые в каждом из ряда святых мест (пять дней за посещение одного, сорок за посещение другого), паломник мог скостить ожидаемое пребывание в чистилище до самой малости, возможно, вообще избавиться от него. Или, если это был человек высокого положения, или явился с важным рекомендательным письмом, или сделал богатые пожертвования монашеским орденам, которые заправляли святыми местами, он мог обеспечить себе даже общее помилование, отменяющее всяческое наказание. Паломникам выдавались свидетельства, где приводился перечень мест, которые они посетили, и ритуалов, которые они там совершили. Уплатив некую сумму, они могли даже быть посвящены в рыцари Гроба Господня. Путешествие в Святую землю явно служило удобной лазейкой для человека, которому дома стало слишком жарко. Он не только мог на долгий срок найти убежище от закона и своих врагов, но и одновременно отбыть срок наказания, который иначе пришлось бы отбывать либо в этой, либо в загробной жизни. Такая система оказалась столь привлекательной для преступников, что множество головорезов и неудачников примешивались к благочестивым, искателям приключений или просто любопытным среди орд паломников.

Вскоре после паломничества сакса Свена власть в Англии перешла в 1066 г. в руки нормандских завоевателей, а пять лет спустя, в 1071 г. власть в Палестине перешла от Багдадского халифата к более новой ветви ислама, туркам-сельджукам. Сельджукское завоевание спровоцировало Первый крестовый поход; нормандское завоевание привело к участию Англии в том, что было по большей части континентальным проектом. На протяжении последовавших затем двух столетий Крестовых походов поток путников между Англией и Палестиной, разумеется, не иссякал, но путевых заметок англичан той поры сохранилось очень мало. Среди уцелевших — дневник Сивульфа, состоятельного купца, склонного к приступам благочестия между периодами потакания мирским соблазнам. Одним из первых он отравился в 1102 г. в паломничество в Иерусалим. Всего три года прошло с тех пор, как Иерусалим был взят воинами Первого крестового похода, и Латино-Иерусалимское королевство, которое они тут создали, переживало расцвет своего могущества. Впервые за пятьсот лет святые места находились в руках христиан. Открывались новые возможности торговли и коммерции. Честолюбивые аристократы мечтали о новых фьефах, которые можно отвоевать у неверных при помощи меча и горстки рыцарей. Сивульф отмечает, как толпы путников, стремящихся в Палестину, будь то благородные или бедные, лица духовные или миряне, истинные паломники или искатели приключений, «отправляются с отрядами отчаянных мародеров… грабя и опустошая все на своем пути».

По прибытии Сивульф едва избежал смерти в ужасном шторме, который выбросил на берег его корабль всего через несколько часов после того, как он сошел в Яффе. Он оставил пугающий рассказ о налетающих друг на друга, трещащих и разламывающихся кораблях в гавани, о воплях утопающих, о реве ветра, об ужасном зрелище того, как падающая мачта снесла человеку голову, и том, как наутро в воде плавали обломки двадцати трех судов, а берег был усеян тысячами трупов.

Далее следует описание полного опасностей пути к Иерусалиму через холмы, где поджидают в засаде в сарацины, чтобы наброситься на неосторожных путников, и где вдоль дорог валяется множество не похороненных трупов, «ведь на скалистой почве так мало земли, чтобы вырыть могилу». Это наводит на мысль о том, что Палестина уже начала страдать от эрозии почвы, привратившись при арабах из страны молока и меда в каменистое пастбище для коз.

Сивульф провел восемь месяцев в Иерусалиме и упоминаемых в Библии окрестных городках, начиная с Хеврона на юге, где осел и был похоронен Авраам, и до Иерихона, Назарета, Тиверии и Капернаума на севере. Как это было типично для многих средневековых путевых заметок, повествование Сивульфа незаметно переходит от того, что он видел лично, к слухам и фольклорным легендам, которые он слышал от местных проводников на каждой стоянке. Вычленить в его повествовании крупицы фактов непросто, но он ценен не столько тем, что рассказывает о Палестине, сколько тем, что приоткрывает дверь в сознание среднего туриста XII столетия. Знание истории и географии было тогда не самой сильной стороной. Мечеть Омара, которая была превращена в христианскую церковь и в тот период находилась на попечении католических монахов, Сивульф называет Храмом Соломона и наделяет целиком и полностью вымышленной историей, согласно которой церковь была восстановлена Адрианом или Ираклием, «а иные говорят, что Юстинианом» (Сивульф не слишком разборчив), и лишь походя упоминает о том, как и когда с этим местом оказался связан Магомет.

Сходным образом его описание вражеского флота, который он видел по пути домой, показывает, как происходящая у него на глазах история интерпретировалась с точки зрения истории древней, почерпнутой из Библии. «Внезапно показались двадцать шесть сарацинских кораблей, — пишет он. — [Это были] силы адмирала Тирского и Сидонского, которые везли армию в Вавилонию, чтобы помочь халдеям в войне против короля Иерусалимского». Можно подумать, Сивульф каким-то образом перенесся в VI в. до н. э., когда халдейские цари Древнего Вавилона воевали с Иерусалимом и пленили израилитов. Но, разумеется, король Иерусалимский, о котором писал Сивульф, это — король Латино-Иерусалимского королевства Балдуин I, а «Вавилония» — не древний город на берегу Евфрата, а Каир, называемый в то время Вавилоном. Сивульф прекрасно знал, где он находится, но населил его «халдеями», путая с городом из Библии, поскольку для него враги Иерусалима — те же самые, что пришли из другого Вавилона напасть на Иерусалим полторы тысячи лет назад. Сходным образом христиан под властью короля Балдуина Иерусалимского он идентифицирует с древними хозяевами города, народом Израиля.

Во время Третьего крестового похода Ричард Львиное Сердце призывал свои войска «восстановить королевство Израиль». Эта самоидентификация с древними, но никак не современными крестоносцам евреями воспринималась как само собой разумеющееся христианскими правителями, которые, видя себя наследниками Христа, считали, что они полноправные наследники Святой земли и что их долг, говоря словами Мандевилля, «завоевать наше законное наследство».

Вера в то, что Иерусалим является географическим центром земли, как послушно повторяет Сивульф, была еще одной, основанной на Библии, концепцией его эпохи^12.

«Так говорит Господь Бог: это Иерусалим! Я поставил его среди народов, и вокруг него — земли». Ко времени Сивульфа этот пассаж из Книги Иезекииля (5:5) и ему подобные наводнили переложения трудов античных географов, не страдавших от подобных недоразумений. Средневековые карты представляли совершенно новую визуализацию известного мира, в точной середине которого помещался Иерусалим. Со всех сторон землю окружал океан, а за его границами внешний край украшали странные животные, морские чудовища и восточные узоры, символизируя варварские страны, о которых географам известно было лишь, что они существуют.

В том же году, когда Сивульф побывал в Палестине, туда прибыл еще один паломник, которому предстояло стать святым. Годрик был одновременно пиратом, судовладельцем и купцом и два путешествия в Иерусалим предпринял не ради спасения, а скорее ради приключений и добычи; впрочем, его путешествия под воздействием легенд, разросшихся вокруг его имени, вошли в историю как паломничества. Годрик скорее всего поплыл на собственном корабле, так как, хотя он не оставил личных свидетельств, один его современник-хронист сообщает, что «Gudericus, pirate de regno Anglicaе»[13] провез короля Балдуина в Иерусалим морем вдоль побережья от Арсуфа до Яффы, когда после поражения на равнине Рамлех сухопутный путь в Яффу оказался перекрыт.

В 1106 г. он предпринял второе путешествие в Святую землю, на сей раз пешком и вернулся в Англию, чтобы стать почитаемым отшельником, героем многих чудесных событий. Впоследствии легенда о его паломничествах разрасталась год от года, приукрашиваясь множеством трогательных подробностей. Говорили, что он дал обет никогда не менять обуви или одежды или не есть ничего, помимо ячменного хлеба и воды, пока не достигнет Палестины. А там он совершил омовение в Иордане и вышел из него очищенным, но выбросил обувь, поклявшись отныне ходить босым, дабы уподобиться Иисусу, хотя, возможно, свою роль в таком решении сыграло состояние этой самой обуви^13.

До Реформации паломническое движение было постоянной составляющей жизни Средних веков, а паломник — привычной фигурой для всех людей того времени. Паломник увековечен в двух фигурах в голубых одеждах в витраже часовни в Ладлоу^14. В литературе метафора паломничества в Иерусалим обычно служила для обозначения долгих или тяжких скитаний. Довольно часто встречаются перечисления атрибутов, по которым узнавали бредущего паломника. Главным среди них была створчатая раковина, — возможно, это произошло из обычая зачерпывать ее половинкой воду из ручья. Раковина служила символом не паломничества вообще, а главным образом паломничества в Сантьяго-де-Компостелла, поскольку являлась атрибутом святого Иакова; символом паломничества в Рим выступала оливковая ветвь — символ мученичества Петра и Павла, и пальмовая ветвь — символ паломничества в Иерусалим. Посох придавал твердости его шагам и в случае необходимости мог выступать оружием. В наплечной кожаной суме несли толику провизии и одежды, равно как и кости святых или пыль с Крестного пути, или щепы Истинного Креста, купленные на сувениры. В закрепленной на поясе фляге плескалась вода из Иордана. Иногда паломник нес с собой пучок засохших пальмовых листьев или коллекцию медальонов, пришитых к тулье шляпы — по одному на каждую часовню, которую посетил. Таковы были «знаки Синая» у Паломника в поэме Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (ок. 1362), который похвалялся, что посетил не только Синай, но и Иерусалим, Вифлеем, Вавилон, Александрию и Дамаск^15. И действительно, странствия паломника превращали его в знаменитость Средневековья, своего рода иностранного корреспондента с рассказами о дальних землях и странных народах. Хотя он приобрел репутацию закоренелого лжеца, люди всегда собирались жадно слушать его рассказы о Святом городе, о греховности и роскоши язычников-сарацин, о прославленных чудесах Византии, о диких зверях, об обманутых разбойниках и пиратах и о великих личностях, встреченных по пути.

Таков был, например, персонаж пьесы Джона Хейвуда «Четыре П», у которого ложь вошла в «привычку» и который зачаровывает своих собратьев, трех «П», — Продавца индульгенций, Политика и Пропойцу — рассказом о том, как босиком обошел святые места, о том «сколько соли вышло из меня с потом, пока я туда попал»16.

Подобно странствующему сказителю и жонглеру, паломник зарабатывал на пропитание байками и сказками, поскольку был профессиональным бродягой от часовни к часовне, зависящим от бесплатной кормежки и ночлега, какие по обычаю предоставлялись подобным странникам.

Существовала и другая разновидность паломников: люди оседлые, которые отправлялись в конкретное путешествие по конкретной причине на собственные средства. Иногда это делалось, чтобы исполнить обет, искупить грех или выполнить миссию, как это было с сэром Джеймсом Дугласом, который повез в золотом ковчежце сердце Роберта Брюса, чтобы похоронить его в Иерусалиме, — с тех пор род Дугласов имел на гербе сердце^17. Иногда в паломничество отправлялись, чтобы избежать неприятной ситуации, как это было с одним аббатом из Рэмси, который в 1020 г. был изгнан из своего монастыря, когда монахи взбунтовались против введенного им чересчур строго соблюдения правил аскезы, и который в гневе уехал в Иерусалим^18. Но чаще всего многие поколения англичан влекли в Палестину не благочестие или грех, а попросту страсть к странствиям — англичан в ту эпоху считали великими путешественниками, а за любовь к перемещению — пребывающими под воздействием луны. В «Кентерберийских рассказах» Джеффри Чосера энергичное воплощение средневековой женщины, Батская ткачиха, мимоходом бросает — мол, трижды бывала в Иерусалиме, хотя напрашивается вопрос, где она нашла время между своими пятью «путешествиями» к алтарю.

Иногда паломник мог заслужить отпущение грехов другим, которые оставались дома, если они вносили денежные средства на его путешествие. В лондонских гильдиях XVI в. существовала практика освобождать члена гильдии от взносов, если он отправлялся в паломничество, а сумма взносов тогда распределялась среди оставшихся, чтобы и они тоже могли получить свою долю спасения, которое он заслужит. Кроме того, со всех членов гильдии собирали по пенни для паломника в Иерусалим (и только полпенни, если он направлялся в Рим или Сантьяго-де-Компостелла), и они провожали его до городских ворот, когда он, наконец, отправлялся в путь^19.

XIV столетием датируется самая популярная книга путевых заметок о Палестине, «Книга сэра Джона Мандевилля», рыцаря, который, как он сам сообщает читателю, «родился в Англии, в городе Сент-Олбансе». Неослабевающие изыскания современных ученых показали, что автор не был ни рыцарем, ни англичанином, и что звали его не Мандвилль, а его произведение — набор заимствований из произведений более ранних географов, путешественников и первооткрывателей, начиная от Геродота и заканчивая Марко Поло. Однако ни одна другая книга не была так широко читаема в то время в Англии или на континенте. Изначально написанная на латыни и переведенная самим автором (если ему можно верить) на французский и английский языки, книга привлекала такой интерес, что появились переводы на итальянский, испанский, голландский, чешский, немецкий, датский и ирландский языки, и в конечном итоге до нас дошло более трех сотен ее экземпляров. Как только было изобретено книгопечатание, «Мандевилль» стал одной из первых печатных книг: немецкое издание увидело свет в 1475 г., а английское — в 1503 г. Свой вклад в долговременную популярность этой книги внесло знакомство с Палестиной.

Недостаток в честности Мандевилль восполняет пылом по отношению к своей теме, неисчерпаемым запасом информации, будь то фактической или вымышленной, и восторгом, с каким он делится ею со своими читателями. Палестина, без обиняков пишет он, была избрана Господом «лучшей и достойнейшей землей и самой добродетельной изо всех стран на свете, ибо она есть сердце и средина всего мира». Въезжает он в нее через Египет, где ненадолго задерживается, чтобы осмотреть пирамиды, которые называет «зернохранилищами Иосифа», которые тот велел построить, чтобы хранить зерно на неурожайные годы. Он без предрассудков добавляет, дескать, «некоторые говорят, будто они усыпальницы великих правителей былых времен, но это неправда». Через двенадцать дней пути он оказывается у горы Синай и тут пересказывает историю скитаний Моисея и сынов Израиля в пустыне, включая переход через Красное море, «которое не краснее других морей, но в некоторых местах галька красная, а потому оно зовется Красным морем». Повествование щедро сдобрено описанием всевозможных чудес и красот природы, как, например, ежегодное паломничество «воронов, ворон и прочих пернатых той земли» к монастырю Святой Екатерины у подножия горы Синай, когда «каждая птица приносит в клюве ветвь лавровую или оливковую и там оставляет».

От горы Синай тринадцатидневный переход приводит путника через пустыню в Газу, город Самсона и Вирсавии, основанный, по словам Мандевилля, Вирсавией, «женой сэра Урии, рыцаря». Мертвое море, разумеется, беспримерно изобилует чудесами, как то: если бросить в него железо, оно не утонет, зато перо пойдет ко дну. В Хевроне, древнейшем городе Палестины, месте, где жили и были похоронены вместе с женами Авраам, Исаак и Иаков, месте, столь же священном для мусульманских сынов Исмаила, как и для евреев, Мандевилль сообщает о пророчестве, связанном с усохшим дубом: «Некий повелитель, князь западной части мира, завоюет Землю обетованную, коия есть Святая земля, при помощи христиан и велит отслужить мессу под сим умирающим деревом, а тогда дерево зазеленеет и даст плоды и листья. И через такое чудо многие евреи и сарацины обратятся в веру Христову». Эта странная уверенность, что евреев возможно обратить в христианство, будет часто возникать в последующих главах данной книги, особенно в описаниях серьезных, но ошибочных усилий евангелического движения. Но хотя пророчеству суждено было остаться тщетным, первая его половина несомненно свершилась, если считать «князем западной части мира» фельдмаршала Алленби.

С XV столетия наблюдаются заметные перемены в тоне путевых заметок о Палестине: теперь в них меньше сказочного, зато больше практической туристической информации. К тому времени паломничества стали организованными, и вернувшегося паломника, старающегося изумить своих слушателей чудесными рассказами, легче стало поймать на лжи, поскольку слишком многие уже побывали в этих краях до него. Из Венеции были организованы регулярные морские перевозки: по пять галер в год совершали плавания в Яффу и обратно, обычно они отходили весной или в начале лета. Каждая из этих галер, находившихся в частном владении, хотя и под контролем Венецианской республики, могла перевезти до сотни паломников. Также паломников ради дополнительной прибыли перевозили торговые суда, отправлявшиеся в порты Ближнего Востока. Согласно одному анонимному источнику, корабли всегда были «набиты людьми», так что «сам воздух в них становится быстро отвратительным и из худшего преображается в скверный»20. Неудобства и теснота в морском путешествии, которое занимало от четырех до шести недель, вероятно, были значительными, поскольку английский путешественник Уильям Уэй советует будущим паломникам, что место на верхней палубе, невзирая на ветер и водяную пыль, все же предпочтительнее «удушливой жары и вони» в трюме.

Венецианские галеры обычно останавливались на Кипре и Родосе, где паломники могли осмотреть достопримечательности, и еще раз в Бейруте, откуда начинался путь в Дамаск. Далее паломники шли вдоль побережья в Яффу, откуда можно было попасть в Иерусалим и где сходили на берег паломники, зафрахтовавшие прямое плавание, и после трехнедельного тура с проводником возвращались в Венецию на том же корабле. О перевозке, для тех паломников, кто мог себе ее позволить, на мулах или на верблюдах, с наемными проводниками-арабами договаривался капитан галеры, который также играл роль своего рода турагента. Проводниками служили не только арабы, но и монахи-францисканцы, ставшие после 1230 г. единственными попечителями святых мест и излагавшие по мере прибытия своих «групп» на место истории и традиции, связанные с каждым городом, памятником или местом библейских событий.

Более амбициозные путешественники начинали свой тур в Египте, отплыв из Венеции в Александрию, откуда, следуя по пути Исхода, пересекали Синайскую пустыню и вступали в Палестину с юга. Томас Суинберн, английский мэр Бордо и важная фигура при дворе короля Ричарда II, возглавил группу паломников, прошедших в 1392–1393 гг. этим маршрутом, пересекших всю Палестину и отбывших через Дамаск и Бейрут на севере. Заметки, которые вел в пути его оруженосец Томас Бригг, пестрят сведениями о стоимости путешествия, транспорте, проводниках, пошлинах, налогах, пище и крове. По всей видимости, он был слишком занят ведением счетов, чтобы писать о том, что видел. В том же году честолюбивый молодой кузен короля Ричарда II Генрих Болингброк, которому тогда было двадцать пять лет, прибыл в паломничество в Иерусалим с одним-единственным ослом, на котором вез провизию^21. Много лет спустя, после того как сверг короля Ричарда и стал править под именем Генриха IV, умирающий король, вспомнив пророчество о том, что его жизнь закончится в Иерусалиме, велел перенести себя в Иерусалимскую залу Вестминстерского дворца, где и скончался.

Наиболее полный отчет о среднем паломничестве XV в. содержится в манускрипте Уильяма Уэя, который побывал в Иерусалиме дважды — в 1458 и 1462 гг., и взялся написать полезный путеводитель, поднимающийся до высот бедекеровских изданий. Прозой и рифмованными строфами, на английском языке и на латыни Уэй снабжает будущего посетителя Иерусалима всеми сведениями, какие ему могут понадобиться. Он приводит курсы валют относительно нобля или дуката вдоль маршрута, по которому проследовал через Кале, Брабант, Кельн, Ломбардию, Венецию, Родос и Кипр в Яффу, чтобы читатели поняли «различия денег между Англией в Суррее и Святой землей». Он советует, какой именно контракт следует заключить с капитаном венецианского корабля, чтобы в него были включены вода и провиант. Он советует, о какой именно дополнительной провизии и предметах обихода следует позаботиться самому, включая «слабительные и укрепляющие» средства, а также кухонные и постельные принадлежности. Он указывает, где именно в Венеции можно купить набитый пером матрас, две подушки, пару простыней и одеяло и как после продать все это за полцены в Палестине. Он предостерегает путников брать с собой только свежие еду и воду и только «доброе вино» и бдительно присматривать за всеми своими пожитками, ибо «сарацины будут говорить и смеяться с тобой, но украдут у тебя то, что у тебя есть, и то, что возможно».

Уэю, назначенному одним первых профессоров колледжа в Итоне при его основании в 1440 г., потребовалось специальное разрешение короля Генриха IV на путешествие, для того чтобы по возвращении вернуть себе прежнюю должность. «Любовно взвесим его благословенное намерение, — писал король, — мы дозволяем нашему возлюбленному клерку, мастеру Уильяму Уэю, пересечь море для паломничества в Рим, Иерусалим и другие святые места». Возможно, Уэй был отправлен в такое паломничество как раз для того, чтобы написать путеводитель, ведь к этому он приложил немало усилий. Он приводит таблицы расстояний, словарик полезных слов и фраз в переводе на греческий, бывший в то время разговорным языком Леванта, список индульгенций, которые можно получить в различных часовнях, перечень всех святых мест, какие можно посетить за тринадцатидневный тур по Иерусалиму и его окрестностям (10 между Яффой и Иерусалимом, 22 в самом Иерусалиме, 13 в Храме Гроба Господня, 7 в Вифлееме, 8 на берегах Иордана и так далее, — всего 110) и несколько замечаний о правителях страны, законах и распоряжениях, касающихся путешественников-христиан. Он даже приводит десять причин, почему вообще стоит совершить паломничество, включая призыв святого Иеронима, отпущение грехов и возможность приобрести реликвии. Тщание Уэя в том, что касается дат прибытия и отъезда, дает нам точную картину времени, какое требовалось для такого путешествия в конце Средних веков. В первую свою поездку он провел в Палестине менее трех недель и менее двух во вторую, но оба раза отсутствовал в целом по девять месяцев. Путь из Англии в Венецию во второй раз занял почти два месяца, поскольку пришлось сделать крюк из-за разразившейся войны в Германии, обычно же на него уходило от четырех до шести недель. Месяц приходилось дожидаться в Венеции корабля, и само плавание заняло у него месяц в первый раз и почти семь недель во второй. Сравнив это с путевыми заметками паломничества, совершенного в последнее десятилетие X в. архиепископом Кентерберийским Сигериком^22, можно увидеть, сколь мало изменилось за пять столетий. Архиепископу понадобилось почти три месяца, чтобы вернуться из Рима в Англию (часть этого пути описана в путевых заметках), но его задержала дождливая погода. Его повествование показывает, что расстояние, которое можно было покрыть за день пешком или в седле, варьировалась от 5 до 25 миль в зависимости от погоды, пищи и имеющихся странноприимных домов по пути. В удачный день средним было 15 или 20 миль за четыре или пять часов.

К тому времени, когда Уэй составил свой подробный путеводитель, эпоха паломничеств клонилась к закату. Близился конец Средних веков. Палестина, которой со смерти Саладина в 1193 г. правили мамлюки Египта, воевавшие с крестоносцами, татарами, монголами и множеством прочих варварских орд, которые на протяжении трех веков заливали эту землю кровью, теперь столкнулась с новым завоевателем. В 1453 г. турки-османы захватили Константинополь, и эхо этого события разнеслось по всему миру. Затем настал черед Сирии, и к 1517 г. они разгромили мамлюков, включили Египетский халифат в состав Османской империи и стали хозяевами Иерусалима и Палестины. Всего через несколько лет Англию постигла равно важнейшая трансформация, когда она отложилась от католического Рима[14].

Два путешествия в самом начале XVI в. рисуют нам картину того, какие условия сложились в конце эпохи паломничеств. Сэр Ричард Гилдфорд, член Тайного совета первого короля династии Тюдоров Генриха VII, выехал из Англии со своим спутником Джоном Уитби, приором Гисборо, в апреле 1506 г. и прибыл в Яффу в августе того же года. Согласно повествованию о злополучном паломничестве Гилдфорда, записанном сопровождавшим его капелланом, паломников сперва держали семь дней на корабле у побережья Яффы. Затем они были «приняты мамлюками и сарацинами и помещены почитай что в старый каземат, а после писцы записали наши имена, когда мы по одному представали перед означенными господами, а после мы весь день пятницы лежали в оном гроте или каземате на голой вонючей земле, а после ночь и еще день, так дурно с нами обошлись мавры». После этих тягот «мой господин и господин приор Гинсбро были очень больны» и, не способные идти пешком в Иерусалим, были вынуждены приобрести «верблюдов с великими трудностями и по непомерной цене». Группе удалось достичь Иерусалима, но там и сэр Ричард и приор умерли от болезни.

Несколько лет спустя паломничество совершил сэр Ричард Торкингтон, священник прихода Милбертона в Норфолке. Он тоже жаловался на дурное обращение со стороны мамлюков, которые нагнали на него и его спутников «большого страху, который слишком велик, чтобы его описать словами». В Яффе он обнаружил, что «ныне там нет ни единого дома, а только две башни и несколько пещер под землей», но Иерусалим все еще оставался «знатным городом, ибо он стоит на таком возвышении, куда подниматься должны все люди, откуда бы они ни шли», и откуда видно «всю Аравию». Он описывал, как вода в большом изобилии поступает в город по трубам из Хеврона и Вифлеема, так что все цистерны заполнены «и много воды ныне расходуется впустую».

На обратном пути из Иерусалима Торкингтон примкнул ради безопасности к двум другим английским паломникам, Роберту Кроссу, жестянщику из Лондона, и сэру Томасу Топпу, «священнику из западного графства». Это едва ли не последние имена, которые можно отнести к религиозным паломничествам Средних веков, поскольку уже через несколько лет Англия приняла Реформацию, а реформаторы не одобряли и впоследствии сурово пресекали практику паломничеств из-за ее ассоциаций с покупкой индульгенций и поклонением святым и реликвиям. Типичной для нового настроя является точка зрения Эразма Роттердамского, который в своих сатирических диалогах высмеивал тщеславие паломников, «с ног до головы обвешанных ракушками, отягощенных с обоих боков образками из олова и жести»23. Ранний глашатай Реформации Джон Уиклиф с нескрываемым отвращением отзывался о паломничествах, и его высказывание имели немалый успех у властей, поскольку когда один из его сторонников был вынужден отречься от лоллардов, ему пришлось также принести клятву «отныне презирать паломничества»24. Реформаторы учили, что путь в Иерусалим лежит через сердце человека. Таковым он и останется на долгое время, а физическая Палестина будет предоставлена купцам и дипломатам соперничающих держав.

Глава IV

Крестовые походы

Превратиться в «клоаку христианского мира и вобрать в себя все его распри» — вот что стало главным назначением Крестовых походов, как писал в своей «Истории священной войны» в 1639 г. преподобный Том Фуллер. Даже если сделать скидку на кальвинистскую пристрастность этого реформатора, афоризм Фуллера по-прежнему остается бесспорным. На заре Крестовых походов толчком к ним послужила жажда наживы, жажда славы и жажда мести неверным во имя веры. Упиваясь кровопролитием, беспощадные в своей жестокости, невежественные в том, что касалось географии, стратегии военных действий или снабжения войск, первые крестоносцы бросились на Восток, не имея плана военной кампании иного, чем напасть на Иерусалим и вырвать его у турок. Этого на некий безумный лад они достигли лишь потому, что в стане самого их врага царил разлад. Бич последовавшей затем розни сразил и их тоже: отсутствовала даже самая элементарная лояльность, которая могла быть продиктована чувством самосохранения. Протянувшийся на два последующих столетия, через самое сердце Средних веков, след их раздвоенных стягов был лишь чередой тщетных попыток повторить успехи Первого крестового.

Провалы как будто ничему их не учили. Подобно человеческим леммингам, каждое поколение крестоносцев бросалось по фатальным стопам своих отцов. Сама Палестина, поле битвы и трофей одновременно, превратилась во вторую родину, если не кладбище, для половины семей Европы. Святой Бернар Клервосский, проповедовавший Второй крестовый поход, похвалялся, что оставил в Европе не более одного мужчины для утешения каждых семи вдов^1. Но далекую страну таким знакомым делало не столько число тех, кто отправлялся туда в любой данный момент времени, сколько тот факт, что они раз за разом проходили по одному и тому же месту почти два столетия, поэтому зачастую два, три, а то и четыре поколения одной семьи воевали, оседали или погибали в Палестине.

В Англии каменные надгробные статуи четырех графов Оксфордских, каждая со скрещенными ногами в знак участия в крестовых походах, лежат в приходской церкви в Херефорде. Альберик де Вер, первый граф, по прозвищу Угрюмый, в кольчуге с головы до пят, укрытый тканевым саккосом, опираясь рукой на меч, а сапогами со шпорами — на льва, лежит в каменном бессмертии на саркофаге с датой 1194 г. Рядом с ним — второй граф де Вер, погибший в 1215 г., третий — погибший в 1221 г., и пятый — павший в 1295 г., и каждый изображен со скрещенными ногами крестоносца. Сходным образом в церкви Олдворта в Беркшире красуются пять надгробных статуй со скрещенными ногами — это выходцы из семьи Ла Беше. Подобные надгробия можно найти в каждом графстве Англии; одни статуи опираются ногами на кабана или оленя, другие держат до половины вытащенные из ножен каменные мечи, третьи молитвенно сложили руки, четвертые держат щит с крестом тамплиеров, возле пятых, также скрестив ноги, покоятся их дамы^2. На гербах множества семейств присутствуют раковина Иакова или крест святого Георга, что говорит о Крестовых походах, и до сих пор можно встретить постоялые дворы с вывеской «Голова сарацина»3.

Однако Крестовые походы не проникли настолько глубоко в сознание англичан, как того можно было бы ожидать. Они не вдохновили ни одного монументального памятника национальной истории. Не появилось и среди ученых-гигантов XIX столетия никого, кто сделал бы для Крестовых походов то же, что сделали каждый в своей области Стаббс, Фрод или Фримен. Все фундаментальные исследования изыскания проводились французами. Не существует и значимой литературной традиции, порожденной приключениями на Востоке, если не считать довольно нелепых средневековых рыцарских романов в стихах, прославляющих то, как Ричард обедает поджаренным сарацином или спасает менестреля Блонделя^4. И действительно, англоговорящие люди знакомы с Крестовыми походами главным образом благодаря облагоображенной версии Вальтера Скотта в «Талисмане», единственном выдающемся произведении, какое они вдохновили во всей английской литературе.

Отчасти виной этой лакуне тот факт, что истинные силы Англии в эпоху Крестовых походов были заняты дома, где шла борьба между саксами и норманнами, между аристократами и королем, между короной и церковью.

Подавляющая часть английской крестоносной традиции сосредоточена вокруг Ричарда Львиное Сердце, а ведь его с трудом можно назвать англичанином, нога его супруги ни разу не ступала на английскую землю, да и сам он из двенадцати лет своего правления не более семи месяцев провел в стране, корону которой носил. Это Палестина сделала его национальным героем. Что знала о нем Англия как о короле — рыжеволосом великане^5, потрясающем мечом и обладающим бешеным нравом представителей Анжуйской династии, который снизошел до страны, лишь чтобы надеть корону и собрать в свою казну все до последнего пенни, чтобы финансировать свой крестовый поход? Он отбыл в такой спешке, что Англия едва ли заметила его присутствие, если не считать бешеного вала налогов, который обрушился на нее и отступил лишь для того, чтобы обрушиться снова, когда короля пришлось выкупать из темницы императора Священной Римской империи, которому его выдал Леопольд Австрийский.

Почему-то эти факты оказались заслонены славными рассказами о его доблести в Палестине, где он прорубался сквозь ряды сарацин с мечом в одной руке и боевым топором в другой. Именно в Палестине он стал Ричардом Львиное Сердце, и именно в Палестине он превратился из сварливого, героического, бессовестного сына Аквитании и Анжу в первого короля-героя Англии со времен Альфреда Великого.

Разумеется, он был не единственным английским королем, отправившимся в Палестину либо как паломник, либо как крестоносец. Дважды трон пустел, пока претендент на него пребывал в Святой земле. Роберт Куртгез, или Роберт Куртуа, герцог Нормандский, старший сын Вильгельма Завоевателя, упустил свой шанс получить английскую корону, поскольку находился в Первом крестовом походе, а власть успел захватить его младший брат, правивший затем под именем Генриха I. Внучатному племяннику Ричарда I Эдуарду Длинноногому повезло больше. Хотя на момент смерти отца его не было в стране, поскольку он возглавлял Седьмой крестовый поход в Палестине, ему удалось по возвращении получить корону, и он еще двадцать лет правил под именем Эдуарда I, «Английского Юстиниана».

Отец Ричарда I, его брат Иоанн[15], и сын Иоанна Генрих III — все они давали обет отправиться в крестовый поход, но первые двое были слишком заняты битвами дома, а последний вообще не хотел воевать и уж тем более исполнять клятву. Его место заняли другие члены королевской семьи. Уильям Длинный Меч, отец которого приходился сводным, незаконнорожденным братом Ричарду Львиное Сердце, отличился в Седьмом крестовом походе Людовика Святого, равно как и Ричард, граф Корнуолльский, брат Генриха III. Симон де Монфор, возможно, самая значительная фигура в Англии XIII столетия, человек, возглавивший восстание баронов против Генриха III, в начале своей карьеры командовал крестовым походом в Палестину[16]. Множество других аристократов отправлялись с отрядами рыцарей, оруженосцев и пехотинцев, кое-кто даже с женами, в извечно тщетной надежде завоевать «наше законное наследство», «Божью землю», право на которую они себе присвоили, но так и не сумели утвердить.

Возможно, Библия никогда не сумела бы так глубоко укорениться в сознании англичан, если бы в стране Библии не проливалась столько лет кровь англичан.

Участие англичан в Первом крестовом походе обычно обходят вниманием. Однако, согласно свидетельству очевидца, хрониста Раймунда Ажильского, английский флот из тридцати судов с английскими матросами на борту^6 сыграл ключевую роль в поддержке крестоносцев с моря, пока с захватом Антиохии те не получили свою первую морскую базу. Хотя английский хронист Уильям Мальмсберийский, писавший поколение спустя, говорит, что «лишь слабый отголосок азиатских дел достиг ушей тех, кто обитал за Британским океаном», этот отголосок звучал, вероятно, громче, чем он думал. Неизвестно, вдохновлял ли английские военно-морские силы пыл священной войны или это была просто группа лишенных земель саксов, бежавших от Вильгельма Завоевателя, но флот был собран в Англии, плыл под командованием собственных, английских капитанов и захватил и удерживал Селевкию, порт Антиохии, пока основные силы крестоносцев по суше подходили из Константинополя. Пока не была взята Антиохия, английские корабли бок о бок с кораблями Генуи отбивали нападения сарацинского флота, не давая перекрыть пути поставок на Кипр. Когда крестоносцы были готовы выступить маршем на Иерусалим, англичане, потерявшие к тому времени девять из каждых десяти кораблей, сожгли оставшиеся и присоединились к сухопутным силам, — и с того момента исчезают со страниц истории. Возможно, их пример, практически игнорируемый историками того времени, заставил Ричарда плыть в Святую землю морем, а не следовать убийственным сухопутным маршрутом своих предшественников. Если так, то те безымянные моряки внесли свой вклад во владычество на море, которое со временем сделало Британию империей.

Тем временем Роберт Куртгез шагал с сухопутной армией. Хотя норманн по рождению и титулу, он был, как член недавно возникшей королевской династии, что называется, англичанином в первом поколении. На самом деле к моменту его гибели Уильям Мальмсберийский уже называл его «Робертом англичанином»7. В крестовый поход с ним шли по большей части норманны, бретонцы и анжуйцы. Безымянные «мужи из Англии», которые будто бы последовали за ним, вероятно, были пехотинцами, поскольку среди перечисленных по именам 360 рыцарей его свиты только горстка были разбитыми саксонскими танами или разобиженными англо-норманнами, уже рассорившимися со своим королем.

Но если англичане не пошли с Робертом, они так или иначе оплатили его участие в крестовом походе. Чтобы экипировать свое войско, Роберт Куртгез на пять лет заложил герцогство Нормандия своему малоприятному брату Вильгельму Руфусу за 10 тысяч марок. Чтобы собрать столь огромную сумму, Руфус ввел в Англии такой тяжкий подушный налог, «что вся страна стонала».

Однако сделка была не так уж дурна, поскольку в Палестине Роберт, казавшийся всем дома никчемной, послушной марионеткой в руках отца и братьев, тут вдруг из практически поражения выковал победу при Антиохии и собственноручно зарубил «Красного льва», тюркского вождя Кызил Арслана[17] Обладатель далеко не воинственной внешности, этот невысокий и улыбчивый толстяк тем не менее, по утверждению современника, одним ударом меча надвое разрубил от головы до груди тюрка. Его доблесть и щедрость, с какой он делился пищей, оружием и лошадьми с другими крестоносцами во времена голода и лишений, признавались всеми^8. И действительно, для тех суровых времен он кажется чересчур добродушным и беззаботным человеком, поскольку не мог даже эффективно управлять собственным герцогством. «Если на суд ему приводили плачущего преступника, он плакал с ним вместе и освобождал его»9. Только в Палестине карьера Роберта обрела краткий миг славы. Домой он вернулся лишь для того, чтобы стать жертвой еще одного из своих суровых родственников.

Иерусалим был взят крестоносцами в 1099 г., и Роберт, единственный сын короля среди них всех, был первым, кому предложили трон. Он отказался, поскольку все еще надеялся возложить на себя корону Англии. Он отплыл из Палестины домой в 1100 г., но пока он был в пути, выпущенная неизвестным стрела оборвала жизнь Руфуса и избавила Англию от правителя, о котором не было сказано ни одного доброго слова. Генрих I утвердился на троне еще прежде, чем Роберт успел вернуться домой. Он успешно пресек притязаний старшего брата, заперев вернувшегося крестоносца в темницу до конца его дней, а в качестве утешения, как утверждается в хрониках, посылал ему королевские обноски.

Предполагается, что еще одна группа англичан приняла участие в Первом крестовом походе, хотя обстоятельства этого довольного туманны. Ордерик Виталий, чья хроника является бесценным источником сведений о том периоде, утверждает, что некий Эдгар Этелинг, последний из королевского саксонского рода, прибыл в сирийскую Лаодикию, город в составе Византийской империи, во главе «почти двадцати тысяч паломников… из Англии и с других островов океана» и уговорил население города провозгласить командующим своего друга герцога Роберта^10. Кто были эти паломники, какую роль они сыграли в становлении Латино-Иерусалимского королевства и что с ними в конечном итоге сталось, нигде более не говорится.

По крайней мере, бедный Роберт, которому вечно до короны было рукой подать, удостоился краткой посмертной славы в единственной английской драме, написанной на тему Крестовых походов, — в «Четырех лондонских подмастерьях» Томаса Хейвуда^11. Эту пьесу, полную неистовых полетов фантазии, ставили по нескольку раз в год на рубеже XVII в., к радости елизаветинских зрителей в «Красном быке». Череда от начала и до конца вымышленных событий подхватывает круговертью Готфрида Бульонского и других вождей Первого крестового похода, а за компанию с ними вымышленных рыцарей, дам, разбойников, драконов, отшельников и подмастерьев, причем каждый появляется обычно в обличье кого-то еще. В кульминационной сцене под стенами Святого города «Роберт-англичанин» произносит речь, которая так же не свойственна крестоносцам того времени, как появление их на сцене с огнестрельным оружием. Ни Гроб Господень, ни Истинный Крест в пьесе не упоминаются, зато священными символами выступают «дом Иеговы, Храм и Ковчег», ведь под влиянием Английской Библии Иерусалим уже воспринимали с точки зрения не Нового, а Ветхого Завета. Но следует помнить, что по времени Хейвуд отстоял от Крестовых походов дальше, чем мы от него самого.

На деле же крестоносцы были далеки от мыслей о доме Иеговы, ведь это из их глоток впервые вырывался зловещий клич «Хеп! Хеп!» (от латинского «Hierosolayme est perdita»)[18], который служил сигналом для погромов начиная с XII в. и до Гитлера, — так во всяком случае, гласит еврейская традиция. Хотя крестоносцы и были, по словам папы Урбана, «опоясаны мечом Маккавеев»12, свой первый удар они нанесли как раз по народу Маккавеев еще прежде, чем выступили из Европы. Христианские воины, которым не терпелось обагрить свои руки кровью, предали мечу каждую еврейскую общину на своем пути. Отчасти эта массовая резня была предвосхищающим ударом по всем нехристианам в лице иудеев, которые были слишком уж удобными жертвами, тем более что, по слухам, они дьявольски вдохновляли турок на гонения против христиан в Святой земле^13.

Расхожая ненависть к евреям проявлялась не слишком остро до тех пор, пока ее не разожгли священные войны. Немалую роль тут сыграл почти суеверный страх и отвращение человека Средних веков к «еретикам», к лицам за рамками церкви. Свой вклад внесла и самая обыденная неприязнь к тому, кому должен денег. Ростовщичество, передача денег взаймы под процент практиковалось евреями в Средние века потому, что система гильдий исключала для них любые прочие средства заработка: их собственный закон, хотя и воспрещал ростовщичество среди своих, позволял его в отношении неевреев, а само ростовщичество, хотя и воспрещенное христианским законом для христиан, было необходимо для функционирования общества. В конечном итоге, когда развитие капитализма и монетарной экономики сделали его тем более необходимым, христианские угрызения совести утихли настолько, что заниматься им разрешили самим христианам. Но на протяжении Средних веков оно ограничивалось преимущественно евреями и составляло прибыльный источник дохода для короны^14. Только практические соображения, дескать, не следует выдаивать дойную корову насухо, ограничивали долю, которую корона могла забрать у евреев. Теоретически евреи имели права собственности, но на практике это ничего не значило, так как им не позволялось выдвигать обвинения против христиан, а потому их положение зависело исключительно от доброй воли короля.

Чем больше королевская власть поощряла ростовщичество евреев, тем больше их ненавидели в народе. В эпоху Крестовых походов стало очевидно, что насилие, практикуемое под знаменем креста, самый простой способ скостить долги и безнаказанно захватить еврейское золото. Ко времени Второго крестового похода в 1146 г. его проповедники огульно поносили всех евреев вообще, и первое зафиксированное обвинение в ритуальном убийстве было выдвинуто в 1144 г. против некоего еврея в Оксфорде^15. Ко времени Третьего крестового похода в 1190 г. крестовый поход стал уже автоматически ассоциироваться с погромами, и убийства начались сразу после коронации Ричарда I, пусть и не по его приказу. Начавшись, погромы волнами перекинулись из Лондона на другие города, в которых проживали евреи, пока не достигли своего ужасного пика в Йорке, где только тем евреям удалось избежать ярости оголтелой толпы, кто убивали своих жен и детей, а после кончали жизнь самоубийством. По всем сообщениям, возглавляли эти погромы готовящиеся к отплытию крестоносцы и монахи, натравливавшие толпу на врагов Христа, что, вероятно, произвело глубокое впечатление на современников, поскольку хронисты описывают случившееся подробно и с неприкрытым ужасом. Отдельных зачинщиков наказали министры Ричарда, и хотя новых погромов не последовало, случившееся подпитывало неприязнь к евреям^16. Наконец, столетие спустя другой король-крестоносец Эдуард I, решив не выжимать постепенно, а разом вычерпать источник, который уже иссякал, изгнал евреев из Англии и конфисковал в пользу казны имущество, которое им пришлось бросить.

Каким-то образом в сознании Средневековья евреи того времени и иудеи древности оказались целиком и полностью разделены. Архитипичным воином-патриотом, с которым восхищенные современники сравнивали как Ричарда Львиное Сердце, так и Роберта Брюса, был Иуда Маккавей. И, верно, скорее великие полководцы и цари иудеев, а не их пророки, находили отклик в окольчуженной ментальности эпохи «рыцарства». Среди «Девяти достойных»[19] вселенской истории, «трех язычников, трех иудеев и трех христиан», изображения которых так часто встречаются в украшающей церкви каменной резьбе или на гобеленах, три иудея представлены Иисусом Навином (не Моисеем), Давидом и Иудой Маккавеем^17.

Ричард Львиное Сердце, возможно, и был Маккавеем по доблести, силе и знании стратегии, но не по своим мотивам. Он сражался не ради свободы, а ради забавы, то есть в Палестине. Остальное время, возможно, девяносто процентов своей взрослой жизни он провел, сражаясь по всей Франции против своего отца, короля Франции или какого-нибудь другого феодала, но все это затмил ослепительный блеск крестового похода. В том, что касается Ричарда I, «общепринятая сказка» повествует словно бы о втором короле Артуре, которым он ни в коей мере не являлся. Однако он подарил Англии легенду и отношение к Святой земле как месту, где разворачивалась эта легенда, поэтому в его эпоху и сто лет спустя любой англичанин мог бы сказать: «Когда я умру и меня вспорют, вы увидите, что в сердце моем — Палестина» — парафразом того, что королева Мария сказала о Кале.

О Втором крестовом походе незачем много говорить. Он обернулся бесславным провалом, который, согласно расхожему мнению того времени, «хотя и не освободил Святую землю, все же не может считаться злополучным, поскольку послужил благой цели, смог населить небеса мучениками»18. В нем участвовали лишь немногие англичане, поскольку большинство населения было вовлечено в затянувшуюся на 17 лет войну императрицы Матильды с королем Стефаном[20]. Когда на трон в 1152 г. взошел их преемник Генрих Анжуйский, всю его энергию поглотили насущные задачи по водворению порядка в стране. Он ограничился тем, что велел во всех церквях поставить ящики для сбора пожертвований в помощь тамплиерам^19, а позднее ввел подать «на удержание земли Иерусалимской», составлявшую два пенса с каждого фунта в первый год и пенс с фунта в каждый из последующих четырех лет.

После убийства Томаса Бекета в 1170 г. Генриху пришлось принести обет отправиться на три года в крестовый поход в качестве платы за отпущение греха соучастия в этом самом знаменитом преступлении столетия^20. Но более важная задача, а именно укрепление своей власти в Англии в то время, когда его постоянно донимали династические распри во Франции, заставила его год за годом откладывать отъезд. Он принял обет крестоносца, но сомнительно, что он когда-либо всерьез намеревался его исполнить, поскольку Генрих был не просто королем, а талантливым правителем, чьи истинные интересы лежали дома, а не в поисках славы на далеком Востоке.

Непосредственной причиной Третьего крестового похода стал захват Иерусалима Саладином, который в 1187 г. отвоевал его у франков. Вся Европа якобы содрогнулась, когда пришло известие, что Святой город попал в руки неверных. Повсеместно считалось, что последовавшая вскоре после этого смерть папы римского Урбана II была вызвана горем^21. Даже Генрих II болезненно воспринял случившееся и на сей раз начал активно готовиться к крестовому походу, к которому призывал новый папа Григорий VIII. Реакция на случившееся была такой острой, что короли, аристократы и рыцари принимали крестоносный обет повсеместно, пока, как писал Жоффруа Винсауф, «вопрос был не в том, кто подымет крест, а кто его еще не поднял». Также он писал, что вошло в обычай посылать посох и моток шерсти, знак роли женщины, чтобы подстегнуть тех рыцарей, кому не хотелось оставлять свои дома. Жоффруа Винсауф — предполагаемый автор «Itinerarium Regis Ricardi»[21], которое представляет собой свидетельство очевидца и наряду с историей Баха ад-Дина[22] является наиболее ценным и читабельным источником сведений о Третьем крестовом походе. Поскольку современные историки установили, что такого человека никогда не существовало, а если он и существовал, то не писал этой хроники, мы далее для краткости будем называть ее IRR[23].

Следствием падения далекого Иерусалима стал первый в истории Англии налог на доходы, придуманный Генрихом II, чтобы собрать средства на экспедицию. Крестоносцы от уплаты его избавлялись, но все остальные должны были уплачивать десятую долю всех рент и стоимости движимого имущества. Каждый человек должен был сам оценить свой доход, но если его подозревали в занижении оценки, истинную стоимость определял судья его прихода^22.

Невзирая на настоятельность, крестовый поход то и дело откладывался из-за нескончаемых семейных распрей между Генрихом, его мятежными сыновьями и французским королем Филиппом Августом, которые вечно заключали и нарушали союзы и соглашения друг с другом и друг против друга. Посреди этих распрей, измученный уже к пятидесяти шести годам, выбитый из седла на поле битвы собственных сыном, Генрих умер в июле 1189 г. Королем стал неистовый Ричард. Двумя годами ранее, за каких-то пару недель до известия о падении Иерусалима он принял крест, и теперь его было не удержать. В отличие от отца, ему не было дела до долга государя или Англии как королевства, разве только в том смысле, что оно давало ему шанс с размахом удовлетворять свою страсть к битвам, приключениям и славе. Все это он мог обрести в крестовом походе, включая исполнение чаяний каждого рыцаря — прославленного и доблестного врага и спасение собственной души. Он поспешил в Англию, чтобы возложить на себя корону и организовать своего рода регентство на период своего отсутствия, а главное, чтобы пополнить казну. В ходе беспрецедентной оргии налогообложения и вымогательств он взялся выжимать деньги любыми известными способами и даже придумал несколько собственных оригинальных уловок. Он прогнал министров отца и выставил на публичные торги высшие посты в церкви и государстве. Он продал все титулы, нуждавшиеся в подтверждении, каждый оспариваемый замок, каждый фьеф короны, на который находился достаточно богатый претендент. «При нем все было на продажу — власть, титулы лордов и графов, должности шерифов, замки, города, поместья и прочее»23. На тех, кто не настолько сильно желал милостей или земли, чтобы их покупать, он налагал штрафы — по веской причине или без оной, других сажал в тюрьмы и вынуждал выкупать собственную свободу, с третьих требовал платы за гарантию владения землями или отказ от обетов. Пока Болдуин, архиепископ Кентерберийский, и его бесценный архидиакон Гиралд Камбрезий разъезжали по Англии, проповедуя крестовый поход и собирая рекрутов, министры Англии были больше, чем когда-либо, заняты взиманием штрафов, взяток и «подарков». Когда королю заявили, что он действует сомнительными методами, он только резко расхохотался и взревел: «Я бы Лондон продал, если бы нашел покупателя»24.

Уже через четыре месяца, распродав все, что возможно, и выскребя все до последнего свободного пенса, он уехал, забрав с собой самых способных и лояльных министров, включая архиепископа Болдуина и премьер-министра своего отца Ранульфа Гланвилля — оба они скончаются в Палестине, а с ними и новый верховный судья Англии Губерт Уолтер. Много более проницательный Генрих оставил бы дома людей, которым мог доверить поддержание порядка в королевстве до его возвращения, но Ричарду такое не пришло в голову. Это стало судьбоносной ошибкой, поскольку, если бы его последний год в Палестине не был отмечен чередой сообщений об узурпации королевских привилегий принцем Иоанном и если бы он сам не погряз в агонии нерешительности, не зная, следует ему уехать или остаться, он, возможно, все-таки отвоевал бы Иерусалим.

Теоретически любой рыцарь, вступивший в ряды крестоносцев, лично отвечал за снаряжение свое собственное и любого числа оруженосцев и пеших солдат, состоявших в его отряде или его свите. Но Ричард, хотя мало что смыслил в управлении государством, не был солдатом безответственным, и его чудовищная жажда денег объяснялась исключительно необходимостью гарантировать, что он сможет снарядить, снабжать и поддерживать эффективную армию вдали от дома на период в один год и более, что должно было дать ему победу над Саладином, о которой он так мечтал. Вполне вероятно и то, что он хотел создать впечатление больших пышности и могущества, чем те, какими могли похвалиться надменный король Франции Филипп Август и герцог Леопольд Австрийский. Но превыше всего он твердо намеревался не повторить катастрофических ошибок прошлых заморских экспедиций, воины которых, стараясь прокормиться «с земли», возбуждали ненависть местного населения вдоль всего своего пути, и им потому приходилось с оружием в руках пробивать себе дорогу, тысячами теряя солдат, гибнувших в битвах и от голода, еще прежде, чем достигали Палестины. Ричард не собирался следовать применяемой турками политике выжженной земли, но ему требовались огромные средства на перевозку армии по морю и обеспечение ее в пути. Реестры казначейства того времени свидетельствуют о том, как методично планировался сбор флота. Шериф Лондона Генрих де Корнхилл, например, приводит отчет о том, как были истрачены пять тысяч фунтов, полученные от королевского констебля:

1.126 фунтов 13 шиллингов 9 ½ пенса на две части от 33 кораблей с командами от 20 до 25 матросов на каждом, выставленных Пятью Портами[24] (последнюю треть составляли корабли, которые Пять Портов были обязаны выставить в уплату за торговые привилегии).

2.400 фунтов 58 шиллингов 4 пенса в счет годового жалованья для 790 матросов.

257 фунтов 15 шиллингов 8 пенсов за 3 корабля из Хэмптона и 3 корабля из Шорхема.

529 фунтов 5 шиллингов в счет годового жалования 174 матросам.

56 фунтов 13 шиллингов 4 пенса за корабль, купленный у Уолтера, сына Боутсвейна.

185 фунтов 10 шиллингов 10 пенсов в счет годового жалованья 61 матросу и капитану на королевском корабле «Эснекше».

10 фунтов за ремонт оного.

152 фунта 1 шиллинг 8 пенсов в счет платы 50 морякам и капитанам двух кораблей Уильяма де Стьютвилля.

10 фунтов за ремонт оных.

9 фунтов в счет выкупа корабля, который король подарил госпитальерам.

60 шиллингов 10 пенсов в счет платы дополнительному моряку на корабле Эсташа де Берна^25.

Это, разумеется, была лишь малая часть целого. Также Ричард реквизовал «из каждого города в Англии по две верховых лошади и еще дополнительных две вьючных лошади и с каждого поместья, принадлежавшего королю, по одной верховой и одной вьючной лошади»26.

Более года армия провела во Франции и на Сицилии, пока реквизовывались все новые корабли и рекрутировались все новые рыцари и пока заключалось соглашение между двумя не доверяющими друг другу королями. Французского короля постоянно уязвляло, что, где бы они ни появлялись, все взгляды устремлялись к Ричарду. Кто мог бы не восхищаться рослым воином, которого рисует IRR, облаченным в розовый сюркот, расшитый серебряным полумесяцами, в алой шапке, вышитой многоцветными птицами и зверями, с мечом с позолоченной рукоятью и в златотканых ножнах. И действительно, вскакивая на безупречного испанского скакуна с золотой уздечкой, под седлом с золотыми и алыми блестками, на котором к тому же были вышиты два золотых льва, он представлялся истинным воплощением рыцарственности.

Весной 1191 г. армия и флот были полностью собраны. Реквизировав дополнительные галеры и двухгодичный запас пшеницы, ячменя и вина, равно как и золотые столовые приборы своей сестры Джоанны, Ричард был готов к отплытию в апреле, Филипп Август уже отбыл месяцем ранее. Через Средиземное море в Палестину отплыла с развевающимися стягами и под рев труб внушительная флотилия из 219 кораблей, самое крупное морское соединение, какое видели в то время. Флотилия состояла из 39 боевых галер, длинных и изящных боевых судов с двумя рядами весел, 24 огромных naves maximae (транспортных судов с тремя рядами весел, каждое из которых взяло на борт по сорок рыцарей, сорок пехотинцев и сорок лошадей со всем их снаряжением и годовым запасом провианта и фуража) и 156 малых судов, на которых поместилось вполовину меньше того груза и пассажиров, какой везли крупные транспортные суда. Флотилия отплыла клином восемью эскадрами по три корабля в первом ряду и по шестьдесят судов в последнем, причем двигались корабли на таком расстоянии друг от друга, чтобы крик с одного корабля был слышен на другом и зов трубы с одной эскадры — на другой. Во главе флотилии плыли сестра Ричарда Джоанна и его невеста Беренгария, которую королева-мать привезла из Мессины, хотя время отпраздновать свадьбу у короля нашлось, только когда они прибыли на Кипр. Сам король на «Эснекше» замыкал арьергард^27.

Сколько человек поплыло с Ричардом в тот великий и трагичный поход? Средневековые хронисты с возмутительным небрежением относятся к цифрам и вечно говорят о «множествах» и «бесчисленных воинствах» или задают риторические вопросы вроде «Кто может их сосчитать?», или вообще отделываются общими фразами, дескать, не было человека влиятельного и прославленного, кто не был бы в числе крестоносцев. В IRR говорится, что на момент взятия Мессины в армии Ричарда было десять тысяч человек, что в целом укладывается в известную грузоподъемность двух с чем-то сотен судов. Дополнительно архиепископ Болдуин отплыл независимо от короля с небольшим отрядом из двухсот рыцарей и трехсот пехотинцев, и неизвестное число английских моряков присоединились к флоту норманнов и фламандцев, общей численностью, согласно хроникам того времени, тысяча двести человек, который отправился на помощь Латино-Иерусалимскому королевству в начале 1189 г., еще до того, как Ричард стал королем^28.

Нет никаких сведений о численности населения Англии эпохи Крестовых походов, но эксперты в области демографии рассчитали, что в десятилетие крестового похода Ричарда оно составляло около 2 миллионов человек. То есть, если предположить, что в тот или иной момент в Третьем крестовом походе приняло участи от 10 до 20 тысяч англичан, приблизительно один из сотни самое большее или один из двухсот человек самое меньшее отправились в Палестину. Согласно «древнему реестру… благородных людей и рыцарей, что были с к. Р.I при осаде Акора (Акры)», своих людей в армию Ричарда предоставило каждое графство Англии, и еще многие прибыли из Уэльса. Значительная их часть не вернулась. Среди погибших всех армий в первые две зимы в Палестине IRR называет 6 архиепископов и патриархов, 12 епископов, 40 графов, 500 дворян, «огромное» число клириков и писцов и обычные «бесчисленные множества» прочих. Большинство скончались от болезни в ставшем рассадником заразы лагере под стенами Акры. В ожесточенных сражениях, последовавших за взятием города, когда Ричард бросил вызов мощи Саладина, многие попали в плен или были убиты противником. Рассчитать численность всей крестоносной армии невозможно, поскольку с самого падения Иерусалима постоянно прибывали группки крестоносцев со всей Европы. Одни оставались, другие погибали, третьи возвращались домой, а численность армии, собранной из местных христианских отрядов Антиохии, Тира и других удельных государств менялась в зависимости от интриг их местных правителей.

Возможно, наиболее близка к действительности оценка хрониста Саладина Баха ад-Дина, который указывает, что под Аркой армия христиан насчитывала 5 тысяч рыцарей и 100 тысяч пеших^30. Пропорция 1 к 20 конных и пеших представляется вполне логичной, хотя более высокие потери среди пеших под конец сократили эту пропорцию до почти 1 к 10 или даже 1 к 5. Несомненно и то, что ко времени завершения Третьего крестового похода более половины христианской армии погибло. В самой последней перед отбытием Ричарда битве, когда король приказал идти с ним каждому боеспособному воину, он, согласно IRR, собрал лишь 500 рыцарей и 2 тысячи пеших, командиры которых погибли. Когда он, наконец, отплыл домой, то поднялся всего на одну галеру, которая не могла везти больше 50 человек, хотя, надо признать, другие отбыли раньше него.

Пытаться прикинуть, какая часть населения Англии отслужила в Палестине, учитывая общие отсутствие надежных цифр, безрассудно. Можно сказать лишь, что там побывал один процент, из которого лишь малая часть вернулась домой.

Когда Ричард прибыл в Палестину в июне, Третий крестовый поход уже захлебнулся под стенами Акры, полная осада которой велась на протяжении года. Если осажденным приходилось несладко, то не лучше шли дела и у осаждающих, отрезанных от остальной страны, погрязших в нищете и болезнях переполненного лагеря, низведенных до поедания собственных лошадей, умерших от голода, или до уплачивания огромных сумм золотом за трупик случайной кошки. Не способные штурмовать город или снять осаду, отупелые от разврата с ордами маркитанток, крестоносцы погрузились в отвратительную и зловонную нескончаемую нужду, от которой по сей день несет вонью со страниц хроник.

Даже прибытие в марте 1191 г. французов под командованием короля Филиппа Августа, которые привезли свежий провиант, как будто сумело подвигнуть лагерь лишь на вялые атаки, которые вскоре стихли. Только после появления короля Ричарда, который задержался в пути, чтобы покорить и обложить налогом Кипр, подтолкнуло осаждающих на ряд полномасштабных наступлений. Ричард появился под Акрой в июне, и уже через четыре недели город, выстоявший за почти трехлетнюю осаду в девяти сражениях и сотне стычек, капитулировал. Нельзя утверждать, что победа принадлежала единолично Ричарду, но без его неистового пыла, гнавшего крестоносцев на стены, они никогда бы их не одолели. Хотя из-за приступа малярии Ричард все время почти с самого своего прибытия провел в постели, он руководил битвой с носилок, а когда христиане снова и снова отступали под градом стрел и дротиков турок, он велел перенести себя на передовую и положить там, и его громовой голос погнал солдат на последний и успешный приступ.

С Саладином было заключено соглашение о перемирии и обмене пленными, последний должен был происходить в оговоренные промежутки времени на протяжении трех месяцев. Но когда Саладин начал оттягивать выполнение взятых на себя обязательств, Ричард без зазрения совести перебил более 2 тысяч пленных мусульман^31. Этот безжалостный поступок, напугавший даже его собственную армию, заставлял и заставляет содрогаться от ужаса и отвращения более поздних историков. С тех самых пор, как они обнаружили, что Ричард далеко не preux chevalier[25] куртуазных романов, как то предполагала его репутация, школа псевдо-Стрэчи запустила в него свои когти, разрывая на части то, что еще осталось от его репутации. Автор IRR, боготворивший короля, писал, что он наделен доблестью Гектора, великодушием Ахиллеса, терпимостью Тита, красноречием Нестора и рассудительностью Одиссея, что он был ровней Александру Македонскому и не уступал Роланду. Но более поздние историки обычно склонны рисовать его бессовестным и безжалостным злодеем. Скорее всего, он был не слишком приятным или привлекательным человеком, впрочем, никого из Плантагенетов нельзя назвать таковым. Но он, несомненно, был великим воином и великим полководцем. А еще он обладал качеством, без которого все остальное в полководце не в счет: твердой решимостью победить. Этому приносилось в жертву все — милосердие, умеренность, такт. Алчность, приводящая в такой ужас его критиков, была не просто жадностью: это была алчность квартирмейстера, которому нужно обеспечивать армию. Убийство пленных было не просто проявлением жестокости, а намеренным напоминанием Саладину о необходимости придерживаться условий, на которые он согласился, и его великий противник понял и отнесся к его поступку с уважением. По сути, английский король был единственным франком, которого хоть сколько-нибудь уважал Саладин, который однажды сказал: «Если мне суждено будет потерять Святую землю, я предпочел бы, чтобы она досталась Мелеку Рику, а не кому-то другому».

Однако Ричард Львиное Сердце не взял Иерусалим. Почему? Забившиеся цистерны для воды и нехватка воды, жара и болезни, трудности снабжения армии продовольствием и фуражом, адаптации тактики, применяемой на плодородных равнинах Франции, к враждебным холмам и пустыням Палестины — со всем этим европейцы сталкивались в Первом крестовом. Однако им не приходилось иметь дела с тем, с чем, а точнее с кем, столкнулся Ричард, — с великим генералом во главе вражеской армии. Саладин был на своей территории, он мог призвать войска изо всех областей вокруг Палестины, и сам он не был ослаблен врагами в тылу. Но на самом деле к поражению Ричарда привела разобщенность интересов его собственных союзников, главной заботой которых было взаимное соперничество. Конрад, маркиз Тирский, перешел на сторону врага. Филипп Август отбыл домой — то ли потому, что не мог больше находиться в тени Ричарда, то ли потому, что изначально намеревался вернуться в Европу раньше и захватить владения Ричарда во Франции. Его уход нельзя было считать безусловной потерей, поскольку, как сказал брат Саладина: «Ричарду мешал французский король, как кошке, к хвосту которой привязали молот»32.

Пятнадцать месяцев с падения Акры в июле 1191 г. и до отъезда Ричарда в октябре 1192 г. прошли в попытках продвинуться, отражая постоянные набеги противника, вдоль побережья к Яффе, плацдарму, с которого можно было бы выступить на Иерусалим, а также в передышках на переговоры, побочной кампании против Аскалона и Дарума и двух бесплодных попытках взять Святой Город на холмах.

Марш на юг из Акры по старой римской дороге вдоль побережья требовал постоянно подходить к местам, где мог причалить флот. Ричард тщательно спланировал этот поход. Пять основных сил армии, куда входили тамплиеры, бретонцы, выходцы из Анжу и Пуату, норманны, англичане и, наконец, госпитальеры, двигались тремя эшелонами, которые шли параллельно. Дальше всего от берега маршировала пехота, чтобы защитить все войско от частых вражеских вылазок с холмов. В середине шла кавалерия и ближе всего к берегу — тяжело груженные обозы. В центре развевался королевский штандарт Англии, закрепленный на крытой повозке, которую тащили четыре лошади, но сам король обычно скакал вдоль войск, инспектируя отряды и поддерживая порядок. Из-за жары он ограничил передвижение ранними утренними часами, так что в день армия проходила восемь или десять миль, и через день устраивался привал на полные сутки. Медленное продвижение было обусловлено жарой середины лета, ослабленностью армии и потерей вьючных животных под Акрой, так что половине пехотинцев приходилось на себе тащить тюки и палатки, время от времени сменяя тех, что шли дозором и отбивались от врага. Для защиты от непрестанного града стрел крестоносцы надевали поверх кольчуг толстые фетровые накидки, и Баха ад-Дин рассказывает, какое благоговение вызывали у турок франки, равнодушно шагающие вперед, когда из спины у них торчат пять или десять стрел. Под палящим зноем многие падали замертво, другие теряли сознание, и их приходилось везти морем. Каждый вечер назначенный герольд вставал посреди войска и выкрикивал «Sanctum Sepulchrum adjuva» («Помоги нам, Святой Гроб Господень!»). Подхватив клич, войско повторяло его трижды, простирая руки к небесам, проливая слезы и, согласно IRR, черпая облегчение и отдохновение в церемонии.

Пока армия ползла так по побережью, все знали, что каждый день приближает их к тяжкой битве, которую неминуемо навяжет им Саладин, если хочет не подпустить их к Яффе. Передовые кавалерийские отряды турок нападали на медленно тащащуюся армию, стараясь заставить ее принять бой, поскольку излюбленной стратегией Саладина было разделить и рассеять христиан по равнине, где их могла порубить его конница. Ричард же твердо решил удерживать строй, который защитит обозы, и вынудить турок принять ближний бой. По мере того как продвигалась армия, напряжение нарастало, каждый христианин нутром чуял, что за холмами собираются несметные орды. Потребовалась жесточайшая дисциплина Ричарда, чтобы не позволить разъяренным командирам отдельных отрядов броситься вперед, чтобы преждевременно завязать схватку.

Наконец в одиннадцати милях от Яффы, у местечка под названием Арсуф момент настал^33. Не в силах сдерживаться, госпитальеры нарушили строй и ринулись на турок. «Король Ричард, — говорится в IRR, — увидев, что его войско пришло в движение, бросился на своем скакуне через ряды госпитальеров и ворвался в ряды турецких пеших, которые были изумлены ударами его и его людей и, поддавшись, побежали во все стороны». Но вскоре они сгруппировались для наступления. «По всей равнине можно было видеть упорядоченные отряды турок, мириады знамен, одних кольчуг тут было будто бы двадцать тысяч… Они ринулись быстрее орлов, и воздух почернел от пыли, поднятой их лошадьми, зазвенели боевые кличи и взревели трубы». Король был ранен ударом копья в левый бок, но ряды пехоты выдержали удар, опускаясь на одно колено и выставляя вперед копья, в то время как позади них была пущена в ход баллиста, стреляющая дротиками[26]. Хотя битва бушевала весь день, туркам не удалось сломить ряды христиан, и они наконец отступили по равнине, скользкой от крови и усеянной трупами.

Теперь армии встретились и испытали силу друг друга в открытом бою. После этой битвы Саладин понял, что не сумеет сдержать продвижение христиан, зато, отступив и оттягивая время, может взять их измором. Он отозвал гарнизоны изо всех крепостей вплоть до Аскалона, поскольку не желал, чтобы их постигла участь Акры. Гарнизон остался только в Даруме, крепости, запиравшей путь в Египет, но Ричард взял его после четырехдневной осады.

Начиная с этого момента, когда скоординированные действия всех христиан позволили бы взять Иерусалим, крестовый поход стал разваливаться. Сначала французы решили остаться в Яффе, чтобы укрепить ее стены, а заодно и насладиться радостями городской жизни после тягот перехода. Когда настойчивость других вождей крестового похода все-таки заставила их двинуться в путь и на Новый год была предпринята попытка обложить Иерусалим, герцог Бургундский отступил уже в виду города и в конечном итоге вообще ушел со своими войсками. Стали откалываться и другие отряды, чтобы вернуться в Акру или присоединиться к предателю Конраду в Тире. Даже тамплиеры и госпитальеры советовали не брать Иерусалим из страха, что после останутся одни оборонять его от подступающих со всех сторон турок. Да и сам Ричард, которого с того самого времени, как Филипп Август дезертировал в Яффе, терзали мысли о том, что могут учинить у него за спиной французский король и его брат Иоанн, спешил вернуться в свое королевство, пока еще есть куда возвращаться.

Эта тревога и растущее осознание того, что никаких скоординированных действий от разобщенной армии не добиться, настроили его закончить войну, выторговав наиболее выгодные условия перемирия. На протяжении зимы и начала весны 1192 г. шли ожесточенные переговоры, с предложениями и контр-предложениями относительно владения Иерусалимом и различными прибрежными городами и замками крестоносцев, включая даже абсурдное и циничное предложение Ричарда, дескать, его сестра Джоанна может выйти замуж за брата Саладина и они вместе станут править Иерусалимом^34. Обходительный и дипломатичный Саладин затягивал переговоры умелым красноречием, сдабривая его неиссякаемым потоком подарков: роскошный испанский жеребец для Ричарда, алый шатер, свежие фрукты и привезенный с гор снег, семь верблюдов в богатых попонах и умелый лекарь, чтобы врачевать раны короля^35.

Тем временем гонцы из Англии привозили известия о чинимых Иоанном злоупотреблениях и заклинали Ричарда вернуться. Последнее наступление на Иерусалим английский король запланировал на июнь 1192 г., но члены его военного совета так и не пришли к согласию, и король горько сдался. Отворачиваясь от великой цели, ради которой тщетно было истрачено столько сил, крови и денежных средств, он обратил свои стопы к вершине холма, откуда были видны башни Иерусалима. Но Ричард прикрыл лицо плащом, сказав: «Благословенный Боже, молю, не дай мне увидеть твой Святой город, который я не смог освободить из рук врага»36.

Теперь стало очевидно, что мешкать в Палестине нет смысла. Ричард уже готовился отплыть из Акры, когда пришло известие, что сарацины обложили Яффу, где небольшому отряду защитников-христиан грозила неминуемая гибель. Словно бы сама судьба вмешалась, чтобы загладить горькое унижение храброго человека. Ведь в битве под Яффой Ричард совершил такие ратные подвиги и завоевал такую славу, что она была у всех на устах. Воспоминания о вынужденном провале поблекли в свете рассказов о его доблести, и когда три года спустя королева Элеонора переворачивала страну вверх дном, чтобы собрать гигантский выкуп, какого потребовал тюремщик Ричарда, англичане откликнулись каждым пенни, так велика была их гордость своим королем Львиное Сердце.

Рассказ IRR об освобождении Яффы, возможно, записанный той самой ночью, переполнен гордостью за восторг битвы и могучие подвиги короля. Ричард, пишет ее автор, прервав всех, кто предостерегал против поспешности, воскликнул: «Господь мне свидетель, я буду с ними и окажу им всю помощь, какую смогу». Он велел развернуть корабль, высадить его у Яффы и практически пошел по пояс вброд во главе небольшого отряда из всего 80 рыцарей и 300 лучников. Лично вооружившись арбалетом, который вскоре сменил на свой «яростный меч», он бросился на турок, вышедших на берег, и вскоре заставил их отступить. После потрясающей битвы город был освобожден, а христианский гарнизон спасен, но турки, устыдившись, что дали прогнать себя столь малому числу христиан, послали новое войско, чтобы застать Ричарда врасплох, когда он спал у себя в шатре. Раздавшийся в последнюю минуту крик «К оружию! К оружию!» разбудил короля.

«Господь всех добродетелей! Жил ли на свете человек, которого не поразил бы столь внезапный тревожный клич?.. О, кто мог бы в полной мере рассказать об ужасных нападениях неверных? Поначалу турки набежали с ужасающими воплями, стали метать копья и выпускать стрелы. Король пошел вдоль рядов и призывал каждого к твердости. Снова и снова турки налетали как ураган, делая вид, будто наступают, дабы наши люди поддались, а когда оказывались поблизости, отворачивали коней в сторону. Увидев это, король и его рыцари, которые были верхом, дали шпоры коням и бросились в гущу врагов, выбрасывая их из седел направо и налево, и многих протыкали насквозь длинными копьями… Какая страшная битва велась тогда! Множество турок… ринулись к королевскому знамени со львом, ибо лучше зарубили бы короля, нежели тысячу прочих… Но такова была его храбрость, что словно бы возрадовалась, что ей представился случай проявить себя. Его меч, сверкавший подобно молнии, разил равно людей и лошадей, разрубая их надвое».

Он сражался весь день, и в IRR говорится, как временами он рубился с мечом в одной руке и легким копьем в другой, как прорубал себе дорогу, точно жнец серпом, как внушил туркам такой ужас, что среди них возникла паника, так старались все убраться с его пути, как он увидел, что благородный граф Лейчестерский упал с лошади и храбро сражается пешим, как погнал к нему коня и снова посадил его в седло, как вырвал у врагов Ральфа де Мобона и вернул его отряду, как Саладин посреди битвы послал ему в знак почтения его храбрости двух свежих лошадей, и как король сказал, что примет любое число лошадей и от врага худшего, чем Саладин, так велика его в них нужда, как, наконец, «король, горячий, замечательный король… благополучно вернулся невредимым к своим друзьям… утыканный дротиками, как олень стрелами, и попона его коня была также густо усеяна стрелами». И когда Саладин спросил своих павших духом воинов, почему они не захватили Мелека Рика, те ответили: «Воистину, господин, не было такого рыцаря с начала времен… сразиться с ним смерти подобно, а его подвиги превыше человеческой природы».

После битвы было подписано трехлетнее перемирие, по условиям которого Иерусалим и его окрестности оставались за сарацинами, но Гроб Господень и права паломников на доступ к нему возвращались христианам, которым также оставалась прибрежная равнина с портами от Тира до Яффы. Три группы крестоносцев отправились посмотреть на Святой город, но без Ричарда, который, если не мог прийти туда как завоеватель, вообще отказался вступить в Иерусалим. Ричард Львиное Сердце уплыл, но легенда о его мощи стала присловьем среди арабов. Если лошадь шарахалась от шума в кустах, считалось, что ее напугал дух Мелека Рика, а на плачущего ребенка шикали: «Шшш, Англия идет!»37.

Одним из следствий Крестовых походов для Англии стали существенные изменения и даже хаос в землевладении, поскольку очень многие рыцари закладывали свои земли ради средств на снаряжение. Король был не единственным, кто в поисках денег доходил до крайности. Некий Эндрю Астли всю свою собственность продал аббатству Комбе в Варвикшире за триста двадцать марок серебром. Другие закладывали земли, обычно богатым аббатствам на три, четыре или семь лет, и если им удавалось выжить, зачастую возвращались домой слишком обнищавшими, чтобы выкупить свою собственность, и остаток жизни проводили приживалами в монастырях^38.

Изыскания, предпринятые в XVI в. Лилендом и Кэмденом в монастырских архивах и приходских записях, выявили множество фактов о Крестовых походах. Например, некоего Осборна Джиффорда отлучили от церкви за похищение двух монахинь (одной, по всей очевидности, было недостаточно), а в качестве платы за отпущения грехов он должен был на три года отправиться в крестовый поход в Святую землю, за кои три года он не должен был носить ни рубахи, ни одежды рыцаря и никогда в жизни не входить в женский монастырь. История Роджера Моубрей — редкость для Крестовых походов. В годы Второго крестового похода он побывал в Святой земле дважды и пережил даже пребывание в плену у сарацин. Разумеется, любой, кому так благоволит фортуна, превращается в героя романтических приключений, и про Роджера говорили, что он вмешался в смертный бой дракона со львом и, зарубив дракона, заслужил такую благодарность льва, что тот последовал за ним до самой Англии. Его сын Найджел Моубрей отправился с королем Ричардом в Третий крестовый. Еще одним попавшим в плен к сарацинам был Гуго де Хаттон, который сбежал через семь лет и добрался на родину в лохмотьях. Услышав от пастуха, который его не узнал, что его считают умершим, Гуго вошел в собственный замок — впрочем, какой прием его ожидал, нам не известно. История оставляет его на пороге — еще одного в череде давно списанных воинов, которые возвращались домой инкогнито со времен возвращения из-под Трои Одиссея.

Часто причиной отправиться на священную войну оказывалась ссылка. Бесстрашный Фульк Фитц-Варен настолько прогневал принца Иоанна за игрой в шахматы, что Иоанн ударил его по голове доской, на что Фульк ответил ударом, едва не убившим раздражительного принца. Немедленно отосланный от двора Фульк выехал в Палестину, но шторм пригнал его корабль к Берберскому берегу, где он был взят в плен сарацинами. Его плен как будто проходил приятно, поскольку в свое пребывание во владениях султана он якобы наслаждался любовью «благородной дамы по имени Идония». Со временем он добрался в Святую землю и примкнул к армии Ричарда, осаждавшей Акру^39. К этому рыцарственному кругу принадлежал также Уильям де Прателлес, прославившийся тем, что спас Ричарда от плена, когда во время охоты короля захватила врасплох внезапная вылазка в врага. Уильям закричал: «Это я король!», и его уволокли в оковах, но по счастью последнее, что сделал Ричард перед тем, как покинуть Палестину, — обменял десять турок на своего галантного друга^40.

Даже пресловутый Иоанн, когда стал королем после Ричарда, принял крест^41: среди поблекших строк Великой хартии вольностей 1215 г. есть запись о том, как он обещал удовлетворить все предъявляемые ему земельные претензии «перед тем, как мы предпримем крестовый поход». Но, не доверяя его намерениям, суровые бароны вынудили его удовлетворить свои требования немедленно, «на случай, если мы задержимся дома и не совершим паломничества».

Иоанн, разумеется, задержался, но его младший сын Ричард, граф Корнуолльский, твердо решил ехать, как это сделал его тезка Ричард I^42. Как единственный ответственный человек при дворе, где свора французских фаворитов разваливала страну при самодовольном попустительстве его некомпетентного брата Генриха III, граф Ричард считал, что не может уехать, пока считается первым в престолонаследовании. Но едва у короля родился сын, он отравился в Палестину. Все пытались его отговорить, включая папу римского, который побуждал его откупиться от исполнения обета. Папская забота объяснялась, без сомнения, тем фактом, что Ричард, которому принадлежали оловянные и свинцовые шахты, а также огромные площади строевого леса в Корнуолле, считался самым богатым аристократом Европы. Но граф отказывался «продать» обет, вместо этого он продал свои леса, чтобы собрать необходимые средства. Как писал Уильям Тирский, когда он уезжал, люди плакали, ибо он был человеком, пекущимся о всеобщем благе, на что он сказал им, что даже если бы не принес обет, он все равно предпочел бы уехать, лишь бы не стать свидетелем бед, которые вот-вот обрушатся на королевство. Вместе с ним поехал доблестный Уильям Длинный Меч, граф Солсбери, позднее погибший в крестовом походе в Египте^44, семь баронов, пятьдесят или шестьдесят рыцарей и обычный отряд лучников и копейщиков. Однако, когда в октябре 1240 г. они высадились под Акрой, то обнаружили, что между франками и мусульманами заключено перемирие, а последние заняты обычной войной между халифатами Египта и Сирии. Поскольку условия перемирия не были выполнены, граф Ричард, следуя по стопам своего покойного дяди, выступил на Яффу, но там его встретило предложение мира от измученного египетского султана. Будучи умелым переговорщиком, граф Ричард добился в конечном итоге наилучших условий, какие только получали по договорам крестоносцы: Иерусалим, Назарет, Вифлеем и большая часть Святой земли доставались христианам. По возвращении в Англию графа Ричарда повсеместно славили как освободителя Гроба Господня.

В Палестине к нему присоединился Симон де Монфор, чья недавняя женитьба на сестре короля вызвала такую бурю, что он счел разумным на время покинуть родину. Симон, которого позднее назовут вторым Иисусом Навином в бою, недавно с враждебностью, присущей крестоносцу, изгнал потомков Иисуса Навина из своих графских владений в Лейчестере^45. Он еще не стал великим противником королевской тирании, возможно, единственным человеком в истории Англии, кто во всех кровавых распрях между королями и аристократами, начиная с эпохи Вильгельма Завоевателя и кончая эпохой Тюдоров, сражался из принципа. Хотя он не оставил своего следа в событиях в Палестине, местные франки, вероятно, признавали его способности и силу личности, поскольку предложили ему регентство в Латино-Иерусалимском королевстве при его несовершеннолетнем правителе. Но Монфора влекло домой, и он уехал, чтобы стать хозяином Англии, но в конечном итоге потерпел поражение и был жестоко убит.

Конец эры Крестовых походов уже близился. Палестина стала полем битвы для новых исламских орд. С севера хорезмийцев и курдов теснили наступающие монголы, за которыми вскоре последовали татары. Уже через два года после победного договора графа Корнуолльского Иерусалим был снова утрачен. Тир и Акра остались последними оплотами франков в Палестине. Последние Крестовые походы были ориентированы на Египет и Берберский берег, где правила династия мамлюков. Последними организованными походами Запада стали две бесплодные экспедиции туда во главе с королем Франции Людовиком IV, «барабаном, полным ветра», как назвал его один мусульманский поэт^46.

Во второй из них, пришедшейся на 1269–1272 гг., к нему присоединился принц Эдуард, отправившийся в крестовый поход в исполнение обета, который принес, когда окончательно сверг Симона де Монфора. По прибытии в Тунис с четырьмя графами, четырьмя баронами и приблизительно тысячью солдат Эдуард с отвращением обнаружил, что Людовик и прочие вожди христиан подписали договор с султаном. Эдуард тут же отплыл со своими людьми в Акру, где собрал из местных франков армию приблизительно в семь тысяч человек, но ему удалось лишь отвоевать Назарет — в отместку за то, что сарацины разрушили тут христианские церкви. Получив тяжелое ранение отравленным кинжалом наемного убийцы, принц несколько месяцев лежал на смертном одре, но выжил. Наконец он тоже подписал перемирие на десять лет, десять месяцев и десять дней, после чего отбыл домой^47, а приехав на родину в 1272 г., обнаружил, что его отец умер и сам он стал королем. Он был последним из западных правителей, кто сражался в Палестине.

В 1281 г. король Эдуард получил письмо от сэра Жозефа де Канси, рыцаря ордена госпитальеров святого Иоанна, которому Эдуард поручил держать его в курсе «событий, творящихся в Святой земле». В письме рассказывалось о битве между сарацинами и монголо-татарами, и в нем сэр Жозеф, лично ставший очевидцем сражения, сетует: «Никогда на нашей памяти Святая земля не была в таком скверном положении, как ныне, когда она пустеет от нехватки дождя, различных моров и поветрий и язычников… Никогда мы не видели так мало [франкских] солдат или так мало здравых умов». Де Канси писал о своей уверенности, что при умелых полководцах и налаженном снабжении армии неверных можно изгнать, и свое письмо завершает просьбами, чтобы Эдуард вернулся и завершил завоевание^48.

Но время уже вышло. Эдуард был занят завоеванием соседнего королевства Шотландия и на Восток не вернулся. Последующие папы сами подорвали крестоносную идею, набожно убеждая будущих крестоносцев выкупать свои обеты за золото для сундуков Ватикана. Когда великий магистр ордена тамплиеров приехал в Европу, чтобы молить о помощи против вновь набирающих силу мамлюков, то смог собрать не более нескольких сотен итальянских наемников^49. Теперь борьба за Палестину была заведомо обречена. Ровно через сто лет после того, как Ричард Львиное Сердце сломил сопротивление Акры, две тысячи мамлюков выступили против последнего города крестоносцев. В 1291 г. Акра пала. В том же году, когда Эдуард изгнал евреев из Англии, христиане были вытеснены из Палестины.

Глава V

Английская библия

В 1538 г. король Генрих VIII издал указ, предписывающий, чтобы «вся Библия в одной книге самого большого объема на английском языке», была помещена в каждой церкви Англии. Далее указ предписывал духовенству поместить Библию «в доступное место… где прихожанам будет наиболее удобно обращаться к ней и ее читать»; далее в нем говорилось, что «не должно отвращать ни одного любого человека от чтения или слушаний означенной Библии, но следует побуждать и заставлять каждого человека читать оную»1.

С переводом Библии на английский язык и объявлением этого перевода величайшим авторитетом автономной англиканской церкви, история, традиции и нравственный закон иудеев стал частью английской культуры и на три столетия превратился в самый мощный инструмент влияния на эту культуру. Говоря словами Мэттью Арнольда, Библия связала «гений и историю нас, англичан, с гением и историей иудейского народа»2. Это далеко не означает, что Англия превратилась в страну иудофилов, но не будь Английской Библии, сомнительно, что от имени британского правительства когда-нибудь была бы провозглашена Декларация Бальфура или был бы принят Британский Мандат на Палестину — даже учитывая стратегические факторы, которые вступят в игру много позднее.

Повсюду, где пускала корни Реформация, Библия заменяла папу римского в роли высшего духовного авторитета. Чтобы уменьшить притязания Рима, все более и более подчеркивалось палестинское происхождение христианства. Там, где раньше правили папские буллы, теперь взяло верх слово Божие, явленное в иудейских заветах Аврааму и Моисею, Исайе, Илии и Даниилу, Иисусу и Павлу.

«Задумайтесь о великом историческом факте, — писал Томас Хаксли, — что этой книгой было пронизано все, что есть лучшего и благороднейшего в истории Англии, что она стала национальным эпосом Британии»3. Налицо любопытный факт того, как семейная история одного народа становится национальным эпосом другого. После выхода в свет версии короля Иакова в 1611 г. адаптация стала полной. Библия принадлежала Англии так же, как добрая королева Бесс или королева Виктория. Те, кто пишет об Английской Библии, по обыкновению, прибегают к выражениям вроде «эта национальная Библия», «это величайшее произведение английской классики», а Г. У. Хоур в своей «Эволюции Английской Библии», доходит даже до того, что называет ее «освященным веками английским наследием», что показывает, насколько энтузиазм может подвести ученого. Ведь Английская Библия далеко не «освящена веками», поскольку ей не так уж много лет, если сравнивать ее, к примеру, с произведениями Чосера, и не является «наследием», разве что речь идет о переводе. Ее содержанием было и остается происхождение, верования, законы и хронология событий истории еврейского народа Палестины, и большая ее часть написана задолго до того, как кто-либо в Англии научился читать или писать. Однако ни одна другая книга не проникла так глубоко в плоть и дух английской жизни. Когда умирающий Вальтер Скотт попросил Локхарда почитать ему вслух, Локхард спросил, какую книгу, а Скотт ответил: «Есть только одна».

Заключается ли причина столь большого влияния Библии на английский народ в ее внутреннем содержании или в красоте версии короля Иакова — дело мнения. Книг и работ, относящихся только к влиянию авторизованной версии короля Иакова на разговорный язык и литературу Англии, хватит на целую библиотеку. Но тут нас касается не столько литературный аспект, сколько то, какое воздействие Библия оказала, познакомив англичан с еврейской традицией Палестины.

Почему это собрание еврейских семейных историй стало главной книгой английской культуры? Почему Мильтон, собираясь написать эпическую поэму об истоках Англии, обратился вместо этого к библейским темам в «Потерянном рае» и «Самсоне-антагонисте»? Почему Буньян обращается к тому же источнику в «Путешествиях пилигрима», который станет второй Библией во многих домах? Почему, вопрошает валлийский писатель Джон Кауптер Поуис, у англичан такая «мания к Ветхому Завету» и почему «наша англо-кельтская раса обретает свою индивидуальную религию в еврейских эмоциях и в еврейском воображении»? Он предполагает, что «в древних аборигенах этих островов текла прекельтская кровь, причем вовсе не арийская, и именно их прапамять пробуждает в атавистических глубинах эта семитская книга»4? Средний англичанин поморщился бы от таких кельтских аллюзий (хотя они могут прийтись по вкусу энтузиастам Англо-израильского движения^5, которые путем исковерканного толкования случайных отрывков Библии убедили себя, что англичане истинные потомки десяти потерянных колен Израилевых). Но незачем заходить так далеко в атавистические дебри аборигенов-бриттов, чтобы понять привлекательность Ветхого Завета. Главным образом она основывается на двух идеях, которые отличают его от любого другого свода мифологически-религиозной литературы: идея монотеизма и идеал упорядоченного общества, основанного на нормах общественного поведения между человеком и человеком и между человеком и богом. Как раз это возвышенно суммировал мистер Гладстон, архетип англичанина, воспитанного на Библии, который сам, пожалуй, походил на какого-нибудь древнего пророка. Христианство, писал он, обязано иудеям концепцией единства божия, и когда мы теперь спрашиваем, как эта идея, «столь повсеместно отрицаемая в древности, поддерживалась в мире в долгий период всеобщей тьмы и благополучно была передана нам, ответом будет, что поддерживал ее, и только ее одну как живой постулат религиозного долга в одной маленькой стране один маленький и обычно унижаемый народ, и что эта страна и этот народ приняли эту драгоценную истину и сохранили ее в писании Ветхого Завета»6.

Единый бог и единый народ, избранный для передачи слова Божия, который стремится, пусть и не безупречно, жить по закону этого слова, — в таком смысле поколение за поколением англичане стали воспринимать Библию. Ее знали все. Во многих домах она была единственной книгой, а потому ее читали и перечитывали, пока ее слова и образы, персонажи и истории не становились такими же привычными, как хлеб. Дети заучивали длинные главы наизусть и обычно знакомились с географией Палестины еще прежде, чем с географией собственной страны. Ллойд-Джордж вспоминал, как при первой его встрече с Хаймом Вейцманом в декабре 1914 г. в разговоре всплывали название мест, «знакомые мне лучше, чем места сражений на Западном фронте»7. Биограф лорда Бальфура писал, что интерес Бальфура к сионизму проистекает из изучения Ветхого Завета в детстве под руководством матери. Было ли это библейское образование столь же интенсивным, как у писателя и теоретика искусства Рескина, который на первой же странице своей автобиографии пишет, как по требованию матери должен был прочесть всю Библию «слог за слогом, трудные имена и названия, вслух, от Бытия до Откровений приблизительно раз в год… и на следующий день начинать снова с Бытия»8? Вероятно, маленький Рекскин и не подозревал, что делает ровно то, что каждый день делается в еврейских синагогах (хотя и без Нового Завета), но, став взрослым, вспоминал это как «самую драгоценную и в целом единственно существенную часть моего образования».

Невозможно установить точную дату, когда Англия переменилась, став, так сказать, англиканской, когда бог Авраама, Исаака и Иакова стал английским богом, когда герои Ветхого Завета заняли место католических святых. Вся Европа менялась на рубеже XVI столетия, когда Средние века уступали место Ренессансу и Реформации или тому, что люди того времени называли «новой ученостью». Одни ученые датируют конец Средних веков падением Константинополя в 1453 г., другие — изобретением печатного пресса в 1454 г., третьи — открытием Нового Света Колумбом в 1492 г. или восстанием против Рима, сигнал которому был дан, когда Лютер прибил свои тезисы к двери собора в 1517 г. Не одно из этих событий в отдельности, но комбинация и взаимодействие всех их на протяжении приблизительно 50 лет открыли дорогу новой эре. В Англии для упрочения Реформации потребовался весь бурный XVI в., и в каждое десятилетие на плахах катились головы и горели на кострах еретики. Среди тех, кто пролил свою кровь, были переводчик Библии Тиндейл, министр короля Кромвель, несгибаемый католик сэр Томас Мор и столь же несгибаемый протестант Кранмер. Однако работа по переводу Библии упорно продвигалась, пока в первые годы следующего столетия не достигла своей кульминации в Библии короля Иакова. Она далась ужасной ценой, но, как сказал один персидский поэт, роза расцветает краснее там, где кровоточил какой-нибудь цезарь.

Работа, завершившаяся в 1611 г. Библией короля Иакова, на самом деле была начата в 1525 г. Тиндейлом, но он был ни в коей мере не первым, кто сделал перевод этого текста на английский язык. Самые первые переводы были сделаны в период до изобретения книгопечатания, и число экземпляров в силу необходимости ограничивалось трудностью воспроизведения большого числа рукописных копий. Едва был изобретен печатный станок, хлынул настоящий поток, и Английскую Библию было уже не сдержать, поскольку сколько бы церковные власти ни скупали и ни сжигали книг, столько же копий можно было напечатать.

Тот факт, что Генрих VIII пошел против папы римского в деле о разводе и тем самым дал добро на протестантское восстание, был не причиной реформации, а случайностью, заставившей корону стать на сторону реформаторов раньше, чем это могло бы случиться. Реформация все равно имела бы место, даже если бы не существовало Генриха VIII и его вожделения к Анне Болейн. Дух протестантства витал в воздухе и был силен в Англии еще с тех времен, когда Джон Уиклиф и его ллоларды боролись со злоупотреблениями католической церкви в XIV в. Уиклиф вместе с последователями перевел всю латинскую версию Библии в 1380-х гг. Сколь огромна была их преданность своему делу, становится очевидно, если задуматься о масштабе работы. До наших дней дошли 170 рукописных копий Библии Уиклифа^9. Некогда их существовало много большие, поскольку многие, вероятно, были уничтожены во время гонений на ллолардов как еретиков и еще больше потерялось в последующие годы. Всего было изготовлено две, три, возможно, четыре сотни экземпляров, и каждый был с огромными затратами времени и труда скопирован от руки (в Английской Библии приблизительно 774.000 слов), и за изготовление каждого свобода или даже жизнь переписчика подвергались опасности. Само владение Библией на английском языке в то время могло быть использовано в качестве доказательства преступной ереси. «Наши епископы проклинают и жгут Закон Божий, потому что он составлен на родном языке»10, — обвинял один писатель-ллолард XV в.

Но епископов тревожило не столько то, что Библию читают, сколько то, кто ее читает. В ярость епископов приводил не перевод как таковой, а неавторизованный перевод и хождение его среди классов, склонных к ереси и мятежу, которые уже показали свой норов в восстании Уота Тайлера 1381 г. Богатые и ортодоксальные, в чьих интересах было поддерживать авторитет церкви, часто получали особые диспенсарии на хранение и чтение Библии на английском языке. Но верхушка духовенства не желала, чтобы она попала в руки простых людей из страха, что те найдут прямой путь к Господу, обходя таинства церкви. В 1408 г. архиепископ Арунделский постановил, что всякий, кто переписывает неавторизованный перевод Библии или читает его, подлежит высшему наказанию — смерти на костре^11; его указ основывался на знаменитом «De Heretico Comburendo»[27], принятом королем и парламентом в 1400 г.12; это был первый закон в английском законодательстве, допускающий смертный приговор за религиозные убеждения. «Различные лживые и развращенные люди некой новой секты, — говорилось в нем, — которые проповедуют и учат сегодня открыто и тайно различные новые доктрины и еретические заблуждения… и содержат школы, и изготавливают и пишут книги и порочно наставляют народ», должны быть переданы в руки светских судов и, если не отрекутся, будут сожжены, «дабы такое наказание вселило страх в умы прочих». Неудивительно, что в своей «Истории церкви» Томас Фуллер, рассказывая об одном последователе Уиклифа, Джоне де Тревиза, который в 1397 г. сделал собственный перевод, пишет, что не знает, чем больше восхищаться, «его способностями, что он совершил такое, его храбростью, что он на такое рискнул, или его прилежанием, что он осилил столь сложный и опасный труд»13.

Обычно библии Уиклифа были карманного размера, поскольку предназначались для бродячих ллолардских проповедников, которые проповедовали в пути и читали отрывки из Писания на языке повседневной речи. Записи свидетельствуют, что небольшая Библия Уиклифа стоила приблизительно 40 шиллингов, или приблизительно 150 долларов на сегодняшние деньги^14. Тот факт, что, невзирая на все старания их уничтожить, до наших дней дошло 170 экземпляров, лишний раз доказывает, как высоко их ценили. Сто лет спустя обрывки этих рукописных библий все еще были в ходу, а Фокс в своей «Книге мучеников» сообщает, что за несколько глав Нового Завета на английском в 1520 г. платили иногда воз сена^15.

По сути своей движение ллолардов было попыткой демократизировать религию, принести людям веру непосредственно из Писания, освободить ото всех десятин, индульгенций, податей, жирных аббатов и епископов, бюрократии и укоренившейся иерархии духовенства. Уиклиф хотел перевести Библию на английской, поскольку верил, что не какой-то прелат в красной шапке на троне в Риме, а именно Библия истинный источник закона, как человеческого, так и Божия. Не существуя на языке, понятном простым людям, она не может служить для них повседневным руководством, каким он надеялся ее сделать. Но мы зашли бы слишком далеко, сказав, что, сделав перевод Библии, особенно Ветхого Завета, он познакомил с нею всю Англию. Экземпляров было слишком мало, их стоимость была слишком велика, а общий уровень грамотности слишком низок, чтобы добиться обширных перемен. Великим вкладом Уиклифа стала мысль о том, что Библия является высшим духовным авторитетом, к которому может сам, без посторонней помощи, прибегнуть любой человек. Его труды заронили зерно английского протестантства, необходимое для того, чтобы растение могло дать побег в эпоху Реформации. Но своей истинной жизни Английской Библии пришлось подождать до изобретения печатного станка.

Но и до Уиклифа содержание Библии, особенно Книг Бытия, Исхода и Псалмов из Ветхого Завета и Евангелий из Нового было знакомо. Мы видели, как кельт Гильда, самый первый британский историк, каждую строку своих «Эпистол» составлял с оглядкой на Ветхий Завет. Начиная с Беды Достопочтенного, в период до нормандского завоевания были сделаны различные переводы многих отрывков из Ветхого и Нового Заветов на англосаксонский. Сам Беда сделал перевод Евангелия от Иоанна; король Альфред перевел Книгу Псалмов и Десять Заповедей в рамках перевода на английский язык сочинений по истории церкви и житий отцов церкви ради лучшего образования своего народа. На староанглийском существовало много различных версий псалмов, евангелий и «библейских историй»16, но делалось это скорее из соображений благочестия, чем реформаторства, как это было у последователей Уиклифа. Доступное англосаксонским клирикам образование было довольно ограниченным, а их знание латыни прискорбно скудным. В саксонские времена проповеди читали на местном языке. В помощь полуграмотным священникам для отправления служб и чтения проповедей богослужбные тексты записывались на саксонском и на латыни двумя параллельными колонками или с перекрестными глоссами. Истории из Ветхого Завета об Адаме и Еве, о патриархах, об Иосифе и его братьях, о Моисее и Исходе становились темами проповедей и религиозных трактатов, а еще чаще — поэм, которые пели на пирах саксонские барды, пантомим и нравоучительных мистерий.

Первый английский поэт Кэдмон многие свои песни сочинил на темы Ветхого Завета. В незабываемой истории Беды Достопочтенного Кэдмон предстает пастухом, которого попросила спеть ватага, пирующая ночью у костра, но он не знал, как их развлечь. Той ночью, пока он спал среди волов, ему приснился незнакомец, который приказал ему петь, а когда он запротестовал, дескать он не умеет, Господь дал ему голос и слова, и, проснувшись, он взял арфу и запел. Слова он запомнил и стал повторять, и их стали записывать. «Его песня, — пишет Беда, — была о сотворении мира, о рождении человека, о Бытие. Еще он пел об Исходе Израиля из Египта и его приходе в Землю обетованную»17.

Многие кэдмоновские стихотворения принадлежат к более позднему периоду, чем VII в., когда жил сам Кэдмон, но до недавнего времени приписывались ему, так прославил его имя Беда Достопочтенный. Написанные, вероятно, целой чередой саксонских бардов, эти стихотворения берут за основу те моменты Ветхого Завета, которые с наибольшей вероятностью оценили бы слушатели-саксы: истории о царях и тиранах, о воинствах, битвах и могучих подвигах, истолкованных с той точки зрения, какая была ближе всего поэту и его слушателям. На протяжении четырех столетий, предшествовавших норманнскому завоеванию, значительная часть Англии из-за набегов викингов и их завоеваний постоянно находилась в состоянии войны. Не проходило и года, чтобы у побережья не появлялись даны, чтобы грабить, жечь и убивать, не было поселения, которое в тот или иной момент не превратилось бы в дымящиеся развалины. Это имеет в виду поэт, когда рассказывает, как Авраам повел своих «этлингов» и свой «фирд» на битву за царство в долине Сиддим. Победа Авраама выступала как бы отмщением за чересчур уж частые поражения саксов, и слушатели упивались картиной того, как «стервятники рвут плоть убийцы свободных людей» и обращенными к Мельхидесеку словами Авраама.

Страшная участь «фараонова фирда» под сомкнувшимися волнами Красного моря была еще одним примером гибели угнетателей, которая так радовала саксонских слушателей. «Прославлен был тот день в срединной земле, когда выступило множество», — пишет анонимный поэт, автор Книги Бытия на староанглийском. Израилиты трепещут, заслышав громовой топот надвигающейся египетской армии, но Моисей выстраивает их оборонительным строем, побуждая «надеть свои кольчужные доспехи и мечтать о благородных подвигах». Потом он раздвигает волны, и племена переходят на другой берег. Сверкают «мечи, что несли эти морские викинги по соленым пустошам», а за ними Красное море смыкается над смертными муками египтян — «Встал высочайший из надменных валов! Вся армия ушла под воду!»18

По мере того как ежегодный террор викингов перерастал в территориальные завоевания и надежда на то, что страна избавится от врагов, практически угасла, самые стойкие вожди, такие как король Альфред, и религиозные лидеры, такие как аббат Эльфрик, пытались вдохнуть в свой народ чувство национального сопротивления. Эльфрик, за свою ученость прозванный Грамматиком, скончался в 1020 г. Его называли «самым выдающимся теологом из всех, кто писал на английском языке, в его время и еще пять веков спустя»19. Чтобы распространить религиозное образование, а также чтобы внушить народу патриотизм, Эльфрик обращался к примеру древних иудеев. В дополнение к переводу Пятикнижия он переложил большую часть Ветхого Завета в единое прозаическое повествование и составил тексты проповедей на основе книг Судей, Эсфири, «которая освободила свой народ», Юдифи и Маккавеев^20. Выбор последней он объяснял «великой доблестью этой семьи, которая одержала верх над язычниками, которые теснили их со всех сторон и желали уничтожить их и изгнать их с земли, которую даровал им Господь… и одержала победу через истинного Бога, на которого полагалась по закону Моисея… И я переложил их на английский язык, чтобы вы могли читать их для вашего наставления». Иуда Маккавей, чье жизнеописание Эльфрик включил в свои «Жития святых», был, по его словам, «так же свят в Ветхом Завете, как богоизбранные в проповеди Евангелия, потому что всегда исполнял волю Всевышнего… Он был таном Господа, который весьма часто сражался против завоевателей для защиты своего народа».

Вероятно, Эльфик видел тревожные признаки того, что из-за контактов с язычниками-данами саксы возвращались к языческим богам своих предков, поскольку подчеркнуто указывал, что, когда израилиты древности «отвернулись от живого Бога, их стали донимать и теснить языческие народы, жившие вокруг них», но «когда они вновь обратились к Богу с истинным раскаянием, он послал им помощь в лице судии, который одолел их врагов и избавил их от бедствий». В приложении он приводит перечень английских королей — Альфреда, Ательстана и Эдгара — как примеров английских вождей, которые подобно ветхозаветным судьям иудеев победили своих врагов с божьей помощью.

Сходным образом, объясняет Эльфрик, история Юдифи «тоже переложена на английский, на наш лад, как пример вашим людям, что должно защищать вашу землю от вражеского воинства». На проповедь о героическом убийстве тирана Юдифью Эльфрика вдохновила самая трогательная из всех англосаксонских библейских поэм «Юдифь», сочиненная, предположительно, в честь мачехи короля Альфреда, молодой королевы Юдифи, на которой отец Альфреда женился в 856 г. Впрочем, некоторые ученые полагают, что, наоборот, поэма, написанная уже после Эльфрика, сама была вдохновлена его проповедью и является панегириком королеве саксонской Мерсии, которая повела своих людей на битву с данами в начале X в. Так или иначе, поэма, которую наряду с «Беовульфом» ставят в первых рядах древнеанглийской литературы, превратила Юдифь в любимую героиню^21.

Хотя эти тексты на староанглийском языке познакомили жителей саксонской Британии (настолько, насколько это было возможно средствами церкви) с иудейским происхождением христианства и превратили историю древней Палестины в современную драму, будущая Английская Библия никак с этими ранними фрагментами не связана. Во-первых, язык, на котором они были написаны, был бы совершенно непонятен во времена Уиклифа, не говоря уже о времени Тиндейла. Во-вторых, нормандское завоевание разорвало связи с прошлым, поскольку культура, предшествовавшая завоеванию, игнорировалась и вскоре была по большей части забыта. Незнание латыни и общая неграмотность, так расстраивавшие короля Альфреда и Эльфрика, привели к возникновению ранних переводов, назначением которых было просто учить — познакомить народ с его религиозным наследием, в точности так же, как сегодня детям читают адаптированные библейские истории. Но Англия после завоевания, когда повсеместно взяли верх латынь, диалектика и перебрасывание цитатами схоластиков, оказалась в строгом подчинении у латинской Библии и отцов церкви, во всяком случае до эпохи Уиклифа. Такие свободные переложения как «Маккавеи» Эльфрика или его краткое изложение Ветхого Завета, за рамками которого остались все трудные места и левитские законы, стали практически еретическими, даже если их язык кто-то понял бы.

Следующая попытка приблизить Библию к людям, на сей раз предпринятая ллолардами, не была узаконена короной и церковью, как в саксонские времена, наоборот, она была направлена против них, хотя сам Уиклиф был священником. Жестоко подавляемая на протяжении XV в., эта попытка наконец прорвала плотину с приходом Реформации и изменила историю Европы. Гордая похвала Тиндейла перед «ученым человеком», который ставил авторитет папы римского выше авторитета Библии: «Я сделаю так, что мальчик, что идет у тебя за плугом, будет знать Писание лучше тебя»22, — содержит квинтэссенцию этой перемены.

Когда в 1520-х гг. Тиндейл начал работу над своим неавторизованным переводом Библии, это все еще было наказуемо, поскольку Генрих VIII еще не порвал с Римом. И истинный родоначальник Английской Библии отправился трудиться в ссылке, поселившись в маленькой комнатке в Кельне, где на освещенном свечами столе лежали учебники иврита и греческого. Отталкиваясь от латинской Вульгаты, Уиклиф сделал перевод перевода, зато Тиндейл, который знал греческий и немного иврит, работал с языком оригинала. Не было у него возможности и прибегнуть к Библии Уиклифа, поэтому он начал с чистого листа. В своем «Послании к читателю», предваряющем Новый Завет, он без обиняков заявляет: «Мне некому было противоречить, и не было мне помощи от англичанина, который толковал бы оное или подобное ему в Писаниях до меня». Со времен Уиклифа «новая ученость» возродила изучение греческого языка и иврита, так долго игнорируемых в Средние века, когда преобладала латынь. Кардинал Вулси только-только основал колледж в Оксфорде, который впоследствии станет известен как Крайст-Черч и в котором место первого профессора иврита уже занял Роберт Уэйкфилд, в Кембридже также были основаны Крайст-Колледж и Сент-Джордж-Колледж для преподавания трех древних языков.

В Оксфорд изучающие иврит стекались недолгое время в XIII в., когда недавно основанный орден францисканцев посвятил себя учености и философии под руководством великого епископа Гроссетеста. До изгнания евреев при Эдуарде I в Оксфорде существовала одна из самых крупных еврейских общин Англии, и Гроссетест и Роджер Бекон, лучшее украшение ордена францисканцев, брали там уроки иврита. Бекон считал знание иврита необходимой составляющей истинной учености, поскольку, по его словам, все знание происходит из слова Божия, дарованного миру на этом языке^23. До наших дней дошел приписываемый ему отрывок учебника иврита. Но с закатом францисканцев изучение иврита в Оксфорде угасло до своего возрождения в эпоху Ренессанса.

В 1480–1490-х гг. под руководством континентальных раввинов были изданы новые иудейские библии. В 1516 г. Эразм Роттердамский опубликовал новое издание оригинального Нового Завета на греческом языке, присовокупив ему свой перевод с греческого на латынь. Лютер использовал греческую версию Эразма для собственного перевода Нового Завета на немецкий язык, который увидел свет в 1522 г. Его перевод Ветхого Завета на немецкий язык (1534) был сделан с Масоретского текста[28], опубликованного в 1494 г.

Тиндейл начал с Нового Завета, и законченный перевод был напечатан в Германии, а после, в 1526 г. тайно переправлен в Англию. Из 6.000 экземпляров до нашего времени дошли только 3, поскольку были приняты все меры для уничтожения тиража. На самом деле стремление епископов скупить экземпляры для последующего уничтожения служило для Тиндейла стабильным источником дохода во время работы над Ветхим Заветом. В написанной в то время «Хронике» Холла рассказывается, как сэр Томас Мор, тогда лорд-канцлер Англии, допрашивал некоего Джорджа Константина на предмет предполагаемой ереси и сказал ему: «Константин, я хочу, чтобы ты понял меня в одном… Там за морем есть Тиндейл, Джой и много других, как ты. Я знаю, что без помощи они прожить не могут. Кто-то посылает им деньги и поддерживает их, и ты, будучи одним из них, принимал в том участие, а потому знаешь, откуда это идет. Заклинаю тебя, скажи, кто они, и тем самым помоги им». — «Милорд, — отвечал Константин, — ты хочешь, чтобы я сказал тебе правду?» — «Заклинаю тебя», — сказал милорд. «Воистину, — ответил тот, — помогал нам милорд епископ Лондона, ибо одарил нас большими деньгами за новые заветы, чтобы их сжечь, и это было и есть наши единственные воспомоществование и поддержка». — «Богом клянусь, — рек Мор, — сдается мне, и я такое говорил епископу, когда он стал их скупать»24.

Помимо неожиданного источника средств Тиндейл и позднее Коуверлейл и их сторонники основную финансовую поддержку получали от группы состоятельных лондонских купцов, представителей набирающего мощь капиталистического класса, которые не меньше других стремились сбросить давящее ярмо римской бюрократии. Эти люди поддерживали Тиндейла в изгнании, оплачивали печатание новых библий в Германии и устраивали тайный ввоз их в Англию и дальнейшее распространение тиража. Позднее, когда с официальным разрешением властей все стало делаться открыто, расходы на издание Большой Библии, той самой, которую Генрих VIII повелел читать во всех церквях, взял на себя богатый суконщик Энтони Марлер^25, который, кстати сказать, неплохо на ней заработал. Он получил эксклюзивное право на торговлю новыми библиями, сумел установить на них твердую цену в десять шиллингов (в обход Томаса Кромвеля, который хотел установить цену в 13 шиллингов и 4 пенса) и получил назад в разы больше, чем первоначально вложил.

Но это будет десять лет спустя, а в то время, когда в Англию тайком провозили первый Новый Завет Тиндейла, купцы рисковали головой, хотя и не капиталом, поскольку спрос превышал предложение. И этот спрос с неослабевающей силой сохранялся и через четыре года после первого появления перевода Тиндейла. Старания архиепископа Лондонского его подавить не увенчались успехом, и архиепископ счел необходимым устроить публичное сожжение книги на паперти собора Святого Павла^26. В том же году Тиндейл закончил перевод Пятикнижия, который напечатали в Марбурге и через торговых агентов в Амстердаме переправили через Ла-Манш в Англию.

Тем временем на политическом фронте мастерские интриги Томаса Кромвеля способствовали окончательному разрыву Генриха VIII с Римом. Возвышение Кромвеля началось после казни кардинала Вулси, который не мог или не хотел дать Генриху VIII желаемого и который был казнен в 1530 г. За короткое время Кромвель сумел дать своему суверену новую жену и новый титул. Брак с Анной Болейн был заключен в 1533 г., парламентский акт о подчинении духовенства королю был принят в 1534 г., а в 1535 г. за ним последовал акт о супрематии, утверждающий Генриха в роли «верховного главы церкви Англии». И сразу же были предприняты меры, чтобы снабдить страну официальной Английской Библией. Версию Тиндейла нельзя было признать государственной, поскольку она уже стала слишком скандальной из-за колючих примечаний переводчика, разъясняющих, как именно исходный смысл был искажен Вульгатой в угоду католической доктрине. В 1534 г. духовенство обратилось к королю с петицией о новом переводе, «дабы раздавать и доставлять его людям для их наставления»27. Этому требованию удовлетворила так называемая Библия Мэтью, по сути являвшаяся сводом из тех отрывков, какие успел перевести Тиндейл, и перевода Майлса Коувердейла, который продолжил работу над Ветхим Заветом там, где прервался Тиндейл. Привезенная в Англию отдельными печатными листами и изданная единым томом в 1535–1536 гг., она была выправлена и переиздана под редактурой архиепископа Кранмера в 1538–1539 гг. и стала первой полной авторизованной Библией, опубликованной в Англии. Известная как Библия Кранмера или Большая Библия, как раз эта книга фигурировала в королевском указе 1538 г., и на титульном листе в ней помещалась строка, увенчавшая полтора столетия борьбы и труда: «Эта Библия назначена для церковного пользования». Также она была украшена сложным фронтисписом, по словам некоторых, работы Гольбейна, на котором толпа фигурок принимает книгу к небесам с криками «Vivat Rex!»[29].

И в это самое время Тиндейл, обходительный, благочестивый и упрямый ученый, «апостол Англии», как назвал его Фокс, был сожжен на костре за свой вклад в освобождение Писания от внешнего гнета. Его смерть была не делом рук церкви Англии, а по иронии судьбы явилась как раз результатом того, что церковь Англии стала на его позицию. Император Священной Римской империи Карл V, во владениях которого делались переводы, послал Тиндейла на костер как представителя теперь уже еретической англиканской церкви, посмевшей отложиться от Рима. Опять же по иронии судьбы, всего через несколько месяцев за этой казнью последовала казнь величайшего противника Тиндейла, сэра Томаса Мора, который сложил голову на плахе за то, что отказался признать короля верховным главой церкви. Мор, старавшийся задержать волну протестантства, и Тиндейл, страстно, упорно эту волну распространявший, схлестнулись в ожесточенном, блистательном споре в «Диалогах» Мора и ответных ему письмах Тиндейла. Оба приняли смерть за свою веру, но по разные стороны великого раскола. Невзирая на более широкую славу Мора, Тиндейл оставил в истории больший след, поскольку его труд с тех пор и навечно будет эхом отдаваться в англоговорящем мире.

«Чудесно было видеть, — писал о Большой Библии столетие спустя Страйп, — с какой радостью принимают эту Божью книгу не только среди людей ученых, но и вообще по всей Англии, среди простонародья, и с какой жадностью читают слово Божие. Все, кто мог, купил эту книгу и проводил время за чтение сам или вслух другим, или просил ее себе почитать». Будучи биографом архиепископа Кранмера, Страйп высказывал предвзятую точку зрения, на самом деле добрая половина или больше Англии в душе оставалась верной католичеству, а к Библии на простонародном языке относилась с тем же ужасом, с каким относятся к змее. Примером тому может послужить история из «Книги мучеников» Фокса, где рассказывается о пятнадцатилетнем Уильяме Молдоне из Челмсфорда в Эссексе, который своим чтением Библии практически до детоубийства разгневал собственного отца. «Я и подмастерья моего отца, — повествует мальчик, — сложили наши сбережения и купили Новый Завет на английском и спрятали в нашей постели…. тогда к нам поднялся мой отец с большой палкой… Тогда, сказал мой отец, скажи-ка, кто твой школьный учитель; прости, отец, ответил ему я, у меня нет учителя помимо Бога». Разъяренный отец, не сумев добиться от сына признания побоями, воскликнул: «Несите мне веревку, я повешу негодяя… и мой отец пришел с веревкой, а матушка вмешалась, заклиная, чтобы он меня отпустил, но он не отступился и надел мне петлю на шею, пока я лежал на кровати, и почитай что стащил меня с кровати, тогда моя матушка закричала и потянула его за руку, а брат мой Ричард заплакал и лег по другую сторону от меня, и тогда отец отпустил веревку и оставил меня и лег спать. Думаю, четыре дня у меня болела шея от той петли»28.

Симпатизируя скорее отцу Уильяма, чем самому подростку, король Генрих и его епископы вскоре пришли в ужас от потока лютеранства, какой выпустила на волю их авторизация Большой Библии. Сам Генрих был протестантом лишь с том смысле, что хотел избавиться от папы римского, но в вопросах доктрины оставался католиком. Он допустил перевод Библии только потому, что Английская Библия стала бы символом замены власти папы на его собственную. Самого себя он более или менее считал английским папой и так же стремился подавить доктринальный раскол, как если бы был самим папой римским. И действительно, в 1540 г. он отправил на костер в Смитфилде трех лютеран за ересь в тот самый день, когда казнил за государственную измену трех папистов^29. Лютер по этому случаю заметил: «Что пожелает сквайр Гарри, должно стать догмой для англичанина в жизни и в смерти»30.

Но плотина уже была сорвана, и остановить потоп не мог даже «сквайр Гарри». Невзирая на указ, призывающий его подданных читать книгу «смиренно и с почтением», читать ее только тихим голосом и не спорить о сложных ее отрывках в питейных заведениях, «и не рассуждать о ней прилюдно в кабаках»31, люди, которым наконец открыли доступ к Писаниям на родном языке, были охвачены возбуждением и любопытством. Они собирались вокруг огромных томов, цепями прикованных к кафедрам, и жадно слушали того, кто мог прочесть им вслух, так сегодня слушают результаты мировых чемпионатов. Энтузиазм простонародья в соборе Святого Павла, где шесть библий были прикреплены к «различным колоннам, закреплены на них цепями, дабы читать их мог каждый, кто пожелает», привел власти в ужас. Фокс пишет, что вокруг этих библий часто собирались люди, «особенно если могли найти кого-то с громким голосом, чтобы читал им». Некий Джон Портер, «молодой человек высокого роста», стал весьма искусен в этом «божьем занятии», и «великие множества стекались послушать этого Портера, ибо он мог читать хорошо и имел громкий голос». Духовенство едва ли обрадовалось таким «проповедям» мирян. Портера арестовали, обвинили в том, что он в нарушение королевского указа толкует Священное Писание, собирает толпы и провоцирует волнения. Его бросили в Ньюгейтскую тюрьму и «посадили в самый нижний каземат, задвинули засовы и заковали в кандалы, где через шесть или восемь дней он был найден мертвым»32.

Последовал акт парламента, решительно воспрещающий неуполномоченным на то лицам читать Библию вслух^33. Правда, в нем содержалась оговорка, что аристократам и джентри разрешается читать вполголоса членам собственных семей, что женщинам благородных сословий и купеческим семьям разрешается читать ее в частном порядке, но не вслух другим, а вот людям «низшего разбора» — женщинам, ремесленникам, подмастерьям и прочим ниже достоинства йомена воспрещалось читать ее как открыто, так и в своем доме, если только король, видя что это идет на пользу их жизни, не даст им особого соизволения.

Провести в жизнь подобный акт шансов было столько же, сколько сухой закон. Не в том дело, что все население страны заделалось вдруг читателями Библии. Но достаточное число убежденных протестантов, или, как их тогда назвали, лютеран, сделали своим кредо свободный и личный доступ к Писанию, чтобы нивелировать попытку Генриха его воспретить. Особенно при католической реакции в правлении королевы Марии, когда Большие Библии были изъяты из церквей и запрещены, это кредо обрело новую жизнь, какая возникает у слов, которые тираны стараются подавить. Идя на костер, «добрый доктор Тейлор» воззвал к своим прихожанам: «Добрые люди! Я не учил вас ничему, кроме святого слова Божия, и эти уроки я почерпнул из благословенной книги Господа, святой Библии, и сегодня я пришел сюда, дабы скрепить их кровью»34. В ужасном 1555 году 67 протестантов были сожжены в тщетной попытке королевы Марии силой подчинить англиканскую церковь Риму. Одни, как Роуленд Тейлор, окончили свои дни в беспрекословной верности своим принципам, другие, как Кранмер, отреклись от прошлых покаяний, но все через свою мученическую смерть станут жить как герои и мученики. Последние слова епископа Латимера на костре стали сигналом провала политики королевы Марии: «Сегодня мы, Божьей милостью, зажжем в Англии такую свечу, которая, верю, никогда не погаснет»35.

В правление королевы Елизаветы все вновь было перевернуто с ног на голову, реформы были восстановлены, а в церкви вернулись библии. Была заказана новая версия, но ее редакторам предписали следовать Большой Библии и «не отступать от нее, разве что там, где она явно отходит от греческого и иудейского оригинала»36. Тем самым новая версия перенесла традицию перевода Тиндейла в новое поколение. Известная как Епископская Библия, эта елизаветинская версия продержалась до воцарения короля Иакова. К тому времени набрали силу пуританские секты, предпочитавшие кальвинистскую версию, называемую Женевской Библией, и в результате возникла ситуация, когда читаемая в церкви официальная Библия не соответствовала той, которая приватно читалась во многих домах. На так называемой Хэмптон-Кортской конференции в 1604 г. была подана петиция о создании новой версии — так был дан ход невероятному по своему размаху и сложности процессу, в результате которого 44 четыре ученых создали версию короля Иакова.

Почти сто лет прошло с тех пор, как Тиндейл начал свой труд, и за это время результатом прогресса в изучении греческого и иврита стало множество новых исследований древних текстов, множество новых учебников, словарей и трактатов. Среди работавших над Библией короля Иакова были Эдвард Ливли, профессор королевской кафедры иврита в Кембридже, Ланселот Эндрюс, дьякон Вестминстерского собора, знавший иврит, халдейский, сирийский, греческий, латынь и еще с десяток языков, Уильям Бедуэл, профессор Сент-Джон-Колледж в Кембридже, величайший арабист Европы, и еще по меньшей мере девять других, кто были тогда или стали позднее профессорами иврита или греческого в Оксфорде или Кембридже. Ученых разделили на шесть групп, по девять человек в каждой, две таких группы заседали в Оксфорде, две — в Кембридже и еще две — в Лондоне. Для руководства им представили шесть правил, которые ясно свидетельствуют о деловом подходе духовенства и ученых XVII в. Каждой группе был передан в работу ряд книг, и каждый ученый должен был единолично работать над определенным ему рядом глав. Затем все должны были «сходиться, совещаться о том, что успели сделать, и добиваться единства относительно того, что в их частях останется». Затем несколько групп должны были обмениваться законченными текстами «для серьезного рассмотрения и обсуждения, ибо его величество в том был весьма взыскателен». Если впоследствии еще оставались разногласия, то редакторы должны были писать друг другу о своих сомнениях, «указывать место и называть причины того, почему не дает согласия, дабы устранить разногласия на общем совещании глав каждой группы в конце работы»37. Можно было затребовать дальнейших разъяснений от ученого лица вне группы. Каждому епископу было вменено в обязанность передавать новости о проекте любому ученому, посвятившему себя древним языкам, и поощрять его посылать переводчикам полезные замечания.

В предисловии к законченному тексту, который увидел свет в 1611 г., «работники», как назвали себя переводчики и редакторы, просто заявляют, что постарались «улучшить хороший перевод или из многих переводов сделать один принципиально хороший, таково было наше старание, и вот плоды нашего труда». Они утверждали, что не чурались «пересматривать то, что мы делали, и возвращать на наковальню то, что выковали». Не связывали они себя и строгой обязанностью употреблять в точности то же самое английское слово всякий раз, когда в тексте оригинала встречалось то же самое слово, «ибо неужто царство Божие должно превратиться в слова или слоги?» Благодаря такой свободе языка удалось сохранить труд их предшественников. На деле первое из 13 правил закрепляло заданный Тиндейлом стиль, недвусмысленно приказывая «следовать [Епископской Библии] и отступать лишь в малом, когда дозволит истина оригинала». Данные переводчикам инструкции свидетельствуют о том, насколько, по сути своей, честной была попытка как можно ближе подойти к оригинальному смыслу, записанному тысячелетия назад в Палестине, насколько поразительно свободным от догматичности получился перевод. Например, имена пророков и все прочие личные имена следовало «сохранить как есть, в соответствии с тем, как они простонародно используются». Личные толкования воспрещались правилом № 6: «Нельзя создавать никаких заметок на полях, только лишь в разъяснение еврейских или древнегреческих слов». Наконец, в предисловии ученые признавали, что постоянно старались держаться подальше и от «педантичности пуритан», и от «невнятности папистов» и были тверды в своем намерении, чтобы «Писание говорило само за себя, как на языке ханаанском, дабы могло быть понято любым простолюдином». В этом они преуспели, и это увенчало их славой, поскольку их Библия была не только понята всеми, от самых образованных до «самых простонародных», но и снискала широкую известность и любовь англичан.

Глава VI

Предприимчивые Купцы в Леванте

В эпоху Великих географических открытий, когда Европа во все стороны раздвигала свои границы, елизаветинские мореплаватели и купцы шли в авангарде. Эти «смутьяны морей и первопроходцы в далеких частых света, — похвалялся автор сборников о путешествиях елизаветинской эпохи Хаклюйт, — превзошли все страны и народы на земле»1.

«Ибо знамена какого короля нашей страны до Ее Величества, — продолжал он, — видели в Каспийском море? Кто из них вел дела с императором Персии, как делала Ее Величество, и заручился для своих купцов великими и выгодными привилегиями? Видывал ли кто до сего правления английского купца на величественной веранде великого синьора Константинополя? Находил ли кто-либо английских консулов и агентов в сирийских Триполи, в Алеппо, в Вавилоне и в Бальсаре? Бросали ли якорь английские корабли на берегах могучей реки Плато… причаливали ли к Лусону, невзирая на происки врага… торговали ли с князьями Молуккских островов… И под конец возвращались домой, богато нагруженные товарами из Китая, как делали это поданные сей ныне процветающей монархии».

Возвращение домой «богато нагруженными» было решающим фактором елизаветинской экспансии. Мотивом первооткрывателей была торговля, а целью — товары Востока. Роль Палестины как Святой земли на время позабылась, а сама Палестина стала всего лишь промежуточным звеном в торговле, открытой с Османской империей. Крестоносцы, погоняемые жаждой рубить головы туркам, уступили место нагруженным дарами послам, которые выманивали у турок торговые привилегии любезными словами и обещаниями. В ходе торговых и дипломатических отношений, завязавшихся между Англией и Османской империей в то время, закладывались основы будущего стратегического вмешательства Англии в дела Ближнего Востока.

Корона вступила в партнерство с купцами и мореплавателями, субсидируя их экспедиции и получая немалую прибыль по их возвращении. Прежде всего от этого выиграл английский флот. По мере того как расширялась торговля, все больше и больше строилось кораблей, чтобы ее вести, и готовилось матросов, чтобы на этих кораблях плавать.

Тем временем вместе с флотом развивался другой инструмент империи — компании, получившие королевскую хартию. Основанные группой купцов и предпринимателей, такие компании получали права монополии на торговые привилегии в отдельных областях в обмен на ежегодную дань короне. Первой королевскую хартию получила в 1554 г. Московская торговая компания, второй была Левантская компания, получившая в 1581 г. хартию на торговлю во владениях «великого синьора», султана Османской империи.

Палестина относилась к этим владениям, но это была Палестина, на поколение заброшенная, не посещаемая и практически забытая англичанами. Торкингтона, последнего паломника в 1517 г., и Энтони Дженкинсона, первого из купцов в 1553 г., разделяло несколько десятилетий, и за это время нет никаких записей о путешествиях англичан в Палестину. За этот провал длиной в поколение в Англии была свергнута власть католической церкви, а в Иерусалиме упрочилось владычество османов. Эти два события в ответе за наступление новой эры в отношении Англии к Палестине. В 1453 г. новые и еще более ужасные турки захватили Константинополь, который по сей день остается в их руках. К 1540 г., на пике могущества Сулеймана Великолепного, турки правили в Дамаске, Иерусалиме и Каире, в Будапеште и Белграде, на Родосе и в Алжире. Они перекрыли все пути в Палестину как по суше, так и по морю. Путешественников-христиан они считали своей законной добычей, которых надлежало захватить и продать в рабство или убить как неверных, и смерть которых добудет убийце место в раю.

Не только безмерно увеличились риски путешествия в Святую землю, но исчез и побудительный мотив. Согласно протестантской доктрине, спасение можно было заслужить путешествием не тела, а души. «Лучшее путешествие, — писал Сэмуэль Перчаз, — мирный путь доброй совести к тому Иерусалиму, что в горнем мире»2. Повсюду, где пускала корни Реформация, паломничества прекращались, во всяком случае на время. Протестанты порицали их наряду с торговлей индульгенциями как самый отвратительный обычай католической церкви — ритуал, публичное отправление которого подменило собой личную нравственность. В те дни протестантство помимо всего прочего означало протест, Реформация — реформу, а самой настоятельной реформой было заменить те механические уловки, посредством которых Рим наделял благодатью, личным трудом на благо внутренней добродетели. Предпринять физическую поездку к какому-нибудь месту паломничества значило, по словам Перчаза, поставить по угрозу путешествие души, и он добавлял страшное предостережение, дескать, «приписывать святость какому-то месту — еврейство»3.

На Восток теперь манило не спасение души, а коммерция. Там, где некогда сходили на берег паломники, теперь складывали на причалы тюки английской шерсти. Назад отправлялись пряности и шелка, масла и вина, ковры и драгоценные камни. Караваны из Аравии проходили через Палестину, выставляли свои товары на рынках, а после эти товары переправлялись на поджидающие корабли европейских купцов. Земля Палестины мало что вносила в новую коммерцию. Под деспотичным правлением турок скорым ходом шли обезвоживание и эрозия почвы, последовавшие за различными завоеваниями и битвами арабов, сельджуков, христиан и татар. Уступчатые виноградники осыпались, склоны холмов выветривались, цистерны и акведуки забивал ил. Земля, кормившая сады и дворцы царя Соломона и весь «многолюдный, шумный мир» библейских времен, превратилась в глухой уголок Османской империи. Даже ее порты Яффа и Акра, хотя еще полные жизни, уступили пальму первенства Искадеруну, порту Алеппо, с одной стороны, и Александрии и Алжиру — с другой.

Но будущее Палестины было связано с развитием левантской торговли в целом. Когда Англия впервые завязала «турецкую торговлю» в правление королевы Елизаветы, закладывались, пусть и непредумышленно, основы будущей империи в Индии и на Ближнем Востоке. Купцы Левантской компании открыли Ближний Восток для английской коммерции. Внедряясь все дальше на Восток, так же самая группа людей двадцать лет спустя основала Ост-Индскую компанию, чья роль в построении Британской империи хорошо известна. В данном случае имело место коренное изменение обычного порядка вещей: на сей раз флаг следовал за торговлей. Путь в Индию, Суэцкий канал, нефтяные поля Мосула, весь комплекс политических и стратегических требований, приведший Британию в Палестину в 1918 г., начался с торговых предприятий елизаветинских купцов. Это они первыми вывели Англию на орбиту дипломатических отношений с Османской империей. Религиозная связь с Палестиной, которая играла столь большую роль до сих пор и сыграет еще, на данный момент отсутствовала. Удивительно, но факт: вся переписка королевы и ее министров с «турецкими» купцами касается только переговоров с султаном, назначения послов, условий устава компании, и нигде даже мимоходом не упоминается земля, за которою сражались и умирали поколения крестоносцев, цель тысячи лет паломничеств.

До правления Елизаветы «турецкую торговлю» по большей части монополизировали итальянские города-республики, чьи умелые флоты знали все до единого ветра и теченья, все порты и бухты Средиземноморья. Хотя Хаклюйт перечисляет несколько спорадических вояжей «разных высоких кораблей Лондона в Триполи и Барутти [Бейрут], что в Сирии»4 в начале XVI столетия, англичане не предпринимали целенаправленных попыток сломить монополию итальянцев на морские перевозки, пока баланс сил в Средиземноморье не изменился после битвы при Лепанто в 1571 г.

Когда началась битва, союзные силы испанских Габсбургов, папских государств и итальянских городов под командованием лихого дона Хуана Австрийского, незаконнорожденного брата испанского короля, насчитывал 270 галер и 80.000 человек. Под конец того ужасного дня, как писал историк елизаветинской эпохи Ноллес, «море окрасилось кровью и было покрыто телами, оружием и обломками разбитых галер»5. Турецкий флот был уничтожен, их морская мощь в Средиземном море сломлена. Они потеряли 220 корабля, 25 000 человек убитыми и 50 000 пленными, и 12 000 галерных рабов-христиан были освобождены победителями. «Никогда, — заявлял испанский сатирик и историк XIX в. Лафуэнте, — Средиземноморье не принимало на своей груди и никогда впредь мир не увидит столкновения столь упорного, резни столь ужасной, воинов столь доблестных и столь разъяренных»6. Победа вдохнула новую жизнь в ослепительные мечты о возрождении престола Константина и изгнании турок из Европы и Леванта назад в скифские степи, откуда они явились.

Дон Хуан видел себя императором Византии. Но невзирая на свое поражение, турки еще на протяжении столетия представляли собой немалую угрозу для Европы, пока не повернули вспять в 1683 г. от стен Вены, и даже после оставались великой державой еще два столетия. Тем не менее уничтожение турецкого флота в заливе Лепанто расчистило путь через Средиземное море. Когда известие о победе достигло Лондона, то, по сообщению Холлиншеда, «по всему городу зажигали костры и пировали на улицах, и много радовались, ибо была одержана победа величайшей важности для всего христианства»7.

Однако долго удерживать главенство на море победителям не удалось. Венеция, чью монополию на торговлю пряностями уничтожили португальцы, уже клонилась к закату своего коммерческого и морского величия. В следующем же десятилетии надменная испанская Армада была разметана штормом и потоплена англичанами. Этим событием история задним числом признает, что контроль над морями перешел к протестантским странам с результатом, который Леки в порыве самодовольной праведности назвал «почти чистейшей выгодой для человечества»8. Разумеется смена власти произошла не в одночасье. Испания еще некоторое время оставалась силой, с которой следовало считаться, но утрата лучшей части флота, за которой последовало сходное поражение от турок, совпавшее с упадком Венеции, послужили тому, что для Англии открылся морской путь на Ближний Восток.

Английские купцы не стали ждать убийственного удара Дрейка по «псам инквизиции и дьяволам Испании»9. Еще победа при Лепанто заставила их задуматься об открывающихся возможностях. Уже очень скоро два состоятельных лондонских купца начали решительно собирать людей, капитал и корабли, чтобы совместно пробиться в сферу «турецкой торговли». Одним был Эдвард Осборн, видный член Компании Суконщиков, другим — Ричард Стейпер, чья надгробная надпись гласит: «величайший купец своего времени, главный в открытии торговли с Турцией и Восточной Индией»10. За ними стоял лорд Берли, проницательный Уильям Сесил, глава правительства королевы Елизаветы, перед глазами которого уже маячило золото, которое достанется короне, когда торговые ветры Средиземноморья наполнят английские паруса. К 1579 г. Осборн и Стейпер организовали группу купцов, готовых вложить средства в новое предприятие, и в том же году оправили своего агента в Константинополь заручиться у султана торговыми привилегиями.

Для выполнения этой миссии выбрали Уильяма Харборна, члена парламента от Большого Ярмута, который двумя годами ранее посетил Турцию и вернулся с письмом от султана, в котором тот предлагал дружбу королеве Англии. Все будущее Англии на Ближнем Востоке, а с ним и будущее Палестины окрашено дипломатическим гением, отвагой, превосходной елизаветинской уверенностью в себе первого английского посла при Порте. Он отправился в практически враждебную страну, ко двору со зловещей репутацией. Хотя некогда султаны проявляли обходительность, нынешний султан Мурад III славился непредсказуемостью и переменчивым нравом. Доступ к нему преграждали ревнивые визири и кровожадные янычары. Посланники других европейских стран, уже добившиеся какого-то положения при дворе, были враждебно настроены к Харборну и, несомненно, строили против него козни. Однако уже через год он привез домой полный договор из двадцати двух статей, дающий английским подданным разрешение торговать в турецких владениях. Позже он прослужил шесть лет послом в Константинополе. По словам историка Левантской компании. Э. Вуда, он «заложил прочные основы влияния своей страны на Ближнем Востоке, и никогда более ему не угрожала опасность быть вытесненным влиянием других».

Имея на руках договор Харборна, Осборн и Стейпер подали прошение королеве о создании королевской компании, которая даст им эксклюзивное право на торговлю в Леванте. Они подчеркивали, как выгодны будут государству рост прибылей от таможенных пошлин и увеличение флота. В поддержку их петиции высказался министр и член Тайного совета королевы Фрэнсис Уолсингем, который составил меморандум, озаглавленный «Размышление о торговле в Турции», где излагал королеве причины, почему проект должен получить государственную поддержку. «Во-первых, — писал он, — вы заставите работать больше число крупнейших ваших кораблей, тем самым флот будет содержаться в должном порядке, а он — одна из главнейших сил и защита сего государства». Далее, если английская компания устранит посредников, то «вы сможете продавать ваши собственные товары с большей выгодой, чем ранее, ибо ранее значительная часть прибылей попадала в чужие руки». Более того, по этой самой причине стоит использовать левантскую торговлю, чтобы склонить султана на сторону Англии и подорвать устойчивый союз с королем Филиппом Испанским^11.

Убежденная доводами о политических преимуществах и уже подсчитывая прибыль, королева Елизавета даровала 1 сентября 1581 г. Стейперу, Осборну и их компаньонам королевскую хартию, согласно которой основывалась «Компания купцов Леванта», или Левантская компания. По условиям грамоты, отныне только членам компании за то, что «нашли и открыли торговлю в Турции, а на памяти кого-либо из ныне живущих неизвестно, что ее посещали наши предки», позволялось вести торговлю с Турцией. Осборн был назван управляющим, а число команьонов ограничено двадцатью. Корабли компании должны были нести на себе эмблему королевы, а их пушки с боеприпасами и команды подпадали под надзор адмиралтейства. В обмен на монополию, которую давала хартия, компания обязалась выплачивать короне 500 фунтов ежегодно^12.

Затем последовала задержка более чем на год, пока королева и компания препирались из-за того, кто будет оплачивать издержки посла. Помимо оклада и щедрых подарков султану его следовало снабдить тем, что сегодня так вульгарно называют «грязными фондами», то есть средствами на взятки. Для необоримой скупости Елизаветы это было уж слишком, и она наотрез отказалась аккредитовать посла, если его издержки не будут оплачены компанией. В свою очередь Осборн и его товарищи отказались выложить еще хотя бы шиллинг.

Наконец, купцы, чей капитал бездействовал, вложенный в стоящие на рейде и нагруженные шерстью корабли, сдались и решили послать Харборна за свой счет. В январе 1583 г. «Великая Сусанна» отплыла в Константинополь с Харборном на борту, который вез в подарок султану трех мастифов, трех спаниелей, двух гончих, «двух маленьких собачек в шелковых курточках», двух попугаев из чистого серебра, усыпанные драгоценными камнями часы стоимостью в 500 фунтов и прочие украшения и диковины^13. Прижимистая Елизавета внесла свой вклад патентом на звание рыцаря и верительными грамотами новому послу.

По прибытии в Константинополь Харборн оправдал доверие купцов. Убедительными доводами, подарками и умением нейтрализовать козни соперников он не только вернул себе расположение султана и восстановил торговый договор, отмененный в его отсутствие, но и добился еще более выгодных условий, чем прочие европейцы — в придачу к снижению пошлин на экспорт. «Коммерчески осененный мистер Харборн, — писал драматург на злобу дня Томас Нэш, — так нашумел нашим именем у турок, что только младенец среди обрезанных язычников не говорит о Лондоне так же часто, как о гробнице своего пророка в Мекке»14.

Но такая слава была на руку и торговым, и дипломатическим сделкам. За первые пять лет коммерческой деятельности «турецкие купцы» совершили 27 плаваний в 10 портов Леванта, добиваясь в случае некоторых грузов 300–400 процентов прибыли и выплатив короне в общей сложности 11 359 фунтов таможенных пошлин^15. Управляющий компании Осборн был возведен в рыцари и избран лордом-мэром Лондона. Хартия дважды возобновлялась, во второй раз с прибылью для короны в 800 процентов. В Алеппо открылось консульство для ведения коммерции Алеппо, Дамаска, Амана, Триполи, Иерусалима и «всех прочих частей, будь то в провинциях Сирия, Палестина и Иудея»16. Вот до чего была низведена Святая земля: она превратилась в один из полудюжины других караван-сараев, сваленных в одну кучу под юрисдикцией консула.

Не каждое плавание оборачивалось триумфом. Пираты и «страшные поцелуи смертоносных для купцов скал», погубившие шекспировского Венецианского купца и заставившие его дать обещание Шейлоку, поджидали и англичан тоже. Из трех кораблей Левантской компании, отплывших в 1591 г., вернулся только один. Еще об одном (под командованием капитана Бенджамина Вуда он отправился с письмом от Елизаветы к китайскому императору) вообще больше не слышали. С какой тревогой, наверное, ожидали Стейпер и Осборн вестей о благополучном возвращении своих кораблей! Как часто, наверное, выхаживали они по пристани, всматриваясь в горизонт, не покажутся ли приближающиеся паруса! Но если кораблям удавалось избежать крушений и штормов, грабежа турок и корсаров, нападений венецианцев и испанцев, их возвращение гарантировало «турецким купцам» небывалые барыши. Только одно крупное судно привезло груз «шелка-сырца, красителя индиго синего, всевозможных пряностей, всевозможных аптекарских снадобий, хлопка-грогрэна, непряденого хлопка, хлопка в пасмах, турецких ковров, хлопковых тканей и драгоценностей», — так говорилось в докладе, поданном Сесилу. «Таможенный сбор Ее Величества, — добавляла компания, — будет равняться самое малое, ибо таковую сумму мы предполагаем уплатить за ввоз, 3500 фунтов»17.

Особую важность для будущего Англии имел хлопок-сырец, диковинные растительные волокна, которые обнаружили на рынках Акры и Сидона «турецкие купцы». По сообщению одного современника, «различные люди сего королевства, но главным образом в графстве Ланкашир, научились вырабатывать бумазею из своего рода пуха или ваты, коия есть плод земли, произрастающий на небольших кустах и привозимый в королевство «турецкими купцами»»18. Таковы были истоки ланкаширского хлопкоткачества, которые в дни прядильных машин и ткацких станков станут ведущей отраслью промышленности Англии.

Из Персии через Левант компания ввезла растения, тогда еще редкие, а сегодня обыденные в каждом саду: лилии, ирисы, крокусы, гиацинты, желтые нарциссы и лавр[30]. Один товар, который станет знаменит в английской жизни, «турецкие купцы» почему-то пропустили — кофе. Агенты компании отмечали популярность этого напитка у турок. Как писал английский путешественник, турки большую часть дня сидят, болтая и попивая его «настолько горячим, насколько могут снести, черным, как сажа, и на вкус на нее похожим»19. Но английским кофейням придется подождать до тех времен, когда Ост-Индская компания, более поздний отросток Леванткой компании, начнет в больших количествах ввозить кофейное зерно.

Ост-Индская компания, чьим предназначением стало преобразить Англию в империю, что будет иметь важнейшие последствия для судьбы Палестины, была основана купцами Левантской компании в попытке урвать свою долю в торговле с Дальним Востоком. Сказочно выгодные пряности Малабарского берега, шелка Китая, муслины и драгоценные камни Индии переправлялись через Индийский океан, а оттуда по суше караванами в города Леванта, где их приобретали английские купцы. Но Левантская компания не могла вывезти ни унции перца, ни единого изумруда, не заплатив огромные суммы в чужие карманы. При монополии голландцев цена на перец уже выросла вдвое. Англичане твердо намеревались найти собственные пути на Восток. В 1601 г. турецкие купцы основали новую компанию как отдельное предприятие для поиска прямого морского торгового пути в Индию.

История Ост-Индской компании в той мере, в какой она определяла политику Англии на Ближнем Востоке, относится к более поздним главам. Тем временем дела и задачи Левантской компании заставили Англию завязать более или мене неофициальные дипломатические отношения с Турцией. При всей своей прижимистости и нежелании оплачивать послов Елизавета в полной мерой пользовалась услугами Харборна и его преемника сэра Эдварда Бартона, чтобы постараться перетянуть «великого синьора» на свою сторону против Испании. «Английская королева прилагает немало трудов, — писал венецианский посол в Константинополе в депеше от 1590 г., — и не скупится на посулы, дабы убедить султана напасть на короля Испании…»20. Далее он докладывает о признаках больших приготовлений, строительстве кораблей и почти ежедневных совещаниях между великим визирем и английским послом. Среди соперничающих европейских дипломатов множились интриги, каждый старался склонить турок на свою сторону, а ведь меняющиеся альянсы в самой Европе создавали и без того шаткое равновесие. В одном случае во французского посла случайно попал снежок, брошенный во время игры греками. «Он пришел в большой раж, — сообщает английский посол Бартон, — и решив, что это сделал какой-то мой слуга», отправился домой, вооружил свою свиту, которая набросилась на англичан с кинжалами, палками и мечами, «проявляя его великую ярость и неприязнь к нашей стране»21.

Невзирая на подобные инциденты, а возможно, благодаря им, Бартон, ставший послом после смерти Харборна в 1568 г., сравнялся со своим предшественником, а возможно, даже и превзошел его в умении обходиться с переменчивым тираном Блистательной Порты. Хотя султан регулярно напоминал остальным европейским послам, что их английский коллега всего лишь «стипендиат на содержании у купцов»22, поскольку он все еще оставался оплачиваемым агентом Левантской компании, этот статус ни в коей мере не мешал султану питать к нему «исключительное расположение». Бартон даже оставил свой пост, чтобы сопровождать Мехмеда III, убившего своего предшественника и брата Мурада, на одну из его локальных войн. По сути, Бартон настолько адаптировался к жизни Блистательной Порты, что на родину приходили жалобы, дескать, английское посольство приобрело вид турецкого гарема, в котором служащие «держали своих шлюх, число которых, по слухам, доходило до 17; но посол прогнал всех за вычетом своей собственной, на коию и алхимию тратит все свое содержание»23.

Похоже, распущенный сэр Эдвард Бартон был единственный, кто действительно радовался своему пребыванию в «этой благословенной Порте»24, как он ее называл. Его соотечественники дома видели в Османской империи, говоря словами Ноллеса, «нынешний бич мира». Даже управляющий Левантской компании Стейпер считал турок «весьма грешным народом»25. В целом отношение англичан к деспотизму турок, ставших преемниками сарацин, можно было бы назвать зачарованным ужасом, смесью страха, ненависти и восхищения, что отчасти было отрыжкой Крестовых походов, но лишь усиливалось сообщениями о жестокости, беззакониях и сластолюбии султанов, в Европе неслыханных. Пыл, с которым Мехмед III по восшествии на престол в 1595 г. взялся истреблять возможных претендентов на трон, убив девятнадцать своих братьев, заставил содрогнуться всю Европу. Поток свидетельств очевидцев, которые слали домой послы, недавно видевшие, как трупы с перерезанными горлами сбрасывали с мраморных лестниц, распространился по западным столицам и отдавался эхом еще многие годы, обрастая душераздирающими подробностями в пьесах и стихах. В роли ужаснейших злодеев неизменно выступали персонажи вроде Сулеймана Великолепного, Баязета, Селима Жестокого или различных янычар, мамлюков или евнухов, которые расхаживали по подмосткам театров елизаветинской и якобинской эпох, поражая всеми мыслимыми разновидностями жестокости, развращенности и подлости.

Возникший в этот период стереотип «ужасного турка» очень надолго закрепится в создании англичан. Он имеет некоторое отношение к нашей истории, поскольку реальные турки были вот уже на протяжении четырехсот столетий хозяевами Палестины. Альянс, заключенный в XVI в., в дни османской славы и могущества, когда Англия еще только начинала свою заморскую карьеру и бросала вызов владычеству Испании, утратил свою ценность в XIX столетии, когда Турция и Испания деградировали до второразрядных стран. Но в силу привычки Британия цеплялась за него на протяжении всей долгой агонии Турции, поддерживая немощного монарха, невзирая на все доводы об изменившихся обстоятельствах и исторической логике. Политика, представлявшаяся разумной во времена Харборна и Бартона, начисто лишилась смысла, когда Турция стала, по выражению царя Николая II, «больным человеком Европы», но чем менее реальной становилась эта политика, тем отчаяннее цеплялось за нее министерство иностранных дел, пока турки сами не разрушили альянс в 1914 г. Тогда, наконец, Британия почти против свой воли начала способствовать падению империи, которую так долго подпирала, и в конечном итоге заменила турецкое владычество своим собственным в критически важном регионе от Сирии до Суэца, который включал в себя и давно пришедший в упадок вилайет[31] Палестины.

Даже сэр Фрэнсис Бекон, самый острый ум и самый большой ученый того времени, настолько разделял общую неприязнь своих современников к «ужасному турку», что призывал к новому крестовому походу против османского деспота. Эта «жестокая тирания, — бушевал он, — омываемая кровью их императоров с приходом каждого следующего правителя; свора вассалов и рабов, никаких ноблей, никаких джентльменов, никаких свободных людей… страна без нравственности, без грамотности, искусства или наук, не способная измерить акр земли или час в сутках… истинный упрек человеческому обществу». Он обвинял турок в том, что они «превратили земной сад в пустыню», так как, «где ступила нога османской лошади, там людям уже делать нечего». Эта обличительная речь под названием «Оповещение касательно священной войны»26 была опубликована в 1623 г., после смещения Бекона с поста лорда-канцлера. Особенно интересна она тем, что почти дословно предвосхищает более известную речь Гладстона, обличавшего турок два с половиной столетия спустя.

Однако англичан, этих заядлых путешественников, не удалось выбить из колеи, даже ужасной картиной, нарисованной Беконом. Одни были агентами Левантской компании, как, например, Джон Сэндерсон, купец, странствовавший по Востоку в 1584–1602 гг. и со временем обнаруживший, что ему достались обязанности своего рода charge d’affaires[32], когда Бартон отправился сопровождать султана на войну. Другие были капелланами той или другой английской «фактории», как например Уильям Биддульф, капеллан в Алеппо, чьи путевые заметки были опубликованы в собрании Перчаза^27. Третьи были просто туристами, жаждущими диковинных красот и далеких стран. Шотландец Уильям Литгоу на протяжении 19 лет странствовал по Ближнему Востоку пешком и прошел, по его собственным подсчетам, 36 000 миль. Файн Морисон, сэр Генри Блант, Джордж Сэдис и Генри Тимберлейк были состоятельными джентльменами, которые по маршруту, проложенному Левантской компанией, отправились, подстегиваемые любопытством осматривать древние земли Греции и побережья Эгейского моря, библейские земли Палестины и Египта и сказочные чудеса Константинополя, древней столицы Восточной Римской империи.

Эти земли они объезжали с совершенно иным настроем, нежели их предшественники-паломники, — они скорее насмехались над религиозными легендами, связанными со святыми местами, скептически относились к реликвиям и чудесам и почти все до единого тщательно писали заметки и вели дневники. Эти дневники, тут же опубликованные по возвращению домой и жадно читаемые английской публикой с ее вечной тягой к Востоку, внесли большой вклад в то, чтобы в период общего запустения Святая земля не позабылась совсем. На каждом привале путешественник садился записывать, что видел днем, разбирать по косточкам суеверия и сказки монахов-проводников и пытаться истолковать увиденное своими глазами в новом свете разума, истории и вероятности. Литгоу, например, в своем «Усладительном и истинном повествовании о достойном восхищения и мучительном паломничестве» замечает, что трещина в камне на Голгофе «выглядит так, словно была вырублена зубилом», а вовсе не чудесного происхождения. Тимберлейк, который совершил путешествие в 1603 г. и на которого больше впечатление произвело запустение земель вокруг Газы, считал маловероятным, что цари Египта и иудеи вели столько великих битв в этих местах, поскольку «тут нет фуража для армии, один только песок и соленая вода». Сэндерсона разочаровали ливанские кедры, которые он нашел «сносной высоты, но не слишком большими», но те же самые деревья поразили своим величием Литгоу. По его словам, их вершины «как будто целовали облака». Капеллан Биддульф одним махом перешел от благочестия паломника к скепсису журналиста, когда классифицировал достопримечательности и истории Иерусалима как «очевидные истины», «явные выдумки» и «сомнительные побасенки». Подобные отрывки весьма показательны как свидетельства духа времени — любопытства ренессансного туриста.

Для всех их повествований характерно обилие фактических деталей. Чтобы его читатели лучше могли вообразить себе Палестину, Тимберлейк сравнивает расстояние между местами из Библии и знакомыми расстояниями дома: «До реки Иордан (самой ближайшей ее части) от Иерусалима как от Эппинга до Лондона, до озера Содома и Гоморры от Иерусалима как от Лондона до Грейвсенда».

Оставшаяся дома публика была ненасытна. Читатели глотали мельчайшие детали, — возможно, это было причиной, почему путешественники вели столь обширные дневники. От них этого ожидали.

Впрочем, и самих этих путешественников гораздо больше интересовали географические особенности местности и местные обычаи, чем религиозные традиции. Сэндерсон отказался даже войти в храм Гроба Господня, «по той причине, что у меня большие счеты с фриарами-папистами». Литгоу насмехался над выкрутасами греческих и латино-католических монахов, которые поклоняются и целуют «деревянный портрет трупа, представляющего нашего Спасителя, когда сходства-то у них — пять кровоточащих ран». Саму церемонию он назвал «исключительным проявлением старческого слабоумия и римской глупости», с одобрением заметив, что турки издеваются над спектаклем монахов, «презрительно смеясь им в лицо». Искатель приключений Тимберлейк даже предпочел попасть в тюрьму, чем принять помощь греческого патриарха. Когда он впутался в какую-то заварушку, ему посоветовали объявить себя греком, чтобы получить защиту патриарха, но он отказался, «потому что я протестовал, что пусть лучше за меня заступятся турки, нежели папа или он сам». В конечном итоге вмешался один мавр, путешествовавший на корабле Тимберлейка, и со временем сумел добиться его освобождения.

Однако атмосфера Святой земли временами действовала даже на таких закоренелых скептиков. Файн Морисон, впервые ступив на землю Палестины, поймал себя на том, что его мысли заполняются «святыми мотивами», а его брат Генрих, хотя и был протестантом, инстинктивно пал на колени по традиции всех паломников и поцеловал землю — при том настолько порывисто, что ударился головой и «выпустил много крови из носа»28.

Мало кто из путешественников той эпохи проявлял какой-либо интерес к первоначальным жителям Святой земли. Положение евреев при турках Османской империи было таким же тяжелым, как и при христианах в Европе. Согласно Хаклюйту, в любом мусульманском городе «лучшее жилье для христианина… в доме еврея, ибо если с ним что-нибудь приключится, еврей за это ответит собой и своим имуществом, так что евреи весьма пекутся о христианах из страха перед наказанием»29.

Джон Сэндерсон, глава фактории Левантской компании, приводит рассказ о путешествии, совершенном им в 1601 г. в обществе семи или восьми еврейских купцов из Смирны, Дамаска и Константинополя. Главным над ними был «раввин» Авраам Коэн, «который весьма меня привечал и уважал», — тут этому неуживчивому англичанину, который вечно впутывался в неприятности с «фриарами-папистами» и «злодеями-маврами», чрезвычайно повезло. В нескольких случаях раввину Аврааму удавалось спасти Сэндерсона от последствий его раздражительности, а однажды он даже выкупил англичанина из тюрьмы, куда того посадили «скверный турок и его разбойники-служители». Нет сомнения: на то, чтобы высвободить его из тюрьмы, пошла какая-то часть 10 000 или 12 000 дукатов, которые «мой богатый спутник-еврей» зашил перед отъездом из Дамаска в складчатые одежды слуг из страха перед «разбойниками, которые расплодились в здешних краях».

Сэндерсон рассказывает, что по пути его спутники часто посещали молельные дома своих единоверцев, а также «колледжи или школы учености» и что они вечно покупали «святые книги с провозглашением их закона», притом в достаточном количестве, чтобы нагрузить два или три вьючных мула. Он рассказывает, как евреи назначают ежегодные стипендии своим «великим докторам и своим школам», как они стараются хотя бы один раз за всю жизнь посетить Палестину или отправить туда свои останки для похорон, как «серьезные евреи лучшего разбора», каковыми были его спутники, никогда не обсуждали при нем вопросы веры из страха вызвать его неудовольствие, но от других он узнал их мнение о христианах, чьи самые ученые мужи не в состоянии разъяснить букву «А», тогда как еврейские ученые умеют только о первой букве алфавита написать целые тома.

Он подметил обыкновение своих спутников подавать милостыню впавшим в нужду собратьям-евреям. В Сефете раввин Авраам раздал 2000 дукатов и еще 1000 в Иерусалиме, и другие подавали тоже по мере возможности. И действительно, раввин Авраам «был столь уважителен, обходителен и добр, что никогда в обществе христиан мне не было привольнее». Расставались они со слезами на глазах. «Каким исключительно благочестивым, пылким и мягкосердечным человеком он был! Не могу перестать возносить хвалы его великой человечности и исключительному милосердию, ибо в нем эти качества сосредоточены в большей мере, нежели встречаются во многих христианах».

И еще одно последнее Сэндерсон оставил нам о народе, уже 1600 лет проведшем в изгнании. «Они говорят, что знают, что Иерусалим будет снова отстроен и что придет их мессия и сделает их князьями, какими они были в прошлые времена, и после они станут править всем миром».

Через год после возвращения Сэндерсона на родину скончалась королева Елизавета, что вынудило Левантскую компанию подать прошение о возобновлении хартии новому монарху. Тем самым затянувшийся спор о том, на чьих плечах лежит ответственность за содержание посла и выплату ему жалованья, начался сызнова уже с королем Иаковом, первым Стюартом. Если в чем-то Стюарты и были ровней Тюдорам, так это в скупости. И Иаков с его ограниченным кругозором не видел причины вообще держать посла к «язычникам». Со своей стороны, «турецкие купцы», у многих из которых деньги были вложены в новую Ост-Индскую компанию, были не готовы нести все расходы, но поскольку на иных условиях хартию получить не могли, им пришлось согласиться даже на то, что король оставил за собой право назначать посла, которого содержала компания. Наконец, в 1605 г. хартия была вручена «управляющему и компании английских купцов, торгующих в Левантских морях». Каждый раз, когда хартию требовалось возобновлять, возобновлялся и давний спор, а поскольку Стюартов терзала хроническая нехватка денег, они так и не дошли до того, чтобы в полной мере принять на себя ответственность за посольство.

Сомнительно, что полноценная поддержка короны сумела бы помешать угасанию торговли с Левантом. Зато нет сомнений в том, что агрессивная коммерческая политика, проводимая Кольбером, первым министром французского короля Людовика XIV, привела к тому, что значительная часть европейской торговли с Турцией сосредоточилась в руках французов. Начиная с XVII в. Франция все больше стала играть начала роль соперницы Англии, которая в XVI столетии принадлежала Испании. Взойдя на английский престол, несгибаемый протестант Вильгельм Оранский положил конец столетию стюартовских папистских заговоров, фавориток-француженок и прокатолических настроений королевской семьи и двора, но заодно он неминуемо приблизил период войн с Францией, которые начались в XVII в. и растянулись на все XVIII столетие, вплоть до окончательного поражения Наполеона в 1815 г. Во время войн Англии с Францией при Людовике XIV Турция выступила союзником французов, и в результате, когда выдавались мирные передышки, на смену английским приходили французские купцы и товары. Когда в результате Великой французской революции французская торговля пришла в упадок, английская Левантская компания пережила период краткого возрождения, но ее дни миновали. К тому времени силы и средства Британии, выведенные из западного полушария после потери американских колоний, уже были полностью сосредоточены на Индии. Провозглашенные Адамом Смитом теории свободной торговли знаменовали начало новой эры, в которой защищенная протекционистскими мерами хартий торговля королевских компаний стала анахронизмом. Меркантилизм умер. Начинался век империализма. После ста лет полужизни в тени своего великого отпрыска, Ост-Индской компании, Левантская компания, наконец, испустила дух, а в 1825 г. ее хартия и устав были упразднены.

Глава VII

На острие пророчества: Пуританская Англия и «Надежда Израиля»

В 1649 г., в пору расцвета пуританства в Англии, два английских пуританина из Амстердама подали петицию к правительство, «Чтобы сия нация Англии с жителями Нидерландов стали первыми и самыми готовыми перевезти сынов и дщерей Израиля на своих кораблях в Землю, обещанную в вечное наследие их предкам, Аврааму, Исааку и Иакову»1. Далее в петиции испрашивалось разрешение, чтобы евреи «снова могли быть приняты и получили дозволение торговать и селиться среди вас в сей стране».

Что подвигло Джоану и Эбензенера Картрайтов, авторов петиции, просить Англию не только содействовать возвращению Израиля в Палестину, но и отменить акт об изгнании Эдуарда I, который оставался в силе около трех с половиной столетий? Чтобы понять их мотивы, надо осознать трансформацию, какую вызвала посредством пуританского движения Библия. По ее воздействию на тогдашнюю Англию ее можно сравнить с влиянием, какое сегодня оказывают пресса, радио, кинофильмы и журналы разом, при том говорящие гласом Божьим, да еще и подкрепленным земной властью Верховного суда. Особое место в умах пуритан занимал Ветхий Завет, повествующий о народе, непреложно уверенном в том, что он был избран Господом вершить Его дела на земле. Это повествование они относили к самим себе. Они сами избрали себя на роль наследников завета Авраама с Богом, заново обретших плоть святых Израиля, — «боевой секирой Господа», говоря словами пророка Иеремии. Их наставниками были пророки, утешения они искали в псалмах. Преданностью, послушанием и даже вдохновением они были обязаны не Отцу Небесному или Иисусу, а Иегове, Господу воинств. Святое Писание, слово Божие, явленное Его избранному народу, звучало для них как приказ — как у очага, так и на поле битвы, как в парламенте, так и в церкви.

В период, описанный в предыдущих главах, скажем, до 1600 г., Палестина имела для англичан исключительно христианские ассоциации, пусть и была потеряна для христианского мира из-за катастрофического вторжения ислама. Теперь ее стали впоминать как родину евреев, как землю, откуда пришло обещание о возвращении Израиля. Теперь интерес сосредоточился на исполнении пророчества Писания. С приходом к власти пуритан в Англии началось движение за возвращение евреев в Палестину.

Это движение возникло не ради самих евреев, а ради обещания, которое было им дано. Согласно Священному Писанию, царство Израиль для всего рода людского наступит, когда народ Израиля возвратится в Сион. Лишь тогда мир увидит приход мессии, иными словами, второе пришествие. Возвращение виделось лишь при условии обращения евреев в христианство, поскольку это должно было стать сигналом к исполнению пророчества. Надежда на это вдохновляла Картрайтов, как они ясно указывают: «Ваши просители, имея общение в сем городе Амстердаме с народом Израиля, зовущимся евреями… путем бесед с ними и внимательного разбора Пророков, и мы, и они нашли, что время их призыва близится; тем самым они, рука об руку с нами, познают Эммануила, Бога Жизни, света и Славы…. О славном явлении оного, благочестием приближаемого, податели сей петиции смиренно молятся…» — и далее следует уже процитированный отрывок.

Вернуть евреев в Англию предлагалось по двум причинам. Во-первых, пуритане верили, что поскольку их доктрины близки к иудаизму, то евреи, едва ознакомятся с ними, перестанут противиться обращению. «Англичане более всех прочих одарены, чтобы их убедить»2, — писал в 1656 г. видный пуританский теолог Генри Джесси. Во-вторых, строгие поборники Библии утверждали, что евреи не смогут начать обратный путь в Сион, пока не завершится их рассеивание по всем до единой странам света. А следовательно, перед тем как они смогут попасть в Палестину, их необходимо допустить в Англию.

Воплотившая эти идеи петиция Картрайтов являлась не единичной диковиной, а типичным и естественным продуктом своего времени. В период между отплытием «Мейфлауэр» в 1620 г. и реставрацией Стюартов в 1666 г. страна находилась во власти фанатизма, — возможно, это был единственный фанатичный период в ее истории. Это была Англия, по выражению Карлайла, «ужасного благочестивого пуританства»3, Англия «Великого мятежа», Англия цареубийства, породившего такое чувство национальной вины, что страна до сих пор остается монархией, Англия Оливера Кромвеля, «слуги Господа с Библией и мечом»4.

В правление пуритан произошло вторжение в общественную жизнь иудаизма, переданного через Ветхий Завет, но искаженного попытками применить к постренессансной Англии мораль, законы и обычаи, присущие народу Ближнего Востока более двух тысячелетий назад. В своей приверженности духу и букве иудейских заповедей пуритане, не испугавшись скачка на два тысячелетия вспять, приспособили под себя образ мыслей кочевников-пастухов, которые ощупью искали себе путь от идолопоклонничества к монотеизму в эпоху Авраама, или рабов, победивших фараона в эпоху Исхода, или воинов, раздвигающих границы нового государства в эпоху Саула и Давида. Не имело значения, что в священных текстах, повествующих о стараниях иудеев выработать свод правил общинной жизни согласно закону, стать страной, устоять перед врагами, снова и снова, подобно Сизифу, выбираться из трясины греховности на путь пророков, рассказывалось о варварских и очень далеких временах. Не имело значения, что они охватывали период от Авраама до Маккавеев, то есть почти полтора столетия, — пуритане с равным пылом глотали все.

Это было не самое подходящее повествование, чтобы дословно — как принцип и прецедент — переносить его в Англию XVII столетия. Но именно это попытались сделать пуритане. Еще в 1573 г. одна из их догм, согласно обвинительному акту против епископа Лондонского Сэндиса, гласила, что «судебные законы Моисея обязательны для христианских правителей, и те не должны ни в малейшей степени от них отступать»5. Пуритане следовали букве Ветхого Завета по той самой причине, что видели в нем отражение себя самих. Они тоже были группой, ведомой Господом на борьбу против идолопоклонников и тиранов. Его слово, Его руководство, Его закон для каждого случая были записаны в Ветхом Завете, и чем беспрекословнее его придерживались пуритане, тем более железной и неуязвимой становилась их убежденность в собственной праведности. «Сам Господь имеет вражду с врагами вашими, — писал Кромвель одному своему генералу. — В этом мы ведем Господни битвы».

Маниакальная приверженность пуритан Ветхому Завету была порождена непосредственно гонениями на них со стороны государственной церкви. Церковь преследовала их и мучила, гнала на виселицы за отказ признать авторитет чей-либо помимо Библии и их собственных молельных собраний. Епископальную систему они ненавидели столь же страстно, как ранние протестанты ненавидели римско-католическую церковь — и по той же причине: для них представители иерархии, будь то епископальной или папской, были самозваными посредниками, вторгавшимися между человеком и его Господом, и эти посредники, чьи прерогативы и власть слишком уж явно были мирского происхождения, превращали религию в насмешку. В основе пуританской веры лежало право каждого человека толковать закон Божий, как он воплощен в Библии, и только в Библии, непосредственно для себя самого и взывать к этому закону превыше всех прочих, будь то мирские или церковные.

Поскольку государство и церковь были едины, королевская власть в силу необходимости объединилась с государственной церковью в попытках подавить индепендентов, то есть тех пуритан, которые — в отличие от пресвитериан — требовали прав на конгрегации с самоуправлением. Знаменитая фраза «Нет епископа, нет короля» показывает, что король Иаков распознал их опасность для монархии еще прежде, чем они увидели ее сами. Неизбежно, когда к ненависти к епископату прибавилась ненависть к монархии, они перешли к республиканизму. В основе их политических принципов лежали как раз принципы религиозные. Как отрицание божественных прав епископата привело их к отрицанию божественных прав королей, так и провозглашение права индивидуума на свободу совести привело их к провозглашению гражданских свобод в обществе. Это было лишь логичным следующим шагом, вытекающим из формулировки Маколея: «Как власть в церковных делах лучше всего сосредоточена в синоде, так мирская власть лучше всего сосредоточена в парламенте».

Гонения, продолжает Маколей, «сказались на них самым естественным образом. На манер всех подавляемых сект… они вообразили, что, ненавидя своих врагов, они ненавидят лишь врагов небес». «Для метущихся и мрачных душ нетрудно было усмотреть в Ветхом Завете многое, что можно было исказить в соответствии с их желаниями». Они начали отдавать предпочтение Ветхому Завету, которое проявлялось во всех их чувствах и привычках. Ивриту они платили дань уважения, в котором отказывали языку своих Евангелий и посланий Павла. «Они крестили детей именами не христианских святых, а иудейских патриархов и воинов. Они превратили еженедельный праздник, которым церковь с примитивных времен отмечала возрождение своего Господа, в иудейский шаббат. Для руководства в своей повседневной жизни они выискивали прецеденты в Книге Судей и Книге Царств».

Маколей все больше распаляется, излагая отталкивающие черты пуританина: «Его походка, его одеяние, его обвислые волосы, кислая торжественность его лица», его запрет на всяческие невинные забавы, его гнусавость и диковинные псалмы, посредством которых иудаизм был «насильно втиснут в английский язык, и метафоры, позаимствованные из самой рискованной поэзии далеких страны и эпохи, применялись в обыденной повседневности английской жизни»7.

Обычно слишком академичный, а потому не позволяющий предрассудкам оседлать его могучее красноречие, Маколей в данном случае пристрастен. Он ничего не говорит ни о пороках старой системы, которую стремились уничтожить пуритане, ни об идеалах, которыми они руководствовались. Тут он, к несчастью, типичен. Поскольку мало что могло понравиться в пуританах, мало кто воздавал им должное. В качестве мишени для насмешек они были все равно что дверь сарая для снайпера. Тем не менее они заложили основу двух принципов, на которых строится демократическое общество: во-первых, надежность парламентарного правления, во-вторых, право на нонконформизм или, как его называем мы сегодня, свободу вероисповедания. Им же принадлежит принцип толерантности, пусть даже сами они его не практиковали, — принцип, сформулированный Брауном, Фоксом и Роджером Уильямсом, который привел в Америку Отцов Основателей и заложил нравственную основу для нового общества в новом мире.

Если пуритане отбрасывали милосердие и прощение ради более воинственных добродетелей Ветхого Завета, то только потому, что сами вели неравную битву за создание закона и нового образа жизни. Зов трубы Исайи подходил их обстоятельствам лучше, чем мольба подставить другую щеку. В Ветхом Завете они нашли не только оправдание резне врагов, но проповедь такой бойни. Саул «собрал воинство и разбил амалекитян и избавил Изариль от рук их, что пятнали его». Но когда он пощадил царя амалекитян Агага, разве не схватил Агага пророк Самуил со словами: «Как меч твой жен лишал детей, так мать твоя между женами будет лишена сына». И разрубил Самуил Агага пред Господом в Галгале»?[33]

Карл I был тем самым Агагом, равно как и Ровоамом, который вместо того, чтобы прислушаться к народу, грубо отвечал ему: «Отец мой наказывал вас бичами, а я буду наказывать вас скорпионами», после чего Десять колен восстали с кличем: «По шатрам своим, Израиль!»[34] Когда Карл проезжал через Уайтхолл, в карету ему подсунули записку со словами «По шатрам своим, Израиль!»8.

Или Карл и его роялисты могли фигурировать как фараон и его воинство, ведь первые свои победы при Марстон-муре и Нейзби пуритане праздновали, распевая песнь Моисея в честь победы над египтянами «Десница твоя, Господи, прославилась силою; десница твоя, Господи, сразила врага»[35]9. Сходным образом в роялистах они видели сынов Едома, Моава или Вавилона. «Проклят, кто дело Господне делает небрежно, и проклят, кто меч Его удерживает от крови, — ярился против моавитян пророк Иеремия. — … Меч на халдеев, говорит Господь, меч на жителей Вавилона, на князей его и на мудрых его, меч на обаятелей, и они обезумеют, меч на воинов, и они оробеют… И Вавилон будет грудою развалин, жилищем шакалов, ужасом и посмеянием, без жителей»[36].

Англичане никогда не нравились себе в период религиозной лихорадки, и поздние эпохи почти стыдятся пуритан. Каннигхэм в своем классическом труде по экономической истории Англии писал: «Общей тенденцией пуританизма было отбросить христианскую нравственность и подменить ее еврейскими обычаями». Пуритане, продолжает он, следовали «буквально древнему своду правил вместо того, чтобы довериться получившей наставление свыше христианской совести… и, соответственно, наступил откат к более низкой общественной нравственности, проявившейся как в стране, так и за ее пределами»10. Уступала ли нравственность пуритан, примерами которой служит резня ирландцев при Дрогеде и сходные отвратительные подвиги, той нравственности, примером которой могли бы послужить казнь епископа Фишера и Томаса Мора по приказу Генриха VIII или избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь, или пытки и костры инквизиции, причем все это совершалось под эгидой «получившей наставление свыше христианской совести»? На такое сравнение Каннигхэм не решается пойти.

Несомненно, мстительность древних иудеев, которую решили перенять пуритане, стояла на более низком нравственном уровне в сравнении с идеалами Нагорной проповеди, равно как уступала десяти заповедям, данным Моисею на горе Синай. Израэлиты как в лучшие, так и в худшие времена не могли непреложно следовать идеалам горы Синай, как и христианский мир не мог жить согласно идеалам Иисуса. Единственная проблема с христианской моралью заключается в том, что христиане в целом ее не практикуют. И если десять заповедей представляют собой свод законов, которому люди, если постараются, могут следовать, то Нагорная проповедь пока непосильна обществу.

Хотя пуритане ни в коей мере не отвергали Новый Завет, кое-какие экстремисты среди них отрицали божественную природу Иисуса, а некоторые из них даже шли за это отрицание на костер. Даже умеренные протестанты в качестве одного из требований включили в свою милленаристскую петицию королю Иакову I условие разрешить им больше не кланяться в церкви при упоминании имени Христа^11. В своих стараниях «очистить» религию от риз, таинств, коленопреклонений и тому подобного экстремисты возвращались к вере в Бога, чью божественную природу нельзя разделить, к той самой концепции, которую проповедовали в синагогах: «Слушай, Израиль, Господь твой Бог, и Бог Един», иными словами, они отрицали догмат о Троице. Истина в религии — не то, о чем здесь стоит спорить. У индепендентов, вернувшихся к иудейским истоком христианства, оказалось мало защитников и глашатаев. Изо всех английских историков симпатичны они только Карлайлу, который называл их «последним проблеском всего нашего героизма»12, сетуя, что «последний свет богоподобного уходит из сей Англии. Убежденность и правдивость уступают место пустым песнопениям и следованию формулам — древнее «царство Божие», к которому всегда стремились истинные мужи различных настроений и верований, уступает место современному царствию Без-Бога, которого люди называют Дьяволом».

Но Карлайл был исключением и, подобно пуританам, человеком скорее страстным, чем благоразумным. Более верную оценку влияния пуритан на сознание англичан дал благоразумный и мягкий либерал Мэттью Арнольд. Пуританизм, писал он в «Культуре и анархии», явился возрождением иудейского духа в ответ на эллинистический дух, пронизавший непосредственно предшествовавший ему период Ренессанса. Сам Арнольд склонялся к эллинизму, который определял как «мыслить правильно» в противовес иудаизму, который требовал «поступать правильно в рамках закона». Пуританство, по утверждению Арнольда, явилось реакцией на утрату нравственного стержня в эпоху Возрождения. В тяге пуританства во всем слушаться закона ясно проступает тенденция, «родственная той, которая составляла основу иудейской жизни». Пуританство оставило глубокий след в национальном сознании Англии. «Наш народ, — заявлял Арнольд, — пока еще обладает (и в этом значительная часть нашей силы)… немалой долей уверенности в себе, упорства и стойкости, свойственных иудеям. Эти свойства проявились в пуританстве и сыграли важную роль в формировании нашей истории на протяжении последних двух столетий».

Знаменательный поворот в истории восстановления Израиля наступил, когда, начиная с 1604 г., ссыльные пуритане стали обосновываться в Голландии, поскольку, как писал первый историк пуритан Дэниэл, они утверждали, что «лучше уехать в землю Гесем, где бы мы ее ни находили, чем мешкать в сем пленении Египетском, какое существует промеж нас».

В Голландии же на протяжении предшествующего столетия находили убежище беженцы-евреи, изгнанные из Испании и Португалии инквизицией. В Амстердаме возникла процветающая община, насчитывающая многих преуспевающих купцов, которые играли важную роль в торговле с голландскими колониями и в общеевропейской торговле с Левантом. В Голландии иммигранты-пуритане, пошедшие по стопам древних иудеев, познакомились с современными им евреями, а евреи познакомились с этой странной новой разновидностью христиан, которые выступали за свободу вероисповедания для всех, включая евреев. (До тех пор, пока они выступали в роли гонимых, пуритане верили в толерантность, но после прихода к власти разглядели ее недостатки.)

Если оставить в стороне соблюдение тех или иных ритуалов, индепенденты в вопросах доктрины мало чем отличались от иудеев, и этот факт признавали последователи и той, и другой конфессии. В среде крайних пуритан возникали секты, члены которых объявляли себя евреями по вере и обычаю согласно Левитскому закону. Отдельные особо истовые пуритане отправлялись за границу, чтобы учиться у раввинов на континенте и ознакомиться с талмудическими законом и литературой. В 1647 г. Долгий парламент[37] выделил 500 фунтов на покупку книг «весьма великой ценности, недавно привезенных из Италии и находившихся там в библиотеке одного ученого раввина»13.

В силу доктринального сближения с иудаизмом пуритане начали причислять евреев к тем, кто имел право на защиту под знаменем толерантности. Один амстердамский изгнанник Леонард Башер писал об этом в своем трактате «Религиозный мир, или Мольба о свободе совести»14, который увидел свет в 1614 г. и является самой ранней публикацией, выступающей за полную свободу вероисповедания. В более известном трактате «Кровавый догмат преследования по делу совести» (1644) Роджер Уильямс, кратко излагая во вступлении свои принципы, писал: «Такова воля и заповедь Божия со времен прихода Его сына Иисуса, чтобы большинство языческих, иудейских, турецких или антихристианских вероисповеданий было дозволено всем людям всех народов и стран… Господь требует не единообразия религии, дабы вводить и внедрять в любом гражданском государстве… Истинная гражданственность и истинное христианство могут процветать в государстве даже при опущении в нем различных и противоположных верований, будь то иудеев и язычников».

Уильямс писал с другого континента, из «бравого Нового Света» по ту сторону Атлантики. В Англии только сторонники безумных, раскольнических, фанатичных сект, которых епископ Холл называл «сапожниками, портными, шляпниками и подобным им сбродом»15, действительно верили, что такие идеи можно воплотить в жизнь. В пьянящие месяцы 1648 г., последовавшие за «Прайдовой чисткой»[38], «Совет мастеровых» принял резолюцию в пользу «терпимости ко всем религиям, не исключая турок, папистов и иудеев»16. А после идеализм вновь отступил перед политической реальностью. Призыв к свободе вероисповеданий потерялся в борьбе Кромвеля с пуританскими экстремистами. Из страха, что подстегнет этим безумных радикалов, секты, которые требовали его собственного свержения, чтобы расчистить дорогу наступлению царства святых и конца света, он не посмел в законодательном порядке вводить «бравые новые» принципы толерантности. «Я скорее позволю среди нас магометанство, чем допущу, чтобы преследовали одного из детей Божьих»17, — сказал однажды лорд-протектор, но левеллеры и «люди пятой монархии»[39] были для него чересчур радикальны.

Тем временем некоторые теоретики пуританства выработали план возвращения евреев в Англию, чтобы как можно скорее обратить их в христианство под эгидой истинной веры. Что явилось бы более поразительным доказательством благочестивой праведности пуритан для мира в целом, как не это так долго откладываемое событие? От «наших чаяний и надежд на обращение евреев к Христу» придется отказаться — такой аргумент приводил Роджер Уильямс, выступая против насильственного насаждения государственной религии. То, что за обращением евреев последует восстановление Израиля, было положением общепринятой теологии. Еще в 1621 г. появился трактат, озаглавленный «Мировая реставрация, или Призвание евреев, а с ними и всех народов и царств на земле к вере Христовой». Его автором был сэр Генри Финч, королевский адвокат в правление Иакова I, который предсказал реставрацию в ближайшем будущем земного царства евреев и упрочение иудаизма как мировой империи^18. Это был и остается первым изо всех английских проектов восстановления Израиля. Согласно одному современнику Финча, Томасу Фуллеру, власти сочли, что книга подразумевает, что «все христианские правители должны отдать свою власть и принести дань империи еврейского народа на земле»19. Учитывая, как болезненно относился Иаков I к королевским прерогативам, стоит ли удивляться, что Финч был вскоре арестован, осужден за государственную измену и освобожден только после того, как отрекся ото всех пассажей, которые можно было счесть ущемляющими или принижающими суверенитет короля.

Невозможно определить, какое влияние оказала, и оказала ли вообще, эта книга. Ее изъятие могло помешать распространению ее идей; с другой стороны, сам факт запрета и суда над автором мог возбудить к ней интерес. В следующем поколении индепенденты — то есть левое крыло пуританства, со временем пришедшее к власти при Кромвеле, — с каждым годом становились все многочисленнее, влиятельнее и разъяреннее. Чем больше крепло в них убеждение, что они являются реинкарнацией богоизбранного народа, призванного вершить волю Божью среди филистян, тем более иудейскими становились их речь и манеры. На головы английских младенцев обрушился шквал имен из Ветхого Завета. Такие имена, как Гай, Майлс, Питер и Джон, уступили место Еноху, Амосу, Обадайе, Иову, Сету и Эли, а Мэри, Мод, Маргарет и Энн проиграли битву Саре, Ребекке, Деворе (совр. Деборе) и Эсфири (совр. Эстер). Есть записи о семействе Чонси в Хертфоршире, шестерых детей в котором крестили Исааком, Икаботом, Сарой, Барнабасом (Варравой), Натаниэлем и Израэлем^20. Библию прочесывали от корки до корки, причем особое предпочтение как будто отдавалось самым малоизвестным или труднопроизносимым именам, вроде Зеррубабел или Хаббакук и даже Шадрак, Месхак и Абедего. Драматург Коули, насмехаясь над этой модой, вывел в одной своей пьесе персонажа по имени Куттер, который обращается в пуританство и заявляет: «Отныне нельзя, чтобы я звался Куттером…. Теперь мое имя Абеднего. Мне было видение, которое нашептало мне в замочную скважину: «Иди, назови себя Абеднего»21. В особо большом ходу были имена грешников или страдальцев, предположительно, как своего рода самонаказание. Девочек называли именем Тамар, которая была изнасилована собственным братом, Иаэлью, которая вбила кол от палатки в висок Сисаре, пока он спал в ее шатре, а мальчиков, к примеру, Иовом, на которого обрушилось столько страданий.

Ветхозаветная лихорадка не ограничивалась крестильной купелью. Главным интеллектуальным занятием эпохи стало изучение Библии и толкование ее отрывков, а иврит сделался одним из трех святых языков, необходимых для теологических изысканий, от которых теперь задыхались университеты. Одно постановление от 1644 г. предписывало, чтобы кандидатов на пост пастора даже в самом малом приходе экзаменовали в умении читать Священное Писание на иврите и греческом^22. Иврит вторгся даже в начальные школы. В одной пьесе того периода в сатирическом ключе предстает учительница, которая «учит вязать на халдейском и штопать на иврите»23. Милтон начал изучать иврит еще ребенком и в своем эссе «Об образовании» советует преподавать его ученикам начальных школ, «дабы Священное Писание читалось в оригинале». Бесценный источник слухов и сплетен своей эпохи, Джон Обри пишет, что Милтон, когда ослеп, держал при себе человека, который читал ему вслух при пробуждении и отходе ко сну и что «первым делом он слушал иудейскую Библию… а после он предавался размышлениям»24.

Ученый Мэттью Поул обычно вставал в три-четыре часа утра, съедал сырое яйцо и до вечера занимался, готовя свой «Synopsis Criticorum Bibliorum»[40]. Этот монолит, будучи наконец опубликован, заполнил пять томов самого большого формата в общей сложности пять тысяч страниц, напечатанных в две колонки. Пойдя по стопам переводчиков короля Иакова, следующее поколение ученых все больше углублялось в древние языки и фольклор. Как взявшие след гончие, они рыскали по страницам сирийских, халдейских и арабских текстов. Архиепископ Ашер на основе своего изучения древних авторов выработал схему вселенской хронологии. Джон Селдон проследил всех до единого языческих божеств и идолов, упоминаемых в Ветхом Завете, чтобы составить исчерпывающий труд о языческих верованиях. В 1646 г. Эдвард Ли опубликовал «Critica Sacra»[41], самый полный словарь иврита, какой выходил до того момента^25. В следующее десятилетие увидел свет огромный «Полиглот, или Многоязычная Библия», гигантское, созданное в соавторстве произведение, использующее в общем и целом девять языков, включая самаритянский, эфиопский и фарси.

Одним из составителей «Полиглота» был Эдвард Покок, капеллан фактории Левантской компании в Алеппо в 1630–1635 гг. Глубокие познания Покока принесли ему пост профессора арабистики в Оксфорде. Его первопроходческая история арабского мира «Specimen Historiae Arabum» и вышедшие в его обработке и редактуре комментарии Маймонида к Мишне[42] были первыми изданиями, отпечатанными «Типографией Оксфордского университета» с использованием особых шрифтов для арабского языка и иврита соответственно. Подобно живым фрагментам эпохи Соломона, фиговое дерево и кедр, выращенные Пококом из семян, которые он привез с собой из Сирии, все еще украшали сад Крайст-Черч-колледжа три столетия спустя после его смерти^26.

Вся эта эрудиция не оставалась личным достоянием ученых: она распространялась в обществе в форме памфлетов, трактатов, глоссариев, лекций и такого хаоса проповедей духовенства, проповедников-мирян или любого, кто ощущал в себе потребность говорить, какого не слышали ни ранее, ни впредь. Взрослые и дети наизусть знали пространные отрывки из Библии и в повседневной жизни вели себя соответственно ее предписаниям. Она была открыта для всех, она не требовала никакого посредника, который истолковывал бы ее смысл, она преображала нравственную жизнь.

Обычай распевать псалмы и повсюду носить с собой Библию солдат «круглоголовых»[43] был хорошо известен. В своей книге, посвященной армии Кромвеля, сэр Чарльз Ферт цитирует рассказ современника о «добрых проповедях и молитвах утром и вечером под крышей небес, на которые вместо колоколов созывали барабаны». Утром и вечером из шатров доносились «голоса, распевавшие псалмы, произносящие молитвы и чтениющие вслух Писания». В битве при Марстон-Муре бежавший в смятении отряд роялистов едва не бросился в объятия круглоголовым, но «поняв по распеванию псалмов, кто перед ними, снова бежали весьма яростно». Офицеры и солдаты в равной мере были так привержены проповедовать друг другу собственные доктрины, что армейские капелланы постоянно жаловались, особенно когда офицеры проповедовали, не сходя с седла, но им отвечали: «Если у них не будет дозволения проповедовать, они не буду сражаться».

Составив план битвы, Кромвель и его офицеры в буквальном смысле справлялись со Святым Писанием в поисках руководства и прецедентов. Заседание военного совета в обязательном порядке включало в себя молитву и чтение Библии. Боевым кличем было: «Господь воинств!», а победу праздновали на поле битвы пением псалмов во славу Божию. Как нам известно из его речей, сам Кромвель был большим любителем цитировать псалмы и пророков, и его речь, как писал Вальтер Скотт, «имела чудесный привкус доктрины». И действительно, Кромвель, каким его вывел Скотт в романе «Вудсток, или Кавалер», скорее всего не преувеличение. В романе он называет себя человеком, «который призван свершить великие дела в Израиле», а Стюартов — злодеями, «терзавшими Израиль пятьдесят лет»; он говорит обо «всем санхедрине[44] пресвитерианства», об Англии как «нашем британском Израиле» и «нашем английском Сионе». Он приказывает своим солдатам шагать молча, «как шагал Гидеон, когда пошел войной на мидианитов». Он возмущенно обрушивается на семью главного героя, которая укрывала и защищала Карла, как на «помогших Сисаре в его бегстве, когда Израиль навеки мог быть избавлен от его бед». Солдаты зовут его «английским сыном Ессея», его постоянно сравнивают с Давидом в вере, силе и мудрости. Сходным образом солдаты называют роялистов «сынами Ваала», на битву спешат с криком «Гибель тебе, Вавилон!», а экстремистов на своей собственной стороне называют «инакомыслящими раввинами».

Живая картина той эпохи в «Вудстоке» не является свидетельством современников, но звучит на удивление правдиво. Доскональное изучение имен и историй персонажей Ветхого Завета заставило пуритан ознакомиться с историей и традициями еврейского народа, сосредоточенными на извечной надежде: «В будущем году в Иерусалиме». В то время среди самих евреев преобладало ощущение, что этот «год» близится. Повсеместно считалось, что в Англии и других протестантских странах год 1666 станет решающим в судьбе евреев — либо через их обращение, либо через восстановление их мирского царства, что, в свою очередь, станет предвестником падения папы римского.

Это лихорадочное возбуждение передалось евреям, и как раз оно объясняет, почему они оказались так восприимчивы к призывам лжемессии Саббатая Зеви, который действительно избрал 1666 г., чтобы поднять своих невежественных собратьев на трагичный поход на Восток. Пятнадцатью годами ранее, в 1650 г. европейские евреи собрались на большой совет в Венгрии, чтобы обсудить ожидаемое пришествие мессии. На совете присутствовал также англичанин, некий Сэмуэль Бретт, который написал отчет о происходящем, поскольку предположил, что сам факт такого совета предвещает обращение евреев. Даже папа римский, подхваченный всеобщей лихорадкой, послал шесть католических священников, чтобы «наставлять» совет в дискуссии о том, пришел ли уже мессия из пророчества или только еще придет. Священникам было позволено изложить свою доктрину, сообщает Бретт, но собравшиеся в конечном итоге не пожелали внять их доводам. Не смогли евреи и прийти к согласию по вопросу о мессии, и на восьмой день совет разошелся, договорившись встретиться снова три года спустя. В своем отчете для английского читателя мистер Бретт упирал главным образом на то, что Рим есть «величайший враг обращению евреев», поскольку католичество — идолопоклонническая церковь с женскими божествами и истуканами, а протестантам, возможно, обратить евреев все-таки удастся^27.

Картрайты в Амстердаме уже определили, каким будет первый практический шаг к этой цели. Их «Прошение евреев об отмене акта Парламента об их изгнании из Англии» было подано лорду Ферфаксу и военному совету в январе 1649 г. Оно потерялось среди смятения и хаоса душевных мук из-за казни короля, которая состоялась в том же месяце. Но уже через несколько лет обстановка в Англии изменилась, и делу Картрайтов способствовали теперь новые факторы. Теперь на сцену в первый раз вышел еврей, и его оказавшиеся такими своевременными старания вкупе с определенными обстоятельствами способствовали открытию Англии для еврейских поселенцев.

Манассе бен Израиль, ученый раввин из Амстердама, возможно, страдавший в какой-то степени комплексом мессии или по меньшей мере исполненный уверенности в том, что он призван ускорить пришествие мессии, опубликовал в 1650 г. удивительную книгу, озаглавленную «Spes Israeli» — в английском издании называвшуюся «Надежда Израиля». Манассе заявлял, что необходимо распространение еврейской диаспоры на Англию, прежде чем начнется собирание изгнанников. Как он впоследствии объяснял в более позднем письме, это было предсказано во Второзаконии (28:64): «И рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли, и будешь там служить иным богам, которых не знал ни ты, ни отцы твои, дереву и камням», и добавлял: «Я мыслил, что под «краем земли» может пониматься сей остров», то есть Англия.

Мессианские ожидания Манассе разжег рассказ одного еврейского путешественника по имени Антонио де Монтезинос, которого он повстречал в 1644 г. и который рассказал ему историю про индейские племена в Западной Индии, которые отправляли ритуалы иудаизма, читали Шему[45] и хотя были «чуточку обожжены солнцем», без сомнения, являлись иудеями. Эти индейцы, как убедил своего слушателя Монтезинос, были не кем иным, как коленом Рувима, одним из десяти утерянных колен Израилевых. Некоторое время испанские миссионеры в Южной Америке выступали с теорией, дескать, американские индейцы действительно десять потерянных колен Израилевых, которые каким-то образом двигались на восток через Азию и Китай, а уже оттуда попали в Америку. (Антропологи наших дней выступают в пользу гипотезы, согласно которой американские индейцы — это на самом деле монголы, которые некогда пересекли Берингов пролив.) Монтезинос, который скорее всего знал о подобных домыслах, взялся, подобно персонажу «Микадо»[46], снабдить «подтверждающими подробностями и артистической достоверностью в остальном голое и неубедительное повествование». Имена, названия мест, даты и подробности местного колорита украшают его истории — об одном индейском проводнике, который втайне открылся ему и оказался собратом-израильтянином, о недельном путешествии через джунгли, реки и горы на собрание бородатых индейцев, говорящих на иврите. По просьбе амстердамской синагоги Монтезинос даже подписал аффидавит, присягая в истинности своего отчета очевидца.

Эта сказка, вскоре получившая распространение среди амстердамских пуритан, привела в особое возбуждение членов секты милленаристов, которые в полной уверенности ожидали наступления Царства святых. Согласно их толкованию библейского пророчества, возвращение из изгнания должно включать и десять потерянных колен Израилевых, отколовшихся в X в. до н. э. Только когда они воссоединятся с сынами Иуды, как они были едины при Давиде и Соломоне, на земле сможет появиться мессия, сын Давида.

Манассе ухватился за чудесное «открытие» Монтезиноса как за доказательство того, что рассеивание действительно свершилось «средь всех народов», что в свою очередь служило сигналом к тому, что близится воссоединение двенадцати колен под эгидой мессии. Разве не написано в Книге пророка Даниила: «Концу времени и времен и полувремени, и по совершенном низложении силы народа святого, все это совершится»? Такова была тема «Spes Israeli», когда Манассе изначально писал его по-испански. Но оставалась еще часть земли, куда евреям путь был закрыт. Идея использовать этот тезис, чтобы добиться возвращения евреев в Англию, родилась из бесед Манассе с его друзьями-пуританами. Он переписал свою книгу на латыни, присовокупив посвящение «Парламенту, Верховному суду Англии и достопочтенному Государственному совету». В нем он просил их «милости и доброй воли», дабы «все то, что Господу было угодно, предсказать устами пророков, обрело свое свершение… дабы Израиль наконец вернулся в свою собственную страну и на земле вновь воцарился мир, обещанный под властью мессии».

Подстегиваемые надеждами на приближающийся конец света, английские последователи Манассе перевели книгу на английский и напечатали в Англии, где быстро было распродано два издания. Книга появилась в удачный момент. Кромвель вел войну с Португалией, первую в долгой череде торговых войн с континентальными державами, которые Содружество предпринимало для восстановления господства Англии на море и разорванных связей с колониями. Из-за затянувшихся тягот гражданской войны Англия начала серьезно проигрывать своим конкурентам в борьбе за международные рынки. Английские коммерсанты, бывшие практически исключительно пуританами, особенно завидовали голландцам, которые ухватились за возможность прибрать к рукам торговлю с Левантом и Дальним Востоком и потеснить англичан в их сделках с европейскими колониями в Америке. Успеху голландцев способствовали амстердамские купцы, судовладельцы и брокеры еврейского происхождения, которые расширяли дело за счет своих связей в Испании и Леванте. Их ценность не ускользнула от Кромвеля, особенно потому, что в Англии уже жили несколько семей маранов, которые были ему полезны.

Мараны, или криптоиудиеи, были беженцами от инквизиции, которые поселились в других странах, где открыто жили как испанские подданные, практикующие католичество в часовнях посольств, а дома втайне исповедовали иудаизм. Следы таких семей в Лондоне и Лиссабоне можно проследить вплоть до периода, непосредственно последовавшего за изгнанием евреев из Испании в 1492 г. Во времена Кромвеля несколько преуспевающих маранов вели дела в Сити, самыми влиятельными среди них были Симон де Кацерес и Антонио де Карвахал. Последний поставлял зерно для армий Кромвеля в годы гражданской войны и контролировал большую часть золота, ввозимого из испанских владений. В период войны Англии с Португалией его корабли было подчеркнуто исключены из реестров имущества, подлежащего конфискации на военные нужды, более того государственный совет даровал им особые льготы, позволив и впредь вести торговлю за границей. Кромвель, не меньше Карла I терзаемый «корабельной податью»[47], нуждался в капитале, который рассчитывал получить от евреев. Также он полагал, что они будут полезны как «сборщики информации», чьи простирающиеся на всю Европу связи могли бы принести ему сведения о торговой политике стран-соперниц и роялистских заговорах за границей^28.

Официальные контакты с Манассе были установлены в 1650 г., вскоре после выхода его книги. В Голландию отправилась делегация во главе с Оливером Сент-Джоном, целью которой было провести переговоры о союзе с голландцами и которая также была уполномочена заключить договор с самим Манассе. Сент-Джон имел несколько бесед с раввином, результатом которых стало обращением Манассе с официальной петицией к Государственному совету по вопросу разрешения евреям вернуться в Англию.

Теперь события стали набирать ход. Гордые и преуспевающие голландцы отвергли предложение союза с самонадеянной английской республикой. Вследствие этого Содружество из принципа, дескать, «если нельзя с ними объединиться, надо их поколотить», немедленно приняло Навигационный акт, постановлявший, что иностранные товары могут ввозиться в Англию и ее колонии только на британских судах. Это нанесло чувствительный урон голландцам, и уже через год разразилась война. Предвидя это, на следующий же день после принятия акта Кромвель послал Манассе бен Израилю документ, разрешающий ему прибыть в Англию и лично подать свое прошение. Как указывал Сесил Рот, такое совпадение нельзя оставлять без внимания. Кромвель хотел, чтобы еврейские купцы Амстердама перебрались в Лондон, — такая мера сыграла бы на руку Англии в торговом соперничестве с Голландией^29.

Однако Манассе не успел отплыть до начала войны, а пока она длилась, ничего по его петиции не предпринималось. Если бы какие-то шаги были сделаны в то время, они могли бы дать поразительные плоды, поскольку в 1653 г. с созывом Бербонского парламента был достигнут, по словам Карлайла, «удивительнейший пик иудаизма в современном мире». Небольшая группа суровых, страстных людей, лично подобранных Кромвелем, собрались 4 июля 1653 г. с твердым намерением так перекроить британскую конституцию, чтобы Моисеев закон и изначальные принципы Иисуса действительно стали часть реальной политики, и тогда на бирже, в судах и на рынках англичанин по доброй воле возлюбил бы ближнего как самого себя. Это была, как писал в своей биографии Кромвеля лорд Морли, попытка «сформировать гражданское общество, основанное на буквальном понимании Священного Писания… высшее достижение библейской политики того времени».

Общий настрой заразил самого Кромвеля, и в своей вступительной речи в Малом парламенте он как будто увлекся картиной того, как подобно пророку Илии приводит народа назад к Господу. «Воистину вы призваны Богом, как призван был Иуда, править с ним и ради Него, — сказал он членам парламента, которых заворожило ощущение великой миссии и историчности момента. — Вы — на самом острие завета и пророчества, — продолжал он и процитировал 68-й псалом: — «Ибо сказано в пророчестве, что выведет Он народ Свой из глубин морских, как некогда провел Израиль через море». И тем самым может статься, что Господь приведет евреев домой «с островов морских» и ответит на их упования «как из глубин морских»30. Кромвель самозабвенно цитировал псалмы и пророков во всех до единой фразах речи и заверял слушателей, что обещанный Божьему народу в 68-м псалме триумф реализуется в Британском Содружестве, жители которого теперь есть Божий народ на земле.

Находись Манассе бен Израиль в тот момент в Англии и имей он возможность представить свою петицию этому собранию, кто знает, что могли бы свершить столь воодушевленные люди. Но за каких-то полгода им пришел конец. Их серьезный, лишенный надежды труд перенести Священное Писание в реальную жизнь был осужден как попытка «оевреивания» английского закона, а поскольку эти старания шли вразрез с правами на собственность, то их ждало неминуемое поражение. Сам Кромвель, стоя на том самом месте, где называл их «острием пророчества», недолго думая, разогнал их. В историю они вошли как предмет насмешек под кличкой от имени одного них — Богославящего Бербона.

Хотя пик библейской лихорадки пуритан миновал, проблема возвращения евреев не отпала. Война с голландцами завершилась, но надвигалась война с Испанией, также вызванная конкуренцией в торговле. Кромвелю все еще надо было принять решение относительно евреев, чьи купеческие и деловые связи с Испанией и Португалией оставались тесными. В 1654 г. Манассе послал своего шурина Давида Дормидо и его сына представить петицию Государственному совету. Из-за оппозиции в среде самих евреев, которые цеплялись за ортодоксию и сурово не одобряли любые попытки ускорить пришествие мессии, он счел необходимым на некоторое время залечь на дно. Но когда, невзирая на просьбу Кромвеля о «скорейшем рассмотрении» ко «всеобщему удовлетворению», Государственный совет отверг петицию Домидо, Манассе решил, по настоянию Кромвеля, приехать сам. В сопровождении еще четырех раввинов он прибыл с новыми аргументами в пользу своего проекта, заранее сформулированными в «Смиренном обращении к лорду-протектору». Там он подкреплял своим авторитетом раввина довод о том, что евреи рассеяны по всему миру «за исключением лишь сего значительного и могущественного острова» и «что до того, как придет мессия и восстановит наш народ, сначала мы должны и тут тоже поселиться».

Затем он перешел к «прибыли, как самому могущественному мотиву», и указал, как полезны были бы евреи в качестве каналов влияния в торговле с Голландией, Испанией и Португалией. Он говорил о том, с какой приязнью относятся к Британскому Содружеству евреи, поскольку терпимости в нем больше, чем в любом другом государстве. Ставшие уже привычными обвинения он отмел замечанием, дескать, и христиан тоже обвиняли в отправлении кровавых ритуалов, как это было при римских императорах, и указал на ту неудобную истину, что «люди весьма склонны к ненависти и презирают того, кому повезло меньше их». Наконец, он особо просил о защите правительства, о «свободных и публичных» синагоге и кладбище, о свободе торговли и гражданской юрисдикции евреев над собственной общиной с конечной апелляцией к английским судам и отмене тех законов, которые этого не позволили бы^31.

Публикация «Смиренного обращения» спровоцировала поток диспутов и дискуссий, в которых памфлеты противников громогласно перекрикивали памфлеты сторонников. Возродились все старые обвинения, и к ним добавились новые, включая обвинение в том, что сам Кромвель был евреем и что евреи собираются купить собор Святого Павла и Бодлеянскую библиотеку. Дескать, они презренный народ, который даже Господу приходилось постоянно карать за греховность; дескать, их изгнание было Божьей карой за убийство Христа (и пуритане понесут то же наказание за убийство короля Карла); дескать, если допустить их в Англию, они станут поносить христианскую веру и подтолкнут людей отвратиться от христианских устоев и обычаев, станут подделывать монету, создадут безработицу, погубят английских купцов и уничтожат внешнюю торговлю. Их сторонники, с другой стороны, утверждали, что евреи «самый благородный народ на свете, богоизбранный народ», что в ответе за распятие Христа не евреи как народ, а только первосвященники; что их возвращение в Англию «благословит» страну; что гражданская война явилась Божьей карой за изгнание Его народа и что их возвращение умилостивит Его гнев и принесет мир; и что евреи-купцы понизят цены и увеличат торговлю и процветание, поскольку хорошо известно, что «те страны, что торгуют с евреями, более других процветают и прирастают богатством и могуществом». Однако главным образом сторонники строили свою защиту на самом слабом своем аргументе: доводе в пользу того, что только посредством возвращения евреев в Англию можно добиться обращения их в христианство. Оппоненты во главе с ожесточенным гениальным Уильямом Принном, чье «Краткое правовое возражение» суммировало остальное памфлеты, насмехались над мыслью, что евреи когда-либо будут обращены, и тут были совершенно правы^32. Сам тезис о возможности обратить евреев, который с такой силой возродится в XIX столетии, был совершенно нереалистичным. И тем не менее, по иронии судьбы, это был один из самых сильных мотивов, побуждавших Англию способствовать восстановлению Израиля.

Так или иначе, 10 декабря 1655 г. в Уайтхолле Кромвель созвал особую комиссию, куда вошли судьи, представители духовенства и купцы, чтобы обсудить петицию Манассе^33. В последовавшие за тем две недели дебатов делегаты, которые приблизительно разделились поровну на сторонников и противников, зашли в тупик. Но по меньшей мере в одном было принято ясное решение. Кромвель изложил повестку дня: «Законно ли будет принять евреев?» и «Если законно, то какие условия необходимы, чтобы их принять?» На первый вопрос судья Глин и Стил ответили, что нет никаких юридических препон тому, чтобы принять евреев, — и это был значительный успех. Но в том, что касалось условий, при которых евреи могли бы поселиться в Англии, возник, как журил собравшихся Кромвель, «вавилон разногласий». Представители духовенства, большинство из которых ратовали за то, чтобы принять евреев, приводили доводы, дескать, «добрые люди Англии больше верят в обещание призвать евреев и серьезнее молятся за них, чем за любой другой народ» и потому примут их, дабы привести к этому «призванию» или обращению. Более того, Англии следует искупить жестокое обращение в прошлом с евреями, которых действительно пригласил в страну Вильгельм Завоеватель, тем более что «мы дети одного отца Авраама: они — естественным образом во плоти, мы — верующие — в духе».

Купцы были решительно против. Слухи о зловещих последствиях допуска евреев в страну распространяли голландские и испанские агенты, которые понимали, что возвращение евреев в Англию подкрепит Навигационный акт, и агентами роялистов, которые надеялись сорвать этот проект, поскольку «протектор твердо на него решился». Поддавшись этим слухам, купцы предсказывали страшнейшие беды, утверждая, что еврейская торговля обогатит иностранцев и ввергнет в нищету Англию. Что до обращения в христианство, говорили они, люди ныне так склонны увлекаться странными новшествами, что скорее евреи найдут новообращенных, чем наоборот. В конечном итоге единственным, к чему смогла прийти комиссия, стала резолюция, разрешающая возвращение, но при таких жестоких торговых и финансовых ограничениях, что оно становилось бесполезным для Кромвеля.

Дверь была распахнута, и в нее ворвался лорд-протектор, в очередной раз раздосадованный неспособностью слабых людишек перейти к сути, начать действовать, понять, что ему надо, и это ему дать. Разве не долг каждого христианина, поносил он членов комиссии, принять евреев в Англии, единственной стране, где религия преподается во всей ее первозданной чистоте, и «не отторгать их от света и не оставлять их среди лженаставников, папистов и идолопоклонников?». Этот аргумент заставил замолчать оппонентов среди духовенства. Затем он полил презрением людей из Сити. «Неужто вы действительно страшитесь, что эти презренные и презираемые люди сумеют одержать верх в торговле над купцами Англии, самыми благородными и почитаемыми купцами во всем мире?» «Так он говорил и говорил, — замечает один очевидец, — пока и их не заставил замолкнуть тоже… Я в жизни не слышал, чтобы человек так складно говорил»34.

Но с Кромвеля было довольно, и он распустил пристыженную комиссию, как распустил Долгий парламент и его «охвостье», Малый парламент, когда те не смогли послужить его целям. На деле он частично получил желаемое благодаря решению судей и, пожалуй, не слишком стремился оказывать дальнейшее давение из страха разжечь новую волну агитации. Изучающие этот эпизод ученые едины во мнении, что Кромвель, по всей видимости, решил добиться своего более или менее неофициальным путем и осуществить возвращение, по выражению одного его современника, «по молчаливому согласию»35. Собственно говоря, так современники и восприняли происходящее. «Теперь евреи допущены», — записал 14 декабря 1655 г. в своем дневнике Джон Ивлин, вероятно, имея в виду признание судей, что юридических препон возвращению не существует.

Все были только рады забыть о больном вопросе, не имевшем простого и ясного решения, — за одним-единственным исключением. Для Манассе бен Израиля, который вложил в этот план всю свою страстность, ученость и умение убеждать, равно как и всю древнюю тоску своего народа в сочетании с новыми тревогами из-за недавних гонений в Польше, компромисс был бесполезен. Он вернулся в Голландию — постаревший, без гроша за душой, почти сломленный, и чуть меньше чем через год, в возрасте пятидесяти трех лет умер, возможно, от извечного неуловимого недуга — разбитого сердца.

Непосредственные плоды «молчаливого согласия» Кромвеля лежат за рамками этой книги. Из-за неопределенности результата в тот период масштабной иммиграции не произошло, но в 1656 г., когда Англия вступила в войну с Испанией, мараны смогли сбросить свою «испанскую маскировку» и, невзирая на возобновившуюся агитацию оппонентов, получить ограниченные права как жители Англии и официальное разрешение создать открытую синагогу. В том же году, когда его дядя умер от отчаяния, племянник Манассе был принят на Королевскую биржу брокером. По сути, компромисс Кромвеля, это типично английское решение, нелогичное, но действенное, оказался на руку евреям, когда Содружество уступило место Реставрации. Поскольку не было никаких письменных подтверждений существованию юридического акта, который Карл II мог бы отменить, новый король благоразумно пустил все на самотек, игнорировал петиции за новое изгнание евреев и, поскольку многие монархистски настроенные еврейские семьи помогали Стюартам в изгнании, отказывался даже думать об ограничении их прав — коротко говоря, как Кромвель, попустительствовал при условии, что это ему удобно^36.

Постепенно, на протяжении двух столетий сефардская община разрасталась, и мало-помалу, хотя всегда наперекор новым Приннам и «Возражениям», отвоевывалась гражданская эмансипация.

Тот первый интерес пуританской Англии к восстановлению Израиля был, несомненно, религиозного характера, родился из изучения Ветхого Завета, который правил умами и который исповедовали власти предержащие в середине XVII столетия. Но религии было недостаточно. Ни чувства призрачного сродства пуритан с сынами Израиля, ни идеалы толерантности, ни мистические надежды приблизить царствие Христово не дали бы никаких результатов, не вмешайся политическая и экономическая необходимость. Интерес Кромвеля к предложению Манассе был продиктован тем же фактором, которым диктовался интерес Ллойд-Джорджа к предложению Хаима Вейцманна десять поколений спустя: а именно, тем, какую помощь способны оказать каждому из них евреи в военное время. И начиная с эпохи Кромвеля, всякий раз, когда Британии проявляла внимание к Палестине, она руководствовалась двумя мотивами: одним из них была выгода, будь то коммерческая, военная или империалистическая, другим — религиозные чувства, подпитываемые Библией. Когда обстоятельства складывались так, что эти два мотива отсутствовали, как это было на протяжении XVIII в., когда религиозный климат заметно охладел, Англия забывала про Палестину.

Глава VIII

Закат библии: Правление Мирского Мудреца

Когда могущество пуритан сошло на нет, их глубокомысленность и смертельная серьезность вышли из моды, хотя и не исчезли из Англии совсем. Преобладающий тон Реставрации и XVIII столетию задали кудрявый черный парик, хладнокровный острым ум и небрежное пожатие плечами Карла II. После почти полувека религиозных страстей Англия со вздохом облегчения решила быть веселой, добродушной — какой угодно, только не серьезной.

Но подводные течения пуританства и впредь сохранялись в среде диссентеров[48]. Изгнанные из недавно вернувшей себе власть англиканской церкви и из университетов, уволенные с государственных постов, гонимые в обществе, лишенные до 1689 г. гражданских прав, они не давали угаснуть окончательно традиции, которая вновь дала о себе знать в XIX веке. В промежуточный период, называемый в целом XVIII столетием, диссентеры существовали в тени, а место под солнцем заняла аристократия. Это был, по словам Тревельяна, «век аристократии и свободы, главенства закона и отсутствия реформ»1, век «классицизма», упорядоченный, благовоспитанный, рациональный и настолько неиудейский, насколько возможно.

Чтобы разглядеть XVIII век как единое целое, надо избавить его от хронологических рамок и позволить ему перерасти в сложный период с приблизительно 1660-х до 1780-х гг., иными словами, начиная с Реставрации и до десятилетия, когда победила Американская революция, началась Великая французская революция, и полным ходом развернулась индустриальная революция с ткацким станком Картрайта и паровой машиной Уатта. Это был век разума и свободы мысли. Открывая естественные законы природы, наука начала бросать вызов Библии. Как обнаружил Исаак Ньютон, не Бог, а земное притяжение уронило ему на голову яблоко. Ужасающая логика Джона Локка открывала новые царства неопределенности. Под воздействием этих новых идей непререкаемый авторитет Писания таял, как масло на солнце. Чувство защищенности, даваемое верой, уступило место незащищенности знания. Деизм постарался заменить Библию «Богоявлением». С юношеской верой в способность человеческого разума преодолеть религиозные распри, деисты предлагали Бога, в которого могут поверить рационалисты, Бога, чье существование доказано чудесами природы и которому нет нужды в пророчествах или прочих сверхъестественных откровениях, чтобы явить себя человечеству.

Маятник качнулся вспять, и на смену «ужасному благочестивому пуританству» вновь вернулись эллинистические настроения. Они вымели паутину из умов, расчистив простор не только для ясности мысли, но и для опасливой тоски по высшему авторитету. Вернулась и «нравственная развращенность», какую Арнольд отмечал в Ренессансе. С воцарением распущенной и едкой комедии Реставрации, правительство Англии оказалось в руках беспринципной клики аристократов. Плодами противоположной тенденции стали Славная революция, раз и навсегда свергнувшая Стюартов и принесшая Билль о правах (1689 г.), но и эта тенденция понемногу сошла на нет, сменившись моралью расчета при Георгах из Ганноверской династии. Их эпоха запомнилась крахом «Компании Южных морей» и «гнилыми местечками»[49], огромными состояниями, сделанными на работорговле, и министрами, настолько занятыми борьбой за власть при полубезумном короле, что практически не замечали, как Америка откалывается от империи. Хотя либеральные критики называют его августовским или неоклассическим веком, это был также век пропитанных джинном распутников и потаскух с сатирических гравюр Хогарта. В мире йеху, говорил Джонатан Свифт, единственный гневный голос того времени, «порядочность и миловидность превратились в условности».

Официальной стала «Высокая церковь», учтивая и готовая довольствоваться малым — предоставлять преференции младшим сыновьям аристократов и их заслуживающей поощрения родне. Индепендентство кануло в лету, а с ним и независимость духовенства. Однако порядок и легальность государственной церкви, сколь бы ни была она лишена религиозного рвения, были предпочтительнее анархии автономных конгрегаций, сколь бы искренними и благочестивыми они ни были. Какие шансы были у Библии в церкви, воплощенной в аморальном пасторе Коллинзе Джейн Остин? Люди Библии, как Нового, так и Ветхого Завета, были, подобно пуританам, экстремистами. Среди них не найти ни одного удовлетворенного или самодовольного человека, но в Англии XVIII в. Божий гнев пророков не мог проникнуть в то, что Гиббон назвал «жирной дремой церкви»2.

Однако за изысканно-манерным фасадом XVIII в. по-прежнему сохранялось мощное стремление к нравственной добродетели. Методистское движение и распевание гимнов братьев Уэсли были в той же мере порождением своего времени, хотя и в другой области, что и иронико-комическая поэма «Похищение локона» Александра Поупа или «Письма к сыну» лорда Честерфилда. И как вообще можно пытаться дать общее определение периоду, начало и конец которого знаменовали два замечательных, но столь разных произведения — «Путешествие паломника» Джона Буньяна и «Упадок и разрушение Римской империи» Гиббона»? Гиббон воплощает скептика, ученого и антихристианина, Буньян — пылкого и ревностного верующего и глашатая добродетели. Один — знание, второй — вера или, говоря словами Мэттью Арнольда, один — эллинист, другой — иудаист. «Путешествие паломника» — вероятно, вторая после Библии из самых читаемых книг, написанных на английском языке. По сути, она и была второй Библией — в крестьянских домах, если не в богатых поместьях. Образованные классы ее игнорировали, но в конечном итоге, говоря словами Маколея, она оказалась «единственной книгой, относительно которой образованное меньшинство согласилось в конечном итоге с простонародьем»3. Удивительно думать, что эта эпитома благочестия увидела свет в то же десятилетие, что и пьесы Уичерли «Деревенская жена» и «Прямодушный» — эпитомы распутства. Хотя Буньян принадлежал к предыдущему, пуританскому поколению, его книга принадлежит поколениям последующим, которые ее любили и жили с ней. Он был и наследником пуритан, и предтечей методистов — связующим звеном, которое перенесло пуританство в евангелическое возрождение XIX в.

Но пока простые люди жадно читали про путешествие души к небесным вратам, страной и эпохой заправлял мистер Мирской Мудрец. Его не заботил Мессия, чье обещанное пришествие так разжигало пыл пуритан. Вполне естественно, что его не заботили ни восстановление Израиля, ни сами евреи. По сути, единственным, что заставило тогдашних англичан вообще обратить внимание на евреев, стали Акт о натурализации 1753 г. и вызванный им антагонизм. Прозванный «Еврейским биллем», этот акт предлагал «позволить евреям представлять в парламент прошения о натурализации без причащения к святым таинствам». Один оппонент Акта предостерегал, что, позволяя евреям становится землевладельцами, законодатели обращают в ложь пророчество Нового Завета, которое, согласно христианским комментаторам, подразумевало, что евреи должны оставаться скитальцами, пока не признают Христа мессией. Другой оратор добавлял: «Если евреи войдут во владения большой долей земли в королевстве, как мы можем быть уверены, что христианство и впредь будет оставаться уважаемой религией?» Однако Акт был принят палатой общин и, после одобрения епископами, палатой лордов. Акт был встречен такой бурей протестов памфлетистов и воплями толпы, что в следующем году был отменен и снова вступил в силу только после Акта об эмансипации 1858 г., почти сто лет спустя.

Первоначальное принятие Акта, невзирая на его последующую отмену, отражает дух просвещения XVIII в., настрой «живи и давай жить другим». В то же время именно рационализм XVIII в. срабатывал против довода о воплощении пророчества, предполагавшего восстановление Израиля. Рационализм не принимал пророчеств в качестве аргументов. Теологи-рационалисты — Гоббс, Хьюм и иже с ними, разбирая одну за другой основы христианской догмы, пришли к выводу, что аллегорические интерпретации, представляющие Иисуса воплощением иудейских пророчеств о мессии, «иррациональны» и что изощренные попытки увидеть в каждой строчке Ветхого Завета аллегорию тех или иных событий в будущей истории христианской церкви должны растаять в свете разума. В «Дискурсе о свободе мысли» Антони Коллинз посмел объявить, что Книга пророка Даниила не автобиографична, а была написана во времена Маккавеев, а такая интерпретация проливает совсем иной свет на содержащиеся в ней пророчества. Прочие опасные мыслители начали подозревать, что Моисей не сочинил лично все Пятикнижие, и чем больше они изучали и размышляли, тем больше вынуждены были прийти к выводу, что надежда христианства на второе пришествие в том смысле, в каком она основана на иудейских пророчествах, тщетна.

Пока бал правили рационалисты, трудно было пробудить какой-либо интерес к возвращению евреев в Сион. Тем не менее изучение рационалистами исторической составляющей Библии породило новый интерес к Палестине как стране, где Библия возникла. Теперь ее руинами заинтересовались с точки зрения археологии — не как священными реликвиями, а скорее как окнами, позволяющими заглянуть в прошлое. Одним из самых первых трудов по исследованию библейских земель стала «Желанная, но недостижимая Палестина» доктора Фуллера. Хотя это произведение увидело свет в 1650 г., оно не имело никакого отношения к пуританизму, более того, по своему темпераменту и интересам сам доктор Фуллер тяготел к роялистам. Ни один пуританин не смог бы описывать библейскую прародину с такой отстраненностью. Замечательный юмор и остроумие прорываются в строках даже самых серьезных его трудов, а стремление быть справедливым (что даже в самые жаркие дни гражданской войны уберегло его от ссор с обеими сторонами) выделяло Фуллера на фоне его времени. Составляя описательный труд о Палестине, он руководствовался желанием внести свой вклад в истинное понимание Библии, пусть даже, по его собственному утверждению, «сии телесные (чтобы не сказать плотские) штудии земного Ханаана начинают выходить из моды среди наиболее образованных христиан». Он дотошно описывает животный и растительный мир, полезные ископаемые и географическое положение, по ходу развеивая расхожие мифы и недоразумения. Он утверждает, что, по сути, земля не является пустыней, невзирая на то, что это слово часто упоминается в Писании. «И верно, слово «пустыня» звучит отвратительно для английского слуха: оно пугает наше воображение видениями места, полного унылых духов, диких зверей и горестного запустения, тогда как на иврите оно предлагает не более чем лесистую местность вдали от человеческих поселений; большинство таких «пустынь» по протяженности не превосходит наши обширные парки в Англии и более привлекает радостями уединения, нежели пугает печалью одиночества».

Он пытается прояснить выражение «локоть» как меру длины и прочие термины иудейской системы мер и весов. Он излагает древние законы и обычаи, особенности ведения хозяйства, методы земледелия, описывает пищу и одежду. В труде много карт, усеянных шатрами, храмами, местами битв и городами с башнями; приводятся планы зданий, как, например, храма Соломона со всей его мебелью, принадлежностями и сокровищами; имеются вкладки с изображениями одежды и украшений с целью показать, какие именно вещи носили представили каждого из классов общества — например, незамужняя дева, жена, вдова или блудница. Книга Фуллера была научной по целям, если не по результату. Завершает он главой, где развеивает надежду евреев на восстановление Израиля, утверждая, что возвращение из вавилонского плена воплотило все пророчества и если остается еще какое-то обещание, то оно должно принять форму обращения евреев в христианство, однако без «возвращения им в мире сем» их старой страны. Последнее, по его утверждению, должно остаться сладким сном. Что до обращения в христианство, он не уверен, действительно ли Бог так предначертал или нет, но поскольку не было явлено ничего в доказательство противного, лучше будет предлагать, что Он так предначертал, а в таком случае, с уверенностью говорил Фуллер, как только Господь того пожелает, «в мгновение ока их глаза откроются и они прозреют» невзирая на все препоны. Правда, с честностью, от которой он никогда не мог отказаться, Фуллер признает, что такое обращение маловероятно до тех пор, пока христиане не допускают евреев в общество: «Обращению должно предшествовать общение».

Другой популярной книгой был сборник «Два путешествия в Иерусалим», опубликованный в 1704 г. Натаниэлом Кроучем, издателем серии дешевых книг по истории, которые доктор Джонсон назвал «весьма подходящими, чтобы привлечь захолустного читателя». В дополнение к путевым заметкам книга содержала «Достопамятные заметки о древнем и современном состоянии еврейского народа», рассказ Сэмуэля Бретта о Еврейском совете в Венгрии, историю «Чудесного заблуждения евреев» Саббатея Цви[50] и доклад о дебатах комиссии по рассмотрению петиции Манассе бен Израиля в 1655 г. Одни путевые заметки касались уже упоминавшихся выше (в главе VI) «странных и истинных» приключений Генри Тимберлейка, вторые представляли собой репринт истории путешествия четырнадцати англичан в 1669 г., впервые увидевший свет в 1683 г. У сборника в целом, по всей очевидности, имелась постоянная аудитория, поскольку он многократно переиздавался, в том числе и в переводе на валлийский, на протяжении ста лет; последнее издание увидело свет в 1796 г.

Кроуч, лично написавший «Достопамятные заметки» под именем Роберта Бертона, взялся разрешить проблему, которая ставила в тупик многие поколения авторов о Палестине: как такая голая страна вообще могла прокормить процветающее население эпохи Библии, Рима и Византии. В наше время, когда Белая книга ограничивает иммиграцию евреев под тем предлогом, что земля в состоянии прокормить новых жителей, та же проблема под впечатляющим названием «экономическая емкость», не раз становилась причиной бесконечных дебатов в парламенте. Но Бертон (или Кроуч), который писал за два столетия до того, как появилась необходимость беспокоиться о том, как задобрить арабов, или из-за «политичного верхнего лимита», подошел к вопросу с точки зрения прагматизма своей эпохи. Предположив, что в результате тщательного возделывания земли, какое практиковали «древние», удастся восстановить почву, он рассчитал, что акр плодородной земли в состоянии прокормить четырех человек в год из расчета рациона два фунта и четыре унции хлеба в день, «но поскольку израэлиты были хорошими едоками, давайте удвоим им пропитание, то есть пусть будет четыре фунта двенадцать унций в день», или два человека на акр. Территорию древнего Иудейского царства он оценивает в 3 365 000 акров и, исключив из нее половину как непригодную для сельского хозяйства, приходит к выводу, что в целом она все-таки способна прокормить приблизительно одного человека на акр. Любопытно, что цифра в три с половиной миллиона не слишком отличается от той, к которой стремится нынешнее правительство Израиля[51], хотя ее и поднимают на смех как невозможную и фантастическую эксперты Белой книги.

Общее представление о Палестине как о бесплодной земле, продолжал Бертон, связано с тем фактом, что путники обычно видели только местность между Яффой и Иерусалимом, которая никогда не славилась плодородием, и «от небрежения варваров-неверных… которые своими постоянными войнами и разрушениями совсем ее разорили, она пришла в запустение «как забытое Богом место». Однако в библейские времена в ней текли реки молока и меда, благодаря заботе израэлитов, которые возделывали ее уступами, удобряли и не растрачивали «ни на охотничьи угодья, ни на сады с аллеями, ни на лужайки для игры в мяч».

Общее запустение при исламе отметила также группа из четырнадцати англичан, служащих фактории Левантской компании в Алеппо, чья поездка излагается в книге. Проезжая через Цезарею и местность к северу от Яффы, они нашли ее «разоренной и населенной дикими арабами». Яффа, за которую так доблестно сражался король Ричард Львиное Сердце, в гавани которой некогда теснились венецианские галеры, теперь, по мнению этих купцов, превратилась в захудалый второразрядный порт. Основными предметами торговли теперь выступали поташ для изготовления мыла, хлопок-сырец и пряденый хлопок. Вместо того чтобы пасть на колени или предаться возвышенным размышлениям, эти путешественники трехсотлетней давности повели себя в точности так, как сегодняшние туристы на автобусной экскурсии. В Иерусалиме они сгрудились у книги посетителей, чтобы поискать знакомые имена, и насчитали с 1601 г. сто пятьдесят восемь туристов-англичан. На месте Эдемского сада «мы провели некоторое время, срезая веточки и нанося наши имена на большие деревья». На Вифлеемской дороге они столкнулись с местными христианами, «чье ремесло на руках рисовать картинки гроба Спасителя нашего или из другой Святой истории, какую пожелаете; они рисовали синей краской, и делалась это постоянным накалыванием руки двумя иглами». Каждый в группе выбрал себе рисунок из предложенных картинок и получил соответствующую «татуировку».

Сто лет спустя, в 1776 г. их путь повторила другая группа из фактории Алеппо, и их рассказ (из уст некоего Ричарда Тайрона) — столь же деловито-будничный по тону, как если бы англичане-провинциалы прибыли в Лондон. Их не занимало ни древнее пророчество, ни его будущее воплощение. Тайрон, комментируя общее запустение, ограничивается коротким замечанием, дескать, на земле «ныне лежит проклятие». В столетний промежуток между этими двумя поездками мало кто из англичан посещал Палестину: модными местами паломничества были Греция и Рим, земли классической античности. Только управляющие или капелланы Левантской компании, уже проживающие на Востоке, иногда путешествовали по Палестине в поисках не столько духовного опыта, сколько сведений о стране.

Например, Томас Шоу, капеллан из Алжира, опубликовавший свои путевые заметки о поездке в Святую землю в 1738 г., главным образом был занят зарисовкой ботанических образцов, впоследствии украсивших его книгу великолепными гравюрами. Сходным образом Генри Мондрелл, капеллан в Алеппо, не впадает в благоговейный транс, а изучает развалины и находит следы древних цистерн и акведуков. Его «Путешествие из Алеппо в Иерусалим», впервые опубликованное в 1697 г., выдержало три переиздания и перепечатывалось во многих сборниках путевых заметок на протяжении следующего столетия. Хотя теперь Палестина, как сообщает он, «крайне очень жалкое, сухое и голое место», «любому наблюдателю очевидно, что эти каменистые уступы и холмы были в древности покрыты почвой и возделаны». Он приводит достойную восхищения краткую лекцию об эрозии почвы, показывая, как древние «для возделывания сих гор» построили стены, чтобы образовалось «множество грядок отличной почвы, поднимающихся уступами одна над другой от подножия до вершин горы». На Мертвом море Мондрелл опровергает древние легенды собственными наблюдениями: над самим морем летают птицы и никоим образом не падают замертво в воду, и на берегу он нашел раковины устриц и прочие признаки жизни в морской воде. Он практично отмечает, какими методами турки управляют покоренными народами, сея между ними рознь (метод, не чуждый впоследствии Британской империи), «посредством чего они создают противодействующие интересы и партии среди жителей, препятствуя им объединиться под рукой одного князя, от чего, достань у них здравого смысла так поступить (учитывая их многочисленность и то, что они практически единственные обитатели здешних мест), могли бы стряхнуть турецкое иго и сами стать хозяевами страны».

Наиболее эрудированный научный труд XVIII в. о Палестине был написал Ричардом Пококом, сыном известного иудаиста и арабиста. Его «Описание Востока» увидело свет в 1743–1745 гг. в трех роскошных томах, второй из которых был посвящен Сирии и Палестине.

Нет ничего типичнее для отношения к Палестине в XVIII в., чем посвящение, которое Покок, впоследствии сделавший церковную карьеру и поднявшийся до епископа, выбрал для своего тома о Святой земле: он посвятил его человеку, символизировавшему все мирские и материальные добродетели, графу Честерфилду. В конце концов, писал в предисловии Покок, Святая земля «весьма интересный предмет для изучения», поскольку там множество мест, «упоминания которых мы слышим повседневно и обыкновенно с удовольствием получаем мельчайшие о них сведения». В этом духе он начинает с Египта, чтобы пересечь пустоши по стопам Исхода, твердо решив дать достоверный отчет очевидца о знаменитом маршруте. Он отмечает каждую веху, подробно описывает растительность и приводит бесчисленные планы и карты, на которые занесены каждая возвышенность, дерево или скала. Он копирует наскальные надписи и пытается идентифицировать каждую стоянку и место каждого из происшествий в сорокалетнем походе Моисея. Избегая бедуинов, поскольку это «очень дурной народ», он находит гостеприимное убежище у племени «селеминитов», которые как будто придерживаются иудейской веры и которые, по его предположению, могут вести свой род от Иофора, тестя Моисея.

По прибытии в Иерусалим он изучает все местные традиции, чтобы проверить, согласуются ли они с известными фактами, историей и вероятностью, ничего не принимая на веру. Его мастерская критика предполагаемого столпа, у которого погребен Авессалом, популярной среди туристов достопримечательности, сродни разглагольствованиям Шерлока Холмса об отпечатке ботинка: «Иосиф называет это мраморным столпом; но он также пишет, что через Долину царей в двух фурлонгах от Иерусалима течет река Кедрон; как он и писал, долина действительно расположена в двух фурлонгах от Иерусалима, однако, поскольку расстояние от Иерусалима не совпадает с тем, какое приводит Иосиф, следует усомниться, та ли это долина и тот ли это памятник; более вероятным представляется, что он расположен дальше к юго-западу, за долиной Геинонской. Но если это действительно Долина царей, в которой Мельхиседек, царь Салимский, повстречал Авраама, это косвенно доказывает, что Иерусалим и есть древний Салим». В завершение он отмечает, что ионический стиль колонны указывает на происхождение гораздо более позднее, нежели время Авессалома.

Покок пересек всю страну от Мертвого моря до Галилеи, не пропуская ничего и изучая любую мелочь на предмет того, что она могла бы поведать о знаменитом прошлом Палестины. Цистерны, пруды и колодцы, которые он нашел на равнине Эсдраелон, показали ему, как некогда проводилась ирригация земель. Поразительная красота поля тюльпанов в цвету в окрестностях Рамлы заставила его предположить, что это и есть «лилии долины», затмившие Соломона во всей его славе. Его зарисовки вдыхали жизнь в страницы Библии. Не детальные гравюры с изображением мечетей и гробниц (которые, как доказали археологические раскопки, принадлежали к более позднему времени и которые Покок неверно атрибутировал), а как раз тюльпаны Покока дали толчок к освобождению Палестины от саванов прошлого.

Глава IX

Восточный вопрос: Столкновение империй в Сирии

В последний год XVIII столетия англичане вновь сражались под Акрой, ровно через пять веков после того, как оттуда ушли крестоносцы. Знаменитая крепость, контролирующая морские подступы к Палестине и военный тракт вдоль побережья, несметное число раз за свою тринадцативековую историю становилась желанным трофеем для завоевателей. В 1291 г. турки изгнали последних европейцев, и этот ключ к Палестине, а с ним и ко всей Святой земле, наконец вошел в состав Османской империи.

Теперь пятисотлетний исламский сон нарушил вдруг грохот британских канонерок в гавани, и яростные мамлюки отчаянно защищали стены, осажденные европейцами с суши. Как это ни странно, на сей раз англичане пришли не атаковать крепость, а ее защищать. Они сражались на стороне турок против европейского врага, и их пушки были нацелены не на стены Акры, а на армию Наполеона под ними.

И вновь беду Палестине принесло ее географическое расположение. Она лежала на пути в Индию, куда вознамерился вторгнуться Наполеон, чтобы отрезать своего заклятого врага Британию от богатств и коммерции Востока и создать себе несокрушимую империю наподобие империи Александра Македонского. Существенную роль в его планах играли Египет и Сирия, а потому для Британии жизненно важно было, чтобы они не попали ему в руки. Армия, которую Наполеон повел на Египет, была той самой, которую он собрал для вторжения в Англию. Охватившие его в последнею минуту опасения, разумно ли совершать бросок через Ла-Манш, как это будет с Гитлером накануне войны 1940 г., заставили Наполеона повернуть на восток в надежде нанести Британии удар в спину, — ту же самую тщетную стратегию Гитлер испробует в Северной Африке.

По сути, параллелей между наполеоновской и гитлеровской кампаниями возникает так много, что иногда создается впечатление, что двоится в глазах. В обе эпохи стратегии вокруг Палестины возникали одни и те же, — впрочем, те же они и сегодня. В наиболее упрощенном виде они сводятся к следующему: любому набирающему силу диктатору — разумеется, не англичанину, — который желает добиться контроля над Европой, никоим образом нельзя позволить захватить контроль над Ближним Востоком. Это было равно верно в эпоху Наполеона или кайзера Вильгельма, Гитлера или сегодняшней России. Область от Каира до Константинополя включительно не должна попасть в руки диктатора, способного превратить Средиземное море в свое личное озеро и закрыть доступ на Дальний Восток. С точки зрения этой стратегии маленькой Палестине, в чьих бы руках она ни находилась, отводилось важное место в общих планах для всего Ближнего Востока. Сначала ею владели турки, потом англичане, сегодня Израиль. Неважно кто — с точки зрения политики, — лишь бы не держава, доминирующая в Европе.

Звучит, возможно, чрезмерно упрощенно, но такова, по сути, проблема, известная в дипломатии XIX века как Восточный вопрос. У самого термина какой-то старомодный привкус — так и видятся викторианские бакенбарды. На ум приходят всевозможные кэстли и каннинги, талейраны и меттернихи, «инциденты» и тайные договоры, цари, паши и беи, Крым, Дизраэли и Суэцкий канал. В период Первой мировой войны термин вышел из употребления вместе с прочей мишурой орденов и перевязей дипломатии XIX в. Сегодня на сцене новые действующие лица: нефть и арабы, Израиль и Соединенные Штаты, но общая канва осталась приблизительно той же, какой была в то время, когда под конец XVIII столетия Британия впервые поставила таблички «Не заходить» вдоль фронтиров Ближнего Востока. В те дни и на протяжении более чем ста лет после ее политика заключалась в поддержке дряхлеющей Османской империи против любых пришлых. После окончательного краха Турции в 1918 г. Англия решила просто заменить собой турок и удерживать область либо собственными силами, либо руками своих арабских марионеток — этот метод сравнительно неплохо работал до Второй мировой войны, после которой мир безвозвратно переменился. Те события еще слишком близки, чтобы ясно понимать, кто или что станет следующей доминирующей силой на Ближнем Востоке: это может быть арабский национализм, Россия или, с точки зрения арабов, маячащая на горизонте тень «мирового сионизма». Однако истинная область историка не будущее, а прошлое.

Первым противником, заставившим Британию занять четкую позицию по Ближнему Востоку, был не Наполеон, а Россия. По сути, если искать параллели, можно перевернуть историю на любую страницу начиная с 1780 г., и неизбежно наткнешься на свидетельства того, как Россия понемногу продвигалась к выходу на Босфор. Россия не притязала на Палестину как таковую, но судьба Палестины была связана с судьбой Османской империи, частью которой она являлась. Всякий раз, когда удлиняющаяся тень Кремля подбиралась к турецким границам, в канцеляриях Европы начинала кипеть бурная деятельность, точно с востока веяло холодом. Атташе сновали между посольствами, депеши роями пчел летали между столицами. Подсчет всех инцидентов, ультиматумов, войн, конгрессов, договоров и конвенций, касающихся того или иного аспекта отношений европейских держав с Османской империей на протяжении XIX в., показал бы, что Восточный вопрос повлек за собой больше дипломатических маневров и интриг, чем любой другой вопрос мировой внешней политики. (Термин «XIX век» в данном случае употреблен чисто формально и притом весьма растяжимо. С точки зрения хронологии его используют для обозначения периода с 1815-го по 1914 г. Тем самым четверть века со взятия Бастилии до битвы при Ватерлоо (1789–1815 гг.) оказывается своего рода антрактом между двумя актами истории, включающим в качестве антреприз Великую французскую революцию и наполеоновские войны.)

Будущее Палестины, которая еще увидит восстановление Израиля, вершилось на фоне долгого периода стратегического вмешательства европейских держав в дела Турции. Они выжидали на границах Османской империи, как ревнивые родственники, ждущие, когда богатый дядюшка испустит дух. «Где есть падаль, там собираются орлы». Но турецкая «падаль» упрямо продолжала дышать, что, однако, не мешало голодным орлам отщипывать понемногу от ее крайних пределов.

Когда Британия впервые осознала стратегическую необходимость стать «главным орлом» на Ближнем Востоке, она реагировала на амбиции России в правление Екатерины Великой. Екатерина Великая, потрепавшая Турцию в одной из хаотичных войн, которые постоянно вели своевольные монархи XVIII в., твердо решила прибрать к рукам часть турецкой территории, известной историкам дипломатии как «Очаковский регион», что совершенно сбивает с толку современного читателя, пока, вооружившись атласом, он не обнаруживает, что Очаков — это Одесса[52] и что Екатерина добивалась тепловодного порта на Черном море. Уильям Питт-младший, которого можно считать или не считать величайшим государственным деятелем Англии, но вся карьера которого была посвящена попыткам удержать Британию от войн на континенте, к Екатерине Великой относился так же, как сегодняшние политики Запада — к ее наследникам в Кремле, а потому твердо решил, что она его не получит. Он рискнул войной и собственной карьерой, выдвинув ультиматум, требующий от Екатерины отказаться от черноморского порта. Он потерпел поражение, поскольку общественное мнение было не на его стороне, и хотя он добился от парламента вотума доверия, было очевидно, что парламент не желает оплачивать войну «ради отдаленного места, о котором нам ничего не известно», как однажды сказал Чемберлен о Чехословакии. Питту пришлось отступить и позволить Екатерине сохранить Одессу, но сформулированное им в то время правило — любой ценой противиться чьему-либо наступлению на турецкие территории — с тех пор стало отправной точкой политики Британии в Восточном вопросе^1.

Большинству англичан это не нравилось, тут сказывалась извечное отвращение к стране, которую Берк назвал «эта расточительная и отвратительная империя»2. Но перед нарождающейся Британской империей стоял непростой выбор: либо поддерживать деспотию Турции, либо дать соперникам возможность перекрыть Британии путь в Индию. Напомнил об этом выборе Питт, хотя до него англичане предпочитали туркам почти кого угодно. Во время предыдущей русско-турецкой войны отец Питта, граф Чэтем, писал в 1770 г. своему другу: «Вашей светлости прекрасно известно, что я истинный русак, и весьма надеюсь, что осман в своем падении потянет за собой дом Бурбонов»3. Но уже в следующем десятилетии с потерей американских колоний сам вектор британского империализма изменился, был перенесен с запада на восток, чтобы сосредоточиться на Индии и странах, лежащих на пути туда. Начиная с этого момента Британия всецело посвятила себя сохранению открытого пути через Ближний Восток, поддерживая «целостность» Османской империи, какой бы царь или наполеон ни пытался ее нарушить. В 1799 г., когда Франция вторглась на Восток, Питт тут же заключил тайный договор с Портой, на восемь лет гарантирующий целостность турецких доминионов. Это объясняет, как вышло, что в 1799 г. английские солдаты сражались в Акре на побережье Палестины.

Это также возвращает нас к «надежде Израиля», ведь, как это ни удивительно, спонсором восстановления мирского «царства» евреев вдруг объявил себя не кто иной, как сам генерал Бонапарт! К числу рекордов, установленных этим поразительным человеком, относится тот малоизвестный факт, что он бы первым главой государства[53], кто предложил восстановить в Палестине еврейское государство. Разумеется, это был лишь своекорыстный жест, начисто лишенный религиозного содержания. Бонапарту не было дела ни до Библии или пророчества, ни до иудаизма или христианства. Будучи атеистом, он считал все религии одинаковыми и объявил бы себя магометанином — что он и сделал, высадившись в Египте, — если бы это послужило его целям. Его громкие обещания евреям, к которым он обращался как к «полноправным наследникам Палестины», были просто военной стратегемой, как и его предыдущий призыв к арабам подняться против своих турецких правителей. Но при всех своих громких обещаниях Бонапарт никогда не мог удержаться от намеков на славу и превратил свой призыв к евреям в обещание восстановить древнее Иерусалимское царство. Это было чистой воды актерством. «Восстаньте, израилиты! — призывал он. — Восстаньте, изгнанники! Поспешите! Близится мгновение, которое может не вернуться и за тысячу лет, пришло время потребовать восстановления гражданских прав среди населения вселенной, в которых вам тысячу лет отказывали, потребовать своего политического существования как нации среди наций и неограниченного естественного права поклоняться Иегове в соответствии с вашей верой, не таясь и на веки веков»4. Он призвал евреев под свои знамена и обещал им «ручательство и поддержку» французского народа в деле возвращения своего наследия, чтобы «оставаться ему хозяином и удерживать его против всех завоевателей»[54].

Учитывая обстоятельства невероятного похода Бонапарта в Сирию^5, «Воззвание» было пустым жестом, таким же искусственным, как героические позы на подмостках театра. Однако оно задало тон событиям, развитие которых имело не менее героическую, но совершенно реальную кульминацию в наше время, когда Израиль наконец стал снова «нацией среди наций». Ведь после Наполеона стало аксиомой, что какая бы держава ни вступала в схватку на Ближнем Востоке, рано или поздно кто-нибудь предлагал возродить Израиль, и равной аксиомой стало то, что кто-то будет предаваться радужным мечтам, что тем самым сумеет не только приобрести сферу влияния в стратегически важной области, но и привлечь на свою сторону предполагаемые богатства и влияние мирового еврейства. Любые политические шаги на благо евреев предпринимались лишь в качестве второстепенных мер в сварах европейских держав, как это было, когда Великобритания приняла Палестинский мандат в XX в. Но надо отдать должное Наполеону: идею придумал он.

За этой идеей стояла давняя мечта французов подчинить себе Левант. С 1671 г., когда Людовик XIV всерьез заинтересовался советом Лейбница, который, надеясь отвлечь его от агрессии против Германии[55], предложил ему восстановить древний канал через Суэцкий перешеек, когда-то соединявший Средиземноморье с Красным морем. «Истинный удар следует нанести в Египте, — писал Лейбниц. — Тут вы найдете истинный торговый путь в Индию… Тут вы приобретете для Франции вечную власть над Левантом»6. И действительно французы получили преобладающее влияние в торговле с Левантом, тогда как англичане сдали свои позиции, сосредоточившись на торговле с Индией по маршруту вокруг Африки. Но в следующем столетии и Франция тоже обзавелась доминионами и амбициями в Индии, что привело к открытому столкновению и в конечном итоге к поражению в Семилетней войне (1756–1763) с Англией. Согласно планам премьер-министра Людовика XV Шуазеля, Франция в этой борьбе должна была получить контроль над Египтом и Аравией, прорыть канал в Красное море и подчинить себе Сирию, Месопотамию и Персию и тем самым разгромить англичан в Индии. Теперь, поколение спустя, пришел черед Бонапарта.

Но его мечты отличал размах: в этих мечтах он видел себя вторым Александром Македонским, восстановившим империю от Египта до Инда или, возможно даже, до Ганга. Египет представлялся ему отправной точкой, нанеся удар в которой — «et que Dieu en soit benit»[56] — можно разгромить Англию. Он пророет новый Суэцкий канал, который превратит Средиземное море во французское озеро и посредством которого вся торговля с Индией и Левантом перейдет в руки французов. Его амбициям было тесно в Европе, и он полагал, что только на Востоке с его огромными территориями, его богатствами, его многочисленным населением может быть выстроена настоящая империя. Восток всегда был плацдармом, где завоевывалась эпическая, бессмертная слава. Наполеон жаждал не торговли, богатств или даже власти, он жаждал Бессмертия с большой буквы, бессмертия Александра Македонского и Юлия Цезаря. «Все здесь мимолетно, моя слава уже увядает», — сказал он своему верному секретарю Луи Бурьену. А ведь в то время ему не было еще и тридцати. «Этот уголок Европы слишком мал, чтобы мне ее дать. Мы должны отправиться на Восток. Все великие люди мира снискали там себе известность»7.

И потому в возрасте тридцати лет, в возрасте Александра Македонского, он вторгся в Египет, завоевал Каир и несмотря на то, что в его флот был уничтожен в битве при Абукире Нельсоном[57], отмахнулся от этой неудачи и продолжал всемерно притворяться, что все еще способен завоевать Сирию, а за ней Турцию, Персию и Индию и наконец, имея за спиной новую империю, вернуться в Европу, чтобы стать властелином мира. В феврале 1799 г. он взял Эль-Ариш на Синайском полуострове между Египтом и Палестиной, несколько дней спустя вторгся в Палестину, 7 мая захватил Яффу и 18 марта подошел к стенам Акры. «Судьба Востока — в крепости Сен-Жан д’Акр[58]»8, — сказал он. Едва Акра окажется в его руках, он намеревался пойти маршем на Дамаск, Алеппо и Константинополь. «Тогда я разрушу Турецкую империю и построю великую империю новую на Востоке, которая сохранит мое имя в вечности». Он так и не избавился от этого видения. Двадцать лет спустя, диктуя свои мемуары среди камней и скал Святой Елены, он повторил: «После взятия Акры… я достиг бы Константинополя и Индии. Я изменил бы лик мира».

Ввиду таких грандиозных перспектив Наполеон, став лагерем в Рамлехе, в 25 милях от Иерусалима, издал свое «Воззвание» к евреям. Что может быть уместнее для человека великой судьбы, чем восстановить трон Давида росчерком пера или, точнее, взмахом сабли? Притягательности места, времени и обстоятельств невозможно было противиться. А обстоятельства складывались так, что Бонапарт, возможно, действительно верил, что вот-вот войдет в Иерусалим.

Его осада Акры натолкнулась на яростное сопротивление мамлюков, которых поддерживала английская военная эскадра под командованием сэра Сидни Смита. Однако 16 апреля Наполеон одержал крупную победу в сражении у горы Табор, наголову разбив турецкую армию, которая шла на выручку Акре из Дамаска. Перед глазами у него уже маячило падение Акры, за которой в его власти окажется вся Палестина, а после его ждет победное вступление в Иерусалим. Он был так уверен в победе, что позволил отправить в Париж официальную депешу, датированную 17 апреля, то есть сразу после победы при Таборе (в «Ле Монитер» она была опубликована 22 мая), где говорилось: «Bonaparte a fait publier une proclamation dans laquelle il invite tous les Juifs de l’Asie et de l’Afrique a venir se ranger sous ses drapeaux pour l’erablir l’ancienne Jerusalem»[59]. Более того, собственно «Воззвание», датированное 19 апреля, было провозглашено так, словно бы из «штаб-квартиры в Иерусалиме», куда он ожидал войти со дня на день. Но Наполеону не суждено было войти ни в Иерусалим, ни даже в Акру. Ибо, устремив глаза на вечную славу и бессмертие, он споткнулся о то, что было прямо у него под ногами — британские орудия сэра Сидни Смита. «Этот человек заставил меня упустить мою судьбу»9, — суммировал он коротко и горько, когда все закончилось. Акра продолжала обороняться, и к концу месяца осады Смит, сняв с кораблей всех свободных матросов, штурмом высадился на берег, как шестьсот лет назад сделал это с мечом в руке под Яффой король Ричард Львиное Сердце. Французская армия, сильно ослабленная болезнями, недоеданием и всеми напастями, какие одолевали ее предшественников под командованием Филиппа IV[60], была разбита, и 20 мая Наполеон признал свое поражение и с жалкими остатками армии вернулся тем же путем, каким пришел. Мечте был положен конец, империи не суждено было возникнуть. Это было первое и самое горько поражение Наполеона, которое он не мог забыть даже на вершине своего триумфа. «J’ai manqué a ma fortune a St. Jean d’Acre»[61]10, — услышал шепот сожаления императора в момент победы при Аустерлице его брат Люсьен.

Возможно, в черный час отступления он порвал оригинал документа со своим велеречивым обещанием евреям, и, без сомнения, меры, принятые впоследствии, чтобы скрыть этот эпизод, объяснялись нежеланием вспоминать об унизительном провале. Но Восточная экспедиция Наполеона имела важные результаты: она пробудила широкий интерес к Востоку, который дал толчок научным исследованиям и шквалу романтической лирики. Розетский камень, ключ к расшифровке египетских иероглифов, был найден одним из множества ученых и инженеров, которых Наполеон привез с собой в Египет, чтобы они, двигаясь по следам армии, составляли карты его империи. В 1803 г. Ульрих Зеетцен отправился в Сирию и провел два года, изучая речь и обычаи арабов, а затем на протяжении четырех лет путешествовал под видом араба по Палестине и Синаю, дошел до самого Каира и даже в под видом паломника пересек Красное море и добрался до Мекки. Удивительные путевые заметки Зеетцена существуют лишь в виде разрозненных писем в немецких журналах или в неопубликованных рукописях, плесневеющих в немецких музеях, за исключением отрывков в переводе на английский, опубликованных под заголовком «Краткий рассказ о странах, примыкающих к Галилейскому морю, Иордану и Мертвому морю» в Лондоне в 1813 г. Зато французский писатель и политический деятель Фансуа Рене Шатобриан, проезжавший через эти места в 1806 г., написал истинный бестселлер «Itineraire de Paris a Jerusalem»[62], который был также переведен на английский и широко читался в Англии.

В 1810 г. леди Эстер Стэнхоуп, племянница и многолетний секретарь Уильяма Питта, горюя по почившему дяде, раз и навсегда покинула Англию, чтобы поселиться в горах Ливана. «Не могу сказать, почему так случается, — писал один знавший ее человек, — но тоску по Востоку обыкновенно испытывают люди с гордым сердцем, когда одолеваемы печалью». Это замечание Александра Кинглейка суммирует романтическую славу, какую леди Эстер принесла Востоку в ту романтическую эпоху. Подобно пророчице, она жида в мистическом уединении личного королевства, которое постепенно сокращалось и в конечном итоге превратилось из роскошного дворца с садами, охраняемого тысячами рабов, в одинокий нищий домик, где она умерла тридцать лет спустя, так и не дождавшись, когда на своем священном белом муле будет сопровождать Мессию при вхождении его в Иерусалим. Для туриста из Англии, удостоившегося привилегии быть представленным этой даме, визит к леди Эстер был так же обязателен, как осмотр пирамид^11.

Палестинская ассоциация для способствования экспедициям в Святую землю была основана в Лондоне еще в 1804 г., но из-за опасностей путешествий на Восток в то время экспедиций было предпринято мало. Ассоциация угасла после слияния с Королевским Географическим обществом в 1834 г., но снова решительно выйдет на сцену как Фонд исследования Палестины в более поздние годы. Однако Палестинская ассоциация может записать на свой счет публикацию писем Зеетцена, которые в свой черед вдохновили экспедицию самого удивительного путешественника начала XIX столетия, Льюиса Буркхардта[63]. Подобно Зеетцену он несколько лет провел на Востоке, изучая местные обычаи и язык, поскольку конечной его целью было выдать себя за бедуина, чтобы исследовать Центральную Африку по заданию Африканского общества. Он умер, не выполнив своей миссии, но в ходе приготовлений шесть лет путешествовал по Сирии и Аравии и даже сумел попасть в Мекку, столь успешной была его маскировка и столь доскональными знания Корана и местных обычаев. Его дневниковые записки были посмертно опубликованы в 1822 г. под заголовком «Путешествия по Сирии и Святой земле и путешествия по Аравии». В этих заметках одинокого неутомимого странника, скитающегося по пыльным дорогам, ночующего в арабских деревнях, бредущего козьими тропами, чтобы найти развалины старинного храма, — материал истинного полевого археолога. У его книги нет общего плана: сведения об обычаях и нравах арабов, о текущем урожае и древних артефактах соседствуют в ней с переводами наскальных надписей, планами руин и сообщениями о географических и геологических находках. В единое целое ее превращает одна общая тема — значимость и соотнесенность каждого дня пути, каждой поваленной колонны, каждого заброшенного колодца с тем или иным местом в Библии.

Трудно вообразить себе большую противоположность БурКхарду, чем Байрон, который в те же годы шумным галопом пронесся по Леванту в компании Хобхауса и вернулся домой удостоиться славы — в модном ореоле Востока — благодаря «Паломничеству Чайлд Гарольда», опубликованному в 1812 г., и «Гяуру» — в 1813 г. Случайным побочным результатом путешествия Байрона стало открытие для современной археологии Петры, древней столицы библейского царства Эдом (Идумея). Этот некогда процветающий город, пересечение караванных путей с берегов Персидского залива в Левант, был заброшен много столетий назад. Товарищ Байрона по Тринити-колледж Уильям Бэнкс, скорее всего, вдохновленный его приключениями, отправился на Восток в 1812 г. с рекомендательными письмами от Байрона. Возможно, легенды о потерянном городе, возможно, слухи о том, что Буркхардт сумел добраться до Петры, доселе неизвестной в Англии, подтолкнули его самому поискать древний город. Во второе свое путешествие в 1816 г. он привез с собой двух английских морских офицеров, капитанов Ирби и Мэнглса, и невзирая на упорное сопротивление всех и каждого (от турецких чиновников, султана, паши Дамаска и вали-губернатора Иерусалима, которые отказывались гарантировать ему безопасный проезд, до проводников и погонщиков верблюдов, которые предостерегали о варварах-бедуинах, жадных до крови белых людей, которую используют как лекарство для своих женщин), английская экспедиция отправилась в путь на свой страх и риск, «решив положиться на свою численность и силу». Через узкое ущелье, заросшее зарослями тамариска и диких фиг, они прорубили путь в одну из величайших столиц древнего мира, теперь пустующую, где в поросших лозой руинах храмов, гробниц и дворцов эхом отдавались крики орлов, и чей покой нарушал лишь беззвучный полет сов^12. С тех пор Петра Аравийская раскрыла свои сокровища.

Все это были первопроходцы. Волна желающих изучать Святую землю, полевых географов и историков, «доказывающих» Библию, серьезных туристов, решивших пойти «по стопам Господа нашего», хлынула в Палестину не ранее 1840-х гг.

Тем временем у экспедиции Наполеона были и другие последствия. Возвращение европейцев на поля сражений Ближнего Востока вызвало всплеск активности в самом регионе, который не утихал еще очень долго. Последовавшее за уходом армий Наполеона брожение выплеснулось в 1830 г. в полномасштабный европейский кризис по Восточному вопросу, из-за которого десять лет пребывали в смятении крупные державы, который привел на грань войны Англию и Францию и благодаря которому Восток занял место в коллективном воображении Европы такое, какого не занимал со времен Крестовых походов.

Центральной фигурой этого кризиса стал хедив Мухаммед Али-паша Египетский, родом из Албании, первый мусульманин со времен Саладина, поднявшийся до хедива, то есть правителя Египта, который, претендуя на независимость своих владений от Порты, единолично едва не сокрушил Османскую империю на сто лет раньше срока. Его карьера занимает нас не столько потому, что потрясла европейские столицы, сколько потому, что окончательно и прочно затянула Британию в дела Ближнего Востока и подготовила почву для первых английских попыток — сколь бы искусственными они ни были — переселить еврейский народ в Палестину. Эксперимент лорда Шефтсбери по преждевременному сионизму будет рассмотрен в следующей главе, но разбирать его можно лишь на фоне политической и стратегической ситуации, сложившейся вокруг Мухаммеда Али-паши.

Суть проблемы заключалась в том, кто, по выражению лорда Палмерстона, будет «держать дорогу в Индию»13. Мухаммед Али-паша, поднявшийся от сына табачника до вассала, более могущественного, чем его суверен, был готов сбросить власть султана и объявить себя независимым правителем нового мусульманского государства, охватывающего Египет, Сирию и Аравию^14. Вечно голодная Россия только и ждала возможности поддержать Турцию против самонадеянного вассала, а заодно взять под свой протекторат Порту и присвоить себе Дарданеллы. Амбициозная Франция, не оставившая мечты Наполеона о восточном доминионе, равно стремилась взять под свой контроль Мухаммеда Али-пашу, поддерживая этого восточного Наполеона, который собирался довершить завоевание, не удавшееся их собственному побежденному герою. Британия, не желавшая, чтобы Россия или Франция и уж тем более Мухаммед Али-паша упрочили свое влияние в этом жизненно важном регионе или получили контроль над ним, стремилась остановить всех троих. Слабая, дряхлеющая, а потому податливая Османская империя была все же лучшим «держателем дороги в Индию», чем независимый профранцузски настроенный и — опять-таки выражаясь словами лорда Палмерстона — «активный арабский суверенный правитель»15.

Любопытно, но не будь британцев, карьера Мухаммеда Али-паши могла бы оборваться, даже не начавшись. В 1798 г., когда он был полковым командиром башибузуков, сражавшихся против Наполеона в Египте, его отряд был сброшен в море в битве при Абукире, и спасся он только благодаря шлюпке, спущенной с корабля сэра Сидни Смита, будущего победителя при Акре. Сорок лет спустя мечта об империи самого Мухаммеда Али-паши была разбита под Акрой пушечными ядрами другого британского адмирала[64]. Но, возвращаясь к началу его карьеры, мы видим, как Мухаммед поднимается из хаоса, возникшего в Египте после ухода войск Наполеона. К 1805 г. он стал хедивом Египта, а после распространил свое личное правление на Судан и Аравию, включая священные города Мекку и Медину. К 1830 г. он был готов, опираясь на вымуштрованные французами армию и флот, бросить вызов султану. Так напитанная кровью земля Палестины вновь стала полем сражений.

1 ноября 1831 г. египетская армия пересекла границу Сирии, соединилась в Яффе с египетским флотом под командованием сына Мухаммеда Ибрагима и тут же обложила осадой Акру. На сей раз Акра пала. Взяв также Газу и Иерусалим, Ибрагим двинулся на Дамаск, Гом, Гаму и Алеппо. К лету 1833 г. он уже овладел всей Сирией и приближался к подступам к Константинополю. В панике султан обратился за помощью к Британии, предлагая наступательно-оборонительный союз, но лорд Палмерстон, на той стадии рассматривавший возможность того, что Мухаммед Али-паша станет протеже Британии, тянул с ответом. В последний момент, как утопающий может схватиться за удава, султан принял помощь своего давнего и ненавистного врага, русского царя. Русские войска, выжидавшие как раз такого момента, стояли на границе Турции, и уже вскоре русская армия блокировала путь Ибрагима на Константинополь, при дворе появились русские советники, по улицам города расхаживали русские офицеры, а русские инженеры осматривали укрепления по обеим берегам Босфора. «Очевидно, — писал домой британский посол в Константинополе лорд Понсонби, — что Порта находится в вассальной зависимости от русского правительства»16. Хуже было то, что заключенная турками сделка касалась проливов. Согласно мемуарам, лорд Понсонби и французский посол, просыпаясь, подходили к окну, «один в шесть утра, другой в шесть вечера»17, готовясь без удивления увидеть давно ожидаемую и внушающую страх картину: русский флот, который стоит на якоре у них под носом в Босфоре. И эти страхи были вполне обоснованны, поскольку в уплату за помощь Россия добилась заключения знаменитого Ункяр-Искелесийского договора, включавшего тайную статью, согласно которой Турция по первому требованию России должна была закрыть Дарданеллы для военных кораблей всех других государств.

Досада Палмерстона не знала пределов, и теперь он соглашался с Понсонби, что «совершенно ошибочно» было думать, что «Россия способна к умеренности в таких делах или хотя бы на мгновение может перестать стремиться подчинить себе Турцию»18. Необходимо было немедленно остановить продвижение России, — та же проблема спустя двадцать лет приведет к Крымской войне, она же и по сей день вызывает ночные кошмары у дипломатов на Ближнем Востоке. Британия теперь прилагала все усилия к тому, чтобы противопоставить «русскому вторжению» сплоченный фронт европейских держав, которые совместными действиями уладят турецко-египетский кризис, и любой ценой предотвратить возможность частных рейдов. Мухаммед Али-паша был временно остановлен, но в 1838 г. взбунтовался снова: турецкая армия, выступившая против него в Сирии, была уничтожена, турецкий флот сдался ему в Александрии, а старый султан поскорей умер от стыда в Константинополе. Франция восхваляла успехи Мухаммеда Али-паши, и действительно все выглядело так, что вскоре он станет хозяином империи, равной империи Саладина, с развевающимся над ней трехцветным флагом. К счастью, российский царь, более всего ненавидевший burgeois gentilhomme[65] Луи Филиппа с его опасно демократическими настроениями, был готов пойти на все, чтобы сорвать его планы, особенно если тем самым будет расширена брешь между Англией и Францией. А потому он согласился на план Палмерстона о совместных действиях, в которых также должны были принять участие Австрия и Пруссия, даже если это означало отказаться от привилегий России касательно проливов. И пока французский король и глава правительства Франции Тьер шумно выступали в поддержку притязаний Мухаммеда Али-паши на земли молодого султана, четыре державы потихоньку подписали в Лондоне соглашение об альянсе с целью поддержать Турцию и заставить Мухаммеда Али-пашу удовлетвориться пожизненным управлением южной частью Сирии. По оглашении этих условий оскорбленная Франция уже готова была объявить войну, когда в Сирии вспыхнуло восстание против тирании Ибрагима. В поддержку мятежу словно из ниоткуда материализовался британский флот, разбомбил и занял Бейрут и выслал на берег штурмовой отряд под командованием сэра Чарльза Нейпира для захвата древнего Сидона[66], а затем поплыл на юг, чтобы обратить свои пушки против самой злополучной крепости в истории — Сен-Жан д’Акра. Ибрагим был разбит без осады, и уже почти построенная империя его приемного отца рухнула как карточный домик. «Да здравствует Нейпир!» — воскликнул лорд Палмерстон, а один коллега «нашел его очень веселым»19, рассказывающим анекдоты про Бейрут и Акру и уверенным, что французский король и Тьер «побиты, на том и делу конец».

Так и оказалось. Как и предполагал, пусть рискованно, Палмерстон, Луи Филипп, невзирая на понуканья Тьера, был не готов к войне за восточный трофей, как мираж ускользавший от Франции. Он согласился на возвращение Сирии и Аравийского полуострова под власть Турции и на то, чтобы заставить стареющего Мухаммеда Али-пашу, которого вскоре ждут безумие и смерть, удовлетвориться наследственным титулом паши Египта при суверенитете Турции. На этих условиях кризис был разрешен в новом договоре, который пять держав, в том числе и Франция, подписали в июле 1841 г. в Лондоне. Османская империя, пусть потрепанная, но оставшаяся в прежних границах, была на время сохранена. Это означало истинный триумф для Палмерстона, а для Британии — открытую дорогу к Суэцу и в конечном итоге Иерусалиму.

Глава Х

Мечта лорда Шефтсбери: Англиканский Израиль

Среди интриг и манипуляций с целью удержать Османскую империю от развала лорд Палмерстон написал письмо британскому послу в Константинополе относительно евреев. «В настоящее время среди евреев, рассеянных по Европе, существует крепкое убеждение, что приближается время, когда их народ вернется в Палестину… Очевидно, для султана важно было бы поощрять евреев возвращаться и заселять Палестину, поскольку богатство, которое они принесут с собой, увеличит ресурсы его владений, а еврейский народ, если вернется по приглашению и под защитой султана, то в будущем станет сдерживать любые враждебные планы Мухаммеда Али-паши или его преемника…. Должен твердо проинструктировать вашу светлость рекомендовать [турецкому правительству] проявить всяческую поддержку возвращению евреев Европы в Палестину»1.

С точки зрения министра иностранных дел, евреи, едва у них появятся земельные интересы на древней родине, станут играть роль подпорки в центре протяженного, но рушащегося конгломерата, каким являлась Османская империя, и ради самих себя приложат значительные усилия для ее сохранения — иными словами, послужат целям британской политики.

Письмо Палмерстона датировано 11 августа 1840 г. Шесть дней спустя, 17 августа газета «Таймс» опубликовала передовицу о плане «переместить еврейский народ в землю его отцов», который, как писалось, «сейчас на серьезном политическом рассмотрении». В передовице восхвалялись труды автора этого плана лорда Эшли (впоследствии лорда Шефтсбери) как «практичные и достойные государственного мужа» и цитировался проводимый им опрос евреев с целью выяснить, что они думают о возвращении в Святую землю, как скоро они готовы вернуться и вложить средства в покупку земли, если удастся побудить Порту дать им гарантии закона, справедливости и безопасности как личной, так и имущественной, и если права и привилегии им будут «гарантированы под эгидой европейской державы».

Относительно того, какую державу имела в виду «Таймс», сомнений не оставалось. Статья стала сенсацией. «Газеты завалили письмами касательное евреев, — записал двенадцать дней спустя в дневнике лорд Эшли. — Какой на нас надвигается потоп планов и диспутов… Какое насилие, какая ненависть, какие клики и фракции, какие дискуссии! Какое бурление всяческих страстей и чувств в человеческих сердцах!»2

Очевидно, что одна и та же мысль не случайно возникла одновременно у лорда Палмерстона и редактора «Таймс». И того и другого к ней подвели, подтолкнули, уговорили, улестили и убедили — и сделал это Энтони Эшли Купер, седьмой граф Шефтсбери, после Дарвина наиболее влиятельная неполитическая фигура викторианской эпохи. Им двигали религиозные мотивы, министром иностранных дел — имперские. Шефтсбери представлял Библию, Палмерстон, так сказать, меч. Год стоял 1840-й; местом действия стала Сирия, разом Святая земля и географический перекресток путей империи. Воображение рисовало Шефтсбери англиканский Израиль, восстановленный протестантской Англией, что одним махом расстроило бы планы папизма, воплотило пророчество и искупило бы грехи человечества. Палмерстон готов был удовлетвориться срывом планов Франции и укреплением Османской империи.

Про лорда Шефтсбери говорили, что он наделен «самой чистой, самой возвышенной, самой государственный внешностью в Вестминстере»3. Его холодное лицо с классическими чертами всегда подталкивало к сравнению с мраморным бюстом. По словам одного знакомого, каждая темная прядь в отдельности вилась у него из чувства долга. Однако в реальности этот безупречный пэр Англии был способным на искреннее сочувствие и глубоко верующим человеком, положившим в основу своей жизни буквальное следование Библии. Библия, как говорил он, есть «Божье слово, записанное с первого и до последнего слога и с последнего до самого первого… Ничто помимо Писания не может толковать Писание. Я отверг бы его, будь оно явлено мне человеком. Я принимаю его, верю в него, благословляю его, как явлено в Святом Писании… и подобно израилитам, я преклоняю колени и возношу молитвы».

Эта же самая благочестивая вера превратила его в филантропа, побуждая его любить ближнего своего. Аристократ по рождению, через брак связанный с двумя великими премьер-министрами партии вигов, человек, которому обе партии предлагали министерские портфели, от которых он неизменно отказывался, чтобы сохранить возможность стоять над политикой ради благотворительности, лорд Шефтсбери воплощал noblesse oblige[67]. Он действительно верил, что он сторож брату своему, — особенно брату страждущему. Он действительно верил, что ранг, способности и влияние налагают на него обязательство помогать людям. Он действительно верил, что милосердие и любовь, проповедуемые в евангелиях, все, что нужно знать и чему нужно следовать человечеству, и он им следовал. Говорить, что он был другом и патроном неимущих, значит использовать избитую фразу, которая незамеченной ускользнет от взгляда читателя. Однако лорд Шефтсбери был в точности и буквально тем, что описывает эта фраза: сеятелем добра для бедных, для воров, для помешанных, для увечных, для детей, с пяти лет прикованных к угольным вагонеткам в подземных шахтах, для сморщенных трубочистов, зажатых в поросших сажей печных трубах, коротко говоря, для всех тех, кто перебивался в голодной, обтрепанной, больной, мерзнущей и работающей по шестнадцать часов в день нищете, которая составляла жизнь рабочего класса в те беззаботные времена без профсоюзных регуляций. Именно лорд Шефтсбери добился, чтобы через парламент был проведен Билль о десятичасовом рабочем дне (так называемый Закон о фабриках), которому приписывают отсрочку революции в индустриальных графствах, равно как Закон о шахтах, Закон об умопомешательстве и Закон о жилище, который Диккенс назвал лучшим законом, когда-либо принятым в Англии до того момента^4.

Вы спросите, какое отношение все это имеет к Палестине? Суть в том, что пыл, с которым лорд Шефтсбери боролся за «древний народ Господа», как он всегда называл евреев, был результатом того самого следования Библии, которое сделало его филантропом. Ради возвращения евреев в Палестину он трудился так же упорно, как и ради проведения Билля о десятичасовом рабочем дне, хотя об этом знает только каждый десятый из тех, кто слышал про лорда Шефтсбери, поскольку знаменитых людей помнят скорее за их успехи, чем за их провалы. Но невзирая на весь его пыл в защиту евреев, сомнительно, что лорд Шефтсбери рассматривал их как народ с собственным языком и традициями, с Торой и своими законами и духовными учителями, почитаемыми на протяжении сотен поколений. Для него, как и для всей школы пророчества об Израиле, евреи являлись лишь орудием, при помощи которого будет воплощено пророчество Библии. Они были не людьми, а «массовым заблуждением», которое необходимо исправить, приведя к Христу, чтобы могла быть запущена цепная реакция, ведущая к второму пришествию и искуплению человечества.

Вера во второе пришествие, как сказал лорд Шефтсбери Эдвину Ходдеру, которого сам выбрал своим биографом, «всегда была движителем моей жизни, ибо все происходящее в мире я вижу как подчиненное этому великому событию». А в личном дневнике записал: «Почему мы не молимся всякий раз, когда слышим бой часов?» Поскольку, согласно пророчеству Писания, для второго пришествия необходимо возвращение евреев в Палестину, лорд Шефтсбери, по словам Ходдера, «никогда не питал и тени сомнения, что евреи должны вернуться в собственную землю… О том была его повседневная молитва, повседневная надежда. «Молитесь за мир Иерусалимский!» — было выгравировано на кольце, которое он всегда носил на правой руке».

Подобно всем людям, охваченным пылкой верой, лорд Шефтсбери чувствовал присутствие Всевышнего за спиной, точно ему лично было завещано трудится ради приближения «великого события». Наряду с прочими великими викторианцами он никогда не сомневался, что инициатива человека поможет свершиться Провидению. Этот принцип был пока неприемлем для евреев. Возвращение в Израиль стало действительно реализуемо и в конечном итоге реализовано не ранее чем они начали понимать — приблизительно в 1860-х гг., — что им придется самим сыграть роль мессии. До тех пор христиане скорее спешили приблизить пришествие собственного Спасителя, либо потому, что полагали, что больше нуждаются в спасении, либо потому, что на них не наложил мертвящую руку фатализм, порожденный долгим изгнанием.

Потребность в спасении снова стала ощущаться в Англии в эпоху Евангелического возрождения. На время маятник качнулся вспять, после эллинистической интерлюдии XVIII в. — к нравственной серьезности еще одного иудейского периода. Скептицизм XVIII столетия уступил место викторианской набожности; рационализм XVIII столетия — откровению Библии. И — неизбежно для возвращения иудаизма — мы видим, как лорд Шефтсбери выступает за восстановление Израиля, прибегая почти к тем же формулировкам, что и последователи Картрайта и пуританские экстремисты. Это происходило не потому, что иудаизм в духе Мэттью Арнольда имел какое-то отношение к современным евреям, а потому, что это был этнос, унаследованный от Ветхого Завета. И всякий раз, когда христиане возвращались к авторитету Ветхого Завета, они наталкивались на пророчество о возращении его народа в Иерусалим и считали, что долг обязывает их этому содействовать.

Англия поколения лорда Шефтсбери была почти так же пронизана Библией, как и Англия эпохи Кромвеля. Религиозный климат значительно потеплел с тех дней, когда Питт созывал кабинет министров по субботам или воскресеньям (Шефтсбери блюл шаббат так же строго, как любой ортодоксальный раввин.) На протяжении XVIII в. старое религиозное рвение лишь кое-где сохранялось среди нонконформистов-пуритан. После шока «атеистической» Великой французской революции оно вернулось в государственную церковь, согревая ее холодное сердце, наполняя новым благочестием самодовольство охоты на лис и за должностями. Это было то самое Евангелическое возрождение, которое начало охватывать имущие классы, которые, напуганные случившимся во Франции, спешили подлатать стены — как политические, так и духовные. Чтобы избежать ужасной дочери рационализма — революции, — они готовы были броситься в антиинтеллектуальные объятия евангелической церкви, пусть даже ее догмы требовали веры, добрых дел и готовности отказаться от критического осмысления. Снова вошли в моду посещение служб, проповеди и абсолютная вера в Библию. Тревельян цитирует отрывок из «Ежегодного регистра» за 1798 г.: «Чудом было для низших классов по всей Англии видеть, как подъезды к церквям заполняются каретами. Это новшество побудило простых сельских людей вопрошать, в чем дело»5.

Дело было в неопуританстве, и снова Англии пришлось задыхаться от переизбытка святости. Как и пуритане, евангелисты вызывали насмешки своим пылом, сознанием собственного предназначения, проповедями, соблюдением субботы и суеверным поклонением Библии. Один остроумец сказал про борьбу пуритан с королевской властью, что одна сторона ошибается, но иделистична, а другая — права, но отвратительна, и мы склонны рассматривать евангелистов в сходном свете. Множество насмешек оставили пятно и на репутации лорда Шефтсбери, рупора партии евангелистов, а также признанного ее вождя среди мирян. Историкам экономики, марксистам и фабианцам больно признавать, что Билль о десятичасовом рабочем дне, основной закон о труде XIX в., пришел сверху, стал плодом личных чувств отдельно взятого аристократа, руководствующегося евангелиями, или что запрет на работорговлю был достигнут не в результате действия какого-то экономического «закона» убытков и прибыли, но исключительно благодаря новому гуманизму евангелистов. Но возьмите историка, не оседлавшего любимого экономического конька, и найдете, что, как Галеви, он приходит к выводу, что невозможно переоценить влияние евангелистов на их время. Да, следует признать, что они не были мыслителями, не были слишком уж интеллектуальными, изящными или элегантными, да, надо признать, что они, включая лорда Шефстбери, были в чем-то нелепы. Однако они были главной движущей силой в обществе ранневикторианской Англии, и их влияние продолжало сказываться еще долгое время после того, как расцвет их движения остался позади. Даже оппоненты религии в XIX в. были религиозны. На протяжении всей затяжной битвы между верой и наукой, между защитниками Библии как Откровения и открывателями Библии как истории, которые сотрясали Викторианскую эпоху, разделяя друзей и семьи так же безвозвратно, как и собственно гражданская война, обе стороны отличались равной серьезностью и высоконравственными целями, унаследованными от пуритан. Ни на той, ни на другой стороне не было места попустительству и лени.

В наши дни почти невозможно по достоинству оценить роль религии в политической, социальной и экономической истории. Мы на это не способны, поскольку сами не религиозны. Религия перестала быть неотъемлемой частью нашей жизни, в всяком случае в той мере, в какой она была до начала ХХ в. Но ХХ век — дитя XIX, и если в ХХ в. Англия предприняла восстановление Израиля в Палестине, то только потому, что век предыдущий был по большей части религиозно мотивированным. В качестве четырех популярных героев века Тревельян выбрал самого Шефтсбери, премьер-министра Гладстона, генерала Гордона и доктора Ливингстона, потому что все они рассматривали жизнь как религиозный экзегезис. Стрэчи, признает он это или нет, на роль четырех самых значительных викторианцев по тем же причинам выбрал кардинала Мэннинга, Флорес Найтинджел, доктора Арнольда и генерала Гордона. И у Гладстона, и у Мэннинга были евангелистские корни, и хотя один закончил приверженцем «Высокой церкви», а другой — римско-католической, оба вдохновлялись идеями Шефтсбери. Мэннинг даже назвал его главным представителем эпохи.

«Я евангелист из евангелистов», — заявил лорд Шефтсбери и, как подразумевает название движения, оно было миссионерским. Оно твердо намеревалось привести всех к единой вере, дабы они могли разделить одно общее спасение, и особенно это касалось евреев.

Поскольку евреи оказались центральным винтиком пророчества, без них не могло состояться второе пришествие. Они служили средним членом нерушимого силлогизма евангелистов: библейское пророчество = обращенный в христианство и восстановленный Израиль = второе пришествие. Разумеется, если позволить рационализму, разрывающему мистическую связь через пророчество между Ветхим и Новым Заветом, оставляя связь только историческую, взломать силлогизм, все распадется. Следовательно, рационализм необходимо обуздать. Это лорд Шефтсбери достаточно хорошо понимал. «Даруй мне и моим, о Боже, — молился он, — обуздать ужасное продвижение нахального рационализма». Тридцать с чем-то лет спустя он все еще не видел пользы от новой «науки», которую люди пытались поставить вровень с Богом. Особенно он не терпел тех апологетов Библии, которые пытались примирить ее с наукой. В одной дневниковой записи за 1871 г. говорится: «Откровение обращено не к разуму, а к сердцу. Богу мало дела до человеческого разума и великое дело — до его сердца. Две крохи веры и любви бесконечно ценнее для Него, нежели целая сокровищница мысли и знания. Сатана правит в мыслях, Бог — в сердце человека».

Эти удивительные фразы отражают суть доминирующей религиозной философии первой половины Викторианской эпохи. Они объясняют, как для евангелистов стало возможным тратить столько сил и доброй воли на заблуждение, будто они смогут обратить евреев в христианство. Если бы они прислушивались больше к разуму, чем к душе и чувствам, то осознали бы сомнительность своего проекта, но, как сказал бы Шефтсбери, усомниться — значит пустить на порог Сатану. А потому евангелисты не сомневались. Напротив, Чарльз Саймон, религиозный глава евангелической партии, считал обращение евреев, по словам его биографа, «самым горячим чаянием своей жизни»6.

Изо всех евангелических обществ, возникших на рубеже XIX века, самым популярным многие годы оставалось Лондонское общество за распространение христианства среди евреев^7. Список его благородных патронов пестрел фамилиями аристократов, политиков и ученых. Краеугольный камень при строительстве здания часовни и школы Общества был заложен в 1813 г. герцогом Кентским, братом короля и отцом королевы Виктории. Великий деятель евангелического просвещения Бэзил Вуд называл Общество «своим любимым учреждением»8 среди роя групп, претендовавших на то, чтобы включить его в ряды своих членов. Его престиж грозил затмить престиж Миссионерского общества англиканской церкви, проповедникам которого вменялось взять своим текстом «Только ли Он Бог одних евреев?»9.

Еврейское общество, как его фамильярно называли, стало главной трибуной, с которой лорд Шефтсбери и его собратья-энтузиасты велеречиво рассуждали на любимую тему: о создании англиканского епископства в Иерусалиме и реставрации англиканского Израиля на земле Палестины. Основанное в 1808 г. на волне евангелического энтузиазма, плодами которого стали Британское и Иностранное Библейское общество, Общество религиозных трактатов, Миссионерское общество и многие другие, Еврейское общество взялось выполнять свою заявленную задачу «показательными проповедями» по вечерам среды и воскресенья, целью которых было доказать, что Иисус был еврейским мессией. У французских протестантов была арендована церковь, которую переименовали в Еврейскую часовню. Была создана бесплатная школа в надежде, что еврейские семьи настолько привлечет шанс на бесплатное образование, что они будут посылать туда своих детей. Уже через три года школа могла похвастаться почти четырьмя сотнями учеников, и только наиболее придирчивые указывали, что евреев среди них было менее двадцати процентов.

За пять лет существования Еврейское общество обзавелось списком из двух с чем-то тысяч патронов, чьи фамилии заполняют пятьдесят страниц мелким шрифтом и чьи пожертвования варьировались от нескольких шиллингов до сотни фунтов. Также Еврейское общество обзавелось собственной недвижимостью: вокруг площади, переименованной в Палестинскую (Пелейстин-плейс), были отстроены часовня, школы и Иудейский колледж для миссионеров. Оно выпускало собственный ежемесячник «Еврейские сведения». К 1822 г. его репутация была такова, что ежегодное собрание устроили в Мэшн-Хаус и на нем председательствовал лорд-мэр Лондона. К 1851 г. в списке его патронов значились имена архиепископов Кентерберийского и Йоркского и еще двадцати трех епископов, или «почти всей епископальной скамьи парламента», также там появилось имя одного герцога, целого ряда маркизов, графов, виконтов, преподобных и прочих титулованных особ. К 1850 г. у Еврейского общества имелось 78 миссионеров, трудившихся в 32 отделениях от Лондона до Иерусалима, и его расходы доходили до 26 тысяч фунтов.

В ежегодных отчетах Еврейского общества, откуда взяты эти гордые цифры, единственно скромным выглядит число новообращенных, иногда о нем вообще стеснительно умалчивают. В 1839 г., после тридцати лет деятельности Еврейское общество собрало в целом всего двести семь взрослых новообращенных в Лондоне, то есть приблизительно по 6–7 человек в год. Что до зарубежных отделений, то из Багдада, например, сообщалось: еврейская община начитывает 10 000 человек, миссионеров — 3, новообращенных — 2. Или из Смирны: еврейская община — 1500 человек, новообращенных нет, миссия закрыта. Разумеется, Общество имело большой успех, но не в глазах тех, ради кого было основано. Его благонамеренные патроны продолжали распространять христианство среди евреев, руководствуясь максимой святого Павла, что без них церковь во веки веков останется неполной, и не отдавая себе отчета в том, что самим евреям до этой перспективы нет дела.

И действительно поражает, какой оптимизм проявляли работники Общества на ниве, на которой столь явное поражение потерпели величайшие миссионеры и проповедники. В оправдание своих трудов они постоянно цитировали Послание святого апостола Павла к евреям, но как будто никогда не задавались вопросом, почему его собственный народ отказал ему в успехе, который позднее ждал его у язычников, и почему после почти двух тысяч лет притеснений со стороны христиан евреи вдруг должны счесть аргументы Общества более убедительными, нежели аргументы апостола Павла. Однако ничто не дает повода усомниться в искренности и серьезности сотрудников Общества. К наиболее ярким примерам следует отнести преподобного Александра Маккола, исполнительного главу Общества, отвечавшего за миссионерскую деятельность, и профессора иудаизма в Кигс-колледж в Лондоне, который был не только величайшим иудаистом Англии своего времени, но и человеком, который любил евреев, работал в еврейских общинах России и Польши и по собственному опыту знал иудаизм — редкое исключение для того времени. А Льюис Уэй, состоятельный юрист, который пожертвовал свое состояние Еврейскому обществу и которому воздают должное как человеку, «придавшему первый большой импульс делу евреев», был снедаем сходной верой в то, какую пользу всему миру принесет в конечном итоге успех его трудов^10.

Приход Уэйя в Еврейское общество может служить типичным примером экзальтированного, иррационального духа евангелизма. Согласно легенде, пересказываемой на каждом ежегодном собрании (хотя позднее оспариваемой), он однажды выразил свое восхищение великолепной дубовой рощей, мимо которой проезжал, направляясь из Эксмута в Эксетер, и спутник рассказал, что владелица земли, на которой стоит роща, некая Джейн Парминтер, распорядилась в своем завещании, чтобы деревья не срубали до тех пор, пока евреи не будут возвращены в Палестину. Пораженный столь эксцентричным завещанием, Уэй вернулся домой перечитывать Библию и настолько подпал под влияние пророчества, что бросил юриспруденцию, взялся за изучение теологии, принял сан, пожертвовал миллион триста фунтов, чтобы спасти Еврейское общество от долгов, и с тех пор оставался главным его финансистом. Он финансировал издание Библии на идише и текстов англиканской литургии на иврите, он добился аудиенции у русского царя и прусского короля, чтобы заручиться их влиянием на благо трудов Общества.

Как раз собирая библиотеку литературы на иврите, Уэй познакомился с Макколом, в то время студентом, изучавшим иврит в Тринити-колледж в Дублине, и убедил его, что обращение евреев представляет собой «величайшее благо для еврейского народа, а через него и для всего человечества». К негодованию дублинских преподавателей, которые возлагали на талантливого молодого человека большие надежды, Маккол бросил учебу в университете, чтобы отправиться в Варшаву миссионером среди евреев. Как рассказывает в своих мемуарах его дочь, по пути туда он тринадцать раз прочитал Послание святого апостола Павла к евреям, а его стремление стать знатоком еврейского письма было столь велико, что все свободные часы он до конца жизни переписывал от руки Пятикнижие и оставил поле себя восемь таких рукописных копий^11. Следует ли удивляться, что его дочь, родившаяся в Варшаве, выучила иврит в три года, читала Библию и говорила на немецком и идише в четыре, а в двенадцать лет уже преподавала иврит в миссионерской школе на Палестинской площади.

По возвращении в Лондон в 1831 г. Маккол был назначен президентом Миссионерского колледжа при Еврейском обществе и принял активное участие в попытках донести до английской общественности тяготы положения евреев, однако англичане, по словам его дочери, «мало о них знали и еще меньше они их заботили»12. Стараясь подстегнуть нерадивых жертвователей, Маккол начал выпускать еженедельник «Древние пути», где развивал тезис о том, что христианство было и остается логическом продолжением веры Моисея, тогда как труды средневековых раввинов на самом деле отошли от Закона Моисея. В своих мемуарах его дочь вспоминает бурные собрания в кабинете отца по воскресеньям, когда джентльмены-евреи приходили говорить о делах веры, а она (ей тогда было восемь лет) и ее младший брат подслушивали у приоткрытой двери. Эта юная леди, которая впоследствии обосновалась в Иерусалиме, став женой британского консула, и рука об руку с мужем трудилась, чтобы заново открыть Святую землю для ее «законных владельцев, еврейского народа»13, была живым звеном между Шефтсбери и Бальфуром. В пятнадцать лет она в подарок отцу переписала на «кремовой бумаге с золоченым обрезом» историческое письмо Шефтсбери Палмерстону, где предлагалось, чтобы англичане стали спонсорами возвращения евреев. Она скончалась в 1921 г. в возрасте девяноста шести лет, и ей довелось увидеть, как Британия принимает Палестинский мандат.

Невозможно не восхищаться ученостью, преданностью и доброй волей таких людей, как Маккол и Шефтсбери. Последний, став в 1848 г. президентом Еврейского общества, на протяжении тридцати семи лет, до своей смерти присутствовал на каждом его ежегодном собрании и даже брал уроки иврита у своего друга «ребе Маккола». Однако нельзя не удивляться чудовищной несоразмерности затраченных трудов и их мизерного результата. Внушительное здание было возведено на песке и, в том что касалось «содействия распространению христианства среди евреев», было посвящено цели не более материальной, чем мираж в пустыне.

Критики Еврейского общества с самого начала говорили о своих сомнениях. В ежегодном отчете Общества за 1810 г. признается, что Общество подвергается насмешкам «за глупые и утопические ожидания» и обвинениям в «энтузиазме». И в самом деле факт членства в Обществе упоминался в качестве свидетельства об умопомешательстве по делу, представленному на рассмотрение Комитета по умопомешательству в 1863 г. «Вам известно, милорд, что она состоит в Обществе по обращению евреев?» — «Известно, — согласился судья, не кто иной, как лорд Шефтсбери, — а вам известно, что я председатель этого общества?»14.

Также критики считали, что если евреи будут обращены, то только посредством чуда, в результате какого-то божественного вмешательства, вроде того, что спасло их от фараона, и что человеческие попытки его предвосхитить — самонадеянны (кстати, то же самое возражение выдвигали ортодоксальные евреи). Критики ворчали, мол, столько времени и денег лучше было бы потратить не на мечту об обращении евреев, а на благо христианской церкви. Наиболее гневным из всех был преподобный Генри Хэдли Норрис, который в 1825 г. опубликовал целую книгу, порочащую Еврейское общество и его труды на 690 страницах яростных нападок. Этот джентльмен, известный как «делатель епископов», был, кстати сказать, капелланом отца Шефтсбери, шестого графа Шефстбери, сурового старого тирана. Отношения отца с сыном были более чем прохладными, поэтому вполне возможно, как раз из-за этого отчуждения сын с таким жаром воспринял точку зрения, противоположную отцовской.

В ответ защитники Общества напоминали о долге загладить давнее зло, причиненное «древнему народу Божьему». Они убедили себя, что обращение евреев в христианство каким-то образом является актом воздаяние за гонения со стороны этого самого христианства. Определенно свою роль сыграло и подспудное чувство вины за то, что христиане так дурно отплатили за дар Евангелия. К примеру, историк Еврейского общества, достопочтенный У. Е. Джидни разбирает все упоминания в хрониках Иосифа Аримафейского или одного-двух других апостолов, проповедовавших Евангелие в Британии, и утверждает, что, поскольку первоначальная весть о спасении пришла от «еврейских христиан», Британия из благодарности должна вернуть дар христианства сегодняшним евреям.

На самом деле задача Общества была двоякой. С одной стороны, оно должно было убедить евреев в «абсурдности и нелепости их нынешних заблуждений»15, а с другой — убедить подозрительных христиан, что евреи, пусть и являются упрямыми людьми с черным сердцем, погрязшими в безнравственности и пребывающими в черством неведении Евангелия, они тем не менее не только достойны спасения, но и играют жизненно важную роль в надежде на спасение самого христианства. К этому апологеты общества пришли благодаря своего рода логическому отрицанию, которое позволяет миссионерской мысли подняться над логикой. Апостол Павл сказал: «В отношении к благовестию, они враги ради вас; а в отношении к избранию, возлюбленные Божии ради отцов»16[68]. В основу проповедей евангелистов лег старый забытый факт, что послание Иисуса было адресовано его «родичам по плоти». В своей проповеди 1818 г. Чарльз Саймон удивил слушателей, напомнив им, что «это еврей сейчас заступается за нас по правую руку Господа»17. Ради Него следует относиться к евреям как «самому интересному изо всех народов и под Богом величайшему благодетелю всего рода человеческого». Сходным образом на праздновании юбилея Общества в 1858 г. каноник Эдвард Хоур поздравил членов как тех, «кто любит еврейскую нацию, и превыше всего христиан, которые чтят царя иудейского».

На самом деле вовсе не «любовь к еврейской нации», а забота о душах христиан двигала всеми этими добрыми и серьезными людьми. Они хотели лишь принести евреям дар христианства, которого евреи не желали, зато гражданской эмансипации, которой евреи желали, они упорно и стойко сопротивлялись. На протяжении первой половины XIX столетия Билль об эмансипации, позволяющий евреям избираться в парламент без обычной клятвы «истинной верой христианина», дебатировался многократно, пока не был окончательно принят в 1858 г., и всякий раз против него выступал лорд Шефтсбери на том основании, что отказ от клятвы идет вразрез с религиозными принципами. Не евангелисты с их любовью к «древнему народу Божьему» настаивали на статусе полноправных граждан для евреев, а менее благочестивые либералы. Не лорд Шефтсбери, опиравшийся в своих доводах на пророчество о восстановлении Израиля и приходе Мессии, а лорд Маколей, опиравшийся на историю, выступил с красноречивой речью в защиту эмансипации, в которой напоминал, что, когда Британия была «столь же варварской, как Новая Гвинея… у евреев были обнесенные стенами города и дворцы из кедрового дерева, великолепный Храм и школы учености»», и если сегодня они ввергнуты в нищету, «не должно ли нам считать это стыдом и позором для нас самих»18. (В скобках следует добавить, что Шефстбери невозмутимо принял эмансипацию, когда в конечном итоге билль бы проведен в обеих палатах, и тут же предложил удостоить титула пэра сэра Мозеса Монтефиоре. «Славный день будет в Палате лордов, — писал он Гладстону, — когда имя этого великого старого иудея войдет в список наследственных законодателей Англии». Палата лордов с такой точкой зрения не согласилась. Лорд Шефтсбери, как всегда, повел себя нетрадиционо.)

Если бы Еврейское общество занималось только обращением евреев в христианство, ему не стоило бы уделять столь много внимания. Историческое значение работе Общества придает как раз жизненно важный связующий фактор — восстановление Израиля. Через год после восшествия на престол королевы Виктории, в 1838 г. наметился некоторый прогресс. В тот год, как мы помним, Сирия (включая Палестину) была ввернута в хаос в результате восстания Мухаммеда Али-паши против султана и последовавшего за тем вмешательства европейских держав. В тот год Британия стала первой европейской державой, назначившей своего консула в Иерусалим. Этот дипломат получил статус лишь вице-консула, но начало было положено. В марте 1838 г. назревавшая турецко-египетская распря начала разрастаться в новый кризис, когда местное арабское восстание против сына и наместника Мухаммеда Али — Ибрагима-паши — подстегнуло султана вооружиться для последней попытки сокрушить непокорного вассала. В помощь султану Палмерстон заключил коммерческий договор с Портой и по настоянию лорда Эшли (этот титул носил тогда Шефтсбери) включил в него условие, что в Иерусалиме будет создано британское консульство. Можно с уверенностью утверждать, что все, связанное с Иерусалимом, делалось с подачи лорда Эшли и что именно он, по сути, был автором этой идеи, которую рассматривал как первый шаг к своей заветной цели — восстановлению Израиля. Хотя инструкции вице-консулу: «в обязанности ваши как британского вице-консула в Иерусалиме будет входить защита евреев, и вы воспользуетесь первой же возможностью доложить… о нынешнем состоянии еврейского населения Палестины»19, вышли из-под пера Палмерстона, идея принадлежала не ему. Министр иностранных дел, как в частном порядке сожалел Эшли, «не отличает Моисея от сэра Сидни Смита», но к нему можно было воззвать, упирая на практическую выгоду для Британии. В данном случае Эшли подчеркивал, насколько полезно будет иметь на месте агента Британии в столь критичный период и заронил у Палмерстона мысль использовать евреев как британских агентов внутри Османской империи. О собственных высших мотивах он умолчал, лишь записал в дневнике, что «Господь вложил в мое сердце составить план во славу Его и дал мне повлиять на Палмерстона и одержать верх».

Как это ни странно, Эшли всегда оказывал на Палмерстона влияние большее, чем на министров-консерваторов из рядов своей собственной партии, и не столько потому, что был женат на его приемной дочери, сколько потому, что эти два удивительно несхожих человека (взор одного был устремлен на сей мир, взор другого — на мир горний) питали искреннюю привязанность друг к другу. Палмерстон ценил советы молодого человека в религиозных вопросах и в бытность свою премьер-министром назначал (как поговаривали) епископов только по рекомендации Эшли. Эшли, со своей стороны, знал, что от полного кипучей энергии тестя можно ожидать оригинальных и смелых жестов, плана таких размаха и рискованности, которые привели бы в ужас холодного Пиля или осторожного Абердина.

Его собственный бурный восторг в связи с назначением консула зафиксирован в дневнике со множеством подчеркиваний и восклицательных знаков. «Сегодня утром попрощался с Янгом, который только что был назначен вице-консулом Ее Величества в Иерусалиме! Какое замечательное событие! Древний город божьего народа вот-вот займет свое место среди наций, и Англия станет первым из неиудейских королевств, которое перестанет его «угнетать»».

Возможно, Эшли слишком большое значение придавал назначению вице-консула, но он видел в нем не просто чиновника министерства иностранных дел, а человека в ореоле пророчества, «аккредитованного при былом царстве Давида и двенадцати колен израилевых». По сути, он даже устроил так, чтобы юрисдикция вице-консула простиралась на всю территорию в древних границах Святой земли и чтобы на эту должность был избран человек, сочувствующий делу евреев. Янг приступил к выполнению своих обязанностей с большим пылом и вскоре доложил о переписи 9690 евреев^20, все из которых, по его словам, достаточно бедны и угнетаемы, чтобы претендовать на защиту британцев. Похоже, он исполнял полученные инструкции с таким рвением, что его начальник, генеральный консул в Александрии, жаловался в министерство иностранных дел, что мистер Янг «дарует британскую защиту всем евреям без разбору»21. Но министерство иностранных дел поощряло Янга обещаниями «всяческой уместной поддержки»22.

Тем временем Эшли прочел только что опубликованные «Письма из Египта, Эдома и Святой земли» лорда Линдси, первую ласточку в том потоке путевых заметок о Святой земле, который наводнил книжные магазины Англии, — приблизительно их выходило по сорок книг ежегодно^23. Он воспользовался представившейся возможностью написать рецензию на книгу, чтобы публично представить свое видение реставрации «еврейского государства» под эгидой англиканской церкви. Идея политического возрождения Палестины как британской сферы влияния пока еще не оформилась, но первые ростки того, чему предстояло стать Британским мандатом, уже появились в статье о книге лорда Линдси, которую Эшли написал для «Квортели ревю» за декабрь 1838 г.

Приводя в качестве доказательства письмо от новообращенного еврея, который недавно прибыл из Варшавы, он говорил о том, что среди евреев России и Польши нарастает ощущение, что «почти уже настало время окончания их пленения», о всплеске интереса христиан к Святой земле, о том, что, по его утверждению, было «новым и трогательным интересом к еврейскому народу» среди христиан и, опять же по его утверждению, сближению с христианством самих евреев. Он говорил о плане Общества воздвигнуть англиканскую церковь в Иерусалиме, «если возможно, на самой горе Сион», на строительство которой сейчас собираются средства. Миссионеры Общества уже сейчас проводят службы на иврите там, где никогда не велись протестантские богослужения, и «небольшая, но преданная паства ежедневно внимает евангелическим истинам нашей церкви на горе самого Святого города, на языке пророков и в духе апостолов». Нет сомнений, распалялся Эшли, что это «одно из самых поразительных событий, случившихся в наше время, возможно, во все времена с тех пор, как началось разложение церкви Христовой». Предвещая обращение евреев в христианство под эгидой протестантства, строительство этой церкви раз и навсегда укрепит «чистые доктрины Реформации, воплощенные и исповедуемые англиканской церковью».

Покончив с вопросом религии, он привлекает внимание читателей к тому, какую важность имеет недавнее назначение вице-консула, и утверждает, что «почва и климат Палестины исключительно приспособлены для выращивания продукции, требуемой для удовлетворения насущных нужд Великобритании» — хлопка, шелка, марены и оливкового масла. «Потребны единственно капитал и умения», и, на его взгляд, предоставить их должна Британия, ибо теперь Палестина имеет «британского чиновника, чье присутствие гарантирует безопасность недвижимого имущества». Так почему бы миру не увидеть, наконец, возвращение евреев, «которые ни в какой иной стране не посвятят себя сельскому хозяйству и, найдя в лице английского консула, посредника между их народом и пашой… снова станут возделывать земли Иудеи и Галилеи»?

Вера Эшли в способность одного вице-консула самим своим присутствием ворочать империями может вызвать улыбку, но Британская империя как раз и строилась на самоуверенности сначала елизаветинцев, а за ними викторианцев. Консул представляет Британию. Что еще требуется?

Среди прочего сами евреи, существенный ингредиент, который все еще отсутствовал, так как еще не существовало массового движения за возвращение. Только поколение спустя, когда в ряде стран антисемитизм вновь будет взят на вооружение в качестве государственной политики, чтобы дать иную мишень для недовольства в обществе, возросшее политическое давление подтолкнет евреев к активному сионизму. Но еще в конце 1830-х гг. дипломатические баталии, интриги и столкновение амбиций, эхом отдававшиеся теперь вокруг Палестины, заставили одного еврея самому изучить возможность открытия этой земли для своего народа. Им стал собрат Эшли по филантропии сэр Мозес Монтефиоре, который, движимый религиозными чувствами, такими же глубокими и пылкими, как у Эшли, пусть и не столь мистическими, тоже верил в буквальную реставрацию еврейского государства, хотя (и как будто нет даже необходимости на это указывать) по иным причинам. Монтефиоре был набожным евреем самого ортодоксального толка, который ежедневно в семь утра посещал синагогу, ставил на своих письмах даты иудейского календаря и отказался прийти на собственную инаугурацию на посту шерифа, поскольку она пришлась на Рош Ха-шана[69]24. Но пробившись на самый верх деловых кругов, он привык не ждать желаемого, а трудиться для его достижения. «Палестина должна принадлежать евреям, и Иерусалиму судьбой предназначено стать столицей еврейской империи»25, — такое высказывание приписывает Монтефиоре его биограф Люсьен Вольф. Но, будучи человеком практичным, он говорил также: «Начните для порядка со строительства домов в Иерусалиме; приступайте немедленно»26.

Мотивы Эшли, а именно обращение в христианство, он, вероятно, счел бы, как и прокурор из приведенного выше исторического анекдота, умопомешательством. В остальном же Эшли и Монтефиоре не слишком отличались. Слово «Иерусалим», выгравированное на кольце Эшли, красовалось золотой вязью иврита на гербе на карете Монтефиоре. Оба верили, что евреи, едва почувствуют под ногами почву Палестины, снова станут аграриями, восстановят виноградники и фиговые рощи и избавят свою прародину от запустения. Оба были в некотором смысле сионистами до сионизма, а быть сионистом в 1830-х гг. — все равно как быть антифашистом в 1930-х гг., то есть «преждевременно». Эшли был прав по неверным причинам; Монтефиоре был прав, но слишком рано.

В ноябре 1838 г. Монтефиоре отправился в Палестину, где благодаря его престижу, богатству и необычайной щедрости в прошлый его визит путешествие магната по стране напоминало объезд своих владений королем. Его кульминацией стал въезд в Иерусалим на гарцующем арабском скакуне, которого предоставил турецкий губернатор и который провез его до Оливковой горы между двух шеренг турецкой конницы в парадных мундирах. Между парадами и по-восточному пышными церемониями Монтефиоре, как истинный предприниматель, осматривал жилища, изучал санитарные условия и возможности создания рабочих мест и восстановления земель, доступные жалкой общине халукка[70], которая до сих пор перебивалась на молитвах, плаче, цитировании Талмуда и подачках из «иерусалимских ящиков» за границей.

Оттуда он отправился в Египет, где в ходе аудиенции у Мухаммеда Али-паши, который некогда просил Монтефиоре быть его деловым агентом, представил хедиву план покупки земли, подробно изложенный в его дневниковой записи за 24 мая 1839 г.:

«Я буду просить Мухаммеда Али-пашу о пожаловании земли на пятьдесят лет; сто или двести деревень; выплачу ему увеличенную арендную плату от 10 до 20 процентов, и выплачиваться все будет наличными ежегодно в Александрии, но земля и деревни должны быть свободны на протяжении всего срока от всех возможных налогов, будь то хедива или губернатора. Добившись этого, я, если будет угодно небесам, вернусь в Англию, где создам компанию по освоению земель и поощрению наших собратьев в Европе к возвращению в Палестину… Я надеюсь постепенно побудить тысячи наших собратьев к возвращению в землю Израиля. Я уверен, что они будут счастливы возможности исповедовать нашу веру так, как невозможно в Европе».

Мухаммед Али-паша, покуривая усеянную алмазами трубку, обещал ему «любой участок земли, который найдется на продажу в Сирии» и согласился «сделать все, что в моей власти», чтобы поддержать проект^27. Но не прошло и года, как сам Мухаммед Али-паша лишился суверенной власти, Сирия вернулась под контроль султанов, и новая возможность представилась, лишь когда их жалкой династии пришел конец.

Тем временем случился так называемый Дамасский инцидент^28, разросшийся из обвинений в ритуальном убийстве, выдвинутых против евреев по делу о смерти монаха-капуцина. За обвинениями последовали все дикие признаки погромов: беспорядки, увольнения, заключения и пытки с целью добиться признаний, инициированные и поощряемые французскими агентами и местными католическими орденами. Это внесло свой вклад в эскалацию Восточного вопроса, переросшего в 1839–1840 гг. в полномасштабный кризис, в ходе которого Франция противопоставила себя другим европейским державам. Хотя Дамасский инцидент важен с точки зрения истории развития еврейского национализма в XIX в., поскольку убедил евреев всего мира в необходимости скоординированных действий, здесь он имеет значение лишь в том смысле, что представил шанс и мотив для британского вмешательства от имени евреев в дела Османской империи и донес до общественного сознания Англии тяжесть их положения.

Дипломатическая нота, адресованная протестантским монархам Европы с воззванием к восстановлению евреев была дословно опубликована в «Таймс» за 9 марта 1840 г. Она привлекала внимание к Восточному кризису и «прочим поразительным знамениям времени» как свидетельствам, что настал удачный момент для исполнения «того, что, возможно, является долгом» протестантства по отношению к еврейскому народу. Вскоре после этого генеральная ассамблея церкви Шотландии опубликовала доклад двух своих миссионеров о положении евреев в Палестине, который привлек большое внимание и за которым последовал меморандум, адресованный лорду Палмерстону и также опубликованный в «Таймс» (за 3 декабря 1840 г.). В этом докладе Палмерстона хвалили за назначение консула в Иерусалим и предоставление британской защиты евреям и выражалась надежда, что результатом нынешнего кризиса в Сирии «станет оказание еще более прочного и обширного влияния Британии в сей интересной стране»29.

Тем временем Монтефиоре, едва вернувшись в Англию, снова поспешно выехал на Восток в твердой решимости добиться освобождения еврейских заключенных из застенков Дамаска — и не благодаря помилованию, над которым он насмехался, а через снятие обвинений. Еще он намеревался получить возмещение для невиновных и эдикт султана о защите жизни и имущества евреев. Монтефиоре был не из тех, кого легко остановили бы — будь то интриги французов, мусульманская красная ленточка или война. К изумлению всего мира, он добился не только полного снятия обвинений, но еще (пусть дарованного скрепя сердце) эдикта, гарантировавшего евреям равенство со всеми прочими турецкими поданными. «Магна-карта для евреев в турецких доминионах» — так назвал его гордо, пусть и чересчур оптимистично, Монтефиоре и с особым удовольствием по пути домой задержался в Париже, чтобы лично преподнести Луи Филиппу копию эдикта, добытого за счет ущемления амбиций этого монарха, потерпевшего очередное поражения на Востоке^30. Это мгновение, вероятно, доставило ему удовлетворения больше, чем перевязи на герб, дарованные ему по возвращении королевой Викторией в знак особого признания его «неустанных трудов на благо его притесняемых и гонимых собратьев на Востоке и еврейского народа в целом»31.

Интерес королевы мог быть личным[71], зато ничего личного не было в инструкциях по поводу евреев лорда Палмерстона. Пока Монтефиоре был на Востоке, Палмерстон разослал Понсонби и прочим дипломатам на различных постах в Турции череду депеш, которые положили начало официальному заступничеству Британии за «еврейский народ» и его заселение Палестины. Уже в июле Палмерстон заключил Лондонский договор, обязывавший четыре европейские державы помогать султану против Мухаммеда Али-паши, который так разъярил Францию и приблизил финальную фазу Восточного кризиса.

Пока Палмерстон упивался смелостью своих мер, а Монтефиоре подобно средневековому рыцарю бросался на выручку угнетаемым собратьям, лорд Эшли, все еще поглощенный идеями пророчества, тоже не сидел сложа руки.

«Беспокоюсь о надеждах и перспективах еврейского народа, — записал он 24 июля в своем дневнике. — Его возвращение в Палестину, кажется, назревает. Если удастся побудить Пять Держав Запада гарантировать безопасность жизни и имущества еврейского народа, этот народ все большим числом устремится на свою прародину. Тогда, с благословения Божьего, я подготовлю документ, подкреплю его всеми свидетельствами, какие сумею собрать, и, положившись на мудрость и милость Всевышнего, представлю его министру иностранных дел».

1 августа он записал, что за обедом с Палмерстоном «предложил на обсуждение мой план, который как будто его заинтересовал; он задавал вопросы и с готовностью обещал его рассмотреть». Эшли признается, что использовал аргументы политические, финансовые и коммерческие, поскольку как раз эти соображения принимал во внимание министр иностранных дел, который «не плачет подобно своему Господу о Иерусалиме» и не ведает, что был «избран Господом стать орудием богоизбранного народа и признать его права, не веря в его предназначение».

Палмерстон сдержал обещание. 11 августа он написал британскому послу в Константинополе Понсонби депешу, уже процитированную выше в данной главе, где излагал, какие выгоды принесет султану и Британии заселение евреев в Палестину. В тот же день британский флот прибыл к побережью Сирии. 17 августа в «Таймс» вышла статья Эшли, спровоцировавшая лавину откликов. Один оставшийся анонимный корреспондент предлагал, чтобы Британия купила Палестину для евреев. Другой настаивал на скорейшем их возвращении из соображений практической политики: он исходил из оптимистичной теории, что если евреи вернут себе Сирию, она перестанет быть камнем преткновения европейских держав, что, в свою очередь, приведет к всеобщему примирению.

25 сентября Эшли официально представил Палмерстону свой документ о «призыве к евреям вернуться на историческую прародину». По тону документ суховат, поскольку Эшли, стараясь изложить вопрос для политиков, воздерживался от обычных своих оборотов вроде «древний народ Божий» и «грядущее царствие Христово». К тому же, будучи в душе антиимпериалистом, он не смог заставить себя с большим пылом говорить об имперских завоеваниях. Он просто предлагает план как средство для «урегулирования Сирийского вопроса» и содействия процветанию «всех стран от Евфрата до Средиземного моря». Он утверждает, что иудейский народ считает, что близится время его возвращения на землю Палестины и что удерживает его только страх за свою жизнь и имущество. Он предлагает, чтобы «власти сирийских провинций» (что это будут за власти в момент написания документа — оставалось неясным) взяли на себя «серьезнейшее обязательство выработать принципы и практики европейской цивилизации», что необходимо побудить эти власти ввести «равные законы и оказывать равную защиту евреям и поборникам прочих религий», что четыре державы должны гарантировать проведение в жизнь таких законов и что статья, ратифицирующая эту гарантию, должна быть включена в окончательный договор об урегулировании Восточного вопроса. Такая гарантия пробудит к жизни «скрытые богатства и прилежание еврейского народа». Бросовые земли, в настоящее время не приносящие дохода, будут заселены и возделаны. От евреев ожидается усилий больше, чем от других народов «по причине их древней памяти и глубокой любви к своей земле». Их прилежание и усердие поразительны, они способны довольствоваться мизерным жалованьем, они привычны к лишениям и обучены «безусловному повиновению» деспотичному правлению. «Они согласятся подчиниться существующей форме правления».

Подобно авторам Декларации Бальфура, Эшли не упоминает о возможности создания собственно еврейского государства. В Декларации Бальфура такое умолчание было преднамеренным и, как выяснилось, стало фатальной ошибкой, повлекшей за собой множество проблем в будущем. Но сомнительно, что мысль о самостоятельном государстве вообще пришла в голову лорду Эшли. Напротив, он заверяет Палмерстона, что евреи признают собственность на землю «нынешних владельцев» и удовольствуются доходом с нее через ренту или приобретение. Также он добавляет: «Они вернутся за собственный счет, с риском единственно для себя самих», что станет «наиболее дешевым и безопасным способом колонизации» Сирии, поскольку от гарантов не потребуется никаких «материальных затрат», а «полученные выгоды будут принадлежать всему цивилизованному миру».

Это не лучший документ из-под пера Эшли. Стараясь говорить как мирянин, он преуспел лишь в том, чтобы говорить как торговец. Его оценка евреев смехотворна: по крайней мере, нам это известно в свете последующих событий. Но следует помнить, что Эшли писал в то время, когда сами евреи еще даже не задумывались о собственном государстве. Пройдет еще пятьдесят пять лет, прежде чем «Еврейское государство» Герцля всколыхнет евреев и у них перехватит дух от шока. Эшли писал за двадцать лет даже до рождения Герцля и за сорок лет до того, как была основана первая еврейская организация для отправки колонистов в Палестину. Более того, его странные представления о покорности евреев были продуктом не только его времени, но и его собственного склада мышления, поскольку он рассматривал евреев как пассивное орудие приближения христианского царствия Божьего. Будь Эшли более ориентирован на политику, он, возможно, вспомнил бы Маккавеев и то, как аббат Эльфрик некогда ставил их в пример в период борьбы за формирование английской нации.

Тем временем ситуация в Сирии стремительно обострялась. 3 октября сдался после бомбардировки эскадрой Нейпира Бейрут, месяц спустя пала Акра, что вдохновило Эшли счесть английского матроса проводником Промысла Божьего, как до того он считал, что Господь направляет министра иностранных дел: «Воистину воодушевляет чтение о наших успехах в Сирии, о доблести, о несгибаемом упорстве наших соотечественников! Один гардемарин способен на большее, чем сотня турок… Что за материал для величия! Что за орудия, если будет угодно Господу, для альянса и защиты Его древнего народа и Его заветных целей на земле!» Иными словами, в дневниковых записях проступает истинный Эшли.

В последовавшие затем месяцы, когда Нейпир загнал армии Мухаммеда Али-паши назад в Египет и вынудил его вернуть турецкий флот султану, влияние Британии в Порте, разумеется, достигло своего пика. Теперь Палмерстон проводил в жизнь план Эшли по собственному почину. В ноябре он напомнил Понсонби о роли Британии как защитницы евреев под властью Турции. В феврале 1841 г. он уполномочил посла позволить евреям «через британских чиновников обращаться к Порте с любыми жалобами, которые у них могут возникнуть на произвол турецких властей».

В той же депеше он вновь продвигает проект Эшли практически его собственными словами: «К величайшей выгоде для султана было бы, — писал министр иностранных дел, — побудить евреев, разбросанных по прочим странам в Европе и Африке, поселиться в Палестине, поскольку богатство и привычка к порядку и прилежанию, которые они могут принести с собой, многократно увеличат ресурсы Османской империи и будут способствовать в ней прогрессу цивилизации». На султана следует оказать давление, чтобы он гарантировал «реальную и осязаемую защиту», и для начала Палмерстон предлагает, чтобы нынешних и будущих поселенцев-евреев передали на двадцатилетний период под юрисдикцию британских чиновников. В апреле он разослал циркуляр всем британским дипломатам в Османской империи, сообщая им, что Порта гарантировала еврейским подданным равенство и согласилась «разбирать» любые случаи дурного обращения с ними по первому же уведомлению британских чиновников. Он проинструктировал всех посланников проводить «тщательное расследование» любых случаев, с какими к ним обращаются, и «подробно докладывать» о них послу в Константинополе, а также ясно дать понять турецким чиновникам на местах, «что британское правительство проявляет интерес к благополучию евреев вообще»32.

То, что началось с визионерских «евангелических истин» лорда Эшли, теперь выкристаллизовалось в официальную политику. Но Эшли слишком уж опередил историю: его недолговечному джинну суждено было лишь краткое время витать над землей, пока его вновь не загнали в бутылку. Гарантии, на которые он надеялся, так и не были включены в финальный вариант договора Пяти держав. По причине невероятной трудности выработки соглашения с Пятью державами, каждая из которых преследовала собственные цели и проводила собственную политику, документ, который войдет в историю как Конвенция о Проливах^33, ограничивался исключительно вопросом контроля над Босфором и Дарданеллами. Содействие возвращению евреев в Палестину не продвинулось дальше того, о чем писалось в последней, февральской депеше Палмерстона. Равнодушный к этой идее, Понсонби не прилагал усилий для ее осуществления, султан проявлял равную апатию, а окончательный удар был нанесен, когда беспечный Палмерстон, устоявший под громами угроз войны с Францией и добившийся заключения договора Пяти держав в июле, был вынужден в августе уйти в отставку в связи с поражением правительства вигов по вопросу внутренней политики. «Бесстрашие, с которым он бросался в кипяток по любому случаю», завоевавшее ему «Кубок парламентской сессии» журнала «Панч» и вызывавшее восторги британской публики (хотя и прискорбно раздражавшее королеву), сменилось в министерстве иностранных дел «допотопным слабоумием» — по выражению Палмерстона^34 — лорда Абердина.

К интересу своего предшественника к евреям Абердин относился с холодным отвращением — в точности так же, как семьдесят пять лет спустя Асквита бросит в дрожь от «фантастичного» плана для Палестины, представленного кабинету министров Ллойд-Джорджем. Он проинструктировал Янга, британского вице-консула в Иерусалиме, с настоящего момента ограничить консульскую поддержку «британскими подданными или агентами, и только ими одними»35. Разумеется, Палмерстон вышел за рамки общепринятой практики, когда уполномочил вице-консула защищать евреев, не являвшихся британскими подданными, но он сделал это намеренно. Поощряя евреев, практически не имевших государственности в пределах Османской империи, игнорируемых турецкими властями и отвергаемых как национальность прочими европейскими консулами, искать у Британии защиты, которой не могли получить в ином месте, он закладывал основу того, чтобы в будущем Британия могла утвердиться в роли защитницы еврейских поселений в Палестине.

Однако Абердин полагал, что в обязанности министерства иностранных дел не входит иметь идеи, особенно новые идеи, и не видел причины выходить за рамки буквы закона. На практике его робость мало сказывалась на деятельности людей на местах. И Янг, и его преемник в Иерусалимском консульстве (Джеймс Финн, зять «ребе» Маккола и пылкий последователь Эшли) продолжали заступаться за древний народ Божий без оглядки на подданство его представителей, всякий раз, когда представлялся случай.

И действительно, с точки зрения Эшли, невзирая на смену правительства перспектива восстановления Израиля представлялась как никогда радужной. Ведь он в конце концов преуспел в исполнении своего заветного желания: была создана англиканская епархия в Иерусалиме, которую возглавил, получив сан епископа, новообращенный еврей. Это должно было стать коронным достижением Еврейского общества, сигналом к восстановлению древнего царства Израиль как епархии англиканской церкви. Это было вместилище всех чаяний Эшли, «свершение», как он искренне и пылко верил, «пророчества Исайи».

Создание епархии получило горячее одобрение протестантского короля Фридрирха Вильгельма Прусского, и в Англию был направлен особый посланник, шевалье Бунсен, с целью помогать Эшли в осуществлении его проекта. Потребовались величайшие совместные усилия обоих, чтобы преодолеть сопротивление оппозиции, возникшей в результате доктринальных споров, которые сейчас давно уже позабылись, но которые разжигали страсти в викторианской Англии. Англокатолическая партия трактарианистов и пьюзеистов вокруг Оксфордского движения, стремившаяся примирить англиканскую церковь с Римом, ожесточенно протестовала против создания епархии, поскольку оно было бы на руку протестанству кальвинистского толка. Гладстона, который в то время был «мощным молодым голосом» партии «Высокой церкви», «одолевали муки совести», которые он изложил в двадцатичетырехстраничном письме Бунсену. Там утверждается, что «новизна и (пока еще) неопределенность плана сильно смущают умы моих соотечественников»36.

Бунсен поспешил к Гладстону и в ходе двухчасовой беседы постарался развеять эти сомнения. Он не погнушался прибегнуть к аргументу о том, какие политические преимущества можно почерпнуть в Сирии. «Неужели вы ничего не предприняли бы, — спросил он Гладстона, — чтобы получить в свое распоряжение политическую конъюнктуру, которую не слишком самонадеянно будет назвать провиденческой в том, что она совпала с симптомами возрождения Сиона?»37. За немецкой напыщенностью этой примечательной фразы можно разглядеть проблеск прагматизма.

Далее Эшли устроил встречу Бунсена и Пиля, которому предстояло стать следующим премьер-министром, а своему дневнику встревоженно поверил надежду, что у Пиля окажется «сердце Соломона, большое, как пески моря», ибо дело «достаточно великое, чтобы его заполнить» — шанс «поместить под знаменем Креста народ Божий на горах Иерусалима».

Пиль не выдвинул возражений, и неделю спустя (19 июля) пришел уже черед Бунсена записать после беседы с Палмерстоном, тогда еще занимавшим свой пост: «Это великий день… принцип принят. И положено начало, если будет угодно Господу, восстановлению Израиля»38.

Теперь настало величайшее мгновение Эшли как «делателя епископов», поскольку Палмерстон соглашался принять любую кандидатуру, которую он назовет. Король Пруссии предлагал на этот пост Маккола, но его кандидатура была отклонена на том основании, что пост должен достаться выходцу из иудейского народа. Эшли придерживался того же мнения, и его выбор пал на преподобного доктора Александра, «израилита, принадлежавшего к англиканской церкви», который был заодно профессором иврита и арабского языка в Кингс-колледж.

Кандидатура была принята, но далее возникла заминка, когда Понсонби написал из Константинополя, что султан, скорее всего, откажет в разрешении построить в Иерусалиме церковь. Но Палмерстон не отступал. «Я написал лорду Понсонби, — рассказывал он Эшли, — и настоял, чтобы он приналег не одним, а обоими плечами»39 — так странно сформулированная директива возымела желаемый эффект и на посла, и на султана.

23 сентября билль о создании Иерусалимской епархии был принят парламентом. Эшли получил письмо, в котором сообщалось об «удивительнейшей сенсации, какую еврейский вопрос произвел в Ливерпуле. Двадцать четыре проповеди за одно воскресенье во благо нашего дела!» Возвращение евреев действительно стало любимым коньком «массы английского общества». Но такое рвение наблюдалось далеко не повсюду. Если пьюзеисты противились исходя из соображений доктрины, существовало еще несколько видных деятелей, сохранивших свойственное XVIII столетию пренебрежение к неуместному энтузиазму. «Вся молодежь с ума сходит по религии»40, — ворчал лорд Мельбурн, уходящий премьер-министр от партии вигов.

Но новый кабинет министров, который возглавлял Пиль и в котором преобладали консерваторы, был подхвачен полной энтузиазма — если только согласие не вырвал шантажом сам Эшли. Он объяснил Пилю, что сейчас оппозиция со стороны консервативного правительства явилась бы «крайне губительным контрастом теплому приему, какой это дело нашло» у Палмерстона, и предостерег Эбердина о «сильных чувствах населения и последствиях помех». Также он заявил, дескать, сам он полагает, что «любовь к народу Божьему», воплощенная в Иерусалимской епархии, есть «истиннейший принцип консерватизма и спасет страну». В ней, похоже, его рецепт для устранения кризиса, вызванного неурожаем ржи, который тогда охватил страну.

По крайней мере, пока его старания приносили плоды. Пиль заверил его, что не станет выдвигать возражений, и «даже Абердин расслабился». Бунсен признается, что был «тронут до слез»41 при виде того, как его дорогой друг Эшби, «будущий пэр сего королевства», совершил столько добра. (Есть своего рода немецкий сентиментальный снобизм, благоговеющий перед образом английского джентльмена, коего Бунсен имел перед глазами архитипический пример.)

Теперь все было готово к освящению церкви. И опять засновали между прусским королем, Эшли и Бунсеном письма. «Никогда со времен Давида король не произносил подобных слов!» — восклицает Эшли, получив поощрительное послание от Фридриха Вильгельма. На их сторону перешли даже многие поборники «Высокой церкви», включая будущего кардинала Мэннинга и, наконец, самого Гладстона. По словам Эшли, Гладстон «сорвал с себя часть своих пьюзеитских одежд, заговорил как человек благочестивый» и поднял тост за нового епископа. Согласно Бунсену, он произнес изысканную речь, которая текла, как «нежный и прозрачный поток» — самое невероятное определение, какое давали красноречию Гладстона.

Архиепископ Кентерберийский, которому предстояло провести церемонию, просидел с Эшли «в библиотеке два часа, говоря про евреев. Милый старик полон рвения и благочестия» и подтверждает, что «вопрос глубоко укоренился в сердце Англии». 12 ноября состоялась торжественная служба. Собравшихся переполняли чувства. Для Эшли она стала вершиной всех его трудов. Он счел, что «трогательно видеть, как урожденный иудей, назначенный англиканской церковью, понесет в Святой город истины и благодать, которые неиудеи когда-то получили из него». Возможно, пьюзеистам трудно было скрыть тот факт, что «им невыносима сама мысль, что в сан епископа возведен иудей… Пусть так, я могу лишь возрадоваться Сиону в качестве столицы, церкви в Иерусалиме и иудею в роли царя».

18 ноября епископ Александр выступил с первой проповедью «еврейской церкви», как назвал ее Эшли, а 29 ноября собрался выехать в Иерусалим. В последнюю минуту возникла заминка, поскольку Пиль отказался предоставить правительственный пароход, который отвез бы новоиспеченного епископа в Сирию, чего, как полагал Александр, требует достоинство его сана. Новоиспеченный епископ записал в дневнике, как Пиль «говорил о том, что не стоит провоцировать Османскую Порту, — он говорил о том, чтобы сделать все тихо.

— Не понимаю, — мелочно сказал он, — почему от нас требуют парохода.

— Объясню вам почему, — ответил я. — Иностранный монарх [король Пруссии] внес половину всех средств фонда епархии, английское общество — вторую. Здесь берет верх самый глубокий, самый острый интерес, какой я когда-либо знал в стране, и мы все просим наше собственное правительство одолжить пароход, который повез бы епископа.

Пиль сказал, что посоветуется с Абердином. Так закончилась краткая беседа, равно неприятная и отвратительная, думается, для обеих сторон».

Но, к его удивлению, Эшли одержал верх, поскольку три дня спустя Пиль отдал необходимые распоряжения адмиралтейству, что позволило епископу взойти на правительственный корабль.

Затем пришло известие, что Порта отозвала разрешение на строительство церкви. Однако Понсонби «ради разнообразия» принял меры, и «даже Абердин» был разобижен оскорблением. Однако позднее он вернулся к обычной своей робости и приказал Янгу в Иерусалиме «тщательно воздерживаться» от любых шагов, которые позволили бы связать его как слугу короны с миссией епископа или способствовать любому «вмешательству» в дела еврейских подданных Порты, в котором может принять участие епископ Александр^42.

Но никто не обращал особого внимания на Абердина, и, насколько дело касалось Эшли, великая цель была достигнута «ради консолидации протестантской истины, благополучия Израиля и преумножения царствия Господа нашего».

И что дальше? Что стало с реализацией великих чаяний, с распространением великих истин, с великим светом, который должен был пролиться из англиканской епархии в Святой земле и позвал бы домой древний народ Божий? Мучительная правда заключается в том, что ничего этого не произошло. Папизм не иссяк сам собой. Протестантство не пошло вперед семимильными шагами, иудаизм остался нетронутым. Этот экстраординарный и теперь позабытый эпизод, значительно поднявший накал религиозных споров викторианской Англии, нашел свою эпитафию в отчете английского путешественника Э. Уорбертона, автора книги «Полумесяц и крест». В 1844 г. Уорбертон посетил церковь епископа Александра в Иерусалиме и застал там паству из восьми обращенных евреев и одного-двух туристов. «Маловероятно, что иудей откажется от веры своих отцов в таком месте, как гора Сион», — сказал один еврей Уорбертону. Об этом никто в Англии как будто не подумал.

Только Эшли, оплакивая в 1845 г. преждевременную кончину епископа Александра, позволил себе толику сомнений. «Неужели мы замыслили всего лишь земной проект, а после стали убеждать себя, что таково веление Всевышнего?»

Глава XI

Палестина на пути империи

Однако трудился Эшли не впустую. В основе его плана лежала здравая политическая концепция, пусть даже форма, которую, по его разумению, она должна принять, не имела особого смысла. Благодаря агитации, последовавшей за его предложением, британская общественность начала постепенно сознавать, какие стратегические преимущества можно извлечь из сферы влияния на Ближнем Востоке. Экспедиция Наполеона, победа Нельсона на Ниле, романтический взлет и падение Мухаммеда Али-паши, эхо британских морских пушек, ловкий триумф Палмерстона при разрешении Сирийского кризиса, надежды на исполнение пророчества, возникшие на волне евангелической моды по обращению евреев, и создание Иерусалимского епископства — все эти события вокруг Святой земли породили собственнические чувства в отношении Палестины. Идея о британском анклаве в Святой земле, который непременно возникнет, если Британия станет спонсором возрождение Израиля, начала пускать корни в сознании англичан. Однако сторонники лорда Эшли неизменно подчеркивали стратегические аргументы, которые он лишь для проформы добавил к старым религиозным целям.

Наиболее дальновидным и здравомыслящим преемником Эшли стал полковник Чарльз Генри Черчилль, внук герцога Мальборо (и через него родственник Уинстону Черчиллю), служивший в армии, которая в свое время разгромила Мухаммеда Али-пашу. Идеей восстановления Израиля Черчилль увлекся, когда его часть была расквартирована в Дамаске в период фурора, последовавшего за обвинениями в ритуальных убийствах и визитом Монтефиоре. Именно Черчиллю Монтефиоре направил разрешительный документ, пожалованный султаном в 1840 г., для представления еврейской общине Дамаска. В знак признания оказанной их делу помощи в годы террора дамасские евреи вместе с четырнадцатью освобожденными узниками устроили в его честь банкет. Его речь по этому случаю и в особенности адресованное Монтефиоре письмо, которое он написал вскоре после банкета, уже свидетельствуют, что евангелисты начали переходить от визионерства к более практической точке зрения. Черчилля как будто заботило возвращение евреев ради них самих, а не как орудий пророчества, и он ни разу не упоминает необходимость их обращения в христианство как непременное предварительное условие или неизбежное следствие их возвращения в Сион. В своей речи на банкете он говорил о том, как надеется, что час освобождения Израиля близок и что еврейский народ снова займет свое место среди мировых держав. Англия, добавлял он, единственная страна, дружественная чаяниям Израиля.

Затем, в письме Монтефиоре, датированном 14 июня 1841 г., он указывает на тот факт, который пока ускользал от внимания евангелистов: «Начало должны положить сами евреи».

«Не могу скрывать от вас, — писал он, — что самое горячее мое желание видеть, как ваши соплеменники вновь трудятся ради возобновления своего существования как нации. Я полагаю эту цель вполне достижимой. Но насущно необходимо два фактора: во-первых, сами евреи возьмут дело в свои руки повсеместно и единодушно и во-вторых, европейские державы должны поддержать их в их стараниях»1.

Далее он переходит ко второй истине: серьезнейшее заблуждение британской политики заключается в попытках поддержать разваливающуюся Османскую империю. (Это заблуждение будет преследовать английскую дипломатию на протяжении всего XIX столетия.) Все усилия на этом поприще обречены на «жалкое поражение», предсказывает Черчилль. Сирию и Палестину необходимо спасти от «немощного и дряхлого деспотизма» турок и египтян и передать под европейский протекторат. Когда этот день настанет, евреи должны быть готовы сказать: «Мы уже считаем себя народом». Он «настойчиво советовал» Монтефиоре как президенту Еврейского совета, управляющего органа лондонской общины сефардов^2, содействовать «славной борьбе за становление нации» и подтолкнуть членов совета устраивать собрания, подавать петиции и агитировать.

Второе письмо год спустя он посвятил идее Эшли о гарантиях и предложил, чтобы евреи в Англии и на континенте подали петицию британскому правительству о назначении постоянного комиссара по делам Сирии, который на месте защищал бы интересы проживающих там евреев и заботился о безопасности их имущества, что подстегнуло бы колонизацию «под эгидой и с санкции Великобритании».

На подобный шаг у членов совета не хватило мужества. Их можно было побудить действовать ради преследуемых или угнетаемых евреев в случаях вроде Дамасского инцидента, но они были слишком заняты борьбой за гражданскую эмансипацию дома, чтобы загадывать так далеко наперед и трудиться ради воссоздания еврейской нации. Разумеется, в более поздний период, чем больше они эмансипировались, тем меньше их (за вычетом нескольких заметных фигур) привлекала мысль о национализме в какой-либо форме. Но это уже другая история. В 1842 г. даже Монтефиоре не мог побудить совет действовать, и в конечном итоге была принята резолюция, в которой совет сожалел, что «исключает возможность, что от него будут исходить любые меры по воплощению в жизнь филантропических воззрений полковника Черчилля». В резолюции добавлялось, что евреям Восточной Европы и Ближнего Востока придется заявить о себе до того, как английские евреи предпримут какой-либо шаг в их поддержку. Черчилль ответил, что они могли бы «потрудиться выяснить, каковы чувства и пожелания евреев в остальной Европе по столь важному и интересному вопросу» как «будущее возвращение их страны»3, но нет никаких свидетельств того, что предложение пришлось по нраву совету. В остальном же, если судить по архивным материалам, тишина.

Евреи Запада не желали слушать; евреи Востока за стенами своих гетто не могли услышать. Не смог Черчилль достучаться и до министра иностранных дел или изыскать возможность повлиять на государственную политику за обеденным столом, как это делал Эшли. На деле за полстолетия или около того, прошедшие с начального хода Эшли — Палмерстона в 1840 г. в высших кругах не нашлось достаточно видных сторонников восстановления Израиля, за исключением самого Эшли. Как лорд Шефтсбери, он продолжал вращаться в высших кругах викторианского общества еще почти пятьдесят лет. Он не бросил своего дела и под конец жизни наилучшим образом суммировал его[72]. Его дружба и сотрудничество с Палмерстоном, который вскоре вернулся на пост министра иностранных дел, а затем на протяжении еще десяти лет занимал пост премьер-министра, оставались по-прежнему тесными, но обоих в то время занимали более обширные проблемы. Во всяком случае, расцвет евангелического энтузиазма по обращению евреев миновал, а с ним устарел и мотив лично Шефтсбери.

Последующих сторонников восстановления Израиля более заботило империалистическое продвижение Британии на Восток, чем ее духовное восхождение к небесам. «Каждому англичанину должно быть ясно, — писал в своей книге «Гора Ливан» полковник Черчилль, — дабы сохранить главенство Англии на Востоке, необходимо, чтобы под ее влиянием так или иначе оказались Сирия и Египет». Книга, явившаяся плодом пятнадцати лет жизни на Ближнем Востоке, была опубликована в 1853 г., перед самым началом Крымской войны, когда раскаты грома с Востока, как обычно, истолковывали как предсмертные судороги Османской империи. Когда Палестина перестанет быть турецкой (совершенно верно, пусть и преждевременно), предсказывал Черчилль, она должна стать либо английским протекторатом, либо независимым государством, и эта перспектива толкнула его на красноречие в духе самого Эшли: «Страна мощи Иакова и силы Исмаила, арфы Давида и истовости Исайи, веры Авраама и любви Эммануила, страна, где берут начало неисповедимые пути Господни и где в свое время исполнится Его воля, имеет право на бдительность и сочувственную заботу Англии и уже взывает к ее хранящей Эгиде».

Его голос был не единственным, что пытался воззвать к этой Эгиде исполнить ее предназначение в Палестине. Ни один вернувшийся из большого турне по Востоку путешественник не преминул сделать этого. В 1844 г. вся Англия зачитывалась «Крестом и полумесяцем» Уорберта, книгой, которая за следующие сорок с чем-то лет выдержала семнадцать переизданий. Она подводила итог увиденному поколениями паломников в Святую землю, и автор писал о «своего рода патриотизме англичан в отношении Палестины». Эмоции, вызванные местами, названия которых были знакомы с раннего детства, восторг, что его принимали «шейхи в духе Авраама», которые угощали его блюдами, что «подавались ангелам», не скрыло от этого наблюдательного путешественника того факта, что «следы» Авраама — это самый краткий путь в нынешнюю Индию. Там, где не сумели закрепиться крестоносцы, замечает он, «коммерческие интересы в Индии могут добиться того, в чем отказал Гроб Господень». Признавая, что «тема это, возможно, деликатная», он поспешно переходит к другим вещам, но возвращается к ней снова и снова. Повсюду в его путешествиях, сообщает Уорбертон, он сталкивался с чаяниями, что Англия придет на Восток. Когда умрет безумный старый Мухаммед Али-паша, Англия не должна допустить, чтобы Египет попал под «слабоумную тиранию Порты», но должна «смело заявить» о своем праве на весь Египет до Индии, принеся с собой процветание стране и свободу народу, — из уст англичанина того времени подобная фраза подразумевала свободу от турок.

Уорбертон не воспринимал евреев как возможный авангард империализма Англии. Предвосхитивший его на несколько лет лорд Линдси, чья книга вдохновила Эшли на новаторскую статью в «Квортели Ревю», подошел ближе. Следуя «по стопам израилитов в Землю обетованную», он испытывает «странное и восхитительное удовольствие, перечитывая отрывок о Красном море и «имея оное море перед глазами», когда останавливается на привале в пустыне, и, всякий раз вбивая колышек палатки, думает о «Иаиле и Сисаре»[73]. И его мысли все больше начинает занимать будущее избранного народа. Он убежден, что бедность и запустение повсюду вызваны не лежащим на земле проклятием, а просто «изгнанием ее древних обитателей». Он считает, что воля Всевышнего такова, чтобы «современные ее жители никогда не стали так многочисленны», чтобы помешать возвращению «законных наследников» и что некогда плодородная страна «только и ждет возвращения своих изгнанных сынов и прилежания, соответствующего ее сельскохозяйственным возможностям, чтобы снова расцвести пышным цветом и чтобы все стало как в дни Соломона».

Еще одну предприимчивую путешественницу, леди Фрэнсис Эджертон, пока она странствует по стране, видя повсюду образы Моисея и Илии, одолевает любопытство, в каком положении находится древней народ Божий. В Иерусалиме она заходит в дома и синагоги евреев, расспрашивает миссионеров из Лондона, обсуждает дамасские гонения и теории восстановления еврейского государства. Она многократно отмечает ощущение, о котором пишут многие путевые заметки того периода: что настали «судьбоносные» времена, что вот-вот произойдет нечто экстраординарное, каким-то образом связанное с исполнением пророчества и возвращением в Сион. Леди Фрэнсис приписывает это повсеместному ожиданию падения Османской империи и верой в то, что последующий затем вакуум в Палестине будет заполнен возвращением евреев к мирской власти. Однако она находит, что преобладающее в Англии впечатление, будто евреи «слетятся» сюда, существует лишь в воображении оптимистов, и завершает, что, по ее мнению, евреи не вернутся до тех пор, пока не будут обращены в христианство. Ее книга, задуманная, по ее словам, как личный дневник, была опубликована в 1841 г. по серьезнейшим мольбам друзей ради Дамского общества ирландских женских школ и очутилась на прикроватном столике елейного барона Бунсена в ночь накануне того дня, когда он посетил вдовствующую королеву, выказавшую ему, по его собственным словам, «изысканное гостеприимство вдовствующей королевы, окруженной английскими аристократами самого верного толка»4.

Ожидания кончины «Великого турка», которая, как казалось в 1840-х, произойдет со дня на день, оказались сильно преувеличены, кома Османской империи затянулась еще на семьдесят лет. Но в то время считалось, что Святая земля вскоре станет доступной для новых владельцев. Что может быть более естественным и удобным, чем возвращение старых жильцов при новом домохозяине? Идея пришлась по вкусу в самых разных слоях английского общества. «Едва исчезнет могущество османов, откроется старый коммерческий путь», — писал доктор Кларк в трактате, озаглавленном «Индия и Палестина, или Восстановление евреев с точки зрения кратчайшего пути в Индию».

«Евреи, — продолжал он, — по сути своей торговый народ. Что может быть естественнее, чем поселить их вдоль того великого тракта древней торговли… и в какие еще умелые руки можно вверить обмен между Востоком и Западом?… Сирия пребудет в мире только в руках смелого, независимого и духовного народа, глубоко проникшегося национальным чувством… Подобный народ мы наблюдаем в евреях… Верните им их страну, и не найдется силы, которая смогла бы отнять ее у них»5.

Сходный памфлет под заголовком «Трактат для нынешних времен, или Мольба ради евреев» был опубликован в 1844 г. преподобным Сэмуэлем Э. Брэдшоу^6, в нем предлагалось, чтобы парламент выделил грант в четыре миллиона фунтов при условии, что церкви соберут еще миллион — на восстановление Израиля. В том же году в Лондоне был создан комитет для основания «британского и международного общества содействия возвращению еврейского народа в Палестину». Хотя, по всей очевидности, идея оказалась мертворожденной, интересно отметить, что во вступительном обращении председатель комитета, доктор теологии с очаровательным именем Т. Талли Криббас, побуждал Англию добиться от Турции отказа от всей Палестины «от Евфрата до Нила и от Средиземного моря до пустыни»7. С какими благородными идеями носились англичане в те дни, когда Палестина принадлежала кому-то другому! Сколь большую ее часть предлагалось вернуть исконным владельцам!

Говоря об области от Нила до Евфрата, преподобный мистер Криббас имел в виду, разумеется, изначальное представление о Земле обетованной, как она была очерчена в тот день, «когда заключил Господь завет с Авраамом, сказав: потомству твоему даю Я землю сию, от реки Египетской до великой реки, реки Евфрата» (Бытие, 15:18). Это был старый Ханаан, земля, заново обещанная Моисею и еще раз Иисусу Навину. Обещание двусмысленно. Двенадцать колен должны вытеснить ханаанитов, хититов, амореев и иебуситов, и «всякое место, на которое ступят стопы ног ваших, Я даю вам, как сказал Я Моисею, от пустыни [то есть Синайского полуострова] и Ливана сего до реки великой, реки Евфрата, всю землю Хеттеев; и до великого моря к западу солнца будут пределы ваши» (Иисуса Навина, 1:3–4).

На самом деле царства Иудея и Израиль, когда наконец были созданы, и близко не занимали подобной территории. Они простирались от Дана до Бершебы и от Средиземного моря до Гилеада и Моаб к востоку от Иордана. Эта область считалась Палестиной, пока Белые Страницы и следственные комитеты не начали отрезать от нее по кусочку. Для наших невинных предков Палестина была просто землей, заповеданной Израилю; они, счастливцы, не вспоминали про другого сына Авраама — Ишмаэля, или Исмаила. Какие громы и молнии метались бы, если бы преподобный мистер Криббас, лорд Шефтсбери или полковник Черчилль дожили до 1922 г. и увидели, как области к востоку от Иордана отрезают в пользу арабских сынов Исмаила! Какие тирады обрушились бы на план разделения, который оставил Израиль без Хеврона, где похоронены патриархи, без Силома, где находилось святилище Ковчега Завета, без Дофана, где братья продали Иосифа измаильтянам, без Вефиля, где видел сон Иаков, без Иерихона, где одержал победу Иисус Навин, и без Вифлеема. Каким ужасным молчанием встретили бы то диковинное еврейское государство, предложенное лучшими умами Организации Объединенных Наций, — еврейское государство без Иерусалима!

Разумеется, наши предки жили в счастливом неведении относительно богатств под песками пустыни, относительно жидкости, более богатой, чем вода, источник которой забил, чтобы напоить Агарь и ее умирающего сына Исмаила. Возможно, тот легендарный источник подразумевался как знамение. Во всяком случае, сын Агари в лице Лиги арабских государств сегодня держит в руках область за пределами Палестины в девяносто раз большую, чем наследие Израиля, равно как и значительную часть самой Палестины.

Однако вернемся в 40-е годы XIX в. Тогда, помимо ожидаемого падения Порты, имело место еще одно событие, придавшее Ближнему Востоку жизненно важное значение с точки зрения контроля над путем в Индию. Речь идет о появлении пароходов. Пароходы зависели от частых заходов в порт для пополнения запасов угля, а потому использовали не старый маршрут вокруг Африки, а маршрут через Средиземное море и Красное море, причем груз перегружался с корабля на корабль в Суэце, так как сам канал еще не был прорыт. В 1840-х гг. компания «Пенинсьюлар энд ориэнтал» открыла регулярное пароходное сообщение между Англией и Индией через Красное море. И это тоже использовалось в качестве аргумента сторонниками реставрации Израиля. В 1845 г. Э. Л. Митфорд, чиновник Цейлонской Гражданской службы, предложил «восстановить еврейское государство в Палестине как государство под протекторатом и руководством Великобритании»8. В числе «несметных» выгод, которые он предвидел для Британии, было то, что такое государство «передаст управление нашими пароходными сообщениями полностью в наши руки. Более того, это даст нам главенствующее положение [в Леванте], где мы сможем пресечь любые посягательства на путь в Индию, внушать страх открытым врагам и, буде необходимо, отразить их наступление».

Другой чиновник в другом уголке империи, полковник Джордж Гоулер, в прошлом губернатор Южной Австралии, сформулировал подробный план для достижения той же цели. Он также призывал поселить евреев в Сирии, чтобы предотвратить вмешательство в ее дела других держав. Англии «настоятельно необходимы наиболее короткие и наиболее безопасные маршруты… Египет и Сирия тесно связаны между собой. Враждебная иностранная держава, которая приобретет влияние в любой из этих стран, вскоре станет угрожать британской торговле… и Англия должна теперь же взяться за обновление Сирии, хотя единственный народ, чьи ресурсы будут широко и постоянно задействованы, — истинные дети той земли, сыны Израиля»9. Подобно полковнику Черчиллю, Гоулер снова и снова возвращался к своему тезису, приводя то одни, то другие аргументы. Он свел знакомство с Монтефиоре и сопровождал его в инспекционной поездке по Палестине в 1849 г. Он пошел даже дальше, чем Шефтсбери, который не видел «материальных затрат» со стороны государства-гаранта, и предложил, чтобы европейские державы взяли на себя финансирование этого плана в искупление гонений против евреев. Он побуждал евреев в случае падения Османской империи «смело настаивать» на своих правах на Палестину на том основании, что «эта область исконно принадлежит богу Израиля и его народу», и в конечном итоге «закрепиться в горах Израиля против всех агрессоров».

Примечательно, что в дебатах по поводу возвращения Израиля в Палестину преобладают голоса священников и военных, то есть людей Библии и людей меча. Необычное эхо военного интереса слышатся в мемуарах миссис Финн о британском консульстве в Иерусалиме. В 1858 г. туда прибыла группа видных лиц с британского фрегата «Юриялус», бросившего якорь в Яффе. В устроенной гостям экскурсии четырнадцатилетнего принца Альфреда, младшего сына королевы Виктории, который служил на борту гардемарином, вместе с его наставником майором Кауэллом и командовавшим кораблем капитаном Тарлетоном сопровождала чета Финнов. «Всю дорогу до Вифлеема, — вспоминает миссис Финн, — велся разговор с майором Кауэлом и капитаном (оба они были большими знатоками Библии) о перспективах этой страны и о евреях»10.

О майоре и капитане больше ничего не говорится. Зато консул и миссис Финн, все еще храня верность заветам Шефтсбери, по мере сил добивались того, чтобы евреи могли обосноваться в собственной стране. Подобно Монтефиоре, Финны пытались начать с материального и малого, со старой еврейской общины в Иерусалиме. Она состояла из четырех с лишним тысяч сефардов, потомков испанских евреев, изгнанных в 1492 г., которым разрешил поселиться в Иерусалиме султан Сулейман Великолепный, и приблизительно трех тысяч ашкенази, нищих беженцев из Центральной Европы, которые пришли в надежде быть похороненными в Сионе. По большей части они впали в «безнадежную нищету», отчасти из-за отказа местных жителей давать им работу, отчасти из-за диктата раввинов, приковавших их к условностям средневекового гетто. С этой преградой Финны, все еще преданные идее обращения, мало что могли поделать. Они проявляли такт. Миссис Финн писала, что старалась не показывать крест на глаза еврейской кормилице, которую взяла для своих детей, поскольку «вполне понимает чувства наших еврейских друзей в этом вопросе». Как при этом она могла «всецело верить и ожидать, что однажды Израиль исполнит Божественные условия», — парадокс, который я не возьмусь разрешить. Каковы бы ни были доводы, Финны были убеждены, что, говоря словами миссис Финн, «этот труд принесет плоды, и Святая земля однажды снова будет населена ее полноправными владельцам, иудейским народом, и снова расцветет, как роза».

И они трудились в этом ключе. Они организовывали трудовые проекты, не только для того, чтобы евреи могли получать плату за свой труд, но и чтобы продвинуться в деле освоения земель. Был арендован участок для проекта ирригации земель, пусть даже он принес незначительные результаты, поскольку большая часть тех, кто должен был извлечь из него пользу, были слишком слабы, чтобы пройти милю до поля. Английский врач Сэнфорд, один из небольшой группки помощников Финнов, выявил, что в высокой смертности среди евреев «повинна главным образом нехватка пищи». Но сами они найти работу для пропитания не могли, а если принимали ее от язычников, то от них отрекались раввины. Однако Финны не отступали, и миссис Финн постоянно писала письма, стараясь заручиться финансовой поддержкой из Англии. Прискорбно было обнаруживать, что так мало людей дома возможно убедить, что «евреи станут трудиться и что Святую землю стоит осваивать».

Однако нашлось достаточно средств, чтобы финансировать приобретение участка земли, который назвали Виноградником Авраама; но мало что было достигнуто помимо временного облегчения положения наиболее нуждающихся. Однако Финны не отступали годами, и Общество способствования еврейскому сельскохозяйственному труду в Святой Земле, которое они основали в то время, продолжало существовать под различными названиями до самого Мандата^11.

Все время своего пребывания в Иерусалиме консул Финн также вел неустанную политическую деятельность в пользу евреев. В 1849 г. он побудил министерство иностранных дел предоставить ему полномочия взять под защиту британского консульства всех русских евреев в Палестине, когда русское правительство от них отказалось. Он всегда был готов заставить пашу вилайета Иерусалим учитывать права евреев или брался за любой случай преследований. Однажды он сумел добиться того, что турецкому солдату вынесли публичное порицание и он понес наказание перед всем гарнизоном за преступление, совершенное против нищего еврея четырнадцатью месяцами ранее, что «сильно изумило население». В 1857 г. он попытался возродить старый план Шефтсбери и передал министру иностранных дел графу Кларендону подробный проект, как «уговорить евреев в большим числе переселиться сюда, чтобы трудиться на земле… рука об руку с арабскими крестьянами»12. Как указывает слово «уговорить», время еще не пришло, и необходимого «желания» среди европейских евреев еще не наблюдалось.

Тем временем еще один человек в Англии готовился к роли, которая приведет Британскую империю на границы Палестины. Выше уже упоминалось, что, помимо лорда Шефтсбери, среди сторонников англо-израильского доминиона в Палестине не было никого, кто обладал бы возможностью влиять на политику государства. Но имелось одно блестящее исключение. И это исключение — одна из самых неоднозначных фигур в английской истории: разумеется, Дизраэли. Хотя он не был связан напрямую с восстановлением Израиля, нелепо было бы оставить его личность за рамками этой истории — это было бы все равно что вычеркнуть из «Гамлета» призрака. Но в том, что касается Палестины, как и вообще своего времени и своей страны, он почти не поддается классификации. Он, единственный среди видных викторианцев, не был в первую очередь человеком религиозным. Иудаизм он отринул, а христианство, принятое в силу необходимости, практически его не затронуло, библейское пророчество для него ничего не значило. Однако он нутром чувствовал извечное притяжение Палестины. Он страстно писал в романе «Алрой» о возрожденном царстве Израэль, однако не предпринял никаких политических шагов для его восстановления. Он не обратил внимания на предложения партии Шефтсбери — Черчилля. Он не участвовал в предприятиях Монтефиоре. Он не относится к еврейским националистам, поскольку его национализм был индивидуальным и уникальным. Он был рупором еврейского наследия, но не его судьбой. Его заботил долг мира перед евреями, но не будущее евреев в этом мире.

«Где ваше христианство, если вы не верите в их иудаизм? — спросил он в палате общин во время дебатов по поводу Билля об эмансипации. — На каждом алтаре… мы находим скрижаль еврейского закона… Все ранние христиане были евреями… каждый человек в первые века существования церкви, благодаря чьей власти, таланту или рвению проповедовалась христианская вера, был евреем… Если вы не забыли, чем обязаны этому народу… вы как христианине должны быть готовы ухватиться за первую же возможность выполнить требования того, кто исповедует эту религию»13. Этой речью он поставил под угрозу свою политическую карьеру. Его продвижение по политической лестнице всецело зависело от верхушки его партии, и тем не менее он — единственный среди тори! — выступал в пользу билля всякий раз, когда этот билль вносился на рассмотрение, и голосовал за него вместе с либералами, против собственной партии.

Гордость за свой народ и его наследие то и дело просматривается в его романах, в предисловиях к последующим переизданиям, в знаменитой главе о евреях, которая внезапно появляется посреди политической биографии лорда Джорджа Бентинка. «К сему моменту мир обнаружил, что невозможно уничтожить евреев… Что тщетно пытаться пойти наперекор необъяснимым законам природы, которые повелели, что высшая раса никогда не будет уничтожена или поглощена низшей». Вместе с Мэттью Арнольдом он верил, что сила и целеустремленность Англии проистекают из моральных устоев иудаизма, переданных через Библию. Англия, говорил он, «невзирая на ее ущербную и скудную теологию, всегда помнила Сион».

В конечном итоге вовсе не как еврей, а как строитель империи он внес свой вклад в продвижение Англии в сторону Палестины. Еще более, чем мираж Палестины, его манил мираж империи. Экспансия Британии на Восток во второй половине XIX в. происходила под его руководством, была по большей части его рук делом. Некогда Ричард Львиное Сердце задержался по пути в Святую землю, чтобы занять Кипр. Возвращая в 1878 г. Кипр Британии, Дизраэли понимал, что логистика империи потребует следующим шагом взять и саму Палестину. Его покупка Суэца сделала тот шаг неизбежным.

Но в 1840-х гг. до этого были еще десятилетия, а Дизраэли все еще был молодым членом парламента, известным своими замысловатыми романами и харизмой, которая заставляла палату общин беспокойно сознавать, что этот гадкий утенок однажды может превратиться в орла. В 1831 г. он совершил «байроническое турне» по Греции и Египету, где на каждом шагу его встречали знаменитые места прошлого, где каждый день сулил путешествие по имперским путям прошлого. Акрополь, пирамиды, стоянки Александра Великого, Цезаря и Магомета, могилы крестоносцев и прежде всего гробницы патриархов и разрушенный Храм его народа сияли в его мыслях подобно сокровищам короны. В Константинополе он получил аудиенцию у султана, в Александрии — у Мухаммеда Али-паши. С Кипра он поплыл к побережью Сирии, мимо Бейрута, Тира и Акры в Яффу и, наконец, «на хорошей лошади и хорошо вооруженный» поскакал через пустынные и одинокие холмы, пока «передо мне не предстал ИЕРУСАЛИМ!»14.

Следующие несколько дней стали самыми восторженными в его жизни. Все слава подвигов прошлого, вся ностальгия веков изгнания обрушились на него. Он провел тут лишь неделю, но до отъезда уже начал писать роман о «блистательном случае в анналах того священного и романтического народа, из которого я почерпнул кровь и имя» — то есть о еврейском восстании во главе с псевдомессией Давидом Алроем, «князем пленения», против Багдадского халифата в XII в. Герои Дизраэли местами автобиографичны, и трудно не увидеть в «Алрое» автобиографичное отражение сокровенной мечты…

«Вы спрашиваете, чего я желаю, — говорит еврейский мудрец, серый кардинал Алроя, — мой вам ответ: бытия нации, которой у нас нет. Вы спрашиваете, чего я желаю, мой вам ответ: Землю обетованную. Вы спрашиваете, чего я желаю, мой вам ответ: Иерусалим. Вы спрашиваете, чего я желаю, мой вам ответ: Храм, все, чего мы лишились, все, по чему мы томились, все, за что мы сражались, нашу прекрасную страну, нашу святую веру, наши простые нравы и наши древние обычаи».

Дизраэли вложил в эти строки неподдельное чувство. Они резко выделяются на фоне цветистых красот остального текста, расцвеченного шелками и скимитарами, ифритами и каббалистами, фонтанами ртути и фигуристыми принцессами. «Алрой», как однажды загадочно сказал его автор, представляет собой его «идеальное устремление»15. И действительно, странно было бы, если бы молодой Дизраэли с его гордостью за свою расу, с его жгучим честолюбием, живя в великом городе, где правили его предки, не задумывался о том, не его ли предназначение вернуть государство своему народу.

Если он о таком и мечтал, то реальность английской политики вскоре заслонила эти мечты. Четыре года спустя он стал членом парламента с твердым намерением дойти до премьер-министра — ни больше ни меньше. («Помяните мое слово, — сказал лорд Мельбурн, — этот малый своего добьется».) Когда он в следующий раз опубликовал роман о Востоке, «Танкред», было видно, что он идет к своей цели, заботясь уже не о царстве для Израиля, а об империи для Англии. Он задумывал «Танкреда» как роман о поисках «Молодой Англией»[74] духовного возрождения. Его герой, пресыщенный сын герцога, отряхнул со своих ног прах Англии и приехал в Иерусалим, чтобы проникнуть в «тайну Азии». Но и герой, и автор вскоре про это забывают и погружаются в водоворот политики Ближнего Востока и попыток разрешить грандиозный вопрос: как Англии контролировать путь в Индию. Сирийский кризис еще не изгладился из памяти, подспудное бурленье, вызванное попыткой Мухаммеда Али-паши создать суверенное арабское государство, не утихло с его поражением. Любопытно, но Дизраэли видит шанс Англии в арабах, а не в еврейском национализме. Почти сардонически, но с предвидением, которое почти пугает, он рисует открывающиеся возможности.

В уста Факредина, эмира Ливана, капризного и честолюбивого сирийца, чья единственная вера — та, «что даст мне скипетр», он вкладывает следующие слова: «Пусть королева англичан собирает флот… пусть переносит столицу своей империи из Лондона в Дели… Тем временем я договорюсь с Мухаммедом Али, он получит Багдад и Месопотамию… Я позабочусь о Сирии и Малой Азии… Мы признаем императрицу Индии как нашего суверена и обеспечим ей покой на берегах Леванта. Если хочет, пусть забирает Александрию, как забрала Мальту, это можно устроить. Ваша королева молода, у нее есть avenir…»[75] И верно, будущее было за ней. Тридцать лет спустя автор «Танкреда» официально прибавил к прочим титулам королевы титул «императрица Индии».

В «Танкреде» можно найти и другие поразительные — и сбывшиеся — прогнозы. В одной сцене два комических персонажа обсуждают мировую политику:

«— Палмерстон ни за что не успокоится, пока не получит Иерусалим, — сказал Барици Тауэрский.

— Англичане должны получить рынки, — откликнулся консул Паскуалиго.

— Отлично, — ответил Барици Тауэрский, — я сам подумываю заняться хлопком».

Дизраэли, разумеется, шутил… или нет? Далее один иерусалимский еврей говорит Танкреду:

«Англичане не станут впредь вести дела с Турком даром. Они возьмут этот город, они оставят его себе».

Английские читатели 1847 г. не восприняли роман всерьез, чего не скажешь об истории.

Глава XII

На сцену выходят евреи: «Если не я, то кто за меня?»1

До сих пор народ Израиля не принимал активного участия в постепенном открытии путей в Палестину. В случае возвращения из вавилонского плена, когда посредником выступала Персия, они были готовы вернуться по первому слову персидского царя Кира Великого, и действительно сорок тысяч человек[76] вернулись в Иудею со своими золотыми чашами, серебряными сосудами, слугами и лошадьми, верблюдами и ослами. Но от Вавилонии до Иудеи расстояние невелико, и срок вдали от Сиона составлял какие-то пятьдесят лет. Второе изгнание продлилось 1800 лет, и народ был разбросан по всему земному шару, его самосознание притуплено в борьбе за выживание, в попытках не дать себя поглотить, не утратить свою идентичность. Они преуспели — единственный народ на земле, кто сумел сохранить национальную идентичность без национальной территории, — но заплатили тяжкую цену. Выживание они гарантировали, замкнувшись в себе, спрятавшись за жесткой броней ортодоксии, сосредоточив все помыслы на том единственном, что они смогли вывезти из своей страны: на своем наследии и его формализованном кодексе, на Торе и Талмуде, на Законе. Люди других народов могли возделывать землю, строить дома и сражаться. Без собственной страны такие виды занятий были евреям недоступны. Какую землю они могли засевать, на какой земле строить и за какую землю сражаться? Согласно одной старой средневековой легенде, когда был разрушен Храм, осколки его камней вошли в сердце каждого еврея. Этот камень на сердце был их единственной страной.

Но времена менялись, и его уже становилось недостаточно. «Без страны, — писал Маззини, пророк национализма XIX в., — у вас нет ни имени, ни голоса, ни права быть принятыми как братья в содружество народов. Вы побочные дети человечества — измаэлиты среди наций!»2. Он обращался не к евреям, а к итальянцам, но его возглас отразил дух того времени, и евреи тоже его услышали.

Прошли восемнадцать столетий пассивного ожидания сверхъестественного вмешательства. Молитва «В будущем году в Иерусалиме» отмечала каждый год, начиная с 70 г. н. э., как паданье капель на камень. Но теперь один за другим евреи начали осознавать, что только собственными руками проложат себе дорогу из изгнания. «Еврейский народ должен сам стать себе мессией»3, — писал в 1864 г. историк Генрих Гретц. Понадобились многие силы и факторы XIX в., чтобы возникла столь революционная идея.

Почти невозможно попытаться составить даже краткий обзор возрождения еврейского народа в Новейшее время, не застряв безнадежно в разногласиях в среде самих евреев и в перипетиях внешней политики стран Европы. На волне Великой французской революции для евреев — запоздало относительно остальной Европы — и началась эпоха Просвещения и эмансипации, но эта самая эпоха стала еще и периодом религиозных и социальных конфликтов, разрывавших единство иудаизма, так ревностно оберегаемого на протяжении многих столетий притеснений и готового потеряться в борьбе за свободу, гражданские права и в конечном итоге государственность. В этот период Европа видела наполеоновское иго и наполеоновские войны, тщетную попытку Священного союза подавить абсолютизм, революции 1830 и 1848 годов, подъем национализма, либерализма, социализма, коммуну во Франции, приход к власти Бисмарка и зарождение пангерманизма и конвульсии России на последних стадиях слабоумия царизма. Все эти силы и факторы воздействовали на евреев как родовые схватки болезненного процесса появления на свет нации.

Для евреев начало этому процессу положил в Германии в XVIII в. Мозес Мендельсон, и «просвещение» разрушило защитную скорлупу ортодоксии и открыло евреям дорогу для знакомства с западной культурой и участия в делах Западной Европы. Тирания Талмуда и раввинов была свергнута. По всей Европе распахивались запертые окна. Евреи стали читать Вольтера и Руссо, Гете и Канта. Последовало движение реформ, отринувшее ритуалы и старающееся приспособить иудаизм к современному миру. Целью стала гражданская эмансипация. В 1791 г. декретом Национального учредительного собрания Франции евреи получили гражданство, и Наполеон подтвердил этот декрет во всех завоеванных им странах. После падения Наполеона декрет был отменен, и за него пришлось бороться в каждой стране в отдельности. Гражданской эмансипации евреи добились приблизительно в середине XIX в., и увенчайся она полным успехом, на том закончился бы иудаизм. Но этого не произошло, и, пытаясь разобраться почему, евреи открыли для себя национализм. Они поняли, что иудаизм умирает: с одной стороны, он окаменевает, превращаясь в сухую оболочку раввинского формализма, с другой — растворяется на вольном воздухе западного «просвещения». Чтобы поддержать его жизнь, ему настоятельно требовалась новая душа. И дал ее национализм. С этого момента с мертвой точки сдвинулось — медленно, неохотно, почти против воли — движение к Палестине, не из энтузиазма, а в силу необходимости. Это никогда не было единым движением по прямой, это были бесконечные расколы противоречащих друг другу тенденций и противоборствующих группировок: реформа против ортодоксии, националисты против ассимиляционистов, и обе эти группировки против антисионистов, и всех им наступали на пятки рявкающие псы антисемитизма.

Политический антисемитизм был порождением XIX в. Он поднялся подобно черному фениксу из пепла наполеоновских завоеваний, и произошло это — и тут нет ничего удивительного — в Германии. «Хеп! Хеп!», эхом разносящееся по улицам Гельдельберга и Франкфурта в 1819 г. как аккомпанемент беспорядков и еврейских погромов, звучало на протяжении всего столетия, звучало на фоне Дамасского инцидента, Майских законов, в черте оседлости и в ходе погромов в России, на протяжении дела Дрейфуса и в конечном итоге до Холокоста Гитлера. И всегда напирало, подталкивало евреев: одних — к национализму и Палестине, других — к эскапизму и ассимиляции.

Как раз это давление доказало иллюзорность «просвещения» и эмансипации. Невзирая на пылкую и трогательную веру XIX столетия в прогресс, антисемитизм не исчезал никогда. Некогда ортодоксальные раввины считали, что достаточно подождать и появится мессия, который чудесным образом вернет евреев в Сион. Теперь ассимиляционисты считали, что достаточно подождать и, если будут вести себя тихо и воспитанно, если никому не будут докучать, антисемитизм в конечном итоге канет в дымке прогресса и братства людей. Но и этого не произошло. Не исчез он и по мановению волшебной палочки марксизма или социалистического интернационала. Евреи крутились-вертелись в поисках решения в десятках различных сфер, стараясь быть обычными гражданами той страны, в которой жили, но при этом оставаться евреями, искать спасения для своих притесняемых братьев на Востоке, но при этом сохранять собственную толику свободы и хорошей жизни, которую нашли на Западе. Эти противоречия породили трагический фракционализм среди евреев, неизвестный со времен последних дней Храма, когда фарисеи, саддукеи и зелоты сражались друг с другом, а вокруг них рушился город. Рознь углублялась, фракции множились, росла внутренняя разобщенность, мешающая формированию единой нации, как мешает она сегодня строительству национального государства. Но лай псов заставлял двигаться вперед. Услышав его в просвещенной Франции, Герцль вернулся домой в душевных муках писать «Еврейское государство» и призывать Еврейский конгресс спустить на воду «судно еврейского государства». Но пятьюдесятью годами ранее Мозес Гесс услышал его в Дамаске.

Гесс, как после него Герцль, был эмансипированным евреем — одним из первых лидеров немецких социалистов, считавших себя сначала социалистами, потом немцами и уж в последнюю очередь евреями. Дамасский инцидент обрушился на него, как неожиданный удар в спину. Он показал, что евреи все еще могут быть заключены под стражу, подвергнуты пыткам и сама их община осквернена под предлогом, выкопанным из средневековых предрассудков. Инцидент темным облаком накрыл каждую еврейскую общину от Нью-Йорка до Одессы. «Тогда до меня, при всей моей социалистической деятельности, впервые дошло, — писал позднее Гесс, — в какой мере я принадлежу к моему несчастному, оклеветанному, презираемому и разобщенному народу… и я хотел выразить свои еврейские патриотические чувства криком муки»4. Но крика муки ему было недостаточно. Он искал решения. Существовало только одно. «Без страны… вы побочные сыны человечества» — пока еще не сформулированный императив Маззини уже был неизбежен. Эмансипация обернулась пустым звуком. Сколь бы горька ни была правда, ее следовало высказать вслух. В 1862 г. Гесс опубликовал книгу «Рим и Иерусалим» с подзаголовком «Новейший национальный вопрос». «Час пробил, — писал он, — для возвращения на берега Иордана». Необходима была страна. «Для евреев больше, чем для всех прочих народов, которые, пусть и угнетаемы, но живут на собственной земле, любому политическому и социальному прогрессу должна предшествовать национальная независимость. Общая национальная родина — вот главное условие…»

Но он знал то, о чем никогда не задумывались энтузиасты вроде Шефстбери: что его народ далеко не готов. Еврейские массы были еще заперты за талмудическими ставнями, которые требовалось взломать изнутри, а «прогрессивные» евреи прятались за тщетными надеждами, которые могут быть разбиты лишь «ударом извне, таким, какой уже готовят мировые события». Было ясно, что «главная проблема еврейского национального движения в том… как пробудить патриотические чувства в сердцах наших прогрессивных евреев и как посредством этого патриотизма вызволить еврейские массы из пут умертвляющего дух формализма». Только когда это будет достигнуто, «мы будем готовы к восстановлению еврейского государства».

Далее Гесс набрасывает планы колонизации Палестины. Он надеялся на поддержку европейских держав в деле покупки Святой земли у обанкротившейся Порты, но главной посредницей считал именно Францию, где жил сам и где Луи Наполеон уже жаждал доминионов в Сирии. Он надеялся, что при поддержке Франции колонии «протянутся от Египта до Иерусалима и от Иордана до Средиземного моря».

Пока Гесс трудился над своим «решением», к той же самый мысли пришел независимо от него еврей другого склада. Раввин Хирш Калишер из Торна в Пруссии, повсеместно почитаемый талмудист старой школы, с высоты своего талмудического авторитета внезапно провозгласил доктрину помощи самим себе. «Пусть никто не воображает, — писал он в 1860 г., — будто искупление Израиля и Мессия внезапно спустятся с неба и что Мессия среди чудес и красот соберет израильтян диаспоры, чтобы отвести их на исконную родину. Наше искупление должно случиться естественным путем, через желание евреев поселиться в Палестине и готовности остальных народов помочь им в этом предприятии».

В том же году он созвал конференцию раввинов и глав общин в Троне, чтобы содействовать работе по восстановлению поселений в Палестине. Хотя с практической точки зрения ничего достигнуто не было. «Завоевание Сиона» Калишера, как дрожжи в куске теста, породило нужное брожение. Новый подход к Возвращению переняли и другие ортодоксальные раввины, а ученики и сторонники Калишера принесли его идеи в черту оседлости. Только собственные труды евреев на иссохшей земле Палестины, учил Калишер, откроют путь к окончательному Искуплению. Он хотел, чтобы еврейские солдаты охраняли еврейских поселенцев. Он не слишком верил в великодушие западных держав. Он предпочитал опираться на помощь своих. Он писал Монтефиоре и Ротшильдам, побуждая их финансировать общества по колонизации, покупать землю, перевозить иммигрантов, селить тех, кто разбирался в сельском хозяйстве, на свободных участках земли, нанимать учителей, чтобы учили тех, кто в сельском хозяйстве не разбирается, давать кредиты, пока поселения не смогут сами себя содержать, создавать систему полиции, военную охрану, сельскохозяйственные институты^5.

Начало положил Еврейский всемирный союз, основанный в том же 1860 г. в Париже. Это было первое из обществ социального обеспечения и защиты, филиалы которого затем были созданы в различных западных столицах. Их философией стал не патриотизм в том смысле, какого требовали Гесс и позднее Герцль, а патернализм. Патриотизм был новой идеей (или столь давно почившей, что ее трудно было оживить), и ему понадобилось очень долгое время, чтобы укорениться; но филантропия, или точнее ответственность общины за наиболее нуждающихся, была давней традицией, не прерывавшейся, сколько существовали колена Израилевы. Теперь она начала работать на благо Палестины. Монтефиоре в одиночку уже совершил туда три поездки в эпоху, когда не существовало железных дорог и пароходов, и до своей смерти совершит еще семь, последнюю — в возрасте девяноста лет. Когда бы и где бы беда или гонения ни обрушились на еврейскую общину, старый «князь Израиля» выезжал в Константинополь (в возрасте 79 лет), в Марокко и Испанию (в 80 лет), в Румынию (в 83 года) и в Москву (в 88 лет). Его не могли удержать ни бесчинства толпы, ни чума, ни снега или пустыня. Но каким бы уважаемым он ни был и какие бы широкие жесты ни делал, это все-таки был один человек и сам по себе не мог добиться долгосрочного эффекта. Однако Дамасский и сходные с ним инциденты, повторившиеся в других местах, пробудили коллективную совесть эмансипированных евреев Запада. В том, что касалось Палестины, их цель была до крайности ограниченной: создать убежище для подвергающихся гонениям, не для себя самих.

В 1870 г. Еврейский всемирный союз основал сельскохозяйственный институт в Яффе. Тем временем тонкая струйка колонистов начала проникать из России, где тут и там возникали под влиянием писателей, вдохновленных идеями Гесса и Калишера, общества колонизации. В Вене рупором этих новых настроений стал журнал «Ха-Шахар» («Рассвет»). Его издатель Перец Смоленскин опубликовал в 1873 г. книгу «Вечный народ», которая произвела больше впечатление на восточных евреев^6. В своей книге Смоленскин насмехался над излюбленной теорией ассимиляционистов, будто Израиль уцелел только как религия, и настаивал, что евреи живой народ. Один ее афоризм, почерпнутый из Экклезиаста — «Псу живому лучше, нежели мертвому льву», — с тех пор использовался снова и снова для обозначения раскола среди самих евреев, пропасти между националистами и ассимиляционистами. В том же году Мозес Лилиенблум, также сотрудничавший с «Ха-Шахаром», написал «Возрождение еврейского народа в земле его предков», и эту тему подхватили другие голоса в России, Польше, Германии, Австрии, Франции и Италии. В семидесятые годы повсюду в Восточной Европе появлялись книги, статьи и периодические издания на иврите. Их преследовала извечная еврейская страсть к спорам, но в целом они были преданы идее колонизации Палестины как основы для возрождения иудаизма.

Они заставили людей думать, но пока еще не действовать. Это сделал лай псов. Теперь он прорвался пронзительным визгом, какое предшествует смертельному броску. В Германии конца 70-х гг. полемический антисемитизм бушевал в политике партий и в прессе, включая псевдонаучные теории, столь дорогие сердцу немцев. Теперь Бисмарк показал, как его можно использовать ради политической выгоды. В Пасхальную неделю 1881 г. в России урок был использован на практике, и здесь началась современная эра политического антисемитизма в форме национальной политики, инициированной и подпитываемой государством. На протяжении трех дней по всему западу Российской империи от Черного до Балтийского моря дымились развалины еврейских домов (по красочному выражению Люсьена Вольфа). От Варшавы до Киева и Одессы, в ста шестидесяти мелких населенных пунктах евреи подверглись массовому избиению, невиданных со Средних веков размаха и жестокости, и эхо их страданий разлетелось полными ужаса докладами иностранных дипломатов и журналистов. Гитлер добавил концлагерь и газовую камеру, но в остальном ничего нового не изобрел. Все уже проделывалось в царской России. Даже Нюрнбергские законы имели свой прототип в виде Майских законов 1882 г., целью которых было сделать жизнь евреев невыносимой. Эти законы лишали евреев крова и средств к существованию, обрекали на бродяжничество целые деревни, уничтожали их и без того шаткую экономику и учреждали под видом «временных порядков» непрекращающийся погром^7.

Этим всплесками антисемитизма двигала та же логика, что и нацизмом: пытаться использовать евреев в классической роли козлов отпущения, найти способ предотвратить надвигающуюся катастрофу, отвлечь недовольство масс от правящего класса.

За два года, с 1881-го по 1882-й, подавляющее большинство евреев в России узнали то, на что понадобилось евреям Западной Европы почти сто лет: что эмансипация будет оставаться иллюзорной до тех пор, пока не будет подкреплена достоинством государственности. Они быстрее пришли к национализму, поскольку, не добившись эмансипации и не стремясь к ассимиляции, не питали иллюзий, с которыми не могли расстаться их западные собратья. Их не преследовал призрак «двойной лояльности»: после резни, указов и варварства разъяренных толп, какую лояльность они могли испытывать к России?

Как Дамаск разбудил Гесса, так и погромы 1881 г. породили знаменитый памфлет «Самоэмансипация» одесского врача, доктора Льва (Леона) Пинскера. Он выкрикнул свой призыв словами мудреца Гиллеля ха-Закена, последнего великого учителя иудаизма эпохи второго Храма: «Если не я сам, то кто за меня?» Евреи должны эмансипировать себя сами, провозглашал Пинскер. «Мы должны вновь утвердить себя как живая нация». Долгое время у евреев не было желания стать нацией, как у больного нет аппетита, но желание необходимо создать. Без него они останутся народом-призраком, призраком мертвой нации, ходящей среди живых. Еврей — вечный чужеземец. У прочих чужеземцев всегда есть где-то страна, которой они обязаны верностью. Только у евреев такой страны нет, а без нее они везде останутся чужими. «Что за презренная роль для народа, у которого некогда были свои Маккавеи!» Нет смысла жаловаться на антисемитизм, он будет существовать до тех пор, пока еврей остается призраком и чужаком. «Есть нечто противоестественное в народе без территории, как есть нечто противоестественное в человеке без тени».

Пинскер призывал уже существующие еврейские общества созвать Национальный конгресс, который основал бы акционерное общество для покупки земли и организации эмиграции и колонизации. Он полагал, что руководители движения непременно выйдут из среды западных евреев, обладающих властью, деньгами и знанием политики, хотя и не ожидал, что они сами окажутся в числе эмигрантов. Им комфортно живется в своих странах, пусть там и остаются. Массовая поддержка придет из России и Польши, но лидеров следует искать в других местах: местная обстановка не в состоянии их породить.

Вожди, на которых возлагал надежды Пинскер, были еще не готовы, но рядовые уже начинали шевелиться, и на них его памфлет оказал желаемое действие. Пинскер созвал конференцию в Катовице под Краковом, и она открылась в день столетнего юбилея Монтефиоре в 1884 г. Конференция не сумела основать Национальный конгресс, зато было создано нечто меньшее по масштабу: Ассоциация колонизации Палестины, президентом которой был избран сам Пинскер^8. Ставшая известной позднее по городу, где находилась ее штаб-квартира, как Одесский комитет, она начала практическую работу по сбору рекрутов для возвращения. Работники называли себя движением «Ховевей Цион» (или «Ховевей Сион», букв. «Любящие Сион»). Их запрещенные полицией собрания проходили при свете свечей в маленьких деревнях по всей черте оседлости. Наконец, начался дальний поход. Маленьким группкам поселенцев, которые никогда в жизни не расчищали и не распахивали полей, предстоял колоссальный труд: возрождать давно почившую нацию на полумертвой земле Палестины.

И все еще это не было национальным движением. Двадцатилетний Герцль еще был денди венских салонов, писавшим элегантные фельетоны и баловавшимся театром. Он никогда не читал Пинскера. Те из эмансипированных евреев, кто Пинскера читал, негодовали и сопротивлялись идее нации и страны. «Это шутка… тебя лихорадит, тебе нужно лечиться», — сказал доктор Адольф Йеллинек, известный еврейский ученый Вены, когда к нему приехал Пинскер. Йеллинек записал их разговор:

«— Я не вижу другого решения, — сказал Пинскер.

— Но прогресс, цивилизация! Россия не может вечно оставаться столь реакционной, — взмолился Йеллинек»9.

В это они и хотели верить, в то, что антисемитизм всего лишь фаза, в то, что в конечном итоге прогресс его изгонит. А пока позаботимся о его жертвах. В радикальном решении нет нужды.

С Запада поступала помощь, но не руководство. «Великие еврейские бароны» соглашались финансировать все, кроме политической деятельности. Барон де Гирш, например, постарался перенаправить массовую эмиграцию в Аргентину. Зато барон Эдмон де Ротшильд, практически единственный среди евреев Запада, помогал новорожденным поселениям в Палестине. То, что они вообще смогли там закрепиться, его заслуга. За его труды остальные его считали чудаком, если не хуже. Возрождение Палестины в то время не вызывало энтузиазма эмансипированных кругов. «Только для одного оно было страстью, — писал позднее в своей автобиографии президент Вейцман, — и этим человеком был барон Эдмон в Париже. Десяток человек его калибра и его желания помогать изменили бы историю Палестины и совершенно преодолели бы препятствие в виде настроенных против Сиона евреев и оппозиции в нееврейском мире. Таких людей мы не дождались»10.

Но пока следует остановиться на 80-х гг., поскольку начало сионистского движения как такового принадлежит другой эпохе, а пока Англия медленно свыкалась со своей будущей ролью державы-посредницы. Эмансипация была взаимным процессом, в ходе которого евреи знакомились с культурой Запада, а Запад понемногу начинал знакомиться с современными представителями «древнего народа Божия». Главный герой романа Лессинга «Мудрый Натан» был списан с его друга Мендельсона. В центре цикла стихотворений Байрона «Еврейские мелодии», написанного за полвека до «Рима и Иерусалима» Гесса, губительное отсутствие собственной страны:

«У горлиц есть гнезда, лисицу нора приютила,

У всех есть отчизна, тебе же приют — могила».[77]

Байрон, погибший на войне за независимость Греции, был рупором того поколения, которое восстало против тирании Священного союза. Уловив витавший в Европе дух национализма, он облек его в стихи. У Маззини в тюрьме был три книги: Тацит, Библия и Байрон. Нигде больше колокол, предвещающий смерть тирану, не звучит так громко и так ясно, как в «Разрушении Сенахерима», самого известного стихотворения в «Еврейских мелодиях». Не было оно и всего лишь поэтическим переложением героических сцен Ветхого Завета. Байрон словно бы уловил еще живой дух иудаизма, гордость, которую позднее выразит Дизраэли, презрение к язычникам и не иудеям в словах одного его персонажа: «Живите в вере своей, но в моей я умру».

И Вальтер Скотт вложил те же чувства в уста Ребекки, которая убегает с Айвенго, пусть он и женится на Ровене[78]. Какое восхищение вызывала Ребекка у поклонников «Ваверлея»[79], когда, вскарабкавшись на крепостную стену, провоцировала злодея Бриана де Буагильбера сделать еще хоть шаг! Ребекка оплакивает покорность своего народа его судьбе и сожалеет, что «звуки трубы больше не будят Иудею», этот персонаж воплощает национализм поколения Скотта и Байрона, который заразит евреев лишь несколько десятилетий спустя.

Когда он их, наконец, заразил, то снова отдался эхом как в викторианской Англии, так и на континенте. Во Франции Дюма-сын, самый популярный драматург своего времени, после любви и чахотки полусвета в «Даме с камелиями» обратился — ни много ни мало — к еврейскому национализму в «Жене Клода». «Общепризнанное территориальное отечество нам необходимо», — заявляет герой этой пьесы, написанной в 1873 г. В Англии год спустя Джордж Элиот обратилась к «новейшему национальному вопросу», как окрестил его Гесс, в качестве главной темы своего романа «Даниэль Деронда» (1876). Едва успев узнать о своем еврейском происхождении, его герой в одночасье становится пылким поборником национальной идеи. «Идея, которой я одержим, — говорит он, — это идея восстановления политического существования моего народа, превращения его в нацию, возможности дать ему национальный центр». Подобно реальным нееврейским энтузиастам Возвращения, вымышленный Деронда ни на мгновение не задумывается над проблемами, которые занимали реальных евреев: ассимиляция, антисемитизм, иудаизм как религия или национальность, живой пес или мертвый лев. Таким, как он, никогда не приходит в головы, с какими проблемами может столкнуться возрождение нации, не интересуют их ни практические, ни экономические вопросы: сам по себе проезд до Палестины, приобретение земли, зарабатывание средств к существованию. Через все это они перескакивают, чтобы одним махом ступить в Палестину, где возрожденный Израиль появится на свет умудренным и взрослым — как Афина из головы Зевса. «Оживите органический центр, — разглагольствует Мордехай, вдохновитель Деронды, — уповайте на землю и политику… национальную жизнь, которая имеет голос среди народов… Искупите землю, установите стандарт… мир выиграет, как выиграет Израиль… новая Иудея на перепутье между Востоком и Западом, завет примирения».

Подобно Шефтсбери и его последователям, Элиот была поглощена идеей, которая сегодня способна вызвать лишь ироническую улыбку: что новое государство станет миротворческим фактором на Ближнем Востоке, или, говоря словами Мордехая в романе, «нейтральной почвой распрей Востока, какой выступает Бельгия для Запада». На самом деле, следует учитывать, пусть и непризнанный, долг Элиот перед Шефстбери. В молодости она была пылкой евангелисткой, и от ее внимания едва ли могло ускользнуть любимое детище евангелических лидеров. Однако непосредственно на роман ее вдохновил ее муж Джордж Льюис, который, живя в Париже, тесно сдружился с Мозесом Гессом^11.

В отличие от Ребекки Вальтера Скотта, Даниэль Деронда явно не дотягивает до героического персонажа. Это ходульный персонаж, слишком благородный и добрый для повседневной жизни. Читателей Джордж Элиот много больше интересовали матримониальные приключения роскошной Гвендолин, которую Деронда в конечном итоге отверг ради Святой земли. В целом книга не произвела большого впечатление на критиков. Сэр Лесли Стивен, например, считал цель Деронды по возвращению национальности своему народу «химерической», а выбор темы показался ему свидетельством «ущербного чувства юмора» автора^12. Пусть роман и не относится к вершинам мировой литературы, он, несомненно, оказал огромное влияние на еврейское национальное движение. Люсьен Вольф, вероятно, переоценивает его воздействие, когда говорит, что роман придал движению «сильнейший стимул, какой он только испытывал со времен появления Саббатей Цеви»[80]. Тем не менее американская поэтесса Эмма Лазарус, когда начала выступать за дело еврейского национализма в 1883 г., называла его «идеей, сформулированной Джордж Элиот», точно она изначально ей принадлежала.

Хотя Деронда и чахоточный Мордехай остаются фигурами скорее пародийными, Джордж Элиот писала совершенно серьезно. Она развивала идеи, которые сыграют свою роль в умонастроениях Бальфура[81], заронят в нем мысль о необходимости отплатить моральный долг перед евреями. В письме Харриет Бичер-Стоу Элиот писала, что на каждом шагу сталкивается с образованными людьми, которые «даже не знают, что Иисус был евреем» или которые считают, что он говорил по-гречески^13. «Любой целый христианин на три четверти еврей», — говорит она в своем романе. С ее слов выходит, что средний англичанин не признает за собой долга перед иудаизмом, который считается «своего рода чудаковатой окаменелостью… чего-то (неважно чего), что должно было бы быть совершенно иным». Она намеренно выбрала тему «Даниэля Деронды», чтобы попытаться поднять евреев над англичанами, и в более поздней статье «Хеп! Хеп» нашего времени» указывает на тот существенный факт, что только национальное самосознание способно решить проблему разобщенности. «Миру нужен новый Ездра, новые Маккавеи, которые будут знать, как с пользой употребить все благоприятные условия, как взять верх над безразличием своих собратьев и презрением своих врагов, и решительно возьмутся вновь сделать свой народ равным среди прочих наций».

Глава XIII

Все спешат в Святую землю

В 1862 г. принц Уэльский, будущий король Эдуард VII, посетил Святую землю, это был первый наследник английского престола, ступивший на землю Палестины со времен крестового похода Эдуарда I в 1270 г.1. Он приехал в тот самый год, когда Мозес Гесс объявил, что «пробил час» для возрождения еврейской нации. Разумеется, два эти события никак не связаны между собой, но они свидетельствуют о тенденции к сближению изгнанников и державы-посредницы. Визит Эдуарда, который включал также посещение мечети в Хевроне, где мусульмане присвоили себе могилы патриархов как собственную святыню, сломал барьер, воспрещавший христианам вступать в местные святилища, и, «можно сказать, открыл всю Сирию для христианской науки». Это слова из проспекта, изданного Фондом исследования Палестины, основанным через три года после визита принца, который открыл Святую землю как для современной археологии, так и для современных картографии и топографии.

Нет ничего более типично английского, чем дуализм работы Фонда исследования Палестины: съемки местности и археологические раскопки велись в рамках библейских исследований, но проводили их армейские офицеры, назначенные военным министерством. Поговаривали, что полковник Кондер, самый выдающийся из этих «полевых агентов» Фонда, внес вклад в свод знаний о Библии больший, чем кто-либо с тех пор, как Тиндейл перевел ее на английский язык^2. А тем временем его карты публиковало Военное картографическое управление, — этими картами потом пользовался генерал Алленби, победитель при Иерусалиме в 1918 г. Здесь Библия и меч неустанно трудились рука об руку. И действительно, полковник Кондер может служить своего рода олицетворением британца в Палестине, неоднозначной фигуры, в которой ностальгия по всему библейскому уживалась с имперской напористостью. На ум приходит дважды проявленный негатив: можно различить, но не разделить два контура.

Неизбежно, что за годы поисков и раскопок сотрудники Фонда, открывая постепенно истинный облик высокой цивилизации в прошлом Палестины, сами оказались захвачены перспективами будущего страны. Кондер справедливо заключил, что лишь незначительных усилий по возрождению Палестины можно ожидать от местных евреев, которые «все еще закованы в железные цепи талмудического закона, народ… чье почитание этого закона исключает возможность прогресса или улучшений в настоящем»3. Желание что-то изменить и человеческие ресурсы следует искать в Восточной Европе: если тамошние евреи смогли выжить под гнетом царизма, писал он, они смогут выжить и даже будут благоденствовать под властью султана. Его соратник, сэр Чарльз Уоррен, ветеран многих экспедиций Фонда, пошел даже дальше и предложил, чтобы развитием Палестины занялась Ост-Индская компания, «объявив своей целью постепенно завозить сюда евреев, которые со временем населят страну и станут управлять ею». Свои идеи он изложил в книге, увидевшей свет под названием «Земля Обетованная», где в частности утверждал, что при хорошей администрации и росте коммерции население может увеличиться десятикратно и «все равно останется место». Плодородие земли, предсказывал он, «возрастет пропорционально вложенному в землю, пока тут не сможет разместиться пятьдесят миллионов». Книга Уоррена вышла в 1875 г., пока Джордж Элиот писала «Даниэля Деронду», а в Вене группа «Ха-Шахар» призывала к возрождению своей нации.

Но в целом интерес Англии еще оставался библейским, хотя и на совершенно иной лад, чем у Шефтсбери, можно даже сказать, ему противоположный. Над евангелизмом одержал победу «нахальный рационализм», но произошло это под аккомпанемент столь яростных споров, что сама Библия стала камнем преткновения, а Святая земля — полем полемик не меньшим, чем римский форум. Сторонники рационализма, стремившиеся доказать историчность Библии, бросались в Святую землю искать буквальные подтверждения своим теориям. Поскольку они отвергали Библию как откровение и, следовательно, ее непогрешимость, они отвергали и пророчество. Впрочем, эта новая волна отнюдь не смыла предпосылки восстановления Израиля, поскольку, изучая древности, рационалисты обнаружили евреев как народ и как существовавшее некогда государство. Ранним проводником «высшей критики»[82] стала «История евреев» преподобного Генри Харта Милмена (отметим, что речь идет об истории не иудеев или израилитов, или не «древнего народа Божия», а именно евреев), и вой, который поднялся, когда он назвал Авраама шейхом, был колоссальным. Милмен умер деканом собора Святого Павла, знаменитым и уважаемым, но когда его книга увидела свет в 1829 г., она была воспринята почти как национальное оскорбление.

Заново открытая фактическая история евреев, считал Милмен, не священная тема, к которой неприменим научный подход из-за ее связи с божественным откровением, напротив, она «часть мировой истории». Функции, которые отправляли евреи в прогрессе развития и цивилизации человечества «настолько важны, настолько долговечны», что долг христианского историка изучать их историю как единственный надежный способ обрести высшую религиозную истину. Древние иудеи были людьми из плоти и крови, говорили человеческими голосами, слышали человеческими ушами, и, коротко говоря (так читателя разом подводили к знаменитой фразе), «за вычетом его веры и общения с истинным Богом, Авраам был обычным шейхом кочевников». И вдогонку за этим другой удар: расступившиеся воды Красного моря — не большее чудо, чем шторм, налетевший на Ла-Манш и в критический момент разметавший испанскую Армаду.

Кольридж в сходном ключе видит в Иисусе «философа-платоника». Едва вернувшись из Геттингтена, где историческая критика Библии неудержимо шла вперед тяжеловесной поступью германской науки, он объявил истовую веру в непогрешимость Библии «если возможно, еще более нелепой, чем веру в непогрешимость папства». В эссе и застольных беседах он бесконечно агитировал за новый поход к Библии. Церковники забеспокоились, и, когда в 1832 г. первый Билль о реформах знаменовал победу либерализма, очень и очень испугались. Церковные власти сочли либеральный климат не слишком здоровым. А потому в 1834 г. взяло с старт Оксфордское движение, явившееся отчаянной попыткой противостоять натиску рационализма на Библию как откровение за счет выдвигаемой на первый план веры. Кеббл произнес свою знаменитую Ассизскую проповедь^4 и в том же 1834 г. вместе с Ньюменом и Пьюзи выпустил первый «Трактат для нынешних времен». Сколько страсти и эрудиции выплеснулись его страницы по таким запутанным проблемам, как авторство Пятикнижия, обоснованность Книги Даниила, нравственной оценки чересчур уж человеческого поведения Давида в худшие его моменты и Иакова — в наиболее убедительные! Ньюмен считал каждого, кто поднимает такие вопросы, еретиком; Кеббл уверждал, что только очень греховный человек может заниматься изысканиями, подрывающими божественность Святого Писания; Пьюзи даже ездил в Германию изучать исторический метод, чтобы лучше с ним бороться, став профессором иудаистики в Оксфорде, читал по девять лекций в неделю, чтобы преподать изучающим теологию студентам максимально полное знание идиом языка Ветхого Завета для лучшего понимания слова Божия^5.

Но в конечном итоге пользы это не принесло. Сторонники Ньюмена и Пьюзи были, по сути своей, реакционерами и шли скорее наперекор времени, чем в ногу с ним, и эпоха одержала верх. Переход Ньюмена в католичество в 1845 г. (вскоре за ним последовал Мэннинг) стал логичным исходом. Для веры ему требовался непогрешимый авторитет, и когда Библия его лишилась, единственным прибежищем стал Рим. Кеббл и Пьюзи продолжали бороться, стараясь не допустить, чтобы сторонники Оксфордского движения последовали примеру Ньюмена. Религиозный климат был таков, что даже в 1860 г. двое из семи авторов «Эссе и ревю», знаменитого встречного залпа рационалистов, предстали перед судом по обвинению в ереси^6. Их оправдание Тайным советом в 1864 г. (после многолетних гневных тирад с обеих сторон) ознаменовало гибель старого уклада — авторитет, правивший при пуританах, возрожденный евангелистами, спел свою лебединую песнь в Оксфордском движении.

Теперь рационалисты закусили удила, и их путь лежал в Палестину и к новому пониманию иудаизма как не божественного, а мирского источника христианства. Декан Стэнли, ведущий либеральный теолог того времени, свой курс лекций по истории церкви в Оксфорде начал с «завета Аврааму»[83]. Вполне естественно, что Стэнли лично отправился на поиски места, где это случилось, и по результатам двух лет путешествий по Святой земле опубликовал книгу «Синай и Палестина» (1857). Палестина, писал он, явилась «сценой самых важных событий в истории человечества». Здесь слово Божье снизошло напрямую к еврейскому народу, и только здесь возможно изучать обстоятельства, сформировавшие характер «самой удивительной нации, какая только ходила по земле». Здесь, где путник узнает в диком ракитнике куст, под которым спал Илайя, где стоит на Фасги и видит ту самую картину, какая открылась Моисею, где на каждом шагу находит местные отголоски того, что «известно в каждой христианской семье», только здесь можно найди свидетельства, которые докажут жизненную реальность Библии.

Во второй раз декан Стэнли вернулся в Палестину в качестве капеллана и гида принца Эдуарда в его королевском турне 1862 г. Его страсть к поиску исторических истоков была вознаграждена, когда, наконец, было получено разрешение посетить гробницы патриархов в Хевроне, куда с 1187 г. не ступала нога европейцев. «Глубокий стон зародился среди собравшихся, когда было открыто святилище, усыпальница Авраама, и удвоился у усыпальниц Иакова и Иосифа[84]. Можете представить себе, какие чувства я испытал, когда насколько возможно глубоко опустил руку в каменный склеп и когда я преклонил колени, чтобы определить, в какой мере гробница Авраама является частью природной скалы». Принц в ответ на восхваления Стэнли, что благодаря ему такой визит стал возможен, ответил: «Высокое положение, как видите, имеет свои преимущества».

В вышедшей три года спустя «Истории еврейской церкви» Стэнли углубленно рассматривал еврейские корни христианства, после него эту тему развивал У. Р. Смит, написавший статью о Библии для знаменитого девятого издания Британской энциклопедии, редактором которого выступал. Тем временем друг и коллега Стэнли по Оксфорду великий Джоуэтт, один из соавторов «Эссе и ревью», также выводил еврейских пророков в роли «учителей нашей цивилизации». «Они преподали человечеству истинную природу Бога, то, что он Бог Любви, а не только справедливости, Отец, а не только судия человеков». Нашим интеллектуальным мышлением мы обязаны древнегреческим философам, утверждал Джоуэтт, а нашим нравственным чувствам — еврейским пророкам.

Если это звучит сродни словам Мэттью Арнольда, то сходство тут не случайное. Арнольд тоже был профессором (поэзии) в Оксфорде в бурных 60-х. И неудивительно, что как раз в Оксфорде, где во главе одной фракции стоял профессор древнегреческого Джоуэтт, а во главе другой — профессор иврита Пьюзи, где разворачивалась яростная битва этих титанов, Арнольд разработал теорию, изложенную им в «Иудаизме и эллинизме», «двух точках, вокруг которых и между которыми вращается наш мир». Он подчеркнуто признал еврейскую составляющую английской культуры и пошел по стопам Милмена и Стэнли в том, что признал христианство «модифицированным иудаизмом». Вся религиозная одержимость викторианской Англии и спровоцированные ею интеллектуальные баталии отражены в книгах Арнольда, которые в следующие пять лет быстро следовали одна за другой, в том числе самые важные из его работ: «Святой Павел и протестантство», «Литература и догма» (ей он присовокупил подзаголовок «Эссе о лучшем понимании Библии») и, наконец, «Бог и Библия» — в ответ критикам предыдущей его книги.

В тот же период зазвучал громкий голос страстного поборника рационализма Леки, чья ненависть к догматической теологии заставляла его восхищаться ее жертвами, в особенности евреями. В работе об инквизиции он пишет: «Несомненно, героизм людей любого другого вероисповедания меркнет перед этим народом-мучеником, который тринадцать веков противостоял любому злу, какое способен измыслить самый яростный фанатизм, сносил самые ужасающие страдания, лишь бы не отказываться от своей веры… Гонения обрушивались на еврейский народ в самых страшных своих формах… но надо всем поднялся гений того чудесного народа». Проза Леки взмывает к вершинам пылкого красноречия, когда он рисует евреев как идущих по пути знания, хранящих светоч греческой учености на протяжении арабских завоеваний до тех пор, пока он вновь не воспылает в Европе, в то время как интеллект христианства «пресмыкался во тьме слепого невежества» и был занят «жонглированием чудесами и лживыми реликвиями». У великих историков XIX в. не найти ничего даже отдаленно объективного: излагая свою точку зрения, они не гнушались ничем.

«История рационализма» Леки увидела свет в 1865 г., в том же году, что и «Еврейская церковь» Стэнли, в том же году, когда был основан Фонд исследования Палестины. Все эти события — прямое следствие нового практического подхода к Святой земле. Следует вспомнить, что всего годом ранее суд по делу о ереси постановил, что по закону не наказуемо для священника утверждать, что авторство Библии не божественной, а человеческой природы. Преграды были смятены. Фонд поставил своей задачей изучение реального прошлого и реального народа Книги. В проспекте Фонда утверждалось, что сфера его деятельности будет охватывать изучение не только археологии Палестины, но ее топографии, метеорологии, ботаники, зоологии и всех прочих мыслимых «логий». В разделе проспекта, посвященном сбору средств, торжественно объявлялось, что Фонд будет руководствоваться тремя главными принципами: работа экспедиций будет вестись согласно научным принципам, Фонд обязуется воздерживаться от религиозных дебатов, и Фонд не намерен вести какую-либо деятельность религиозного характера. Разумеется, список жертвователей возглавили Оксфордский университет (500 фунтов), Кембриджский университет (250 фунтов), Комитет содействия развитию Сирии (250 фунтов), королева (150 фунтов) и Великая масонская ложа (105 фунтов)7.

Любопытно, что хотя Фонд был основан в духе рационалистических исследований, импульс к его созданию исходил от евангелистов — четы Финнов и их друзей в Иерусалиме. Они основали Иерусалимское литературное общество для изучения местных «древностей», и это общество вскоре стало центром притяжения для всех историографов Библии, которые слетались в те годы, как «свора гончих», чтобы выискивать реликвии далекой эпохи, когда «писались документы нашей веры». Местные члены Общества выезжали на раскопки и извлекли из-под земли достаточно артефактов, чтобы открыть небольшой музей. Была собрана библиотека в тысячу томов. Покровителем Общества стал архиепископ Кентерберийский. Принц-консорт прислал 25 фунтов пожертвования. Членами-корреспондентами Общества становились иностранные ученые и видные археологи. Его собрания посещали влиятельные фигуры того времени — Эрнст Ренан, Хольман Хант, декан Стэнли, де Лесссепс и открывший Нинивею Лайярд^8.

В результате бурной археологической деятельности понемногу становилось ясно, сколь богато прошлое Палестины и что для его разведывания понадобится огромная по своему масштабу работа. На место энтузиазма дилетантов должна была прийти скоординированная работа профессионалов.

В 1864 г. удалось уговорить военное министерство назначить офицера инженерных войск (однако без оплаты ему издержек) для начала топографической съемки Иерусалима и его окрестностей. Свою кандидатуру на эту должность предложил сэр Чарльз Уилсон, и результатом его трудов (которые включали расчет разницы уровней Средиземного и Мертвого морей) явилась первая публикация Фонда, организованная в следующем году. Уилсон поехал делать топографические съемки окрестностей Бейрута и Хеврона, и много лет спустя, после военной карьеры, одной из вех которой стало командование военной экспедицией, которой не удалось спасти в Судане генерала Гордона, он дважды — в 1899 и 1903 гг. — возвращался в Палестину, чтобы установить вызывающие множество споров места Голгофы и Гроба Господня^9.

После Уилсона Фонд послал сэра Чарльза Уоррена, чьи исследования привели его к заключению, уже процитированному по его «Земле Обетованной», что Палестина снова может стать плодородной землей, какой была в древности. В 1872 г. основную и наиболее обширную работу начали два молодых офицера королевских инженерных войск лейтенант Клод Кондер и его коллега, которому была суждена еще большая мировая слава на другом поприще, лейтенант Китченер. Китченер обследовал Восточную Палестину, Кондер взял территорию к западу от Иордана и за три года нанес на карту область в 4700 квадратных миль. Он установил до того неизвестные места ста пятидесяти библейских топонимов, нанес на карты границы расселения двенадцати колен, проследил маршруты армий и миграций и расшифровал древние надписи. Еще за два года, уже вернувшись в Англию, он вместе с Китченером подготовил собранный материал к публикации. Исторические находки были опубликованы в семи томах «Записок» Фонда, начиная с 1889 г.; карты были опубликованы министерством картографии. Кондер по собственному почину опубликовал книгу «Полевая работа в Палестине», которую проиллюстрировал собственными рисунками, а после возвращался в Святую землю снова и снова. Остаток жизни — между военными назначениями в Египет и Южную Африку — он посвятил публикациям на тему утерянной истории земли и ее народа. В 1882 г. он был избран в гиды принцу Георгу, позднее королю Георгу V в турне по Святой земле, как двадцатью годами ранее декан Стэнли сопровождал принца Эдуарда.

Кондер обладал колоссальной эрудицией, неугомонным и оригинальным умом, обширными интересами и живым стилем письма. Он умел читать и писать на иврите и арабском и был экспертом по древней клинописи. Он перевел таблички Тель-Эль-Амарнского архива, главный источник материалов по истории доиудейской Палестины. Он мог проследить историю каждого места, которое посетил, от Крестовых походов до библейской эпохи, снимая один за другим наслоения мусульманской, византийской, римской и ассирийской эпох. Он мог авторитетно писать на темы геологии, археологии, филологии, медицины, сельского хозяйства, искусства, архитектуры, литературы и теологии. Не заботясь о подкреплении или опровержении существующих доктрин и догм, он любил докапываться до истории за фасадом религии. Вместо того чтобы преклонить колени перед церковью Гроба Господня, он назвал ее «мрачным и греховным старым строением», причиной больших несчастий и кровопролития, чем любое другое здание в мире. Если не посвящать Кондеру отдельную главу, наилучшим резюме его деятельности станет перечень названий некоторых его работ: «Иуда Маккавей и Иудейская война за независимость» (1879), «Букварь библейской географии» (1883), «Знания о каменном деле в Сирии» (1886), «Ханааниты» (1887), «Палестина» (1891), «Библия на Востоке» (1896), «Латино-Иерусалимское королевство» (1897), «Хиттиты и их язык» (1898), «Трагедия иудеев» (1900) и «Город Иерусалим» (1909), увидевший свет за год до его смерти.

Помимо всего прочего он помогал сэру Чарльзу Уилсону собирать и публиковать материал для Общества изучения текстов палестинских паломников, отделения Фонда, которое собирало и переводило путевые заметки и рассказы о путешествиях в Палестину паломников изо всех стран с IV по XV век, — после одиннадцати лет работы они в конечном итоге были опубликованы в серии из двенадцати томов.

Рассматривая возможности возрождения Палестины путем еврейской колонизации, Кондер внес в обсуждение этой темы практический здравый смысл человека, который не понаслышке знал местность. Его слова о том, что «нет ни мили исправной дороги от Дана до Беэр-Шевы»10, сами по себе в достаточной мере показывают, какую огромную работу предстояло провести. Чтобы сделать Палестину вновь пригодной для жизни, писал Кондер, первейшей необходимостью станут дороги, которые позволили бы перевозить людей и грузы на колесном транспорте. Он указывал далее, что для программы колонизации жизненно важны ирригация засушливых участков и осушение болот, восстановление цистерн и акведуков, очищение засоленных земель, высеивание травы и высаживание деревьев для предотвращения эрозии почвы.

До того как началась публикация материалов Фонда исследования Палестины, очень мало находилось практичных людей, которые считали, что эту землю вообще можно вернуть к жизни. Величайший вклад Фонда (помимо его исторических находок) заключается в том, что он доказал, что Палестина некогда имела население много большее и цивилизацию много более высокоразвитую, чем считалось ранее, и, следовательно, и первое, и вторая могут быть восстановлены. Когда работа Фонда только начиналась, Палестина повсеместно считалась заброшенной местностью, предоставленной запустению, которое предсказывал Исайя: «там угнездится летучий змей… там и коршуны будут собираться один к другому»[85]. Создавалось впечатление, что и в библейские времена это была никому неведомая, бесплодная земля, населенная простыми людьми с незатейливыми занятиями. Но постепенно выходило на свет скрытое под поверхностью пустыни истинное величие прошлого. В результате археологических раскопок проступали очертания древних городов, храмов и виноградников, царств и широких дорог, рынков и базаров, цивилизация со своими «учреждениями и институтами, жрецами, царями, магистратами, школами, литературой и поэтами». На место пустошей некогда колосились поля зерновых, и даже пустыня Негев во времена Византии кормила шесть городов с населением от пяти до десяти тысяч человек и множество поселений поменьше. Археологи установили, что земля вовсе не проклята. Она пришла в запустение и вернулась к кочевникам по много более простой причине: ее никто не возделывал. Арабское завоевание смело остатки византийской цивилизации, «как орда саранчи уничтожает поле», оставив землю бедуинам и козам.

Труды Фонда, как и само его существование, не могли остаться без внимания самого почтенного поборника Палестины, лорда Шефтсбери. Через шесть лет после основания Фонда он — неизбежно — стал его президентом. С его трибуны он в последние годы своей жизни мог более красноречиво, чем кто-либо, говорить о надежде для Израиля. «Не будем оттягивать, — сказал он, открывая одно собрание Фонда, — и пошлем лучших наших агентов… чтобы они обыскали Палестину вдоль и поперек, чтобы исследовали землю и, где будет возможно, заглянули в каждый ее уголок, осушили и измерили, и подготовили к возвращению исконных ее владельцев, ибо я должен верить, что уже недалеко время, когда великое событие свершится…

Помнится, я разговаривал с лордом Абердином в бытность его премьер-министром на тему Святой земли, и он сказал мне: «Если Святая земля выйдет из-под гнета турок, в чьи руки она должна попасть?» На что у меня был готовый ответ: «Не в руки какой-либо [европейской] державы, но пусть она вернется в руки израилитов»11.

Лорд Шефтсбери прекрасно сознавал, что не все слушатели среди собравшихся на его стороне, что многих из них больше интересовало прошлое Израиля, чем его будущее. (Среди слушателей был знаменитый и эксцентричный капитан Бертон, исследователь Аравии и переводчик «Сказок тысячи и одной ночи», который относился к евреям довольно критично. Выступая после лорда Шефтсбери, он высказался — к сожалению, совершенно справедливо, — что «израилиты Европы» едва ли поспешат «развязать кошельки на благо Иудеи»). Но будучи евангелистом до мозга костей, Шефтсбери отмахивался, ученых и археологов. Он утверждал, что по всей Англии людям вроде него самого горячит кровь «жгучая любовь к стране [Палестине]; ее возрождение должно быть целью, сравнимой по значимости с возрождением ее прошлого; и заключил он словами: «Моя старость немногим более смирная, чем годы моей юности».

Более смирным он уж точно не стал. В 1876 г., почти через сорок лет после его первой статьи на эту тему в «Квотерли ревю», он написал еще одну, которая показывает, сколь многое, невзирая на свой все еще пылкий евангелизм, он почерпнул из подъема еврейского национализма за эти годы. Эта статья, возможно, классическое отражение роли Англии в возрождении Палестины:

«Не за горами тот день, когда Сирия и Палестина приобретут чрезвычайное значение. Старые времена вернутся… страна нуждается в капитале и населении. Евреи могут дать ей и то и другое. И разве не в интересах самой Англии способствовать подобному оживлению?… Она должна сохранить Сирию для себя самой. Разве не побуждает Англию политика, хотя бы она одна, лелеять национальное сознание евреев и помочь им, когда представится возможность, вернуться омолаживающей силой в их древнюю страну? Англия — величайшая торговая и морская держава мира. А потому, разумеется, Англии принадлежит главная роль в деле укрепления еврейских поселений в Палестине… Еврейская государственность существует, еврейский национальный дух существует и существовал три тысячелетия, но пока отсутствуют внешние формы, скрепившие бы их союз. Нация должна иметь страну. Старая страна, старый народ. Это не искусственный эксперимент, это природа, это история»12.

Глава XIV

На подступах: Дизраэли, Суэц и Кипр

Покупка Англией в 1876 г. Суэцкого канала положила начало четвертьвековой эпохе колониальной экспансии, невиданной со времен завоеваний Александра Македонского. За Суэцем логично последовала Кипрская конвенция 1878 г. Этим договором Британия брала на себя обязательства гарантировать неприкосновенность турецких владений в Азии, если потребуется — путем военного вмешательства. Тем самым историческая область от Нила до Евфрата, очерченная Господом Аврааму, оказалась включена в сферу британского влияния. Палестина останется под турецким владычеством еще на сорок лет, но после Суэца и Кипра вопрос о том, что она физически перейдет в руки англичан, был делом решенным.

Официально Англия стала империей после восстания сипаев 1857–1859 гг.[86] Вскоре были присоединены территории вокруг Индии и вдоль пути в нее в силу «настоятельной и необратимой необходимости приобрести защищенные фронтиры»1 говоря словами лорда Кромера, старшего партнера в строительстве империи. За десять лет, с 1879-го по 1889 г., Британия приобрела миллион с четвертью квадратных миль^2. В те годы в состав империи были включены Афганистан (чтобы блокировать пути России в Индию), Бирма на восточной границе Индии и Египет (для защиты Суэцкого канала). За ними последовала Африка, от Трансвааля на юге до Египта на севере, и достаточно земель между ними, чтобы завершить путь британского флага по всему Черному континенту от Кейптауна до Каира. Огромные горизонты империи раздвигались не только ради защищаемых приграничных земель, но и в силу настоятельной необходимости приобрести рынки сбыта для манчестерского хлопка. Непреодолимым это сочетание делала непреложная и зачастую искренняя вера в то, что Британия исполняет свое предназначение, расширяя цивилизующее влияние британской расы. Ибо она, как не чинясь заявил Джозеф Чемберлен, «величайшая правящая раса, какую когда-либо видел свет»3.

«Англичанин божьей милостью» — эту фразу прославил лорд Милнер, выразитель имперской идеи. Лорд Росбери видел в империалистической экспансии «руцу Божию»4. Доктор Линвингстон открыл Центральную Африку как миссионер. Генерал Гордон отправился на смерть в Судан с Библией в кармане и читал ее не менее часто, чем Оливер Кромвель. Во вступительном манифесте к своему «Ревью всех ревью» У. Е. Стид провозгласил империалистическое кредо: «англоговорящая раса — это Богом избранное орудие для улучшения удела человечества»5. С другой стороны, «молодые англичане» крыла Гладстона видели в происходящем только «маниакальную алчность»6 и «фатальную жажду империи»7.

Но они шли наперекор общей тенденции, инициированной покупкой Суэцкого канала. Обеспечив Британии контроль над маршрутом через Красное море в Индию и на Дальний Восток, он превратил юго-восточную часть Средиземноморья в важнейший стратегический плацдарм. Тем самым Святая земля становилась военным левым флангом империи, в точности как правым ее флангом стали Египет и Судан, которые были соответственно оккупированы в 1880-х гг. Тогда становится понятным, почему военное министерство с такой готовностью посылало офицеров королевских инженерных войск для топографической съемки Палестины в интересах библейских исследований.

Второй шаг — гарантии для турецких владений в Азии по Кипрской конвенции — менее известен, но имел не меньшее значение. Он означал, что Британия теперь признает важность своих интересов в Палестине и ее окрестностях, и в конечном итоге это привело к оккупации территории под самыми различными мандатами после Первой мировой войны. Гарантии означали готовность воевать, по сути они подразумевали, что война неизбежна, — взять хотя бы британские гарантии Польше в 1939 г. Иными словами, Кипрская конвенция знаменует тот самый момент, когда Британия решила, что за этот регион, включая Палестину, стоит воевать, если дело дойдет до войны. На деле же исход Кипрской конвенции обернулся иным. Россия, против которой как агрессора эта конвенция была направлена, приходила в упадок, и к концу XIX в. ее место как главного империалистического соперника Британии заняла Германия. Когда пришло время войны, в результате которой Британия унаследовала турецкие владения в Азии и оккупировала Палестину, эта война велась не против России в поддержку Турции, а против Германии и самой Турции.

Но на протяжении середины столетия, между Наполеоном в его начале и кайзером в конце, главным противником выступала Россия, причем не столько Англии, сколько Британской империи. Давнее и неугомонное желание России подчинить себе юг столкнуло ее с Британией на путях империи. Юг Европы не давал покоя всем русским правителям, начиная с Екатерины Великой. Питт рискнул войной, чтобы не подпустить Екатерину к Одессе[87]; Палмерстон сорвал попытку Николая I захватить побережье Черного моря в 1830-х гг.[88]. В 1850-х гг. по тем же причинам велась Крымская война, и Дизраэли по тем же причинам подошел к самой грани войны в 1870-х гг. Русские никогда не сдавались. Посетив в 1844 г. Англию, Николай I предложил тогдашнему министру иностранных дел лорду Абердину совместно разделить Османскую империю: под протекторат России попали бы владения Турции на Балканах, Англия получила бы Египет и Крит, а Константинополь стал бы свободным городом, «временно оккупированным» Россией^8. Николай, будучи недалеким тираном, не видел ничего дурного в том, чтобы подтолкнуть историю, поскольку все в тот момент ожидали неминуемого развала Османской империи. Но его очаровательный план при всей его привлекательности был неприемлем для Англии с ее парламентским правлением. Невзирая на репутацию далеко идущих интриг, Англия всегда видела необходимость проводить политику, соответствующую событиям, а не наоборот, и сумела завоевать полмира чередой спазматических рывков, пусть и не «по рассеянности» — как остроумно объяснял Сили^9.

Следующим предлогом для России вломиться в «османский дом» стал сам Иерусалим. Спор из-за ключей к Святым местам, приведший к Крымской войне, был одной из самых нелепых причин для крупной войны во всей истории^10. «И все из-за горстки православных священников», — пожала плечами княгиня Ливен[89]11. Какой бы тривиальной ни была ссора, она никогда не превратилась бы в полномасштабную войну, если бы Николай I и Наполеон III не раздували угли. Россия традиционно выступала защитником ортодоксального греческого православия в Святой земле, Франция — католичества. Различные монашеские ордена, священники и паломники всех мастей бесконечно спорили из-за доступа к Святым местам. Франция добилась преимущественных прав для католиков, первоначально дарованных Франциску I в 1535 г. Сулейманом I Великолепным, но не следила за их соблюдением в эпоху антихристианской политики Великой французской революции и Наполеона I. Православие при открытой поддержке царя все больше и больше присваивало их себе, и теперь Николай, воспользовавшись ими как клином, чтобы проникнуть в Османскую империю, потребовал, чтобы султан подтвердил его роль защитника Святых мест и всех православных христиан во владениях Османской империи.

Но самый последний претендент на империю в Европе — Наполеон III, на чьей голове корона, которую он недавно достал из хранилища и возложил на свою голову, держалась весьма непрочно, заявил о своих притязаниях на Восток не меньших, чем у его знаменитого дяди. Он тоже чувствовал себя неуверенно и на троне, и как личность и считал, что находится в ужасной тени своего знаменитого тезки. Ему требовалась слава. Война, победа, дар, какой он преподнесет Франции виде территории на Востоке, — все это поможет ему укрепиться на троне и наконец создать наполеоновскую династию. Поэтому он настаивал на правах католиков на Святые места. Несчастный султан, зажатый между двумя императорами, предложил компромиссное решение, которое не удовлетворило ни того, ни другого. Царь хотел войны с Турцией, чтобы получить возможность в качестве военного трофея присвоить балканские провинции и наконец закрепиться в устье Дуная[90]. Он предъявил ультиматум. Султан обратился за помощью к Британии. Британия, более чем когда-либо исполненная решимости не допустить Россию в Средиземное море и не желавшая дать Франции победить или проиграть одной, отправила в Дарданеллы флот. Царь, ошибочно полагая, что общественное мнение Британии никогда не поддержит войну, вывел собственный флот из Севастополя и разгромил турецкую эскадру в битве при Синопе у азиатского побережья Черного моря. Это всколыхнуло британское общество. Страну захлестнула волна русофобии. Однажды королева спросила у Палмерстона, которому было тесно на посту министра внутренних дел, куда его отрядила внутренняя политика партии, нет ли у него новостей о забастовках на севере Англии, «Нет, мадам, — в муках ответил он, — но кажется очевидным, что турки перешли Дунай»12. Вскоре Крымская война, в которой Британия и Франция заключили союз в поддержку Турции, уже шла полным ходом.

Закончилась она поражением для амбиций России, что было ратифицировано Парижским договором 1856 г., обязывавшим все страны, его подписавшие, уважать независимость и территориальную целостность Турции и принявшим Турцию в сообщество европейских держав в обмен на равные права для христианских подданных Порты и обычные торжественные обещания реформ^13. «Больной человек Европы» по-прежнему заслуживал презрительного прозвища, каким окрестил его царь Николай. Правительство Порты оставалось столь же деспотичным, столь же коррумпированным и нереформированным, как и раньше. Орлы продолжали парить в надежде на падаль. По сути, Парижский договор не только ничего не менял, но и послужил искрой для следующего кризиса.

Возмущение мусульман, что христиане получили равные с ними права, достигло своего апогея среди воинственных друзов Ливана и в 1860 г. вылилось в трехдневную резню маронитов, последователей Восточной Католической церкви сирийского толка, находившихся под особым покровительством Франции со времен крестового похода Людовика Святого^14. Теперь Наполеону III представилась новая возможность, и он немедленно предложил послать войска для восстановления порядка, поскольку Турция не проявляла к этому интереса. Палмерстон и Россия, с глубоким подозрением воспринявшие готовность Наполеона защищать маронитов, но не способные ответить отказом в ситуации, когда убивают христиан, неохотно согласились на международную конвенцию, которая уполномочила французские войска оккупировать Ливан на шесть месяцев в целях замирения. Взаимным недоверием дышит каждая строка протокола, в котором державы объявляют о своей «полной незаинтересованности» и о том, что «не намереваются искать сейчас или впредь территориальных преимуществ, любого преимущественного влияния или коммерческих концессий для своих подданных…»15. Наполеон добился продления полугодового периода еще на четыре месяца, что только обострило подозрения англичан. «Мы не хотим создавать новое папское государство на Востоке и давать Франции новый повод для оккупации на неопределенный срок, — писал министр иностранных дел лорд Джон Рассел^16. Он трудился не покладая рук, пока не заставил французов уйти из Сирии, и за то, что поставил интересы Британии выше жизней христиан, посмертно заслужил порицание в «Кембриджской истории иностранной политики Британии». Но он добился своего. Заставив Порту пожаловать частичную автономию Ливану под управлением турецко-христианского губернатора, назначаемого европейскими державами, он устранил причины для французской оккупации.

Наполеон III вывел войска в 1861 г., но престиж, который приобрела Франция, придя на помощь христианской общине, позволил французам создать оплот в Сирии, который продержался вплоть до нынешних Французских мандатов[91]. Тем временем Наполеон III не отказался от своей мечты. Он нанял Джиффрида Полгрейва, английского иезуита-миссионера и исследователя, обосновавшегося в Сирии и приобретшего известность благодаря отчетам очевидца о резне в Дамаске, и в 1861–1862 гг. тот путешествовал по Аравии и посылал в Париж доклады о настроениях среди арабов и их отношении к Франции^17. Ничего это не дало. Но пока Наполеона III занимала другая и более древняя мечта его предшественников. В 1866 г. он добился согласия султана прорыть канал, который соединил бы Средиземное море с Красным. К 1869 г. Фердинанд де Лессепс одержал победу, Суэцкий канал стал реальностью. 17 ноября 1869 г. императорская яхта с императрицей Евгенией на борту возглавила череду кораблей, прошедших через его шлюзы. Это был последний звездный час Второй империи. Через полтора года разразилась Франко-прусская война; Наполеон III был сокрушен Бисмарком, новым завоевателем, и началась новая эра экспансии Германии.

А тем временем Канал стал свершившимся фактом. Британия давно этого страшилась и давно этому противилась. Канал всегда был символом амбиций Франции на Востоке, начиная с Людовика XIV и до Наполеона III, и даже после, когда Франция попыталась реализовать их через своего протеже Мухаммеда Али-пашу, рассчитывая создать Суэцкий маршрут к Красному морю, который связывал каналы и железную дрогу. Рассматривая этот проект как прикрытие для оккупации Францией Египта, Британия попыталась создать альтернативный маршрут: по Евфрату и железной дороге. Невзирая на многократные эксперименты, проект оказался непрактичным. Но Палмерстон был твердо убежден, что что угодно будет лучше Канала; он опасался, что Суэцкий канал станет источником нового соперничества на Ближнем Востоке и сделает Восточный вопрос еще боле неразрешимым. «Должен сказать вам откровенно, — сказал он де Лесспесу, — что мы страшимся потерять наше коммерческое и морское превосходство, поскольку этот канал поставил остальные страны в равные с нами условия»18.

Уже почти казалось, что старик будет премьер-министром вечно, но, наконец, он умер в 1865 г. Его смерть расчистила дорогу для новых людей и идей. Приблизительно десять лет спустя его место занял автор «Танкреда». «Мистер Дизраэли, — с удовольствием открыла для себя королева, — имеет очень обширные идеи и весьма возвышенные воззрения относительно того, какое место должна занимать наша страна»19. В Суэцком канале мистер Дизраэли видел путь Британии на Восток и твердо решил, что Британия должна его контролировать. Жестом столь храбрым, столь индивидуальным, что едва ли можно себе представить, чтобы он пришел в голову другому государственному деятелю того времени, он всего за несколько дней купил Суэцкий канал.

«Жажда величия Англии, — сказал после смерти Дизраэли лорд Солсбери, — была страстью его жизни»20. Как «Алрой» был его идеальным устремлением, так и Англия была его идеальным Израилем. Удивительно, но, приобретя для Англии Суэцкий канал, он подтолкнул державу-посредницу на путь, который открыл Палестину для истинного Израиля.

Ситуация сложилась внезапно. Хедива Исмаила, внука Мухаммеда Али-паши, постигло банкротство. Агенты доносили слухи, что его доля акций Суэцкого канала может быть выставлена на продажу и что французы уже ведут переговоры. Пришедшая на адрес министерства иностранных дел телеграмма подтвердила, что хедив собирается продавать акции, цена на которые была назначена в 4 миллиона фунтов. Дизраэли отобедал с Ротшильдом. Потом созвал кабинет министров. Его личный секретарь Монтегю Корри ждал под дверью условленного сигнала. Когда Дизраэли высунулся и сказал «да», Корри бегом побежал в Нью-Корт сказать Ротшильду, что премьер-министру нужно 4 миллиона фунтов — «завтра».

Согласно рассказу Корри, Ротшильд помолчал, съел виноградину и спросил:

«— Какое обеспечение?

— Британское правительство.

— Получите»21.

На следующий день у Дизраэли уже было письмо, подтверждающее заем в 1 миллион фунтов, который будет выдан 1 декабря, то есть менее чем через неделю, а остальное — на протяжении декабря и января, при этом банкир получал 2,5 процента комиссионных и пять процентов с суммы до тех пор, пока аванс не будет возвращен. Королева была в «экстазе», «Таймс» была «потрясена», страна в целом — за исключением мистера Гладстона — полна энтузиазма. «Дядюшка Леопольд», король Бельгии, поздравлял Викторию с «величайшим событием современной политики», а ее дочь, кронпринцесса Германии, написала в письме, приложенном к письму будущего кайзера Вильгельма II, тогда шестнадцати лет: «Дорогая мама, должна черкнуть тебе строчку, потому что знаю, как ты радуешься тому, что Англия купила Суэцкий канал. Какое счастье! Вилли»22.

Собрался парламент и, заслушав речь Дизраэли в защиту покупки Суэцкого канала как важнейшего звена в цепи опорных пунктов вдоль пути в Индию, единогласно проголосовал за ассигнование 4 миллионов фунтов. Отныне окрестностям Канала «от Нила до Евфрата» предстояло стать областью повышенного внимания Британии. Более чем когда-либо важно стало удерживать османские врата от любых посягательств извне, если только Англия не будет готова сама оккупировать регион от Нила до Евфрата. Последнее — в силу нежелания оскорблять Францию и ввиду интересов Франции в Сирии и Египте, а также ввиду антиимериализма либералов дома — было пока непрактично. Единственным выходом оставалось поддерживать «больного человека Европы» и не подпускать к нему Россию.

Но с севера уже громыхали громы. Болгарское восстание 1875 г. против деспотизма Турции подействовало на Россию как звон колокольчика, от которого течет слюна у собаки. Оно вновь «все воспламенило, — писал Дизраэли, — и я искренне надеюсь, что Восточный вопрос, терзавший Европу на протяжении полувека, [вновь поднял голову]… на мою долю выпадет столкнуться с ним и — рискну ли сказать? — его уладить»23. «Почетный мир», который он с такой помпой привез из Берлина, стал результатом этого «столкновения». Но «уладить» Восточный вопрос было не по силам даже Дизраэли, — похоже, не по силам кому-либо, поскольку он терзает мир и сегодня. Однако одним из результатов стало приобретение Кипра в 150 милях от побережья Палестины как уплаты за британские гарантии турецким доминионам в Азии. Русско-турецкая война 1877 г. предоставила шанс потребовать обещанное, но, исходя из полезного принципа по возможности обходить все балканские войны молчанием, давайте перейдем прямо к ее итогам. Турция была разгромлена, Россия оккупировала ее западные провинции, и европейские державы созвали конгресс, чтобы ограничить размах завоеваний России.

Почему на сей раз Британия не сражалась на стороне Турции, как это было прежде? Во-первых, она едва-едва не вступила в войну. Руссофобия достигла высшего своего пика. Королева говорила, что при мысли о том, что русские войдут в Константинополь, она «совсем больна от тревоги», и выразила «великое изумление и крайнюю досаду и опасение и должна торжественно повторить, что если мы допустим такое, Англия перестанет существовать как великая держава!»24.

Мюзик-холлы вторили ей припевом:

«Мы не хотим воевать, но,

поверь, Дизраэли, патриотизмом клянусь,

если начнем —

У нас есть корабли, у нас есть пушки,

И деньги у нас тоже есть —

России не видать Константинополя!»25.

«Ура-патриоты» Дизраэли ратовали за войну. Но мнения в кабинете министров разделились, да и в стране тоже, поскольку на сей раз бушевала и туркофобия тоже.

Зверства турок в Болгарии настолько возмутили общественное мнение, по крайней мере ту его часть, которую представляли либералы, что открыто заключить альянс с Турцией стало невозможно. Кто мог устоять перед громоподобными тирадами мистера Гладстона в самом упоенном его памфлете «О болгарских ужасах»? «Турок, — метал он громы и молнии, — величайший античеловек рода человеческого», который марает Европу своими «сатанинскими оргиями, своими звериными страстями, своим грубым и неумелым правлением». Политика правительства по сохранению турецкого владычества попросту означала «иммунитет для безграничного варварства Порты, ее неудержимой и звериной похоти», сохранение «дьявольского злоупотребления» властью, «омерзительную тиранию» людей, «закоснелых во грехе». Пусть все это уйдет в прошлое. Пусть турки уйдут из Европы со «своими бимбаши и своими избаши, своими паши и каймаками[92], — все до единого, со всем своим скарбом, пусть уйдут из провинции, которую разорили и осквернили». Не было в европейских тюрьмах уголовника или каннибала на островах южных морей, кто не вскипел бы от возмущения при перечислении турецких преступлений. Турок следует изгнать с земли, которую они оставили «залитой кровью и от крови смердящей», ибо ничто больше не снизит накала «возмущения содрогнувшегося мира».

По всей очевидности, этот злодей-турок, при мысли о котором бросало в дрожь каннибалов, был совсем не подходящим союзником. Тем не менее, когда российский флот подошел к Константинополю, Дизраэли сумел в достаточной степени преодолеть сопротивление в кабинете министров, чтобы послать в Босфор британский флот, вывести индийские подкрепления до Мальты и призвать резервистов. На одной иллюстрации в журнале «Панч» он стоит вместе с Британией на краю пропасти с ярлычком «Война» и уговаривает ее сделать «ну еще шажочек»26. Соглашаясь с «Панчем», лорд Дерби подал в отставку, позволив Дизраэли, наконец, назначить министра иностранных дел в своем духе: своего будущего преемника на посту премьер-министра, лорда Солсбери.

Именно лорд Солсбери был автором тайного договора, по условиям которого был приобретен Кипр и получили гарантии турецкие доминионы в Азии. Еще до его вступления в должность Дизраэли и Лейард, археолог и специалист по Месопотамии, а ныне посол в Константинополе, стали в частном порядке подыскивать «территориальный оплот, который стал бы проводником британских интересов» и который султан, оказавшийся в крайне затруднительной ситуации, согласился бы передать Англии. Тремя десятилетиями ранее, во времена Восточного кризиса 1840 г., газета «Таймс» публиковала письма читателей с предложениями, дескать, Британии следует аннексировать Кипр и Акру в качестве компенсации за поддержку, оказанную в то время султану в его стараниях вернуть захваченную Мухаммедом Али-пашой Сирию^27. Теперь история предложила второй шанс при очень схожих обстоятельствах, а Дизраэли был не из тех, кто медлит. «Это времена решительных действий, — писал он в одном частном письме. — Мы должны контролировать и даже создавать события»28.

Кипр — небольшой остров, он так и не превратился в военною базу, как намечали Дизраэли и Солсбери. Значение его скорее в том, что он стал чреватым многими последствиями шагом Британии в сторону Палестины. Видный историк дипломатии[93] утверждает, что «разумно будет предположить, что, заручившись Кипром для Британии, Дизраэли считал, что рано или поздно этот шаг приведет Палестину и Сирию в сферу британского контроля».

Доводы в пользу этого шага со строгой четкостью изложены Солсбери.

В письме Лейарду он предостерегал, что Турция контролирует области, жизненно важные для безопасности Британии, включая окрестности Суэцкого канала, что турецкое правительство сейчас почти полностью подчинено России, что единственный шанс султана удержаться в Азии — это заручиться союзом с Англией, и что если Англия надеется не подпустить Россию к пути в Индию, она должна заключить такой союз с Турцией^29.

«Нам придется выбирать, либо позволить России получить контроль над Сирией и Месопотамией, или забрать эти страны себе, и обе альтернативы внушительны»30. Отдельные слова я выделила тут курсивом, чтобы подчеркнуть тот момент в истории, когда принималось решение, возвращение к цели, от которой отвернулся, пряча глаза от Иерусалима, Ричард Львиное Сердце. В одиночестве своего кабинета в министерстве иностранных дел чернобородый, облаченный во фрак Солсбери записывает свои доводы, его перо шуршит по бумаге в тишине. С того момента эта альтернатива, хотя тогда и не повлекшая за сбой никаких мер, станет неизбежностью.

В краткосрочной перспективе Солсбери предлагал не один из приведенных выше вариантов, а оборонительный союз с Турцией, «но для данной цели абсолютно и непреложно необходимо, чтобы она [Англия] была поближе [к месту действия], чем Мальта». Четыре дня плавания с Мальты до побережья Сирии «делают совершенно невозможным эффективные и быстрые военные действия». В уплату за альянс турки должны отдать Кипр^31. Каким бы неприглядным этот альянс ни был, он необходим, поскольку любое меньшее обещание, которое не свяжет либералов, позволит Ближнему Востоку ускользнуть из рук Британии. Альянс «под гарантию национальной чести Англии», чтобы «когда решающий момент настанет», никакая партия, требующая мира любой ценой, не могла бы побудить правительство к бездействию: «недвусмысленное национальное обещание» придется сдержать.

4 июня 1878 г. была подписала Кипрская конвенция, обязующая Британию «силой оружия» отражать любые попытки России «в любой момент в будущем занять какие-либо территории его императорского величества султана в Азии» и обязующая султана передать Кипр «для занятия и управления Англией»32.

С этим документом в кармане Дизраэли и Солсбери отправились в Берлин, чтобы присоединиться к другим европейским державам в затягивании международной удавки, которая заставила бы Россию выплюнуть неправедно отвоеванное у побежденной Турции. «Ну и пройдоха этот старый еврей»33, — с невольным восхищением воскликнул Бисмарк. Дизраэли, со своей стороны, застал германского канцлера с «горстью вишен одной руке и креветок — в другой, из которых он ел попеременно, жалуясь, что не может спать и должен поехать в Киссинген»34. Когда все деликатные вопросы были наконец улажены и решение оформлено в договорах, Дизраэли предъявил пораженной, но в целом удовлетворенной Европе Кипрскую конвенцию[94]. Трудно не аплодировать новому рискованному шагу старого мастера, который так полно восстанавливал престиж Британии на Востоке. Он «произвел большое впечатление на мир и много радости принес друзьям Англии», писал Виктории «бесценный дядюшка» Леопольд^35. Королева была так счастлива, что предложила Дизраэли титул герцога.

Были и исключения. Князь Горчаков уехал домой «глубоко разочарованный и удрученный»36. В самой Англии, сообщал Дизраэли один его друг, либералы «беснуются из-за ужасного преступления, какое вы совершили», называя его неконституционным и грозя расторжением договора. Гладстон кипел от злости, протестуя, мол, никакой деспот не решился бы сделать того, что сделал Дизраэли, мол, он превысил свои министерские полномочия, мол, тайные переговоры были «актом двуличия» и взвалили на Британию далеко идущие обязательства, он обрек ее на «безумный завет».

Досада подвигла Дизраэли на памятный ответ, мол, если это вопрос безумия, более вероятным кандидатом на роль безумца был бы «утонченный краснобай, опьяненный цветистостью собственного красноречия»37. На вопрос о разумности гарантий турецким владениям в Азии он отвечал, что лучше заранее предостеречь агрессора, у какой черты Британия будет стоять твердо и говорить «Досюда и не дальше», — именно это сделала Кипрская конвенция, этот шаг был верным, и он намерен его защищать. Дизраэли получил поддержку парламента, который, невзирая на новую дозу красноречия Гладстона, утвердил договор. И договор возымел желаемый эффект. Россия оставила попытки дальнейшего продвижения через европейскую часть Турции к Средиземному морю или через Малую Азию в сторону Сирии, Месопотамии и Персидского залива. Приятно было поверить словам биографа Дизраэли мистера Бакла, который в 1920 г. написал, что это продвижение «было остановлено раз и навсегда и никогда более не повторялось силой оружия»38, но в 1955 г. невольно в этом сомневаешься.

В конце XIX веке Россия уже перестанет быть серьезной угрозой Британской империи, но сам Гладстон открыл дверь Германии, чтобы она заняла ее место. Страх перед имперскими обязательствами заставил его, едва он заступил на пост премьер-министра в 1880 г., тщетно стараться аннулировать Кипрскую конвенцию. Когда его потуги были сорваны парламентом, он, по крайней мере, смог — из отвращения ко всему турецкому — разорвать все связи Британии с омерзительным султаном. Он отозвал из Константинополя Лейарда, позволил сойти на нет британскому влиянию в Порте и подтолкнул Турцию в распростертые объятия кайзера, перед чьим жадным взором уже маячили Берлино-Багдадская железная дорога и собственная империя.

К тому времени Дизраэли уже был мертв. Но Палестина начинала входить в сферу влияния Британии.

Глава XV

Орлы собираются: Дилемма Султана

Появление среди претендентов на турецкое наследие Германии, подъем Англии как силы в мусульманском мире и проникновение первых еврейских колонистов в Палестину — все это вместе действовало на нервы султану. Его проблема заключалась в необходимости удерживать власть над своими ускользающими владениями. Он нуждался в помощи извне. Но кого бы он мог призвать, чтобы гости не превратились в постоянных жильцов и не заняли весь дом? Англичан он боялся, евреев он рассматривал, но в конечном итоге выбрал Германию.

«Где бы ни появилась падаль, слетятся орлы». Приезд в Иерусалим кронпринца Фридриха Прусского, будущего императора Германии, точно принесенное ветром перо, стал предвестником появления нового орла в кружащей над «больным человеком Европы» орлиной стае. «Наш Фриц» посетил Иерусалим в 1869 г., вскоре после визита своего шурина — принца Уэльского. Приблизительно тридцать лет спустя его сын, кайзер Вильгельм II, явился со много более внушительным визитом, и кульминацией королевского тура по Палестине стала церемония, на которой султан передал ему в дар участок земли в Иерусалиме, — этот дар был воспринят как символ эпохи. К тому времени кайзер уже стал новой ключевой фигурой на континенте. Султан сделал свой выбор и обрек свою империю на гибель.

Имперская Турция пала заодно с имперской Германией в результате поражения в 1918 г. По крайней мере, переход султана Абдул-Хамида II от Британии под крыло, казалось бы, более многообещающей защитницы в лице Германии предрек крах, которого в Европе ожидали уже сто лет. Этот крах освободил Палестину от столетий мусульманского небрежения и открыл новую эру в ее истории. Победившая Великобритания унаследовала, по крайней мере, владения Османской империи в Азии. Но не ошибись турки с выбором союзников, такого могло бы никогда не произойти. И, рассуждая логически (если в английской политике, неуклонно проводимой от Питта до кануна 1914 г., присутствовала какая-то логика), Турция должна была бы объединиться с Англией на стороне победителей. Случись такое, о дальнейшей судьбе Палестины оставалось бы только гадать.

По счастью, британская дипломатия потерпела поражение, Турция выбрала проигравшего, и в конечном итоге Османская империя, доставлявшая столько проблем Западу сперва с позиции силы, затем старческого бессилия, была уничтожена. Последствия оказались благоприятными для всех заинтересованных сторон, и не в последнюю очередь для самого турецкого народа. Избавленный от коррумпированной автократии, он, удивительно омолодившись, зарекомендовал себя как самая жизнеспособная и предприимчивая нация Ближнего Востока.

Корни ошибочного выбора имперской Турции, который коренным образом изменит судьбу Палестины, восходят к Берлинскому конгрессу. Абдул-Хамид едва ли бы счастлив принять британский протекторат по условиям Кипрской конвенции. Понемногу он стал приходить к выводу, что мог бы добиться больших выгод, отойдя от традиционной политики Порты, которая принимала помощь британцев, лишь бы избежать вторжения России. Большое впечатление на него произвело и то, что местом проведения конгресса был выбран Берлин, и то, какой престиж приобрел князь Бисмарк как его председатель. Он увидел перед собой новую, набирающую мощь континентальную державу, к тому же у этой державы пока не было собственных амбиций на Востоке. Тот факт, что до 1880 г. у Германии не было никаких амбиций на Востоке, не должен был бы вселять в султана большие надежды на будущее. Как только Пруссия заняла главенствующее положение в объединенной Германии, она заболела «восточной лихорадкой» так же хронически, как Россия, Франция или Великобритания. В 1888 г. тот самый Вилли, который считал, мол, как «весело», что Великобритания купила Суэцкий канал, взошел на престол под именем Вильгельма II. Вскоре у него самого появилась далеко не такая веселая мечта о Востоке: железная дорога, которая связала бы Берлин и Багдад. Невзирая на то, что на сцене имперской экспансии на Восток он появился довольно поздно, свое опоздание он восполнил предприимчивостью.

Концессии на строительство железных дорог стали излюбленным методом империалистической экспансии на новые территории. Вскоре после Берлинского конгресса Абдул-Хамид решил консолидировать свои азиатские владения, ключевым из которых считал Сирию, в ходе программы плановой модернизации страны. Он начал усиливать военные гарнизоны и сторожевые отряды, строить дороги и железнодорожные пути для перевозки армий, соединяя Сирию с Константинополем, Месопотамией и Аравией. Он модернизировал и расширил сирийские порты, замостил улицы, возвел современные здания, создал трамвайное сообщение. Все это создало кормушку для концессионеров и финансовых спекулянтов из Европы, главным образом Германии. Недавно основанный Немецкий банк Палестины стал штаб-квартирой для целой армии немецких коммивояжеров, комиссионных агентов, экспортеров и импортеров и всевозможных консульских советников. В строительстве крупных железных дорог в Сирии главную роль играли французы, но Берлин урвал себе концессию на строительство Багдадской железной дороги, обогнав Великобританию, которая до того имела опцион на развитие железнодорожного сообщения в долине Евфрата^1. Слова «Берлино-Багдадская железная дорога» звучат по-восточному романтично, вызывая в памяти ассоциации с приключениями и шпионскими играми «Восточного экспресса», но Великобритании она ничего хорошего не сулила. Ее предполагаемый маршрут позволял соперничающей европейской державе захватить контроль над транспортными путями, ведущими к Персидскому заливу, который, в свою очередь, открывался в Индийский океан. Это была прямая угроза пути в Индию.

Внимание Великобритании на Ближнем Востоке в тот период было приковано к Египту. На тот момент ее продвижение к Палестину остановилось на Кипра. И вообще Палестина не играла существенной роли в ее имперской политике. На Ниле лорд Кромер, великий проконсул Нового времени, увлеченно запускал «орлиные когти» в ту область Османской империи за пределами Европы, которую легче всего было отделить. Он провел сложнейшую операцию по расширению британского плацдарма вдоль Суэцкого канала до такой степени, что стал практически правителем Египта, одновременно удерживая на его троне хедива и видимость юридического подчинения Турции. Действовать приходилось с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать острой зависти прочих европейских держав. К тому времени, когда соперничество европейских держав полыхнуло пожаром войны в 1914 г., Великобритания со своей базы в Египте контролировала классический путь на Палестину, тот самый, по которому Моисей вышел в Страну обетованную.

Подозревать англичан в нечистой игре султан начал после Кипрской конвенции. Подыскивая себе новую «опору», Абдул-Хамид прислушался к убедительным доводам англичанина без официальных полномочий, мистера Лоренса Олифанта^2, некоторое время рассматривал возможность использовать евреев. Состоявший в прошлом на дипломатической службе, Олифант был журналистом и религиозным эксцентриком. (Примечательно, скольких английских эксцентриков неудержимо влекло на Восток. Возможно, дело в том, что большинство их, как легендарный Т. Э. Лоуренс, отправлялись в личное религиозное или метафизическое паломничество и, подобно Танкреду Дизраэли, искали духовного возрождения в местах зарождения трех мировых религий.)

Религиозные эскапады Олифанта граничили с абсурдом, что, однако, не мешало ему быть опытным и талантливым дипломатом. Молодому Генри Адамсу, повстречавшему его в доме одних друзей, он показался «исключительно здравомыслящим и до странности подходящим для загородных поместий, где его обществом наслаждались все до единого мужчины и где его обожали все до единой женщины»3. Этот светский лев включился в кампанию за восстановление Израиля из тех же религиозных побуждений, что и лорд Шефтсбери, и в точности как Шефтсбери пытался замаскировать их доводами из области стратегии и политики. Воспитанный в семье ярых евангелистов, он поступил на дипломатическую службу, служил в самых разных миссиях от Канады до Японии, путешествовал по Индии, освещал Крымскую войну в качестве корреспондента «Таймс», помогал Гарибальди и Кавуру в Италии и в 1865 г. стал членом парламента. Внезапно он, однако, ушел со своего поста и исчез из виду. Лондонское общество испытало шок, когда стало известно, что этот светский лев, известный своим обаянием, флиртом и приключениями в дальних странах отправился рыть канавы в религиозной общине в Новой Англии.

На самом деле Олифант избрал извечный выход разочарованных: попытку уйти от мира и жить в простом смирении первых христиан. Такая жизнь ему не подошла, и ему позволили вернуться в мир в качестве новообращенного (причем новообращенного в иудаизм). Хотя его связи с сомнительным пророком из Броктонской колонии обернулись множеством досадных огорчений для его матери и двух жен, а также вызывали несколько судебных исков, он до конца жизни остался предан идее «регенерации человечества». Он отрицал, что его кампания за возвращение евреев в Палестину имела к этому какое-то отношение и даже то, что в основе ее Священное Писание, но вторая миссис Олифант, которую посещали видения и которая слышала голоса, была менее сдержанна. Она описала посетившее ее видение «Еврея на коне бледном»: конь, в ее объяснении, символизировал силу, а белый цвет означал праведную силу. Свое видение она интерпретировала так: Израиль, «искупленный» Христом, будет возрожден в былой мощи в Палестине и, таким образом «просветленный», станет «прекрасной иудео-христианской расой, наделенной религиозной мощью и властью, ибо никому, кроме истинных христиан, не дано править в Святой земле».

Сам Олифант приводил более приземленные доводы. Тот факт, что его кампания по своему содержанию совпадает с «излюбленной религиозной теорией, — утверждал он, — не обязательно лишает ее политической ценности». В 1879 г., в год Берлинского конгресса, он находился в Румынии, когда там имел место ряд вспышек антисемитизма. Он видел беженцев в Бродах и Лемберге и, глубоко тронутый их трагедией, отправился на конференцию Ховевей Сиона в Яссах. Зачарованный тем, как на глазах у него сбывается библейское пророчество, он тут же выехал в Константинополь, чтобы уговорить султана пожаловать евреям земли в рамках хартии о колонизации. Затем он отправился в Палестину для изучения условий на месте и в 1880 г. опубликовал книгу «Земля Гилеадская», предлагая создать в Палестине к востоку от реки Иордан еврейские поселения под властью Турции и протекторатом Великобритании.

Олифант считал, что Великобритания посредством евреев могла бы — даже должна — вдохнуть новую жизнь в азиатскую Турцию, причем так, чтобы ее можно было уберечь от посягательств остальных империалистических держав. В первую очередь он имел в виду Россию, представлявшую на тот момент основную угрозу, но его прогнозы сбылись и в отношении соперника, которого он не предвидел. «Вероятно, недалек тот день, — предостерегал он, — когда может оказаться, что наиважнейшие интересы Британской империи подвергаются опасности ввиду небрежения и нежелания подготовиться к вероятным бедам, какие могут надвинуться в ближайшем будущем».

Он признавал весома неблагоприятным, что в британских попытках укрепить азиатскую Турцию, то есть в политике Дизраэли, «Порта ошибочно усматривает желание завладеть Малой Азией». Но риск того стоит. Значимость Палестины с точки зрения стратегии и престижа самоочевидна. Эта страна — логичный отправная точка, а евреи — логичные колонисты. «Британии остается решить, возьмет ли она на себя задачу по восстановлению ее разрушенных городов и разработке ее огромных сельскохозяйственных ресурсов посредством репатриации народа, который первым овладел ею три тысячи лет назад, и заручится ли она огромным политическим преимуществом, какое воспоследует из подобной политики».

Описывая ситуацию в Палестине, какой он увидел ее в 1880 г., Олифант предлагает создать колонию на территории в полтора миллиона акров к востоку от реки Иордан, связанную железной дорогой с портом Хайфа и впоследствии прочими будущими железными дорогами с Акабой на Красном море и портами Суэцкого канала. К востоку от Иордана земли более плодородные, чем на ближнем, западном берегу, менее населенные, поэтому приобрести их будет проще. С проблемой существующего арабского населения Олифант справляется без труда: воинственных бедуинов можно прогнать, крестьян-арабов замирить и переселить в «резервации», как индейцев в Канаде. В ряде случаев местных феллахов можно использовать так, как предлагал полковник Кондер, — как рабочую силу под надзором евреев. В любом случае арабы «имеют очень мало прав на наше сочувствие, поскольку разорили страну, разрушили ее селения и грабили ее жителей, пока не низвели до нынешнего ее состояния».

Переселяющиеся сюда евреи станут турецкими поданными, а Сирия со временем — полунезависимой провинцией. Открытая для колонизации энергичным людям, известным «своей деловой хваткой, богатством и прилежанием», она сделается источником мощи для Турции в целом.

На фоне мучительной реальности первых еврейских колоний, где в тот момент полуголодные переселенцы бессильно смотрели, как их урожай гибнет под палящим зноем, прогноз Олифанта, возможно, был чересчур оптимистичным. Он пал жертвой заблуждения, свойственного многим неевреям: что все евреи объединятся в своем желании отправиться в Палестину и что еврейские богатства будут финансировать это возвращение. Он утверждал, что любая держава, которая может быть вовлечена в «неминуемые конфликты» на Ближнем Востоке, выиграет, если заручится в качестве союзника поддержкой этой «богатой, могущественной и космополитичной нации». Как Шефтсбери и прочие его предшественники до него, он забыл, что девять десятых евреев были не Монтефиоре и Ротшильдами, а представителями притесняемых меньшинств, едва добывающими средства существования. Эти энтузиасты так и не сумели осознать, что те евреи, кто хотел оправиться в Палестину, не имели ни денег, ни влияния (по сути, они вообще готовы были туда уехать по той простой причине, что им нечего было терять), а те евреи, у кого деньги и влияние имелись, в Палестину переселяться не желали.

Но доводы Олифанта в ходе его нескольких визитов в Константинополь о трудолюбии евреев, их деловой сметке и о том, как золото питательной рекой польется в Палестину, явились большим искушением для султана и нашли отклик у прогрессивной партии Турции. Также Олифант сумел заручиться ценным союзником в лице английского финансиста Виктора Казалета, владевшего акциями в строительстве железной дороги в долине Евфрата. Вдвоем они представили султану план дать евреям полосу земли в две мили шириной по обеим сторонам будущей железной дороги. План так и остался на бумаге, и в конечном итоге, когда коррумпированная клика изгнала партию реформ, старания Олифанта пропали втуне. Впрочем, его поражение было обусловлено временем. В самой Англии, где на смену Дизраэли пришли антиимпериалистически настроенные либералы, его план никого не интересовал. В Турции Абдул-Хамид, один из самых непостоянных правителей во всей истории, вдруг испугался мысли пустить в Сирию новый и сомнительный элемент. Его страшило, что в его владениях поселится еще одно немусульманское меньшинство, имеющее поддержку извне. Не станут ли эти люди, как христиане Ливана, постоянной причиной протестов Запада, не говоря уже предлогом для проникновения Запада в турецкие владения? Ливан уже потерян, остается под суверенитетом султана только формально, став сферой французского влияния после интервенции 1860 г. Султан не желал, чтобы Палестина превратилась во второй Ливан.

Дипломатических посланников Берлина стали принимать в Константинополе со все большей теплотой. Англия, на тот момент удовлетворенная действиями правительства мистера Гладстона, не предпринимала ничего в противовес этой тенденции. Мистер Гладстон питал отвращение к туркам, он ненавидел империализм в целом и как будто полагал, что если не обращать внимания на обязательства, которые взяла на себя Великобритания в результате империалистической экспансии, они исчезнут сами собой. Ирландия и гомруль представлялись ему важнее Европы, Азии, Африки и Америки вместе взятых. К несчастью, мир за пределами Ла-Манша, как бы мистер Гладстон ни поворачивался к нему спиной, никак не развеивался. Гибель в Судане генерала Гордона, оставленного на произвол судьбы в результате трагической некомпетентности либерального правительства, доказала, что имперские проекты Великобритании нельзя игнорировать. На волне возмущения из-за трагедии генерала Гордона мистер Гладстон и либералы были вынуждены уйти в отставку, на смену им вернулись лорд Солсбери и консерваторы.

Это произошло в конце 1885 г. Лорд Солсбери лично возглавил министерство иностранных дел, и одним из первых его шагов на посту министра было затребовать досье на Турцию, чтобы узнать, как изменился статус Англии в Константинополе при предыдущем правительстве. Сводки он читал молча, а после отложил в отчаянии. «Они просто выбросили его в море, — сказал он, — ничего не получив взамен»4.

Лорд Солсбери сомневался, что удастся восстановить утраченное влияние в Порте или даже что это стоит трудов. Он не верил в возможность турецких реформ и считал, что эта империя долго не продержится. Давным-давно он подвел итог Крымской войне знаменитым афоризмом: «Мы поставили не на ту лошадь». Он полагал, что в целом было бы гораздо лучше, если бы Великобритания приняла еще в 1840 г. предложение российского царя Николая разделить Османскую империю Почему же тогда в 1878 г., при правительстве Дизраэли он стал инициатором английских гарантий азиатской Турции по Кипрской конвенции? Один проницательный наблюдатель назвал лорда Солсбери Гамлетом английской политики. Солсбери был подвержен фатальному недугу — способности видеть обе стороны вопроса, а потому не способен всецело стать на ту или другую. Он не питал любви к Турции, но был обязан сдерживать Россию, которая тогда на нее давила. Кипрская конвенция явилась не отражением веры в Турцию, а предостережением России, равно как и мерой предосторожности, которая позволила бы Великобритании вмешаться, если и когда наступит крах Османской империи.

Теперь снова придя к власти, и (без Дизраэли) власти единоличной, он не намеревался больше тратить силы на заигрывание с султаном. Упор предстояло сделать на Египет. «Страшным ударом», признавался он своему послу в Константинополе, будет утратить лидирующее влияние в Порте, но, спрашивал он, «не потеряли ли мы его уже?» И «пока на троне этот болезненный, чувственный, напуганный, капризный султан»5, все равно невозможно будет проводить внятную политику более двух дней к ряду. Лучше уж пошагово продвигаться в Египте, не стараясь добиться от султана соглашений, которые все равно ничего не стоят и только вызовут противодействие прочих держав.

Солсбери чувствовал, что отчужденность между султаном и Великобританией стала окончательной. «Он нас ненавидит», — снова писал он в 1891 г. послу, пожаловавшемуся, что еще никогда его влияние во дворце не было столь слабым, а неприязнь к нему султана столь явной. «Уже Египта и Кипра достало бы, чтобы объяснить такую неприязнь», — продолжает он, но что гораздо хуже, англичане показали, что способны управлять мусульманами лучше него. «На Аравийском полуострове люди начинают спрашивать себя, действительно ли неумелое правление турок единственный возможный для них удел. И эта Аравия — самый страшный кошмар султана, брешь в его броне, ибо как раз в Аравии однажды придет противостоящий ему вождь правоверных». Он завершает, что султан, «для которого нет ничего важнее статуса первого среди мусульман всего мира», не может простить британского вмешательства в дела мусульман^6.

Проницательный взор лорда Солсбери видел истинное положение вещей. Недовольный султан мог только смотреть, как крошится у дальних пределов его империя: Египет постепенно становился английским, а на севере понемногу уходили Балканы. Поэтому он твердо решил изо всех сил цепляться за Сирию, включая Палестину и особенно Иерусалим. Из-за своего престижа Святой город имел ключевое значение, поскольку уже, как предвидел видел лорд Солсбери, мусульманский суверенитет султана начал ветшать, а его статус халифа — самый высокий титул у мусульман — подвергаться сомнению. Но иностранное влияние уже слишком далеко проникло в Сирию. Все больше «гостей» наводняло Святую землю. Наблюдался поразительный рост числа паломников из России: если в предыдущие годы их поток исчислялся сотнями, то теперь они прибывали тысячами и начали приобретать землю в Иерусалиме, ссылаясь на свою давнишнюю роль православных защитников Святых мест. С каждым годом росло число французских иезуитов, английских протестантов и американских миссионеров, и все они посредством своих школ распространяли опасно либеральные идеи. Еврейские колонисты покупали землю. И повсюду со своими измерительными приборами объявлялись небольшие группки инженеров британской армии, заносивших на карту расположение местности.

Абдул-Хамид постарался перекрыть этот поток иностранцев. В 1887 г. он вывел Иерусалимский санджак[95] из-под управления губернатора Сирии и подчинил его непосредственно дворцу. В 1885 г. Порта объявила, что не допустит создания еще одной еврейской колонии и введет эдикт, воспрещающий иностранцам владеть недвижимостью или приобретать ее^7. Но султан теперь стал заложником системы правительства, основанной на взятках, которая насквозь пронизала коррупцией его империю. Мало было шансов, что его эдикты будут исполняться продажными визирями и губернаторами, которым по долгу службы положено было это делать, и действительно, их часто обходили.

Первые колонии обществ Ховевей Сион, какими бы мелкими, разрозненными и слабыми они ни были, закрепились вокруг Яффы^8. Невзирая на эдикт султана, к 1889 г. они приобрели в общей сложности 76 000 акров земли, принадлежащих более чем двадцати двум отдельным поселениям с населением приблизительно 5000 человек^9. Цифры на бумаге кажутся гораздо внушительнее реальных фактов. На деле эти предтечи Сиона были исключительно примитивными и подвергались большим рискам. В 1882 г. 20 семей создали Ришон-ле-Цион («Первый в Сионе») на песчаных дюнах Яффы, чтобы начать восстанавливать древнюю прародину. Еще одна колония была создана приблизительно в шестидесяти милях к северу по побережью, и третья, Рош Пина, — в предгорьях Галилеи на севере. Уже через год они еле сводили концы с концами и были близки к гибели. Небольшой авангард из российской черты оседлости, вдохновленный идеалом и надеждами двухвековой давности, прибыл, не имея представления о местных условиях, с которыми придется столкнуться, и имея при себе чуть больше стоимости проезда по железной дороге. Среди них не было ни одного крестьянина. В истощенные почвы Палестины они сажали те же зерновые, какие высеивались у них на глазах на богатых черноземах Украины. Посевы гибли. Малярия вынудила бросить колонию, основанную иерусалимскими евреями в Петах-Тиква. На грани запустения оказались и другие колонии: одни колонисты возвращались домой, другие умирали голодной смертью.

Толикой спасения явился дар в 30 000 франков Ришон-ле-Зиону от барона Эдмона де Ротшильда из Парижа. Впоследствии эта «капля» превратилась в ручеек. Он посылал субсидии и прочим колониям и помогал устраиваться новоприбывшим на приобретенных им землях. Так начались работы, которые помогали удержаться на плаву небольшим форпостам еврейской колонизации, пока в конце столетия не было мобилизовано сионистское движение за возвращение в Палестину.

Но трудности, преследовавшие попытки возродить полумертвую нацию в полумертвой стране, были огромны и почти непреодолимы. Помимо внешних проблем климата и почвы, неопытность самих колонистов и прежде всего внутренние разногласия, бывшие проклятием еврейских движений, чуть не положили конец едва начавшейся реколонизации Палестины. Умирая с голоду, колонисты спорили, следует ли соблюдать требования шаббата, во время которого никакие работы не могли вестись на полях или по уходу за скотиной. Пусть это и кажется невероятным, это в буквальном смысле так. Спор приобрел колоссальный размах и поглотил океан чернил каждого еврейского издания по всей Европе. На деле его спровоцировала и разжигала клика иерусалимских раввинов, яростно противившихся самому возрожденческому идеалу Ховевей Сиона и надеявшихся на провал колонизации. Те колонисты, кто противился зависимости от милостей Ротшильда (хотя без них, несомненно, умерли бы с голоду), использовали шаббат как знамя восстания против присланных им администраторов. Первые годы существования колоний омрачали и другие распри, лишь чуть менее фантастические.

Одесский комитет, штаб-квартира Ховевей Сиона, чей энтузиазм далеко превосходил имеющиеся в его распоряжении средства, был изумлен, какие суммы требуются хотя бы для того, чтобы не дать умереть первым пионерам с голоду. Отчаявшиеся делегаты, побирающиеся по столицам Европы, сумели собрать лишь сущие гроши. Возможно ли возродить плодородность Палестины? Благополучные европейские евреи, хотя соглашались помогать собратьям, попавшим под молот русских погромов, отказались вкладывать собственные средства в столь рискованное предприятие. По сути, они страшились Палестины и перспектив, что она даст толчок к возрождению еврейского самосознания, которое поставит под угрозу мечту об ассимиляции в западном обществе. План барона Мориса де Гирша по колонизации Аргентины они предпочитали страсти барона Эдмона к Палестине.

Среди «еврейских баронов» только Ротшильд (после смерти Монтефиоре) верил в Палестину. «Единственное спасение для еврейского народа — вернуть его в Святую землю»10, — заявлял он. Родные подняли его на смех. Колонии в Палестине они называли «фантазией барона». Они хотели, чтобы он ограничился своей коллекцией произведений искусства, единственной его второй страсти в жизни, поскольку он отказывался заниматься делами в банке на рю Лафитт. Однако барон Эдмон прислушивался к идеологам и деятелям набирающего силу еврейского национализма — к автору «Автоэмансипации» Льву (Леону) Пинскеру, к основателю первой международной еврейской организации «Альянс» Ицхаку Неттеру, к раввину Шмуэлю Могилеверу, неустанному делегату Ховевей Сиона, к Ахад ха-Аму, еврейскому писателю-публицисту и философу, чей голос был самым влиятельным в защиту возрождения иудаизма как живой культуры и живой религии.

Иными словами, в 1880-х гг. возвращение в Палестину началось медленно и нерешительно и без заступничества держав-посредниц. Движение самозародилось среди евреев, которых наконец вынудили осознать, что необходимо перестать ждать чуда и самим вершить свою судьбу или погибнуть. Пионеры действовали на свой страх и риск. Пока еще не было второго Кира[96], который открыл бы путь, сказав: «Возвращайтесь, идите к себе на родину». Верно, султан примерял на себя роль Кира, исходя из ошибочной теории, что богатства евреев можно будет использовать, чтобы спасти его империю от перемежающихся приступов банкротства. Даже кайзер, когда в провидческое мгновение дал аудиенцию Герцлю в Палестине, заигрывал с этой мыслью, но и он быстро от нее отказался. Внимание Британии было приковано к другому.

Евреи поднимались, говорили, писали, убеждали сами себя. Но пока их старания не были подкреплены властью, влиянием и деньгами, необходимыми для строительства домов в Палестине. Одна ласточка (в лице Ротшильда) лета не сделает. Для средней семьи, бежавшей из черты оседлости, проще было обосноваться в Нью-Йорке или Лондоне. Чтобы поставить будущее семьи на веру в будущее Палестины и будущее евреев как народа, требовались героические усилия, на которые мало кто был готов. Условия для Исхода сложились. Но сам Исход был не готов для Палестины. Мобилизации массового движения за возвращение на родину предков придется подождать до тех пор, пока давление в Европе не усилится и пока не появится лидер.

Долго ждать не пришлось.

Глава XVI

Герцль и Чемберлен: первое предложение территорий

Внезапно в 1896 г. с грохотом разорвавшейся бомбы раздался звук одного голоса: «Теперь я задам вопрос в наивозможно краткой форме: должны ли мы уйти, и если да, то куда? Или нам остаться? И как надолго?»

Венский журналист Теодор Герцль не замедлил с ответом на свой же риторический вопрос. Он заявил, что евреи это нация, а потому должны самоорганизоваться и вести себя как нация, а также приобрести материальные атрибуты нации, то есть земли и суверенность. Он перечеркнул полвека пустословия одним словом — государственность. Его памфлет был озаглавлен «Der Judestaat» — «Еврейское государство». В предшествовавшие десятилетия огромная стена полемики по так называемому еврейскому вопросу сомкнулась вокруг собственно жертв антисемитизма в Восточной Европе. Герцль пробил эту стену на первой же странице: «Все зависит от нашей движущей силы. И в чем эта сила? В страданиях евреев». И он объявил, каким будет исцеление: «Еврейское государство — необходимость для всего мира… Пусть нам будет дано суверенное владение частью земного шара, достаточно большой, чтобы удовлетворить правомочные требования нации, с остальным мы справимся сами».

Всего через полтора года после публикации «Еврейского государства», Герцль, до того неизвестный в еврейском мире, организовал и собрал первый Всемирный сионистский конгресс. Собирающийся с тех пор раз в два года, он был призван действовать как государственный орган, что и происходило до тех пор, пока пятьдесят лет спустя не было создано собственно государство. Под председательством на Первом конгрессе самого Герцля делегаты из пятнадцати стран собрались в 1897 г. в Базеле и, как было заявлено, «запустили процесс создания еврейского государства».

Герцль написал «Еврейское государство» в тридцать шесть лет. Восемь лет спустя он умер, измученный сверхчеловеческой задачей вывести свой народ из рабства к свободе. Хотя его и предупреждали, что у него слабое сердце, он не мог отдыхать. Лающие гончие загоняли своих жертв. Ужасающее ощущение того, что время на исходе, заставляло его идти вперед, невзирая на разочарования, обструкционизм, бесконечную страсть к полемике и конфликтам, с какой он сталкивался среди евреев, и отсрочкам, проволочкам, разочарованиям и поражениям, с которыми он сталкивался в остальном мире. Моисей сносил эти тяготы сорок лет и наконец привел свой народ на границу Земли обетованной, но Моисей был, говоря словами Библии, столпом дыма в свете дня и столпом огня в ночи. Когда враги нагоняли его, Господь открыл перед ним Красное море; когда его народ роптал и восставал, Господь посылал громы и молнии; когда народ голодал, Он посылал манну в пустыне. Но никакая сверхчеловеческая поддержка не была оказана евреям, решившим вернуть себе Землю обетованную в конце XIX в. Герцль объявил себя лидером — и без подспорья в виде неопалимой купины. У движения имелись более глубокие, чем он, мыслители, люди, более мудрые и более стойкие, и много было таких до и после него, кто равно посвятил себя великой цели. Но Герцль обладал дополнительным качеством, отличающим истинного вождя, — сознанием собственной миссии и своего предназначения. С таким родился Наполеон; Герцль обрел его, когда осознал свою цель. Моисей, медлительный, склонный к проволочкам и самоуничижению, не обладал им, пока ему не явился Господь, не обратился к нему и его не наставил. Герцль не был Моисеем в том смысле, что не оказал формирующего влияния на человечество. Он был, так сказать, наполовину Моисеем — той его половиной, которая представляла Исход, но не Десять заповедей.

Ни Моисей, ни он не вышли из рядов страждущих, чтобы вывести их из рабства. Моисей воспитывался при дворе фараона, Герцль — в сравнительно комфортной среде эмансипированных и просвещенных евреев Вены. Возможно, именно поэтому и тот и другой смогли стать во главе. Про Герцля часто говорили, что если бы он лучше знал евреев, то никогда не нашел бы в себе смелости для выполнения задачи, которую на себя возложил. Один его оппонент Менахем Уссишкин однажды сказал, что Герцль был самым подходящим человеком на роль сионистского движения как раз потому, что не знал ни евреев, ни Палестины, ни Турции, и добавил: «Ему нельзя открывать глаза; тогда его вера будет велика»1. Герцль действительно прозрел, и его вера действительно ослабла, но не его решимость. Никакое препятствие не могло его устрашить. Он никогда не опускал рук, никогда не останавливался, пока не остановилось его сердце. Его имя и личность настолько доминировали в том мире, что трудно представить себе, что срок его активной деятельности в движении менее девяти лет, тогда как, например, Хаим Вейцман, первый президент Израиля, вел свою деятельность на протяжении шестидесяти.

Герцль увидел только начало. Моисея побудила действовать картина того, как египтянин избивает израильтянина. Для Герцля таким катализатором стала жестокая книга Евгения Дюринга, призывающая лишить евреев гражданских прав и вернуть их в гетто. Он прочел ее в двадцать два года и следующие двенадцать лет мучился «еврейским вопросом». «Еврейский вопрос» преследовал его, проникал в темы его романов и пьес, отравил радость успеха как самого восхваляемого автора самой восхваляемой газеты Центральной Европы — «Новой свободной прессы». Он верил в кредо оптимизма XIX в., что прогресс избавит от несправедливости, что со временем люди станут настолько цивилизованными, что не допустят существования антисемитизма. Но он читал Гобино, он читал «La France Juive» Дюмона[97]. Он стал свидетелем антисемитской агитации в Австрии и Германии. Прогресс почему-то катился вспять. Надежда понемногу умирала, оборачиваясь пустой иллюзией. В 1890 г. русский указ, вводящий Майские законы, воспретил евреям проживать в ряде сельских областей, владеть сельскохозяйственными угодьями, поступать в университеты, заниматься рядом профессий и состоять на государственной службе. Но не зрелище того, как задыхаются еврейские гетто, перевернуло с ног на голову жизнь Герцля, сколько нападки на эмансипированных евреев в Австро-Венгрии, в Германии и даже — самое горькое разочарование из всех — во Франции, столице разума.

Герцль был парижским корреспондентом своей газеты, когда вся Франция была потрясена яростью парламентских дебатов вокруг Панамского скандала, в котором были замешаны евреи. Затем наступил черед дела Дрейфуса. Напряжение нарастало подобно песчаной буре в Сахаре, пока его накал не исказил лицо Франции. «Смерть! Смерть евреям!» — вопила толпа, пока капитана Дрейфуса вели на суд в декабре 1894 г. Освещавший этот суд Герцль мысленно слышал эти вопли до конца жизни. «Где? — писал он задним числом. — Во Франции. В республиканской, современной, цивилизованной Франции, через сто лет после Декларации прав человека… До сих пор большинство нас верили, что если терпеливо ждать, «еврейский вопрос» получит свое решение в ходе общего прогресса человечества. Но если народ, во всех прочих отношениях столь прогрессивный и столь высоко цивилизованный, может повести себя таким образом, чего нам ожидать от других народов, не достигших даже того уровня, какого Франция достигла еще столетие назад?»2.

Его начало охватывать «странное возбуждение», ощущение надвигающейся ясности, того, что он находится на грани откровения, того, что ответ вот-вот будет у него в руках. Он чувствовал, что его предназначение — стать инструментом чего-то. Следующие два года он сражался с этим, изливал свои планы в дневниковых записях, вел разговоры с друзьями и главами еврейских общин, страстно спорил, писал Ротшильдам, Бисмарку, своему издателю, обращался к барону де Гиршу с планом «еврейского национального займа» для финансирования массовой эмиграции. Но это должна была быть эмиграция в землю под еврейским суверенным правлением: в противном случае, предвидел он, иммиграцию можно будет в любой момент остановить — как это показали дальнейшие события в годы под Британским мандатом. Идеи роились у него в голове, выплескивались на листы бумаги — «гуляю ли, стою или лежу в постели, на улице, за столом, ночью…. Сколько раз я страшился, что лишаюсь рассудка»3.

За пять дней он написал шестидесятипятистраничный памфлет, первоначально озаглавленный «Обращение к Ротшильдам», в котором систематично описывал государство целиком, начиная с политической независимости и кончая территориальной целостностью, с флагами, парламентом, армией, законами, судами, «где мы могли бы жить как свободные люди на собственной земле». Один друг, застав его невыспавшимся и растрепанным, был вынужден слушать, пока Герцль вслух читал ему «Обращение» от начала и до конца. Друг решил, что это плод переутомления, и посоветовал Герцлю отдохнуть и сходить к врачу. Отмахнувшись от него, Герцль перешел к работе над меморандумом, который предстояло передать через знакомого дипломата кайзеру Вильгельму. Он инициировал переговоры с новым премьер-министром Австрии графом Бадени. Он прочел памфлет другому своему другу, Гюдеману, главному раввину Вены, сидя на краешке кровати в гостиничном номере в Мюнхене. Ошеломленный раввин задумался, а не видит ли перед собой возродившегося Моисея. Он осторожно высказался в поддержку памфлета. Остальные говорили Герцлю, мол, он безумен или «непрактичен». Ротшильды молчали, де Гирш не одобрил. Его собственный издатель отказался печатать хотя бы слово на эту тему. Несколько подбодрил его визит в Лондон. Его пригласили выступить в Маккавейском обществе, где он приобрел сторонников, а после написать статью для «Джуиш Кроникл». В Англии эта газета стала — достаточно пророчески — первой, которая опубликовала, пусть в сокращенном виде, текст, который впоследствии увидит свет как «Еврейское государство». Месяц спустя под этим названием отредактированный памфлет был опубликован в Вене.

Этот удивительный документ и его экстраординарный автор сумели совершить то, что пока не удавалось никому другому: добиться создания политической организации евреев ради управления собственной судьбой своими же силами. Знамя было поднято в первой же фразе: «Идея, которую я развиваю в данной книге, очень стара: восстановление еврейского государства». Далее следует анализ антисемитизма как «движущей силы». Остальное — набросок построения государства вплоть до мельчайших деталей: создания управляющего органа (будущий Всемирный сионистский конгресс), финансирование, политическое планирование, приобретение земли и устав, сбор эмигрантов, прием и организация «на месте».

Герцль и вообразить себе не мог, как трудно будет приобрести права на Палестину у Османской империи. Он легкомысленно предположил, что султан будет открыт для сделки, по условиям которой евреи «возьмут на себя регулирование всех финансов Турции». Потом, когда будет основана финансирующая корпорация, все планы «заранее и систематически согласованы», провинции разграничены, выбраны места городов и проложены улицы, сможет начаться массовая миграция. Первые поселенцы, расквартированные и направляемые управляющим органом подобно отрядам солдат, станут строить дороги, возделывать землю, прокладывать ирригационные каналы и строить дома. Постепенно будут прибывать все новые колонисты, будут заложены основы промышлености, привлечена торговля, а посредством торговли — новые поселенцы, и так далее и так далее до тех самых пор, пока не возникнет «государство, основанное на манер, доселе неизвестный в истории, и с возможностями успеха, каких не возникало прежде».

«Еврейское государство» пестрит полетами фантазии, принимающей желаемое за действительное. Герцль головокружительно ошибался относительно общества или будущего конгресса, когда воображал его себе однородным органом, состоящим исключительно из людей в согласии друг с другом, когда «нет нужды в голосовании». Еще более он ошибался в своем анализе антисемитизма, который, как он по наивности полагал, станет способствовать эмиграции. «Правительства всех стран, пораженных недугом антисемитизма, будут остро заинтересованы поддержать наши попытки добиться желанного нам суверенитета», — писал он. Возможно, несправедливо подвергать первые мысли Герцля едкой критике задним числом. Сегодня гораздо яснее, что ни одно антисемитское правительство никогда не помогало своим козлам отпущения покидать свою страну иначе, чем через смерть.

Но Герцль внес один великий и необходимый вклад: бескомпромиссное требование земли, суверенности и государственности. Он требовал, чтобы евреи открыто объявили себя нацией, чтобы они действовали как нация, чтобы добиться для себя юридических прав, какими обладает нация. До настоящего времени они действовали посредством инфильтрации, но не оказывали сопротивления, а получали награду за хорошее поведение. Эмансипация по сути своей подачка и, как таковая, по мнению Герцля, может быть отвергнута. Он инициировал движение за автономию, побуждал евреев отказаться от зависимости от филантропии и организовываться согласно признанным в современности политическим принципам управления собственной судьбой. «Основой, — заявил он в обращении к Первому конгрессу, — может стать только признанное право, а не согласие других народов терпеть нас в своей среде^4. Мы сыты терпимостью. Наше движение… за публично признанные, юридические гарантии»5.

Герцль ожидал антагонизма и дебатов, но никак не ярости, какую вызвало «Еврейское государство». В общем и целом эмансипированные евреи сочли, что этот смутьян, желающий развеять иллюзию окончательной ассимиляции, представляет для них угрозу. Они бушевали и ярились, назвали Герцля сумасшедшим, его государство — химерой, его предложения, говоря словами раввина Исаака Мейра Вайса, основателя прогрессивного иудаизма в Соединенных Штатах, «минутным опьянением нездорового рассудка»6. В какой-то момент казалось, что раввин Гюдеман, который никогда не мог устоять перед напором Герцля, почти перешел на его сторону.

«Я совершенно на вашей стороне», — сказал он, как записано в дневнике Герцля.

«— Хорошо, — сказал я, — тогда говорите об этом у себя в синагоге.

«— Прошу прощения! — ужаснувшись, воскликнул он. — Такое невозможно. Люди просто не хотят про это слышать»7.

Угрюмо и критически отреагировал даже Ховевей Сион, твердо настроенный на скромную крохоборческую колонизацию. Его представители были пионерами. Кто такой этот доктор Герцль из Вены в элегантном фраке, который ничего не знает про Палестину и даже не умеет писать на иврите? Кто он такой, что приходит и указывает им, что делать? Он даже не читал Мозеса Гесса или Пинскера!8 (Поразительно, но правда: позднее Герцль признавался, что если бы сначала прочел «Автоэмансипацию», то никогда бы не написал «Еврейское государство».) Последователи Ахада ха-Ама и его «культурного сионизма», которые верили, что душа иудаизма возродится раньше его тела и что евреи должны научиться чувствовать себя нацией прежде, чем смогут действовать как таковая, были возмущены радикальной программой Герцля. Это было слишком быстро, это обходит стороной душу, это не сработает.

Однако, чем больше бушевали дебаты, тем более широкую известность приобретала книга. Неизбежно, что ее призыв — призыв к достоинству и помощи самим себе, призыв вести себя как мужчины — пустил корни. Такова была сила личности Герцля, производившая впечатление на большинство людей и обращавшаяся к чему-то глубинному в еврействе, к вере в собственное превосходство. Именно эта вера, скрыто просуществовавшая столетия унижений, объясняет сам уникальный феномен его выживания. Герцль и не собирался ее скрывать. Скорее он настаивал на этом превосходстве, как, например, во время аудиенции в Ватикане, когда отказался целовать руку папы римского^9 или когда постановил, что делегаты Первого Всемирного сионистского конгресса должны явиться во фраках и белых галстуках^10. Этот жест, хотя и настроил против него многих, был задуман с тем, чтобы довести до сознания самих делегатов величие их роли как основателей нации.

В самом Герцле этому свойству было трудно противостоять. Оно поставило его во главе движения, привело к нему верных соратников, собрало под его знамя последователей. По пути в Константинополь и из него, куда он отправился летом 1896 г., чтобы начать переговоры с султаном, на вокзалы посмотреть на него стекались толпы, которые приветствовали его как мессию и царя и выкрикивали древний клич «В будущем году в Иерусалиме!». Уже тогда вокруг него начала складываться легенда. Ко времени начала конгресса в Базеле энтузиазм, напряжение и ожидания, нараставшие на протяжении предыдущих месяцев, сосредоточились на нем одном. «Все сидели, затаив дыхание, точно в присутствии чуда», — писал один очевидец^11. Когда величественный мужчина, чернобородый, как ассирийский царь, поднялся на сцену для приветственной речи, последовали бурные аплодисменты. Его смуглое лицо, его завораживающие глаза были знакомы многим, но в тот момент в нем чувствовалось нечто большее — аура царственности, словно появился давно ожидаемый потомок царя Давида.

Здесь нет необходимости вдаваться во внутреннюю историю сионизма. Его цель была определена Первым Всемирным сионистским конгрессом в декларации четырех принципов, которые в дальнейшем стали известны как «Базельская программа»12. «Цель сионизма, — возвещалось в ней, — создать для еврейского народа дом в Палестине, гарантированный общественным правом».

Тем временем из опыта Герцля в Константинополе стало очевидно, что султан отнюдь не готов просто передать власть над Палестиной некому эмиссару, который при всем его достоинстве и апломбе не имел и двух фартингов из золота финансовых баронов, чтобы позвенеть им над ухом турок. Стало очевидно, что необходимо приложить максимум усилий и снова попытаться перетянуть на свою сторону богатых и влиятельных евреев. До тех пор, пока не пройдет подписка на акции пока еще не созданного Еврейского колониального банка или Колониального треста, сотрудничества от султана ожидать нечего. Герцль, как он записал в дневнике, «продал бы душу дьяволу» за успех в получении займа. В Лондоне, где, как он полагал, следует искать финансовый ключ, главы еврейской общины, которые начали проникаться беспокойным чувством, что, возможно, Герцль идет по верному пути, были готовы помочь советом, но не спешили обеспечить ему финансирование. Они не шли дальше предложения принять участие в создании банка, если сначала он сможет добиться, чтобы барон де Ротшильд вошел в совет правления, или чека на десять миллионов фунтов от ЕАК^13. Барон, которого Герцль пытался уговорить принять на себя бразды активного правления сионистским движением при условии, что он откажется от постепенной колонизации ради принципа национального государства, куда евреи могли бы эмигрировать по праву, отказался. «Он был националистом, не доверяющим националистическому движению и народу», — сказал про Эдмона де Ротшильда однажды Вейцман. — Он хотел, чтобы все делалось тихо».

Нерешительность «еврейских баронов» только укрепила Герцля в мысли, что его вера в собственное предназначение обоснованна и что он сам неизбежный глава движения. «Я всегда чувствую, что у меня за плечом стоит вечность», — записал он в своем дневнике. И он быстро учился. Он начал сознавать, что сионизм должен стать «движением бедноты» и искать поддержки среди неэмансипированных восточно-европейских евреев, «не терзаемых идеей ассимиляции». Он не знал и не понимал этих людей, но распознал, что если ему суждено что-то возглавить, то это будет армия «нищих и безумцев».

Тем не менее он не мог преодолеть собственную веру во властьпредержащих, как и в то, что каким-то образом сумеет создать государство как дар свыше, в результате светских бесед с дипломатами, банкирами и премьер-министрами. Пылкий Пинхас в «Детях гетто» Цангвилла почти предвосхищает умонастроения Герцля.

«— Мы больше не будем немы, мы станем реветь подобно львам ливанским. Я стану трубой, чтобы созвать воедино рассеянных по всем четырем сторонам света… Да, я буду самим мессией, — сказал Пинхас, возносясь на крыльях собственного красноречия и забывая затягиваться сигарой.

— Тише ты, тише! — оборвал его бакалейщик Гедалайя. — Давай будем практичны. Мы еще не готовы к «марсельезам» или мессиям. Сначала нужно собрать достаточно средств, чтобы хотя бы одну семью послать в Палестину.

— Да, да, — отозвался Пинхас, бодро затягиваясь сигарой, чтобы снова ее раскурить. — Но надо смотреть дальше. Я уже все перед собой вижу. Палестина в руках евреев… Священный Храм отстроен, еврейское государство, президент, равно владеющий пером и мечом… вся кампания разворачивается передо мной. Я вижу все глазами Наполеона, равно генерала и диктатора.

— Очень бы нам того хотелось, — осторожно сказал бакалейщик. — Но сегодня все сводится к тому, что десяток человек основывают общество для сбора денег».

Герцль иногда имел обыкновение «видеть все глазами Наполеона». Теперь он сосредоточился на кайзере, чей намечающийся визит в Святую землю был у всех на устах. Если бы удалось уговорить кайзера употребить свое влияние на султана, то прав на Палестину или хотя бы хартии колонизации можно было бы добиться одним махом. Герцль, легко хватавшийся за кратчайшие пути, был убежден, что сумеет осуществить нечто подобное. Переданное через великого герцога Баденского, дядю кайзера и пылкого, памятующего о пророчестве поборника сионизма, сообщение о том, что кайзер благосклонно смотрит на то, чтобы стать протектором эмиграции евреев в Палестину и согласился дать в Иерусалиме официальную аудиенцию сионистской делегации во главе с Герцлем, заставило последнего питать горячие надежды. «Кайзер досконально разобрался в вопросе деле и полон энтузиазма… он полагает, что султан прислушается к его совету», — сообщил Герцлю эрцгерцог. Часовая аудиенция у самого кайзера в Константинополе подтвердила интерес германского императора, невзирая на хмурую мину министра иностранных дел фон Бюлова. Затем в ходе заранее запланированной встречи в колонии Микве Исраэль[98] кайзер, проезжая в сопровождении турецкой охраны, остановил коня, к восхищению толпы пожал руку Герцлю, отпустил замечание о жаре, объявил Палестину страной с большим будущим, заметив, правда, что «она нуждается в воде, большом количестве воды», снова пожал руку Герцлю и уехал. Наконец настал кульминационный момент официальной встречи в Иерусалиме (где специально расширили проем Яффских ворот, чтобы кайзер мог вступить в Святой город, не спешиваясь). Аудиенция состоялась, но кайзер высказывался туманно и неуважительно. Письменное прошение Герцля было заранее подвергнуто цензуре, и любые упоминания хартии и государства были из него вычеркнуты.

Все свои надежды Герцль возлагал на императорское коммюнике, которое воображал как открытую поддержку своему делу со стороны самого могущественного человека Европы. Но когда оно было опубликовано, оказалось, что в нем опущены любые упоминания сионизма, о самой «еврейской делегации» говорилось лишь мимоходом и выражалась лишь «благосклонная заинтересованность» его величества в общем сельскохозяйственном развитии Палестины, «пока это развитие будет происходить при полном уважении к суверенной власти султана»14. Для Герцля это означало полное фиаско. Но благодаря способности видеть в ситуации только лучшее, которая позволяла ему не сдаваться после каждого следующего поражения, он даже в чернейшем своем отчаянии смог написать, что фиаско обернется победой, поскольку в длительной перспективе еврейскому народу пришлось бы заплатить «самый грабительский процент» за немецкий протекторат.

Сокрушительность этого провала заставила Герцля, хотя и не сразу, обратиться к Англии. А до того было еще четыре года неустанных трудов: новых конгрессов, петиций, дипломатических переговоров, речей и массовых митингов, и были еще три поездки в Константинополь по требованию жадных до денег турецких министров. В ходе личной аудиенции у султана в 1901 г. Абдул-Хамид согласился позволить евреям, если они возьмут на себя финансирование долгов Турции, создавать свои колонии, но это будут лишь разрозненные поселения, где евреи станут жить как турецкие граждане без собственной хартии — к тому же не в Палестине, а в Месопотамии. «Низенький, неухоженный, с плохо выкрашенной бородой и длинными желтыми зубами, с плохо подобранными разноцветными запонками, с блеющим голосом, в каждом слове — безразличие, в каждом взгляде робость… и этот человек правитель!» — с отвращением писал Герцль о султане. Он вернулся домой, вынужденный наконец признать, что в данный момент ничего полезного от турок добиться невозможно.

Но в 1900 г. в Лондоне прошел Четвертый конгресс, на котором был создан Еврейский национальный фонд, хотя ему и не хватало капитала в два миллиона фунтов, который Герцль считал жизненно необходимым. В одну из вспышек пророческого провидения, которые посещали его словно бы свыше, он предсказал, что «с этого момента сионистское движение будет подниматься все выше и выше… Британия великая, Британия свободная, Британия со взглядом, устремленным на семь морей, нас поймет»15.

Теперь его вниманием завладела вероятность того, что придется искать промежуточный плацдарм перед Палестиной в ожидании дальнейшего обнищания или полного коллапса Османской империи. Вернулась былая идея относительно Кипра: некогда в полете фантазии он мечтал, что отсюда евреи захватят Палестину силой. Другими возможными кандидатами были Эль-Ариш или какое-либо еще место на Синайском полуострове, известном тогда как Египетская Палестина, а в Библии — как «Родник Египта». И Кипр, и Синайский полуостров были оккупированы англичанами. Тем временем погромы в Румынии, от которых по всей Европе потянулся кровавый след беженцев, лишь усиливали тревогу. При всех мелодраматичных амбициях кайзера, именно Великобритания в конечном итоге стояла на подступах к Палестине. Англия, как написал некогда в одной прекрасной, пророческой фразе Герцль, «архимедова точка, где может быть приложен рычаг»16.

В тот момент в парламенте самой Англии нарастало давление с целью ограничить иммиграцию евреев из страха конкуренции на рынке дешевой рабочей силы. Была создана королевская комиссия для изучения ситуации и рекомендаций по выработке возможных мер. В эту комиссию входил лорд Ротшильд, чье членство в палате лордов знаменовало окончательную победу эмансипации в Англии и который был директором Банка Англии и главой местной еврейской общины. Давно уже противостоящий Герцлю, с которым неоднократно отказывался встречаться, он теперь понял, чем тот может быть полезен. Если удастся сдвинуть с мертвой точки проект колонизации, он поглотит беженцев из Восточной Европы, оттянув на себя даже то небольшое количество, которое направлялось в Лондон, и помешает королевской комиссии рекомендовать принять ограничительное законодательство. Герцля вызвали к нему. Если его вызовут давать показания перед комиссией, что он посоветует, вопросил Ротшидьд.

«— Я хочу просить у британского правительства хартии колонизации, — крикнул своему туговатому на ухо хозяину Герцль.

— Только не произносите слова «хартия». Плоховато звучит.

— Называйте как знаете. Я хочу основать еврейскую колонию на британской территории.

— Возьмите Уганду.

— Нет, я могу использовать только это… — А поскольку в комнате присутствовали другие лица, он написал на листке: «Синайский полуостров, Египетская Палестина, Кипр». — Вы за?

Лорд Ротшильд задумался, потом с довольной улыбкой ответил:

— Очень даже»17.

Он попросил передать ему письменный проект, чтобы представить министру по делам колоний Джозефу Чемберлену, с которым пообещал обсудить предложение.

На тот момент «настырный Джо», сын фабриканта, производителя болтов из Бирмингема, окрещенный прессой «министром империи», был самым могущественным человеком в Великобритании. Лисье личико, монокль, орхидея в петлице доминировали в Вестминстере, завладевали вниманием публики, символизировали пик империалистического самодовольства, пока век девятнадцатый сменялся двадцатым. Шестидесятилетний юбилей королевы Виктории в 1897 г., отмеченный лояльным присутствием делегаций из колоний и доминионов со всего земного шара, переполнял британцев семейной гордостью. Англо-бурская война, невзирая на горечь «малых англичан» или «пробуров» — такие ярлыки навесил Чемберлен на оппозицию, — не принесла победы, которой можно было гордиться, но все-таки империя продолжала свое триумфальное шествие по планете. Чемберлен, изобретатель коммерческого империализма, пропагандировал видение империи как огромного неразвитого рынка, который при должной эксплуатации (отсюда его крестовый поход за Налоговую реформу) поднимет оплату труда и доходы для всех. «Ваша надежда на сохранение рабочих мест зависит от нашей зарубежной коммерции», — говорил он, добавляя, что будущее страны зависит не только от укрепления империи, но и от использования «всех разумных и законных путей ее расширения»18.

В качестве кредо того времени выступала счастливая уверенность Британии, что богом данное ей предназначение править тем, что Киплинг называл «малыми народами, не знающими закона». «Примите на себя бремя белого человека», — призывал Киплинг, а государственный поэт-лауреат Англии Альфред Остин прославлял благородную задачу Англии «пожинать плоды империи, мудростью превыше Греции, пределами шире Рима!» Не менее пылкий, чем поэты, коммерсант Чемберлен соглашался, что «национальная миссия» Британии заключается в том, чтобы стать «главенствующей силой в мировой истории и вселенской цивилизации». Очевидный долг и обязанность Англии — распространять свое правление, насколько возможно, широко и быстро, ко взаимной выгоде завоевателей и завоеванных. Туземцы, получая блага христианства и цивилизации, станут покупать в больших количествах манчестерский хлопок и продукцию заводов Бирмингема и Шеффилда. Это был урок, который преподал «Бирмингемский настырный Джо» и который только рады были усвоить английские фабриканты, торговцы и рабочие. В теплых лучах империалистического солнца они испытывали приятное ощущение, что поступают «как должно» и получают за это плату.

С Чемберленом в роли пророка, лордом Кромером в Египте и лордом Милнером в Африке в роли проводников имперской политики, лордами Робертсом и Китченером во главе армий в роли героев и злополучными либералами в роли забытой Кассандры экспансия правила бал.

Центром этого водоворота власти был не дом 10 по Даунинг-стрит, а министерство по делам колоний, где теперь предпочитал вершить дела Чемберлен, достигший славы в комитете по торговле. Старый лорд Солсбери ушел с поста премьер-министра в 1902 г. после успешного завершения Англо-бурской войны, или «войны Джо», как премьер-министр для себя ее окрестил. На смену ему пришел его племянник Артур Бальфур, потомок рода Сесилов, дожидавшегося четыре с половиной столетия с тех пор, как отец и сын Сесилы правили Англией при королеве Елизавете, чтобы дать миру двух подряд премьер-министров. Высокий, худощавый и элегантный мистер Бальфур был прямой противоположностью мистеру Чемберлену. Он был высоколобым аристократом, глубоким скептиком и философом, унаследовавшим от дяди не только главенство в партии консерваторов, но и качества, за которые лорда Солсбери прозвали «самым умным англичанином XIX столетия»19. Многие полагали, что мистер Чемберлен заслуживает поста премьера больше, чем младший его годами Бальфур, — в том числе, надо думать, сам мистер Чемберлен. На людях он утверждал обратное, дескать, желает только продолжать трудиться в министерстве по делам колоний.

Как вышло, что такой человек заинтересовался, пусть и мимоходом, проблемой поиска родины дома для евреев? Библейское пророчество Бирмингемского Джо не занимало. Не трогали его и соображения гуманности или ощущение морального долга перед богоизбранным народом древности. Если судить по чудовищной бестактности, о которой сообщил со страниц «Таймс» журналист Уикхэм Стид, он был к ним, мягко говоря, безразличен. Однажды Стид в Риме устроил многолюдный ленч, чтобы свести Чемберлена с бароном Соннино, итальянским министром финансов и евреем по рождению. Внезапно в общем разговоре возникла пауза, и в тишине все услышали, как мистер Чемберлен, чьим излюбленным коньком была особая одаренность англосаксонской расы, громко говорит Соннино: «Да, сэр, меня называют апостолом англосаксонской расы, и я горжусь этим титулом. Я считаю англосаксов не хуже, а то и лучше любых других народов на земле… на самом деле существует лишь одна раса, какую я презираю… евреи, сэр. Они пасуют перед физической опасностью». Журналист потихоньку пнул под столом министра по делам колоний, а Сонинно принял вызов и с жаром бросился защищать евреев. Позднее, когда общество разошлось, Чемберлен сказал Стиду: «Спасибо за дружеский пинок. Было больно, но до меня дошло. И теперь мы все обговорили»20.

Через два года после этого инцидента Чемберлен после встречи с Герцлем согласился на идею еврейской колонизации на Синайском полуострове, если сионисты смогут получить согласие египетских властей, а когда его получить не удалось, лично предложил подыскать территорию — с внутренней автономией — в Восточной Африке. Таким образом Великобритания стала первой страной, которая вступила в официальные переговоры с евреями как политическим образованием и первой предложила им территорию. Да, конечно, земли были не слишком подходящими, а предложение не слишком щедрым. Оно вызвало бурное отторжение у большей части сионистов, вызвало возмущение английских колонистов в Африке и, по сути, нигде не нашло сторонников, а потому со временем кануло в забвение, никем не оплаканное. Но оно было сделано — после резни в Кишиневе — в пору жесточайшей нужды. Оно признало евреев как самостоятельный народ и стало первым шагом в их отношениях с внешним миром, шагом к возвращению себе государственности, утраченной почти два тысячелетия назад.

Чемберлен ничего этого не знал, да ему и не было дела. Но, слушая захватывающие (как всегда) предсказания Герцля, он быстро разглядел в них тот самый «разумный и законный путь расширения» Британской империи. В евреях он увидел уже готовый контингент европейских колонистов, которые могли бы заселить, развивать и удерживать практически пустынную территорию под эгидой Британии. На основании личных документов, доступных его официальному биографу, точка зрения Чемберлена в этом вопросе описывается не просто как заинтересованность в приобретении колонистов «для развития того, что практически уже являлось британской территорией», но колонистов, которые с базы на Синайском полуострове «могут оказаться полезным инструментом для расширения британского влияния на саму Палестину, когда настанет время для неизбежного раздела Османской империи»21. Когда проект переключился на Восточную Африку, интерес Чемберлена заключался главным образом в том, чтобы заполнить завоеванную территорию полезными поселенцами, имеющими обязательства перед Британией.

Абсурдно делать вид, подобно мистеру Джулиану Эймери, автору заключительного тома официальной биографии Чемберлена, будто Чемберлен в период своего краткого заигрывания с сионизмом был разом «пророком и пионером», или что он был «первым среди британских государственных деятелей», увидевших в сионизме окончательное решение застарелой еврейской проблемы и способ продвижения интересов Великобритании, или что он был инициатором идеи, которую позднее перенял Бальфур. Чемберлену предшествовал легион пионеров, начиная со времен Кромвеля и заканчивая эпохой Шефтсбери, пусть даже сам Чемберлен (и его биограф) о них не подозревали. Интерес Бальфура проистекал из общего круга его интересов, а не был вызван предложениями Чемберлена. Разумеется, Бальфур был премьер-министром в то время, когда Герцль делал свое предложение министру по делам колоний. «Я приложил все усилия, чтобы его поддержать», — вспоминал он позднее. Но хотя оно было исполнено благих намерений, хотя у него было много достоинств, оно «имело один серьезный дефект. Это был не сионизм»22.

Герцль убедился в этом на собственном опыте. За несколько месяцев до смерти он сделал дневниковую запись об аудиенции у короля Италии Виктора Эммануила, в ходе которой напомнил королю, что Наполеон намеревался поселить евреев в Палестине. «Нет, — ответил король, — он хотел только превратить рассеянный по миру народ в своих агентов.

«Эту идею, — отозвался Герцль, — я наблюдал и у Чемберлена»23.

Но двумя годами ранее, после краха всех его трудов в Константинополе, к нему вернулась надежда, когда он узнал, что ему устроили встречу с министром по делам колоний Великобритании! Перед отъездом в Константинополь в июле 1902 г., куда он был вызван султаном на новый раунд бесплодных пререканий, он оставил у лорда Ротшильда набросок проектов Эль-Ариша и Синая, присовокупив к нему письмо, в котором говорил: «Во избежание всяческих недоразумений сейчас и в будущем, хотелось бы прояснить, что я предлагаю данный план только потому, что вы против Палестины… Но… крупное еврейское поселение в Восточном Средиземноморье усилит наши позиции относительно Палестины»24.

По возвращении в октябре в Лондон он узнал о встрече, о которой договорился Леопольд Гринберг, издатель «Джуиш Кроникл», самый ценный союзник, агент и советник Герцля во всех его переговорах с английскими государственными деятелями. На первой его «конференции со знаменитым хозяином Британии» в 23 октября 1902 г.25 его голос был начинал было дрожать, но понемногу окреп, и «на моем нетвердом английском… я изложил, глядя на неподвижную маску Джо Чемберлена, весь еврейский вопрос». Далее Герцль описывал затянувшиеся переговоры с султаном. «Но сами знаете, как бывает в переговорах с турками. Если хочешь купить ковер, нужно выпить полдюжины чашек кофе и выкурить сотню сигарет и только потом можешь ввернуть несколько слов про ковер. У меня, возможно, есть время вести переговоры, но у моего народа такого времени нет. Евреи умирают с голоду в русской черте оседлости. Я должен немедленно найти для них выход…. После я перешел к территории, которую хотел получить от Англии: Кипр, Эль-Ариш и Синайский полуостров».

Чемберлен ответил, что Кипр отпадает, поскольку его жители — греки и турки-мусульмане — станут возражать, и Англии придется стать на их сторону. Но если Герцль «сможет показать ему место в британских доминионах, где еще нет белого населения, мы могли бы обсудить». Относительно Эль-Ариша и Синая необходимо проконсультироваться с лордом Кромером. Какая жалость, что он уже вернулся в Египет.

Далее в дневнике Герцля записано: «Я набросал ему Эль-Ариш на листке бумаги, который лежал у него на столе, а также мою идею относительно окрестностей Хайфы. Я сказал, что надеюсь заставить турок быть посговорчивей, если смогу также упомянуть про «Родник Египта» (Синай). Тогда я за меньшую сумму мог бы получить район Хайфы. На это Маска [Чемберлен] рассмеялся и уронил монокль. Но он понятия не имел, где находится Эль-Ариш». Герцля позабавило, что министр по делам колоний «не слишком хорошо разбирается в британских владениях, которым в настоящий момент является бесспорным хозяином. Словно бы управляющий большим складом бакалеи не вполне уверен, где именно хранятся не вполне расхожие товары». Вместе они обратились к атласу, и найдя Эль-Ариш на египетской территории, Чемберлен сказал, что там возникнут те же проблемы с местным населением, что и на Кипре. «Нет, — возразил ему Герцль, — мы держим путь не в Египет. Там мы уже побывали». Маска снова рассмеялся. «Только теперь он окончательно понял мое желание получить место, в котором еврейский народ мог бы собраться вблизи Палестины».

В разговоре с Чемберленом, как и в разговоре с Ротшильдом, Герцль не пытался скрыть, что считает Синайский полуостров отправной точкой возвращения на древнюю прародину. Он утверждал, что Эль-Ариш и Синай не населены и не возделываются, что Британия могла бы отдать эти области евреям и заодно выиграть от увеличения собственной власти. Это как будто произвело впечатление на Чемберлена, и на прямой вопрос: «Вы бы согласились на то, чтобы мы основали еврейскую колонию на Синайском полуострове?» он ответил: «Да, если лорд Кромер будет за…» Он попросил Герцля вернуться на следующий день.

Герцль остался под впечатлением, что перед ним практичный и энергичный человек, не гениальный, не наделенный воображением, но по сути своей коммерсант, твердо намеренный расширять свое предприятие. В действительности же Чемберлен, даже не задумавшись о проблеме, которая ставила в тупик мир вот уже две тысячи лет, взялся за дело со всей решительностью финансового воротилы, которому предложили выгодную сделку. Когда Герцль на следующее утро явился в министерство по делам колоний, Чемберлен сообщил, что на вторую половину дня условился о встрече с министром иностранных дел лордом Лэнсдауном. «Я расчистил вам путь. Вы все изложите ему. Постарайтесь заверить лорда Лэнсдауна, что вы не планируете совершить из Эль-Ариша рейд на Палестину в духе Джеймсона…»[99] Говоря это, он просто сиял… Я сказал: «Разумеется, об этом и речи быть не может, поскольку я хочу продвигаться в Палестину только с согласия султана». Он посмотрел на меня с улыбкой, точно говоря: «Ха, так я вам и поверил!»

Герцль поспешил на встречу с лордом Лэнсдауном, чей секретарь сообщил, что договариваясь о встрече, Чемберлен очень настаивал. Министр иностранных дел выслушал его дружелюбно, повторил, что все зависит от лорда Кромера, и согласился, чтобы представитель Герцля Леопольд Гринберг поехал в Египет, чтобы вести дальнейшие переговоры на месте.

В ноябре Гринберг вернулся с отчетом, что лорд Кромер не ответил отказом, но выдвинул одно возражение, а именно, что Синайский полуостров уже является предметом пограничных споров между Турцией и Египтом. Тем не менее Герцль, воодушевленный тем, что лорд Кромер отнесся к проекту по колонизации серьезно, составил официальную декларацию программы сионизма и проекта Эль-Ариша, которую обещал представить Лэнсдауну. Первым шагом должно было стать согласие британцев на то, чтобы сионистская комиссия исследовала местность, следующим — концессия на землю от египетского правительства. Страшная проблема черты оседлости в конечном итоге будет решена, и Британия получит «материальные выгоды», но главное — евреи обретут гарантии «колонизаторских прав», что будет значить более всего остального.

Тут Герцль намекал на создание государства, хотя, по всей очевидности, был не готов открыто говорить об этом с британским правительством. Лорд Кромер, которому министерство иностранных дел переслало меморандум, немедленно уловил суть. «В своем письме вы замечаете, что «проявите великодушие, даровав право на колонизацию». Из вашего письма не ясно, что понимается под этими словами и каких именно прав ожидают колонисты». То, что создание государства не было выведено ясной целью, повторили и вожди сионистского движения на Парижской мирной конференции 1918 г., и это привело к бесконечным затруднениям и горьким упрекам в пору Британского мандата. Однако вполне возможно, что четкая формулировка о создании государства привела бы к равным, если не к еще большим затруднениям, в частности к возражениям со стороны сторонников ассимиляции среди евреев, которых она бы привела в ярость. Этого Герцль не мог допустить, поскольку все еще надеялся получить от них деньги на капитализацию Еврейского колониального банка. Что бы он ни предпринимал, на пути у него всегда возникала одна и та же проблема. Он не мог получить землю, если не мог доказать, что имеет деньги, и не мог получить деньги, если не мог показать, что имеет землю.

Так или иначе, лорд Кромер предостерегал, что настроения в Египте не позволяют «питать оптимистичных надежд на успех». И лорд Лэнсдаун в сопроводительном письме указывал, что колонистам придется принять турецкое гражданство согласно египетским законам. Герцль, однако, не желал падать духом. Он уже подозревал, что из Синайского проекта ничего не выйдет, и, хотя уже получил согласие коллег по сионистскому движению на создание исследовательской комиссии, в ответном письме Лэнсдауну начал готовить почву для переговоров относительно альтернативной территории. На сей раз он высказывался более, пусть и не полностью, открыто. Не столь важна сама земля, писал он, сколько создание атмосферы, настолько еврейской по своему духу, «чтобы она гарантировала бы им как евреям свободу, справедливость и безопасность. Знаю, ваша честь оценит огромную важность национального сознания, которое вопреки всем и каждому спасло наш народ от страшнейшей деградации в прошлом и вызволит нас из плачевного состояния, в котором мы пребываем сегодня».

На последовавшем затем совещании в министерстве иностранных дел в начале 1903 г. он не встретил готовности принять такую точку зрения. На совещании присутствовал постоянный заместитель министра, сэр Томас Сэндерсон, «худой, угловатый, умный, подозрительный старик», которого напугали разговоры о «колонизаторских правах». Он лаконично заявил, что не может быть и речи о международных гарантиях, что большее, на что можно надеяться, это хартия от правительства Египта, детали которой будут выработаны лордом Кромером. «Английское правительство пойдет на меры лорда Кромера, но не дальше».

Чемберлен, главное заинтересованное лицо со стороны англичан, в этот момент отсутствовал: в ноябре 1902 г. он отправился в турне по Африке, чтобы залечить раны Англо-бурской войны. В ходе поездки по Уганде и предгорьям Кении в Восточной Африке он слышал, что английские колонисты нуждаются в новых поселенцах, чтобы укрепить свой шаткий контроль над страной. И снова быстрый ум Чемберлена ухватился за открывающуюся возможность. «Если доктор Герцль, — записал он в своем дневнике 21 декабря, — согласился бы перенести свое внимание на Восточную Африку, не возникло бы ни малейших трудностей с поиском подходящей земли для еврейских поселенцев. Но, полагаю, эта страна слишком удалена от Палестины, чтобы иметь для него хотя бы малейшую привлекательность…» Но мысленно он «подколол» идею для дальнейшего рассмотрения.

Тем временем в Каире дела проекта Эль-Ариш оборачивались скверно. Ясный ответ получил вопрос, насколько далеко готов пойти лорд Кромер: не слишком далеко. Сионистская экспертная комиссия докладывала, что без массированной ирригации земли непригодны для земледелия. Египетское правительство упрямо противилось любым планам по отводу вод Нила. Турки манипулировали египетскими чиновниками, настраивая их против проекта хартии. Герцль, которого преследовало ощущение, что время на исходе, в марте 1903 г. сам отправился в Каир, чтобы встретиться с лордом Кромером. Он прекрасно знал, какое давление может оказать проконсул, чтобы отмести любые возражения на пути проекта, но лорд Кромер встретил его прохладно и не пошел дальше слов, что попросит изучить наличные проблемы эксперта по ирригации в англо-египетской администрации сэра Уильяма Гарстайна.

Вернувшись в апреле в Лондон, Герцль отправился к Чемберлену, который сам только что вернулся из Африки. Как раз на этой встрече министр по делам колоний впервые заговорил об историческом предложении. Услышав от Герцля, что прогнозы по Синайскому проекту выглядят очень неутешительно, он сказал, что в Восточной Африке «видел самую подходящую для вас страну. Прибрежный регион жаркий, но по мере удаления вглубь континента климат становится все лучше и лучше, и для европейцев тоже…. Поэтому я подумал про себя, что это будет самая подходящая страна для доктора Герцля».

Какую именно и где конкретно страну имел в виду Чемберлен, так и осталось неясным. Обычно ее небрежно называют Угандой. Когда сионисты отправили своих агентов и обнаружилось, что страна не подходит для европейцев, последовало множество критических высказываний. В заметках Герцля об этой встрече особо подчеркивается, что Чемберлен упомянул именно Уганду. С другой стороны, биограф Чемберлена утверждает, что тот имел в виду предгорья Кении на границе с Угандой, которые прекрасно подходят для белых поселений, и что описывая ее Герцлю, он, возможно, упомянул, что видел страну из вагона угандской железной дроги или что-то в таком духе, что привело к недопониманию со стороны Герцля. Какова бы ни была правда, Герцль в то время пытался объяснить Чемберлену важность Святой земли как фокуса сионистского движения. Синайский полуостров от нее в двух шагах, и он побуждал Чемберлена повлиять на лорда Кромера, чтобы тот принял более благоприятное решение. Чемберлен обещал постараться.

Это было 24 апреля 1903 г. В следующие несколько дней в газетах Европы и Америки появились сообщения о погромах в Кишиневе на Пасхальную неделю. Резня и убийства, побивание камнями беспомощных бегущих людей, нападения на женщин, выбрасывание младенцев из окон, разграбленные и сожженные дома, осквернение синагог, убийство прямо у алтаря старого раввина, который своим телом пытался заслонить Тору, — такие сообщения появлялись в прессе и в депешах шокированных дипломатов^26.

Помимо этого в начале мая Герцль начал получать телеграммы от Гринберга и полковника Голдсмита, которых оставил вести переговоры в Каире, предсказывавшие провал этих самых переговоров. Пришел доклад Гарстайна, где говорилось, что для ирригации требуется в пять раз больше воды, чем первоначально предполагалось. Лорд Кромер считал весь проект слишком рискованным, чтобы стоить серьезного давления, какое потребуется, чтобы преодолеть возражения Египта. Наконец, 11 мая пришел официальный отказ.

Для Герцля это было поражение худшее, чем в случае с кайзером, султаном и всеми остальными. После Кишинева казалось, что тучи неумолимого рока сгущаются, как в древнегреческой трагедии. Ни в каких прочих обстоятельствах он, скорее всего, не стал бы рассматривать предложение Восточной Африки, прекрасно зная, что в конечном итоге земля и душа иудаизма неразделимы. 20 мая в ходе беседы с Гринбергом Чемберлен уже более детально повторил предложение. Герцль уполномочил Гринберга вести дальнейшие переговоры на основании «публично признанного, юридически закрепленного плана колонизации». Это будет его ответ Кишиневу. «Мы должны вести ту политику, какой требуют от нас обстоятельства», — писал он. Про себя он надеялся, что серьезный интерес к Восточной Африке, показывающий, что евреи готовы переселиться в другие места, побудит колеблющегося султана предложить лучшие условия. Он снова начал добиваться турецкой хартии, возможно, в Месопотамии, — где угодно вблизи Палестины. В надежде приобрести дополнительное влияние, какое можно будет использовать для давления на Порту, он даже посетил Россию, чтобы встретиться с человеком, ответственным за погромы, ненавистным министром внутренних дел Плеве, который, как он полагал, будет не против способствовать исходу евреев из России. Герцль отправился бы к самому дьяволу, если бы считал, что это принесет пользу.

В его отсутствие Гринберг продолжал переговоры по Восточной Африке. Он не питал иллюзий, что это место может стать географическим решением, но полагал, что если предложение было сделано официально, то, как писал он Герцлю, оно подразумевает, что Британия станет первой, кто выступит с политическим признанием современного государства «нашего народа». Даже если Всемирный сионистский конгресс отвергнет предложение, это не будет иметь значения, продолжал он, поскольку «мы получим от Британии признание, которое никогда нельзя будет отозвать», и c удивительным провидением добавлял: «Им придется сделать дополнительны новые предложения, и, вполне возможно, они медленно, но верно приведут нас к Палестине»27.

Гринберг рисовал себе, что предложение будет сделано в форме соглашения между британским правительством и Еврейским колониальным банком, но министерство иностранных дел, которому Чемберлен передал ведение переговоров, отнеслось к идее настороженно. На полях черновика Соглашения Гринберга, сейчас хранящегося в архивах министерства иностранных дел, можно прочесть осторожный комментарий С.Дж. Б. Херста, юрисконсульта министерства иностранных дел, тщательно проанализировавшего все детали запрашиваемой автономии. Ниже лорд Лэнсдаун, министр иностранных дел, дописал карандашом: «Боюсь, это imperium in imperio[100] от начала и до конца»28.

После новой встречи с Гринбергом Херст суммировал позицию министерства иностранных дел в меморандуме от 23 июля, где указывал, что для создания еврейской колонии по обычному закону о протекторате нет возражений, «но если авторы [Соглашения] стремятся к большему и хотят собственное государство, боюсь, возражения против этого будут велики». В этом — корень проблем, которые вновь поднимут голову в период Британского мандата.

«Настырный Джо», стремившийся поселить на форпостах в Африке полезных и энергичных людей, был не из тех, кто беспокоится из-за последствий. Он непрестанно подстегивал колеблющееся министерство иностранных дел, которое в августе наконец подтвердило предложение, пусть и не на условиях черновика Гринберга. Вместо этого Гринбергу пришло письмо от 14 августа 1903 г. за подписью сэра Клемента Хилла, суперинтенданта Африканских протекторатов министерства иностранных дел, в котором обещалось «выдвигать благоприятные предложения для создания еврейской колонии или поселения на условиях, которые позволят его жителям соблюдать свои национальные обычаи» и, если подходящее место будет найдено в Восточной Африке, «даровать значительную земельную площадь» и назначить «еврейского чиновника главой местной администрации… Подобная местная автономия будет сохраняться при условии права правительства Ее Величества оказывать общий контроль».

В неточности формулировки уже виден фатальный изъян, который позднее запятнает Декларацию Бальфура. Не остается сомнений в том, что такая неточность была намеренной. Ни британское правительство, ни евреи не желали брать на себя решение проблемы, о которой, однако, подспудно думали и те и другие — об окончательной государственности. Сионисты, или большая их часть, видели перед собой государство, но избегали заговаривать о нем вслух из страха, что подвергнут опасности уже идущие переговоры. В равной мере британское правительство знало, что целью сионистов является государство, как в 1903 г. (и это ясно следует из официального письма за подписью Хилла), так и в 1917 г.[101], но традиционно чуралось четких определений, исходя из теории, что расплывчатость оставляет больше пространства для маневров, и предпочитало как можно больше оставлять недосказанным.

Герцлю о предложении сообщили по его возвращении из России. В конце месяца должен был состояться Шестой Всемирный сионистский конгресс в Базеле. В мучительных нравственных терзаниях Герцль старался убедить себя и своих коллег по Комитету действия (исполнительному органу конгресса), что такое предложение, не оставляющее надежды на возвращение в Палестину и несовместимое с пунктами изначальной Базельской программы, оправданно. Но это было бы собственное место («Ночлежка», по выражению Макса Нордау), временное убежище на самый черный час, и смогут ли они найти себе оправдание, если не представят на рассмотрение конгресса первое предложение земли, какое когда-либо было сделано евреям с момента утраты ими родины? Никого официального голосования среди членов комитета в этой мучительной ситуации как будто не проводилось, но когда конгресс собрался, Герцль объявил, что британское правительство предлагает евреям земли в Восточной Африке.

Первой реакцией было потрясенное молчание, изумление, за которым последовала буря аплодисментов. Но едва начал проходить первый шок от того, что евреи как народ действительно получили предложение от мировой державы, делегаты начали сомневаться. Пока по отдельности совещались делегации различных стран, начала нарастать оппозиция, особенно среди делегатов из России, самых ярых приверженцев сионизма, к тому же наиболее склонных к бурным дискуссиям. Даже делегат из Кишинева, до того говоривший Герцлю, что русские евреи готовы отправиться хоть в ад, лишь бы выбраться из России, теперь отверг идею Восточной Африки. Когда наконец дошло до голосования, голосовали не за то, принимать ли предложение или нет, а за то, следует ли уполномочить отправку экспертной комиссии в Восточную Африку. И проголосовали утвердительно: 295 голосов к 178. Но голосовавшие против встали и разом покинули зал заседания конгресса. На созванном ими совещании прозвучало множество гневных тирад и выкриков «Предатель!» в адрес Герцля, но было также много плача и разрывания одежд в традиционный знак траура^29.

Глубину чувств, то, какие принципы стояли на кону, невозможно вполне понять без понимания страстной приверженности Палестине. Как неустанно проповедовал Ахад ха-Ам, Палестина была не просто землей, но и источником — возможно, единственным — духовной силы, способной воссоздать чувство государственности в евреях. Сам провозгласивший себя в дни Первого Конгресса «плакальщиком на свадьбе», Ахад ха-Ам сам отказался поддаться политическим мечтаниям Герцля и остальных убеждал, что на первом месте должен быть «культурный центр» в Палестине. Его влияние, особенно в среде восточных евреев, было огромным и теперь выразилось в их ощущении, что предается само их дело. Один такой еврей с криком «Смерть восточноафриканцу!» попытался убить Макса Нордау.

Свою роль тут сыграли и давно назревавшее недовольство авторитарным руководством Герцля, и застарелое неприятие русских евреев слишком светской, слишком прозападной фигуры во главе самого движения. Недовольные считали его веру в сделки на высшем уровне наивной. Но Герцль был не столько наивным, сколько спешил. Его ощущение настоятельности было гораздо большим, чем у русских евреев, пусть и менее реалистичным. Для них гонения были делом привычным, Герцлю, жизнь которого проходила словно кинофильм в убыстренной съемке, требовалось немедленное решение того, за что, как ему казалось, он несет личную ответственность. Он будто бы слышал за спиной шаги смерти, а участившиеся сердечные приступы служили этому подтверждением. Эта самоидентификация с сионистским движением была его величайшей слабостью: он вечно опасался, как бы оно не умерло вместе с ним. «Не наделайте глупостей, когда я умру»30, — написал он вдруг в середине длинного письма с наставлениями одному коллеге. Два месяца спустя, в июле 1904 г., он скончался в возрасте сорока четырех лет.

Само возвращение в Землю обетованную проходило гораздо медленнее и болезненнее, чем ему мечталось. Возможно, к лучшему, что руководство перешло к более терпеливому, более практичному, более уравновешенному Вейцману. Беспокойный дух Герцля не вынес бы сорока лет блуждания в пустыне. Всегда поражало, почему ранним израильтянам понадобилось так много времени, чтобы проделать путь, который по прямой составил бы три сотни миль. Когда колено Иосифа пришло в Египет ради зерна, оно преодолело то же самое расстояние за несколько месяцев, и после евреи еще несколько раз совершали путь туда и обратно. Приводимое в Священном Писании объяснение сводится к тому, что поколение Исхода, не годное для Земли обетованной, было вынуждено блуждать годами, пока не подрастет новое поколение, готовое вступить в эту землю. Старый опыт предстояло повторить современным изгнанникам.

Но Палестина была единственным Сионом. Предложение земель в Восточной Африке раскололо сионистское движение на фракции, хотя, разумеется, линии возможного раскола наметились задолго до него. Под ударом этого предложения фракции просто разошлись. Противники предложения, называвшие себя «сион-сионистами», собрались на раскольническую конференцию в Харькове. Впоследствии Герцль, чье сердце было отдано Палестине и который в последний год своей жизни снова добивался турецкой хартии, постарался с ними примириться. В результате откололась еще одна фракция: на сей раз сторонники Восточной Африки создали группу под названием «территориалисты» во главе с Израэлем Зангвилем.

Тем временем экспедиция в Восточную Африку по обследованию земли выявила множество препятствий. В изначально предложенной местности большие участки земли уже находились под опционом. В «Таймс» начали появляться протесты английских колонистов в Кении. Пустующие земли, предложенные взамен колониальной администрацией Восточной Африки, оказались непригодными для европейцев. Последовали намеки, дескать, британское правительство не слишком стремится выполнить свою часть соглашения, и Герцль и большинство руководителей сионистского движения даже обрадовались, что избавлены от неловкой ситуации. Некоторое время спорадические переговоры продолжались, и предложению, хотя оно официально так и не было отвергнуто, позволили тихо кануть в лету.

После смерти Герцля «территориалисты» продолжали гнуть свою линию, но к тому времени Чемберлен, инициатор предложения со стороны Британии, чей интерес всегда был мимолетным, ушел из правительства. Он подал в отставку в конце 1903 г., чтобы с большим успехом добиваться своих протекционистских тарифов, не нанося урона партии. Поскольку помимо начального этапа он никогда особо не занимался восточноафриканским проектом, его уход не сказался на его судьбе. Не будучи Палестиной, этот проект появился на свет с врожденным пороком сердца — и от него и умер.

Глава XVII

Кульминация: Декларация Бальфура и Британский мандат в Палестине

1. Мистер Бальфур и доктор Вейцман

Из-за судьбоносного географического положения Палестины стало неизбежно, что Британия заберет ее себе в случае распада Османской империи. Ход истории с того момента, когда британские канонерки прогнали Наполеона из Сирии до того времени, когда лорд Солсбери предложил альтернативу «присвоению земли», привел, как мы видели, к своему логическому завершению. Но что Британия одновременно вновь отроет старую землю для ее исконных владельцев, добавило привкус новизны к обычному методу аннексии.

Для Бальфура основы были заложены еще за десять лет до Декларации, когда в бытность его на посту премьер-министра его любопытство разбередил отказ сионистов от предложенной Чемберленом Восточной Африки. Любопытство привело к его судьбоносной встрече с Вейцманом и пониманию желания собрать рассеянный народ в Палестине. В последовавшие затем предвоенные годы у него назрело желание позаботиться, чтобы Британия «сделала что-то» для решения еврейского вопроса.

Циничный — такой эпитет часто употребляли знавшие Бальфура люди всякий раз, когда пытались описать его шарм, от которого каждый говоривший с ним чувствовал себя счастливым. Он обладал глубоким и философским складом ума, он оставался ленивым и невозмутимым в любых конфликтах, он чурался деталей, оставляя факты подчиненным, играл в теннис, когда только возможно, но свои принципы управления государством проводил в жизнь всеми средствами политики, доступными превосходному интеллекту. Как принадлежащий к правящему классу по праву рождения, он обладал независимым состоянием и, оставаясь холостяком, стоял в стороне от суеты повседневной жизни. Из-за этой отстраненности в сочетании с ощущением большого физического роста он иногда казался высшим существом. «Он был совершенно бесстрашен, — говорил о нем Черчилль. — Когда его повезли на фронт, чтобы показать ему войну, он через пенсне невозмутимо восхищался рвущимися снарядами». И добавляет: «По сути, не было способа его пронять»1.

Но проблема евреев его действительно проняла.

У Бальфура мотив был скорее библейским, нежели империалистическим. Если можно сказать, что библейская культура Англии сыграла какую-то роль в освобождении Британией Палестины из-под гнета ислама, то свое воплощение она нашла в Бальфуре. Хотя он был полной противоположностью Шефтсбери, не верующим, а скептиком, не энтузиастом религии, а философом-пессимистом, иудаизм Библии пронизал его мышление, сознание евангелистов и пуритан было глубоко проникнуто иудаизмом. Задолго до того, как он хотя бы услышал о сионизме, Бальфур, с детства воспитанный на Библии, проявлял особый интерес к «народу Книги». По словам его племянницы, компаньонки и биографа миссис Дагдейл, это был интерес «всей жизни», который «происходил из изучения Ветхого Завета под руководством матери и из его шотландского воспитания. По мере его взросления росли его интеллектуальное восхищение и симпатия к определенным аспектам иудейской философии и культуры, и ему казалось, что проблема евреев в современном мире имеет огромное значение. Он всегда любил об этом говорить, и помню, что в детстве усвоила от него мысль, что христианские цивилизация и религия в необъятном, постыдно неотплаченном долгу перед иудаизмом»2.

В 1895 г. гостившая в доме Бальфура в Уиттингеме леди Констанс Баттерси, урожденная Ротшильд, записала, что после обеда они «много беседовали о евреях, иммиграции иностранцев, синагогах, хорах и церквях»3. Вторя обычным славословиям поклонниц Бальфура, она признается, какой испытывает восторг, что находится под одной крышей с «самым очаровательным мужчиной… милым, выдающимся, широких взглядов, утонченным… о боже, какая пропасть между ним и большинством мужчин», и добавляет, что он читал главу из книги Исайи «красиво и почтительно».

Упоминание Книги Исайи само по себе интересно. Нигде больше вечное томление по Палестине не звенит такой болью, как в Книге Исайи. Утонченный, отстраненный Бальфур никак не походил на персонаж Ветхого Завета. Но из всех англичан, кто в то или иное время помогал возвращению, он был, возможно, единственным, кто взялся содействовать ему ради самих евреев. Для него они были не инструментами христианского пророчества о царствии святых и агентами коммерческого империализма, но просто изгнанниками, которым следует вернуть, уплачивая «необъятный долг» христианства, их родину. И не просто любую землю, а именно их исконную землю. Почему Палестина? «Ответ, — писал он, — в том, что положение евреев уникально. Для них нация, религия и страна взаимосвязаны так, как не взаимосвязаны ни в одной другой религии или стране на свете»4.

Разумеется, мистер Бальфур не был единственным автором декларации, которую, как министру иностранных дел, ему предстояло подписать. По сути, в зависимости то того, чьи мемуары читаешь, можно вынести впечатление, что в конечном итоге это был Ллойд Джордж, или — нет! — это на самом деле сэр Герберт Сэмуэль переубедил кабинет министров, или — подождите-ка! — конечно же, это доктор Вейцман дергал за все ниточки за сценой. Мистер Бальфур воспоминаний не оставил и претензий не выдвигал, но то, что декларация носит его имя, далеко не совпадение.

Все началось в 1906 г., когда правительство консерваторов, в котором Бальфур занимал пост премьер-министра, проиграло в парламенте и объявило всеобщие выборы. В ходе предвыборной кампании за Манчестер политический агент Бальфура некий мистер Дрейфус познакомил его с молодым ученым и пылким сионистом, который со временем станет первым президентом Израиля^5. Хаим Вейцман, в то время преподаватель химии в университете Виктории в Манчестере, тогда еще только выходил на сцену как преемник Герцля во главе сионистского движения. Ему было тридцать два года, и в Англии он прожил менее двух лет, но с самой юности трудился на благо сионизма в черте оседлости в России, где распространял листовки и собирал копейки для обществ Ховевей Сион. Время сбора пожертвований традиционно приходилось на праздник Пурим в марте, когда оттепель наводняла улицы Пинска грязью и слякотью, и мальчику, который в поношенном пальто старшего брата брел от двери к двери, эти первые шаги к Палестине казались холодными и бесприютными^6. Много лет спустя он, говоря об отказе от Уганды, задал вопрос: согласился бы англичанин, будучи на столетия изгнан с родины, на замену — на возвращение в Кале. Он умел быть, признавался этот англичанин (а был это губернатор Иерусалима, сэр Рональд Сторрс), пугающе убедительным^7.

Голос Вейцмена был голосом восточного еврейства, не культурный, космополитичный голос Герцля или состоятельных и влиятельных западных евреев, которые до сих пор вели дела с государственными деятелями Запада. Примечательно, что встречи искал Бальфур — из интеллектуальной жажды понять, что лежало за отказом от Восточной Африки. Заслоненный более насущными проблемами на задворках его сознания, оставался мучительно не находящий ответа вопрос. Те евреи, кого он знал лично, евреи из среды ассимилированных реформистов, которые бурно открещивались от самого упоминания Палестины, не хотели, даже если бы могли, объяснить страсти и душевные муки, какие разбередил проект Уганды. Дрейфус, которого он об этом расспрашивал, предложил привести одного своего молодого друга из университета — как образчика «другого еврея» и возможный источник сведений. Характерно для Бальфура, а также показательно в плане его уникального отношения к проблеме Палестины, что он согласился — не из корыстных соображений, чтобы способствовать своей кампании, а скорее в духе жажды знания. Трудно вообразить себе другого политического деятеля, который, как недавно смещенный премьер-министр среди проводимой наспех предвыборной кампании, занялся бы делом, настолько не относящимся к привлечению голосов или к злободневным политическим вопросам.

Однако, как иногда случается, встреча стала исторической. В ходе ее сошлись и на краткое время соединились в своего рода химической реакции Изгнанник и Держава-Посредница. Ни одна из сторон не ждала от нее многого. Бальфур пообещал выделить посетителю пятнадцать минут в штаб-квартире своей кампании в манчестерском отеле. Он слушал более часа. Со своей стороны, Вейцман, который по вполне понятным причинам нервничал при мысли, что на своем шатком английском ему за пятнадцать минут предстоит изложить известному политическому деятелю всю историю и надежды, расколы и подводные течения в движении своего народа, не надеялся ничего добиться. Бальфур, вытянув длинные ноги в ленивой «позе скамьи казначейства», прославленной карикатуристами, спросил, почему сионисты так ожесточенно противятся идее Уганды. Британское правительство, сказал он, действительно стремилось сделать что-то, чтобы облегчить страдания евреев, и проблема тут практическая, а потому требует практического подхода.

В ответ, как вспоминал Вейцман, «я пустился в пространную речь о смысле сионистского движения… что ничто, помимо глубокой религиозной веры, выраженной в современных политических терминах, не способно поддержать жизнь движения и что это вера должна быть основана на Палестине, и только на ней одной. Любое отклонение от Палестины… это… разновидность идолопоклонства. Я добавил, что если бы Моисей пришел на Шестой Сионистский конгресс, когда там принимали резолюцию в пользу комиссии по Уганде, он, без сомнения, снова сломал бы скрижали….

Я старался изо всех сил, подыскивая наименее тяжеловесные выражения… Внезапно я сказал: «Мистер Бальфур, если бы я предложил вам Париж вместо Лондона, вы бы согласились?»

А он выпрямился, посмотрел на меня и ответил: «Но, доктор Вейцман, у нас уже есть Лондон».

«Верно, — сказал я, — но у нас был Иерусалим, когда на месте Лондона было болото».

Откинувшись на спинку кресла, он продолжал пристально смотреть на меня… больше я не видел его до 1914 г.»8.

Довод Вейцмана о Палестине как сосредоточии веры, его на удивление справедливая фраза, что отклонение от нее сродни идолопоклонству, навели бы скуку на Джозефа Чемберлена или сбили бы его с толку, но пришлись как нельзя кстати в случае Бальфура. «Бальфур часто мне говорил о том, — писала миссис Дагдейл, — какое впечатление произвел на него тот разговор» и как с того времени он начал понимать, что еврейская разновидность патриотизма никогда не удовлетворится меньшим, чем сама Палестина.

Бальфур понял, что имел в виду Вейцман. Позднее, в годы войны, знакомство возобновилось и стало близким. «Государственный деятель, чье сердце лежит к науке, — сказал Сторрс, — искал отдохновения от партийной рутины в обществе ученого, чье сердце лежало к политике, и первые зерна симпатии были посеяны». Под конец, когда Бальфур лежал при смерти, Вейцман стал единственным человеком, кроме членов семьи, кого к нему допустили. «Они не обменялись ни словом, поскольку Бальфур был очень слаб, а доктора Вейцмана переполняли чувства». Приподняв руку, Бальфур коснулся склоненной головы своего посетителя. В тишине комнаты можно было почувствовать связывавшие их узы^9.

Поскольку Вейцман представлял неассимилированных евреев, которые составляли основу сионистского движения, он в глазах Бальфура воплощал само это движение. В отличие от Герцля, невозмутимый и не склонный к экстравагантным жестам Вейцман был учтив и невероятно умен, был проницательным переговорщиком и «минималистом», ограничивавшим свои требования тем, что можно было практически получить. Еще он обладал обаянием, столько же магнетическим, как и у самого Бальфура. Надо думать, его личность побудила Бальфура романтизировать само сионистское движение. Бальфур решил для себя, что «как хранители религиозных и расовых традиций» сионисты «являются великой консервативной силой мировой политики»10.

Сразу после судьбоносной встречи в Манчестере в 1906 г. партия Бальфура проиграла всеобщие выборы, и Бальфур освободился от обязанностей государственной службы. «С пылом, приберегаемым для моментов размышления» (цитируя слова миссис Дагдейл), он обратился к новой теме, завладевшей его вниманием.

Британии, на его взгляд, представился шанс не только вернуть Святую землю к жизни после запустения под властью мусульман, но и «сделать что-то реальное, чтобы смыть древнее пятно с нашей собственной цивилизации»11. Фраза принадлежит ему самому, она взята из критической речи в палате лордов в 1922 г., когда дебатировался получивший широкую поддержку запрос об отзыве Мандата. В ответ на этот запрос Бальфур тогда в первый и последний раз всерьез выступил в защиту английской политики в Палестине, которая носила его имя. Он был бы несправедлив к самому себе, сказал он под конец, если бы промолчал, «не настаивая по мере возможности» на том, что британское спонсорство возвращения евреев на их историческую родину связано с великим идеалом. «Мною главным образом движет идеал… что христианский мир не забыло о своей вере, что он не повернулся спиной к услуге, которую они [евреи] оказали великим мировым религиям, и что мы желаем по мере наших сил дать им возможность развиваться в мире и покое под британским правлением, — ибо эти великие дары покоя и мира им до сих пор приходилось вкушать в странах, которые не знают их языка и не принадлежат их нации».

На заре своего изучения сионизма Бальфур столкнулся с антипатией знакомых ему евреев, которые, почти все до одного, были ярыми антисионистами. Выходец из правящего класса, которому не приходило в голову, что социальное положение может быть поставлено под сомнение, Бальфур был не способен понять, как чье-то еще положение может быть шатким, а потому не мог взять в толк, что их так расстраивает. Он расспрашивал леди Констанс, которая снова посетила Уиттингхэм в 1911 г. «А. Дж. Б. ужасно интересуется всеми делами еврейскими, — писала она сестре. — Он много расспрашивал про Клода [имеется в виду Клод Монтефиоре, интеллектуальный лидер ассимилицианистов в Лондоне], о его книгах, о его настроениях, о его влиянии. Он хотел, чтобы я рассказала о положении К. в общине и как его труды влияют на еврейский вопрос». К сожалению, добавляет леди Констанс, А. Дж. Б. «получает уйму сведений от Натти, разумеется, очень однобоких»12. «Натти» — ее кузен Натаниэль, первый лорд Ротшильд, который с самого знакомства с Герцлем стал большим сторонником сионизма, по крайней мере в глазах второстепенных или заключивших внутрисемейные браки Ротшильдов. Сыну Натти суждено будет принять декларацию Бальфура, которая будет издана в форме «письма лорду Ротшильду». Но большинство английских евреев разделяли настроения, заключенные в «Реминисценциях» леди Констанс^13, равно как и в другой книге мемуаров о ее семье, — обе они были опубликованы через много лет после вручения Декларации, и обе они обходят это событие упорным молчанием, даже невзирая на то, что сам Бальфур часто в них упоминается.

Этим настроениям еще суждено будет оставить свой след в истории, когда их отъявленный рупор мистер Эдвин Монтегю сумел — с позиции со своего поста в Военном кабинете министров — если не предотвратить вручение декларации вообще, но по меньшей мере добиться того, чтобы она была составлена так расплывчато, чтобы оставалось неясно и до скончания веков служило предметов споров, что именно подразумевали ее составители. Фатальные последствия этой уклончивости заявят о себе позднее. Доводы антисионистов — тема для другой книги, и любая попытка их изложить поднимает такую бурю мутной воды, что сама становится неразумной. Эти доводы, пусть и ошибочные, были по меньшей мере понятными, хотя и ставили в тупик Бальфура. Ему казалось, что страхи ассимилиционистов, дескать, возвращение в Палестину «неблагоприятно скажется на их положении в странах, которые стали для них новой родиной»14, беспочвенны. Напротив, говорил он, «застарелые антипатии» сойдут на нет, если дать евреям «то, чем обладают все прочие нации: область проживания и национальный дом»15.

Этого Бальфур сумел добиться и это ценил выше всего прочего за свою полувековую карьеру, которая вознесла его на самую вершину власти. «Под конец своих дней, — сообщает миссис Дагдейл, — он мне говорил, что, оглядывая свою жизнь, находит, что сделанное им для евреев — самое ценное из всего, что он когда-либо делал». На взгляд Бальфура, груз прошлого действительно был чересчур велик. Но тут проглядывает и нечто большее, чем просто удовлетворение, что исправлено старое зло. Он полагал (об этом, правда, можно только догадываться), что особая благодать осенила один этот его поступок, когда на мгновение он пошел по стопам древних героев Ветхого Завета.

2. Декларация Бальфура: ацетон или совесть

Расхожая легенда, дескать, обещание Британией «национального дома» для евреев в Палестине, как учреждается в Декларации Бальфура, стало наградой доктору Вейцмену за его решение проблемы с нехваткой ацетона, притягательно проста, но далека от истины. Ответственность лежит на Ллойд Джордже, чьи «Военные мемуары» излагают, как он рекомендовал удостоить доктора Вейцмана почестей, как доктор Вейцман отклонил предложение и как Ллойд Джордж спросил: «Неужели мы ничего не можем сделать в знак признания вашей ценной помощи стране?» и как Вейцман ответил: «Я бы хотел, чтобы вы сделали кое-что для моего народа». Таковы были, как красноречиво замечает Ллойд Джордж, «источник и происхождение»16 декларации Бальфура.

Несомненно, такой разговор имел место, но «источник и происхождение» сводятся не к тому галантному анекдоту, а основаны на холодных реалиях войны на Ближнем Востоке.

Первая мировая война разразилась в августе 1914 г. Английские дипломаты до последней минуты старались заручиться нейтралитетом Турции, но в конце октября турки открыто присоединились к державам Центральной Европы, на деле уже несколькими месяцами ранее заключив тайный пакт с Германией. Разрыв наконец произошел. Давний и жестокий вердикт лорда Солсбери — «мы поставили не на ту лошадь» — оказался слишком уж верным: «не та лошадь» бежала теперь в немецкой упряжке. Антанта — Англия, Франция и Россия — объявила войну Турции 2–5 ноября, по ходу дела Англия позволила себе малое утешение, аннексировав Кипр. Две недели спустя британские войска, выступив из Индии, взяли Басру на берегу Персидского залива и начали наступление на Багдад, открыв Восточный фронт против Турции.

Жизненно важным очагом, однако, оставался Суэцкий канал, створка, на которой крепилась Британская империя. Подкрепления были присланы как раз вовремя, чтобы встретить турецкие войска, которые пересекли Синайский полуостров и в феврале 1915 г. подступили к Каналу. Хотя они были отброшены, но оставались настолько серьезной угрозой, что с этого момента Ближний Восток превратился в важный плацдарм военных действий. Стратегия, к которой пылко побуждал Уинстон Черчилль и которою поддерживали Китченер и Ллойд Джордж, рассматривала Ближний Восток как главный театр военных действий для англичан, особенно учитывая, что противостояние на Западном фронте зашло в тупик. Дарданельская операция обернулась знаменитым провалом. Не удалось взять Константинополь или оказать поддержку России, так сказать, «с черного хода». Но сухопутные кампании в Месопотамии и позднее в Палестине за четыре года осад, наступлений и откладываемых операций выбили Османскую империю из Сирии, Месопотамии и с Аравийского полуострова, заставив ограничиться собственно Турцией. На Месопотамском фронте британцы в марте 1917 г. сумели захватить Багдад, но их продвижение вверх по Тигру и Евфрату было остановлено, когда в результате революции 1917 г. в России Британия потеряла союзника, войска которого должны начать наступление на Турцию с севера. Тем временем был открыт еще один фронт в Египте, и в декабре 1916 г. началось вторжение в Сирию. Проложив железную дорогу и путепровод через Синайский полуостров, британские войска взяли Эль-Ариш и вторглись в Палестину. На границе Газы, где турецкая армия была усилена немецкими войсками, британцев дважды ждало поражение, но наконец, после шести месяцев перегруппировки войск и смены командования, ситуация сдвинулась с мертвой точки и под командованием генерала Алленби был взят город трагического триумфа Самсона. Затем настала очередь Яффы, где некогда удалось закрепиться королю Ричарду Львиное Сердце, после, в декабре 1917 г. — Иерусалима и, наконец, Дамаска, Хомса и Алеппо, пока все сирийские города не оказались в руках Антанты.

За сценой и в передышках между этими военными кампаниями велись одни из самых сложных, запутанных и взаимно конфликтующих дипломатических маневров войны — того рода, который своими достигнутыми втайне договоренностями вызвал крайнюю неприязнь американского президента Вудро Вильсона.

Момент, ради которого слетались орлы, настал. Труп Османской империи вот-вот предстояло поделить. У каждой из стран — России, Англии и Франции — имелись свои притязания. Тем временем на сцене появились еще два игрока: евреи и арабы, имевшие собственные устремления, которые — причем и тех и других одновременно и по одним и тем же вопросам — поддерживала, исходя из собственных стратегических соображений, Британия. Все вели переговоры со всеми, и никто не мог бы утверждать, что в любой данный момент времени держал в руках все нити. Министерство иностранных дел Британии вело переговоры с Францией и Россией. Военное министерство вело переговоры то с одной, то с другой группировкой арабов — то через Арабское бюро в Каире, то через полковника Лоуренса. Сионисты вели переговоры с различными членами кабинета министров в Лондоне. Клубок заключенных тогда тайных договоров, данных обещаний и обязательств и достигнутых «договоренностей» не распутан по сей день. Неразумно, равно как и тщетно было бы пытаться вычленить из этого нагромождения интриг основную политику Британии. Впрочем, вероятно, никакой единой четкой политики вообще не существовало — помимо желания выиграть войну и в результате нее насколько возможно прочно закрепиться на Ближнем Востоке. Такова была цель, которую преследовали англичане теми практическими средствами, какие казались в тот или иной момент уместными тому или иному переговорщику на переговорах по тому или иному вопросу.

Результатом стало одно из самых многословных препирательств нашего времени и одно из самых печальных. Бесконечные споры и конфликты противоборствующих группировок среди англичан, арабов и сионистов и антисионистов, Белой книги, Постоянной комиссии Мандата, следственных комитетов, часы и даже недели парламентских дебатов, равно как бесчисленные книги, статьи в газетах, доклады, митинги и юридические меморандумы, так и не сумели прояснить для истории, каким виделось британцам будущее Палестины. Факт в том, что они сами этого не знали. Они явно предполагали, что Палестина перейдет под контроль Великобритании и что Франция не получит туда доступ. Но ни разу не прозвучало четкой формулировки, какие конкретные формы примет этот контроль. Скорее всего, в Англии надеялись, что со временем все прояснится само собой. А пока шли, каждые своим чередом, многочисленные открытые и закулисные переговоры. Планы полковника Лоуренса имели несколько больший размах, чем планы его начальника в Арабском бюро, сэра Генри Макмахона. Планы сэра Марка Сайкса вообще никому были не ясны и имели обыкновение меняться в зависимости от того, вел ли он переговоры с французами, с арабами или с сионистами. И нельзя сказать с уверенностью, совпадали ли намерения министра иностранных дел с намерениями премьер-министра. Скорее даже можно быть уверенными, что не совпадали. Бальфур видел перед собой возрождение Израиля, Ллойд Джордж — сдерживание французов.

Изложить можно лишь то, что случилось. В начале войны сэр Герберт Сэмуэль, будущий верховный главнокомандующий Палестины, был членом правительства Асквита. По его собственным словам, он считал, что ему, как первому члену кабинета министров по делам евреев, по долгу службы положено ознакомиться с сионистским движением, и после изучения материалов он был настроен благожелательно. В ноябре 1914 г. после вступления в войну Турции он обсудил возможности с министром иностранных дел сэром Эдвардом Греем и Ллойд Джорджем, занимавшим тогда пост казначея. Он настаивал, что Британия должна возглавить поддержку проекта, поскольку в силу географического местоположения Палестины необходимо, чтобы местное население было дружественно настроено к Британской империи. Грей «весьма эмоционально» высказался в пользу плана, и Ллойд Джордж тоже «очень желал» его поддержать^17. Обсуждалось, желательно ли заручиться поддержкой России в попытке вернуть теснимому царю лояльность русских евреев, равно как и возможная реакция Франции. Грей предостерегал, что когда Франция выступит со своими притязаниями в Сирии, Британии необходимо быть осторожной и не удовлетворять те из них, которые пойдут вразрез с созданием еврейского государства в Палестине^18. Формулировки показывают, что самые первые переговоры велись о «государстве», а не о «доме».

Опираясь на этот разговор, Грей через английского посла в Петрограде попросил о поддержке российское правительство, но не получил обнадеживающего ответа^19. Тем временем на сцену выступило лицо, которому суждено было сыграть гальванизирующую, хотя и закулисную роль: С. П. Скотт, уважаемый редактор «Манчестер Гардиан». Он встречался с Вейцманом в начале войны, досконально ознакомился с целями сионизма и с тех пор незаметно, но упорно добивался того, чтобы Вейцман и его коллеги получали доступ к ключевым фигурам в Уайтхолле, а его газета неустанно поддерживала интерес читателей к «еврейскому вопросу». В декабре Скотт привез Вейцмана в Лондон на встречу с Ллойд Джорджем и Сэмуэлем.

«Ллойд Джордж начал забрасывать меня вопросами, — говорится в воспоминаниях Вейцмана, — о Палестине, о наших тамошних колониях, о численности евреев в стране и о том, сколько их может туда уехать. Потом меня ожидал величайший в моей жизни сюрприз, когда с уместными замечаниями в помощь мне вмешался Герберт Сэмуэль… Ллойд Джордж указал, что мне следовало бы поговорить с Бальфуром и премьер-министром Асквитом. В тот момент Сэмуэль сказал — я не поверил своим ушам! — что готовит меморандум по вопросу еврейского государства в Палестине для представления его премьер-министру»20.

Вейцман считал Сэмуэля антисионистом и, хотя нашел в нем скорее поборника своего движения, как будто никто тесно с ним не сотрудничал. Следующий шаг, однако, был за Сэмуэлем. В январе 1915 г. он представил свой «Меморандум о будущем Палестины» премьер-министру. Асквиту он пришелся не по нутру. По его замечанию, Сэмуэль предлагал «британскую оккупацию Палестины, страны размером с Уэльс, по большей части состоящую из голых холмов и гор и местами безводную. Он думает, что сможет переселить в эту малообещающую область три или четыре миллиона европейских евреев и что это окажет положительное влияние на тех евреев, кто останется. Читается почти как осовремененное переложение «Танкреда». Признаюсь, меня не слишком привлекает это новое прибавление к грузу нашей ответственности, но он [Меморандум] любопытная иллюстрация любимого афоризма Диззи[102] о том, что «все поставил бы на кон», лишь бы увидеть такой поэтичный плод упорядоченного и методичного ума, как у Г. С.»21.

Новый ушат холодной воды вылил британский посол в Париже лорд Берти, в разговоре с которым Вейцман пытался прощупать почву. Лорд Берти, будучи католиком, считал проект «абсурдной затеей» и трепетал перед тем, «что скажет папа римский»22.

Тем временем Сэмуэль, отредактировав свой «Меморандум» (но не смягчив его, поскольку там все еще говорилось об «автономном еврейском государстве»), снова направил его премьер-министру — без особого успеха. Помимо капризного замечания, что единственного другого сторонника это «неистовое» предложение находит в лице Ллойд Джорджа, которого, «как незачем повторять, нисколько не заботят евреи, их прошлое или будущее, и который думает лишь, что возмутительно будет позволить Святой земле перейти под протекторат агностической, атеистической Франции»23.

Тут Асквит целиком и полностью ошибался; впрочем, по своему темпераменту он вообще был не способен понять Ллойд Джорджа. По мнению Бальфура, интерес Ллойд Джорджа изначально привлекло то, что Ветхий Завет снова всплыл вдруг в современной политике, и сам Ллойд Джородж признавался, что «говоря о Палестине, доктор Вейцман то и дело упоминал названия мест, известных мне лучше тех, что упоминались в сводках с Западного фронта»24. И действительно, едва ли нашелся бы англичанин, для которого Дан и Беершева значили бы меньше, чем Ипр и Пашендаль. Так или иначе, неодобрение Асквита в конечном итоге не имело большого значения. Под давлением войны и разногласий в кабинете министров он отступил на второй план перед более энергичным Ллойд Джорджем и в конечном итоге совершенно сошел со сцены. На тот момент при реорганизации правительства власть в значительной степени сосредоточилась в руках Ллойд Джорджа как министра вооружений. Одновременно в качестве первого лорда адмиралтейства в новое коалиционное правительство вошел Бальфур. Пройдет полтора года, прежде чем расстановка сил снова изменится, и только после того, как Ллойд Джордж станет премьер-министром, а Бальфур — министром иностранных дел, правительство снова начнет всерьез рассматривать открытое заявление о палестинской политике и возбудит официальные переговоры с сионистами по этому вопросу.

Но еще до того «палестинская политика» уже начала обретать форму на месте. На дворе все еще весна 1915 г. Действие смещается на Османский фронт. Две личности появляются между Каиром и Дамаском — «полевые агенты», как назвали бы их сегодня, — работающие на военное министерство. Военным министерством командовал великий и наделенный воображением солдат, некогда топограф в Святой земле, спаситель Хартума, а теперь национальный герой, фельдмаршал лорд Китченер. Он умел подбирать удивительных людей. В его министерстве, на кабинетной работе, поскольку не подошел в армию по росту, трудился молодой археолог, арабист, объехавший земли от Евфрата до Нила и до войны составлявший топографические карты и проводивший съемку Синайского полуострова для Фонда исследования Палестины. Возможно, как раз этот факт заставил Китченера выбрать Т. Э. Лоуренса, «человека пустыни», как и он сам, и отправить его в Каир для того, что было туманно названо «сбором информации военного характера».

С гордых дней Мухаммеда Али-паши восстания против османского гнета сотрясали весь, до последнего уголка, арабский мир. Никто не обращал на это особого внимания, пока вдруг Британия не сочла, что в ее интересах мобилизовать всех, кто способен доставить неприятности туркам. Раздираемые внутренней враждой арабы не представляли особой ценности в роли союзников, тем большие сомнения вызывала цена, запрошенная ими за сотрудничество. Но к тому времени Британия увязла в попытках свергнуть турецкого султана и твердо намеревалась в той или иной форме завладеть его арабскими доминионами, будь то в форме прямого управления, протектората или сфер влияния, — в зависимости от того, как будут развиваться события. Но было необходимо или по меньшей мере удобно перетянуть на свою сторону местное население.

Драматичные приключения Лоуренса, его кампания в пустыне, его перевоплощения, то, как он переубедил старого эмира Мекки Хуссейна и его сыновей (Фейсала, будущего короля Ирака, и Абдуллу, будущего короля Иордании), вошли в историю. Обещания касательно будущей автономии и территории, какую она будет охватывать, данные арабам Лоуренсом и подтвержденные в переписке между эмиром Хуссейном и сэром Генри Макмахоном, для нашей истории вторичны, поскольку не касались Палестины до реки Иордан.

Но перед тем, как перейти к ним, необходимо последовать за другим замечательным действующим лицом. Речь идет о сэре Марке Сайксе, человеке, который ближе всего подошел к тому, чтобы держать в руках все нити, и который, не помешай ему внезапная смерть, смог бы увязать их в реально осуществимую политику. В 1919 г. во время Мирной конференции он заразился гриппом и умер, не дожив пяти дней до своего сорокалетия. «Не умри он, — писал Ормски-Гоур, еще одни ветеран Арабского бюро, в котором служили Сайкс и Лоуренс, — история Ближнего Востока оказалась бы иной…. Катастрофических проволочек, последовавших за заключением мира, никогда не случились бы, будь жив Марк, сновавший по офисам правительства, выступавший в парламенте, беседовавший со всеми, заставлявший себя слушать…»25.

Сайкс заставил выслушать себя Китченера в 1914 г., когда, будучи талантливым, чудаковатым, склонным к приключениям дипломатом, уже много попутешествовавшим по Дальнему Востоку, служил в штаб-квартире военного министерства. «Сайкс, — сказал вдруг, повернувшись к нему однажды, Китченер, — что вы делаете во Франции? Вы должны поехать на Восток.

— С какой целью? — спросил Сайкс.

— Просто поезжайте и возвращайтесь»26, — ответил военный министр, чье отвращение к письменным приказам был сущей мукой для его коллег. Но Сайкс был не из тех, кто нуждается в дальнейших инструкциях. Он уехал, он собирал сведения, он скитался по градам и весям, он расспрашивал. Он вернулся. То, что он увидел, или точнее, то, что он предвидел, оказало влияние на трансформацию и развитие политики в следующие четыре года. Подобно Лоуренсу, он оказывал влияние, далеко превосходящее его официальную должность: Лоуренс — потому что обладал силой личности, присущей всем увлеченным людям, Сайкс — благодаря своим неудержимым энергии и энтузиазму. Оба принадлежали к долгой череде англичан, подпавших под очарование Востока, который теперь приходил в упадок, но некогда был бурлящим жизнью центром мира, где зарождались религии, законы и искусство. Для подобных людей Восток имел неодолимую притягательность прародины. Как и Лоуренс, Сайкс был захвачен видением «ренессанса» Востока, и оба верили, что теперь время пришло. С устранением османского гнета древние семитские народы Израиля и Исмаила могли возродить себя и свои страны.

«Я намеревался создать новую нацию, — писал Лоуренс в «Семи столпах мудрости», — чтобы восстановить утраченное влияние, чтобы дать двадцати миллионам семитов основание, на котором можно построить вдохновленный дворец мечты их национального сознания». Восстановление Израиля он тоже включил в свой «дворец мечты». «Я его поддерживаю, — писал он, — не ради евреев, а потому что возрожденная Палестина поднимет моральный и материальный статус всех ее ближневосточных соседей»27.

Сайксом двигали сходные побуждения. Он вернулся домой, твердо решив трудиться ради арабского народа, и позднее, когда столкнулся с сионистами, благодаря их пылу и энергии увидел в них союзников на пути возрождения Ближнего Востока. «Возможно, предназначение еврейской нации, — говорил он, — стать мостом между Азией и Европой, принести духовность Азии в Европу и жизненную энергию Европы в Азию»28.

В тот момент (совпавший по времени с Дарданелльской кампанией, задуманной с тем, чтобы захватить Константинополь, облегчить положение России и уничтожить Османскую империю) крайне необходимо было достичь договоренности между странами Антанты о дальнейшем разделе этой самой империи. Для выработки условий был выбран Сайкс, и результатом стал договор Сайкса — Пико, один из самых непопулярных документов войны. В объяснении задним числом, предоставленном биографу Сайкса, министерство иностранных дел назвало договор — неподражаемо! — своего рода «настоятельной целесообразностью»29. И вполне понятно почему. Проблема действительно было очень деликатная. Каждая из стран Антанты изготовилась удовлетворить многовековые амбиции и остро реагировала на любые попытки остальных «орлов» урвать себе большую часть трупа. Но как поделить добычу, не расстроив при этом планы Арабского бюро, которое понемногу все ближе и ближе подводило Хуссейна к мятежу против Турции обещаниями гегемонии как будущего короля арабов^30? По всей очевидности, секретность имела первостепенное значение, не то арабы могли бы прослышать и отказаться. И те и другие переговоры велись одновременно. Пока Сайкс торговался в Петрограде и Париже, сэр Генри Макмахон обменивался депешами с Хуссейном в Аравии, которого подталкивал Лоуренс. Пока эмиру обещали одну форму суверенной власти, территории его будущих владений в другой форме распределялись между странами Антанты.

Договор Сайкса — Пико, выработанный и заключенный втайне и преданный огласке, лишь когда большевики вскрыли царские архивы, был чистейшей воды империалистической сделкой старого толка. Он допускал возникновение федерации арабских государств в пределах прошлых доминионов Турции, но его формулировки, как их ни искажай, не могли соответствовать клятвенному обещанию, данному арабам. Евреям пока никаких обещаний не давалось, но нельзя сказать, чтобы их интересы оказались под угрозой. Сам Сайкс еще не подозревал о существовании сионистского движения (хотя досконально знал о сделках с Хуссейном), и вообще если и было что-то ясное в темном лабиринте формулировок Сайкса — Пико, то только одно: что Палестина отводится для «особого рассмотрения» и не обещана никому. Повсюду вокруг нее турецкие доминионы были ясно и недвусмысленно разделены, разграничены на Красную и Синюю зоны, на области А и Б, розданы с учетом различного уровня влияния относительно портов, железных дорог, городов, районов, провинций: такая-то область отводилась такой-то державе в обмен на такую-то местность для такой-то, если третья сторона не возьмет третью, в таком случае… довольно. Но Палестина, единственная среди них, была определена как «Коричневая» зона, судьба которой оставалась туманной. Точная формулировка в договоре гласила: «Палестина со Святыми местами отделяется от Турции и подпадает под особый режим, который будет определен соглашением между Россией, Францией и Великобританией»31.

Точно такое же исключение для Палестины было сделано в формулировках сделки, какая в тот момент заносилась на бумагу между Макмахоном и эмиром Мекки. Британия была «готова признать и поддерживать независимость арабов», говорится в решающем письме, датированном 24 октября 1915 г., с определенными ограничениями и границами, оговоренными ранее. Но одна область была недвусмысленно исключена из этих ограничений, а именно «часть Сирии к западу от областей Дамаска, Хомса, Хамы и Алеппо». Эта неуклюжая формулировка попросту означает Палестину, название, которое не могли использовать эксперты, поскольку оно всегда было сопряжено со злополучной географической неопределенностью. Коротко говоря, «вся Палестина к западу от Иордана тем самым исключалась из обязательств сэра Генри Макмахона»32. Эти слова принадлежат Уинстону Черчиллю, когда, будучи в 1922 г. министром по делам колоний, отрезал Трансиорданию от остальной Палестины.

Никто — ни Фейсал, ни Лоуренс, ни Вейцман, ни Сайкс, ни кабинет министров, ни кто-либо еще — не считал, что данное арабам обещание идет вразрез нарождающимся планам для сионистов или даже Декларацией Бальфура, когда она была провозглашена. Обещание Макмахона передавало арабам огромную территорию, но только не, говоря словами Бальфура, «маленький уголок»33[103], который являлся собственно Палестиной. Никакие арабские претензии последующих лет не способны скрыть тот факт, что и старый эмир Хуссейн, и ныне активный лидер арабов Фейсал вполне это сознавали и соглашались с исключением Палестины из области будущего арабского мира, — если у них имелись возражения, они о них умолчали^34. Они не выдвинули возражений, даже когда было оглашено намерение Британии отдать Палестину евреям. Когда в 1918 г., когда еще гремели пушки Первой мировой войны, исполнительный комитет Всемирного сионистского конгресса во главе с Вейцманом прибыл в Палестину, их приветствовала статья в газете Мекки, опубликованная от имени эмира Хуссейна и призывающая арабов принять евреев как братьев и сотрудничать ради общего благосостояния^35. Вейцман посетил Фейсала в его штаб-квартире в пустыне Амман и там, под звездами, с вездесущим Лоуренсом, довершающим это примечательное трио, были достигнуты основы для общего взаимопонимания^36. Позднее в Париже оно было оформлено в документе, подписанном Фейсалом и Вейцманом, в котором эмир соглашался на «полнейшую гарантию проведения в жизнь Декларации британского правительства [Декларации Бальфура] от 2 ноября 1917 года», включая «все необходимые меры для поощрения и стимулирования крупномасштабной иммиграции евреев в Палестину»37. Более того, Фейсал направил письмо американским делегатам Всемирного сионистского конгресса на Мирной конференции, в котором говорилось, что арабы и евреи «вместе трудятся на благо реформированного и возрожденного Ближнего Востока», что арабы «от всего сердца приветствуют возвращение домой» евреев, что «в Сирии хватит места для всех нас» и что «воистину, я полагаю, один народ не достигнет истинного успеха без другого»38.

Только позднее, когда династии Хашимитов не удалось объединить все арабские земли и народы, когда они были вытеснены из Сирии и потеряли Аравию, которую занял ибн-Сауд, новое поколение арабских лидеров заявило, что обещания Британии евреям с самого начала противоречили обещаниям, которые были даны арабам. Только тогда была извлечена на свет и использована как casus beli[104] переписка Макмахона. К тому времени британцы на волне замирения прилагали всяческие усилия, чтобы, не потеряв лица, отречься от Декларации Бальфура и условий Мандата. Правительственные чиновники извлекли из архивов переписку Макмахона, стряхнули двадцатилетнюю пыль и с вымученным удивлением объявили, дескать, с точки зрения этих обязательств действительно есть кое-какие основания сомневаться в действенности Мандата. Нет ничего более лживого, чем атмосфера ханжества при попытке скрыть подлый поступок; но оставались еще участники изначальных переговоров, готовые снова назвать факты. Хотя Фейсал, Сайкс, Лоуренс и Бальфур умерли до 1935 г., но Ормсби-Гор, служивший в Арабском бюро в период ведения переговоров, ясно высказался, давая показания в парламенте, что «никто из сотрудников никогда не подразумевал, что Палестина к западу от Иордана находится в пределах территории, на которой британское правительство тогда содействовало борьбе арабов за независимость»38.

Палестина к западу от реки Иордан — это и есть та самая Святая земля, а Святую землю ни за что нельзя было оставить под властью мусульман. Более того, Франция категорически отказывалась давать согласие на передачу Сирии арабам. Но главной причиной, почему Британия вывела Палестину за рамки обязательств, заключалась в том, что военная необходимость более чем когда либо проясняла моральный долг: Британия должна сама ее оккупировать.

«Настоятельная логика военного положения на берегах Суэцкого канала» сделала такой вывод неизбежным. Эти слова принадлежат военному корреспонденту «Манчестер гардиан» Герберту Сайдеботему. 22 ноября 1915 г. редакционной статьей, написанной Сайдеботемом, «Гардиан» начала свою кампанию по восстановлению Израиля в Палестине под британским протекторатом. «Невозможно надежно защитить Египет или Суэцкий канал, пока Палестина находится под оккупацией враждебной или, возможно, враждебной державы», — указывалось с ней. Излагая ситуацию с точки зрения интересов самой Британии, как это было в обыкновении у Сайдеботема, оставлявшего при себе религиозные мотивы, «Гардиан» заявляла, что в древности Египет решал проблемы своей обороны благодаря существованию Иудеи как буферного государства между воюющими государствами к северу. «Если бы Палестина теперь стала буферным государством между Египтом и севером, — завершалась статья, — заселенная, как прежде, глубоко патриотичным народом… проблема Египта в этой войне разрешилась бы сама собой. К достижению этого нам следует стремиться. От этого зависит само будущее Британской империи как царицы морей».

Результатом этой статьи стало знакомство Сайдеботема с Вейцманом, который посоветовал расширить текст до «Меморандума для министерства иностранных дел». Этот «Меморандум», представленный в начале 1916 г. в отдел Ближнего Востока министерства иностранных дел, предлагал создать буферное государство, основанное на «достаточно пространном плане… поскольку если второе еврейское государство должно избежать судьбы первого, ему необходимо пространство для дыхания». Стратегическое преимущество должно было потрафить «рациональному британскому эгоизму», но мистер Сайдеботем не смог избежать упоминания исторического величия возможности, которая представляется по восстановлению еврейского государства под эгидой британской короны. На протяжении следующих шести месяцев Сайдеботем при сотрудничестве манчестерских сионистов и С. П. Скота за сценой, который советовал, поощрял, открывал каналы, продолжал выступать в пользу идеи через Британский комитет Палестины, который сам и организовал в целях агитации, и его еженедельного печатного органа «Палестина».

Затем волею случая вмешались сторонние обстоятельства, послужившие к объединению остальных факторов. Британия в значительной степени истощила свои ресурсы леса, из которого изготавливался древесный спирт, из которого, в свою очередь, изготавливался ацетон, обязательный компонент при производстве кордита. Посреди войны перспектива того, что пушки утихнут из-за нехватки боеприпасов, ничего хорошего не сулила. Требовалось изобрести способ производства синтетического ацетона, и сделать это надо было быстро. Ллойд Джордж на посту министра вооружений «искал решение», когда, по его словам, столкнулся с С. П. Скоттом, «другом, в чью мудрость я безгранично верил». Услышав, что подыскивают изобретательного химика, Скотт порекомендовал «удивительнейшего профессора химии из Манчестера» по фамилии Вейцман. Задействовать иностранца в столь щекотливой ситуации было весьма рискованно, и Скотт не мог с точностью сказать, где родился химик — «в окрестностях Вистулы[105], как ему думалось». Но он был уверен в приверженности профессора Антанте, поскольку знал, что единственное, что занимало Вейцмана, был сионизм, а еще он понимал, что Вейцман убежден, что единственная надежда для его народа заключается в победе Антанты.

«Я знал мистера Скотта как одного из самых проницательных знатоков людей, кого я когда-либо встречал… — продолжает Ллойд Джордж. — Я положился на его слова о профессоре Вейцмане и пригласил последнего в Лондон. Он мне сразу понравился… это была поистине удивительная личность»39. Вейцман, который уже давно в частном порядке работал над процессом ферментации из крахмала, был вскоре нанят разрешить затруднение правительства. За «несколько недель» (если верить Ллойд Джорджу) он разработал весь процесс, хотя проблема масштабного производства и переоборудования заводов под новые методы постоянно занимала его до конца войны.

Инцидент с ацетоном был критическим не столько с точки зрения обещанной Ллойд Джорджем награды за услуги доктора Вейцмана, сколько с точки зрения переезда самого Вейцмана в Лондон, где под руководством «неутомимого мистера Скотта» он завязал знакомства с воротилами политики.

«Никогда в жизни я не видел человека, подобного доктору Вейцману, — вспоминал несколько лет спустя в Иерусалиме фельдмаршал Алленби. — Своим заразительным энтузиазмом он любого мог обратить в сиониста»40. В Лондоне 1916–1917 годов час пробил, а согласно некоему необъяснимому закону истории, пробивший час находит своего человека. Работа Вейцмана по производству ацетона велась под эгидой адмиралтейства, которое в тот момент возглавлял Бальфур. «Знаете, — начал Бальфур, когда они встретились снова, точно и не было перерыва в их разговоре, — я вспоминал ту нашу беседу, и полагаю, что когда отгремят пушки, вы, возможно, получите свой Иерусалим»41.

На финишную прямую проект сионистов вышел, когда Ллойд Джордж стал премьер-министром, а Бальфур — министром иностранных дел в декабре 1916 г. Они «все обсудили», вспоминал Ллойд Джордж, хотя никак не проясняет это выражение. Но с того момента был запущен процесс официальных переговоров с сионистами. Последовали месяцы бурного маневрирования, связанного с притязаниями Франции в Сирии, возражениями папы римского, отношением к проблеме Соединенных Штатов, воздействием на Россию, находившуюся тогда на грани революции. Наибольшую головную боль приносила постоянная полемика с антисионистски настроенными английскими евреями, подпитываемая в кабинете министров министром по делам Индии Эдвином Монтегю и озвученная в прессе Александром и Монтефиоре, соотвественно, президентом и секретарем Еврейского совета Лондона. В те дни большинство респектабельных евреев все еще считали сионизм безумным заблуждением «армии нищих и безумцев». Восстановление прародины казалось им не воплощением мечты, а подрывом завоеванных с немалым трудом гражданских прав в странах Запада. Неевреям такой настрой был непонятен. Говоря словами «Таймс», они приписывали его «разыгравшимся нервам»42. С другой стороны, в национализме сионистов они видели нечто знакомое — черту сродни национализму чехов, поляков или арабов, с которыми привыкли иметь дело.

Те в кабинете министров, кто подобно лорду Керзону противились Декларации Бальфура, делали это не потому, что симпатизировали позиции антисионистов, а потому, что Декларация заставляла Британию взять на себя неудобные обязательства. «Разве эта страна, учитывая ее запустение, в состоянии прокормить все увеличивающееся население?» — спрашивал лорд Керзон и предостерегал против нечетких формулировок в будущей декларации, которые позволили бы истолковать ее так, что предполагается создание еврейского «государства», когда сомнительно, вполне ли Британия готова спонсировать именно государство. Он побуждал правительство отказаться от проекта, чреватого столькими нерешенными проблемами(43). С точки зрения практической политики он, разумеется, был, как показало будущее, прав. Но верх взяли иные голоса.

Влиятельные люди у власти в целом одобрили проект. Лорд Кромер, некогда разбивший надежды Герцля на Эль-Ариш, теперь изумил сионистов публичным одобрением их планов в Палестине. Лорд Милнер, империалист из среды либералов, ставший военным министром после трагической утраты Китченера, был одним из самых ярых сторонников проекта в кабинете министров. Лорд Роберт Сесил, которого Бальфур привлек в качестве своего заместителя, проникся еще большим энтузиазмом к делу сионистов, чем его начальник.

Но самым динамичным из них всех оставался Марк Сайкс, теперь занимавший стратегический пост чиновника по связям в делах Ближнего Востока между военным кабинетом министров, министерством иностранных дел и военным министерством. В своих метаньях между министерскими офисами он открыл для себя сионистов, увидел в них движущую силу, способную запустить колеса «ближневосточного ренессанса» и потому содействовал их делу с характерными для него энергией и напором. Он присутствовал на их собраниях, излагал их стратегию, устраивал для них встречи, советовал, с кем встречаться и что говорить. По коридорам Уайтхола за Сайксом тянулся шлейф «сионистов и слухов о сионизме», вспоминал Рональд Сторрс о своих днях работы в военном министерстве. Сайкс врывался в его кабинет, принося с собой «максимум забот и максимум радости» — ликующий или отчаявшийся, в зависимости от исхода того или иного разговора с Бальфуром или какого-нибудь изменения в формулировке черновика Декларации.

Какое бы препятствие ни вставало на пути Декларации — претензии Франции, недовольство Ватикана или разногласия внутри сионистского движения — Сайкс знал, за какую ниточку потянуть, чтобы этот путь расчистить. В любой момент дня и ночи любого из лидеров сионистского движения могли вызвать к Сайксу ради мозгового штурма, предостережения о каком-нибудь новом противнике или плана новой стратегии. Когда доктор Соколов, представлявший сионистов континентальной Европы, в апреле 1917 г. отправился с миссией в Рим, то обнаружил, что Сайкс побывал там незадолго до него по пути на Восток: оказалось, что Сайкс зарезервировал для него номер в гостинице, что в посольстве его ждут инструкции от Сайкса, а в итальянском министерстве — сообщения от Сайкса, и каждый день из Аравии прибывала от Сайкса телеграмма.

Разумеется, не этот бьющий ключом энтузиазм одного человека заставил военный кабинет выступить с публичным заявлением о намерении Британии открыть Палестину для евреев. Почему это было сделано? Мотивы были смешанными: для разных лиц они были разными, и с тех пор служат предметом бесконечных дебатов.

Английские политики пошли на это, поскольку намеревались оккупировать Палестину по причине ее стратегической значимости, но им необходимо было моральное оправдание. Большое значение имеет хронология событий. Когда 2 ноября была вручена Декларация, армия Алленби, которая вторглась в Палестину в октябре и 31 октября взяла Беэр-Шеву, уже стояла у ворот Яффы. Следующим должен был стать Иерусалим, и действительно он был взят пять недель спустя, 8 декабря. Грандиозный момент, когда британская армия войдет в Святой город, наконец стал реальностью. Декларация Бальфура была провозглашена, чтобы придать нравственное достоинство этому приближающемуся мгновению — не только в глазах мира, но особенно в глазах самих англичан. Оправдание требовалось не только для настоящего, но и для будущего тоже. Поскольку британцы намеревались не просто оккупировать Палестину, но тем или иным способом ее удержать. «Следует проводить такую политику, — писал в середине октября Марк Сайкс лорду Роберту Сесилу, — чтобы, никоим образом не выдавая желания оккупировать Палестину или установить над ней протекторат, мы тем не менее, когда придет время избрать мандатные власти, стали бы благодаря пожеланиям ее населения наиболее вероятными кандидатами» (44).

Заявление, что британцы вступили в Палестину как попечители ее исконных владельцев, великолепно укладывалось в эти цели, а главное — заранее успокаивало британскую совесть. Этот жест, далекий от ханжества или цинизма, был крайне важен для британской совести. Ни одно продвижение британского империализма никогда не происходило без морального оправдания, пусть даже предлогом было убийство миссионера или оскорбление, нанесенное туземцем чиновнику короны. Насколько же необходимей был веский моральный предлог, когда дело касалось Святой земли, которая изо всех мест на земле имела самые дорогие сердцу христианина ассоциации! Завоевание Палестины стало самым деликатным и необычным империалистическим приобретением, как дал понять Алленби, когда спешился у Дамасских ворот, чтобы войти в Святой город пешком. Святую землю нельзя было просто бросить в имперский мешок, как земли племени зулу или Афганистан. Более любого другого народа англичане нуждались в сознании собственной добродетельности. «Я покажу вам англичанина, — писал Бернард Шоу в самом ирландском своем настроении. — Его девиз всегда долг… Его никогда не застанешь без надежного морального настроя под рукой. Он всегда сумеет ввернуть что-нибудь нравственное… Нет ничего слишком хорошего или слишком дурного, чтобы англичанин этого не делал, но вы никогда не поймаете англичанина на том, что он не прав»45.

Или, говоря иными словами, как это сделал один биограф Чемберлена: «если дойдет до худшего, хорошо бы у Англии было оправдание»46. И та же самая мысль с должным достоинством изложена в нравоучительной сентенции лорда Кромера: «В проведении империалистической политики…. совершенно нежелательно полностью устранять те доводы, которые взывают к духовной составляющей национального характера, вплоть до готовности исключить все материальное»47.

Этой цели сполна послужила Декларация Бальфура: она несла действенный нравственный заряд. Она взывала к духовной составляющей национального характера. Коротко говоря, она позволяла Британии приобрести Святую землю с чистой совестью.

Чтобы быть эффективной, она не могла оставаться только на бумаге, и в 1917 г. была подкреплена делом. Считать Декларацию пустышкой или пропагандой значит начисто не понимать ее значения. Теория, согласно которой Декларация появилась, чтобы завоевать сердца евреев Соединенных Штатов и России, — плод 30-х годов, когда британцы, которых все более тяготил груз условий Мандата, желали избавиться от ответственности, которую возложили на себя по отношению к евреям. Тогда же укоренилась гипотеза, что Декларация Бальфура была в конечном итоге не чем иным как пропагандистском жестом, наудачу сделанным в военное время.

Эта теория разваливается от одного только взгляда. Как могла какая-либо декларация в пользу сионизма благоприятно повлиять на тот самый народ, у которого она вызывала наибольшее отторжение? Ллойд Джордж в своих «Мемуарах» подчеркивает, что при ее помощи рассчитывалось заручиться для Антанты как симпатиями евреев России, которые «обладали значительным влиянием в большевистских кругах», так и «поддержкой еврейских финансистов в Соединенных Штатах»48. Обе эти группы относились к сионистскому движению с глубочайшей неприязнью. Нельзя подружиться с ребенком, предлагая ему касторовое масло. Ллойд Джордж попытался представить его конфеткой, но это лишь сказки[106]. Евреи-капиталисты Америки, которые были в состоянии оказать моральную и финансовую поддержку, за одним или двумя исключениями, вроде судьи Брэндейса, разделяли антисионистский настрой своих собратьев в Англии. Несомненно, что о существовании таких настроений в самой Британии было прекрасно известно британскому правительству. Ему уже довольно долго приходилось иметь дело с непреклонной оппозицией Эдвина Монтегю внутри кабинета министров и публичными протестами видных лиц еврейской общины на страницах «Таймс». Перемежающиеся дебаты в кабинете министров шли за каждую букву предлагаемой Декларации на протяжении всего 1917 г. под аккомпанемент антисионистских душевных терзаний, изливаемых в частном порядке и оглашаемых публично. Маловероятно, что в таких обстоятельствах кабинет министров рассчитывал перетянуть на свою сторону ассимиляционистов «с хорошими связями» в Америке, или Германии, или в любой западной стране, объявив о том, в чем эти евреи видели приговор этой самой ассимиляции.

Другое дело евреи России. В массе своей они были определенно про-сионистски настроены, но, к несчастью, эта масса не обладала никаким влиянием. С другой стороны, те евреи, которые обладали влиянием в большевистских кругах, были настроены против сионизма так же, как и капиталистические евреи на Западе. Как марксисты, верящие, что еврейство растворится в интернациональном братстве людей, они презирали сионизм как худшую разновидность буржуазного национализма. Большевики в тот момент стояли на пороге власти и грозили заключить сепаратный мир с Германией, но Декларация Бальфура едва ли была подходящим жестом, чтобы переманить евреев среди них на достаточно проантантские настроения, которые помешали бы России прекратить войну.

Невозможно предположить, что британское правительство было либо настолько наивно, либо настолько плохо информировано, чтобы не знать об антисионизме тех людей, на которых якобы пыталось оказать влияние. Ллойд Джордж обладал трезвым рассудком, а Бальфур — холодным, острым умом. Неужели следует поверить, что они, при поддержке Милнера, Черчилля, генерала Сматса и большинства фигур в империалистическом военном кабинете министров, едва ли новичков в политике, так небрежно провозгласили бы Деларацию Бальфура? «Едва ли найдется шаг, сделанный более взвешенно»49, — скажет несколько лет спустя в парламенте Уинстон Черчилль. Эта взвешенность скорее всего имела какую-то иную цель.

Сознательно или нет, этой целью была британская, а не еврейская совесть. Как лорд Шефтсбери некогда хотел вернуть евреев в Палестину ради второго пришествия христианского Мессии, так британское правительство теперь повторило эксперимент ради империалистического требования «трезвого нравственного подхода».

2 ноября 1917 г. министр иностранных дел мистер Бальфур огласил «нижеследующую декларацию сочувствия устремлениям еврейских сионистов, которые были представлены кабинету министров и им одобрены». Сформулированная в наивозможно безобидной форме, эта декларация гласила:

«Правительство Его Величества благосклонно смотрит на создание в Палестине национального дома для еврейского народа и приложит все усилия для содействия в достижении этой цели при условии, что ничего не будет сделано для ущемления гражданских и религиозных прав существующих в Палестине нееврейских общин или прав и политического статуса евреев в любой другой стране».

Формулировка была предварительно одобрена президентом Вильсоном хотя формальное одобрение совместной резолюцией Конгресса было получено не ранее 1922 г. при президенте Хардинге. Франция и Италия примкнули к декларации в феврале и мае 1918 г. соответственно.

«Молитесь за мир Иерусалимский» — было некогда девизом лорда Шефтсбери. Декларация Бальфура, провозглашенная среди грохота пушек, показалась зародышем мира и лучшего будущего. Помимо того, что она означала для евреев, она как будто подняла дух остальных англичан — во всяком случае, редакторов газет и ораторов. Ее прославляли как окончание «старейшей национальной трагедии», как предзнаменование того, что сбудутся великие надежды, как триумф свободы, справедливости и самоопределения народов, как зарю Мира Иерусалимского для всей планеты. Тирания турок будет наконец свергнута, в Палестине вновь потекут реки молока и меда, и, согласно лорду-мэру Манчестера, «сбудется пророчество Исайи».

По словам Роберта Сесила, она отметила не рождение нации, а «возрождение нации… уверен, она окажет далеко идущее влияние на историю мира в целом, и невозможно предвидеть ее последствия для истории человечества». Сайкс, выступая на том же митинге, созванном сионистами, чтобы отпраздновать декларацию, сказал, что она предвосхищает лигу континентов, наций и идеалов. Сердечная встреча Вейцмана с эмиром Фейсалом несколькими месяцами ранее как будто доказывала его правоту. На краткое время поднялась волна доброй воли и энтузиазма.

Для евреев или тех из них, кто все еще повторял древнюю молитву «В будущем году в Иерусалиме», декларация явилась первым лучиком надежды после Падения Храма. Доктор Гастер, старший раввин лондонской общины сефрадов, вспоминал древнюю легенду: когда Храм был разрушен, осколки его камней вошли в сердца людей еврейского народа. «Я чувствую, как камень в моем сердце уже растворяется», — сказал он. Позднее в Иерусалиме военный губернатор Роберт Сторрс, глядя на людей, собравшихся приветствовать Герберта Сэмуэля, назначенного первым верховным комиссаром Палестины, видел, что они «вне себя от счастья» и «движутся, словно умытые и освеженные, в ореоле сбывшейся мечты»50.

Почти сразу же ореол начал тускнеть, и начался процесс разложения, пока не достиг своего пика тридцать лет спустя, когда британские эсминцы открыли огонь по кораблю под названием «Исход», везшим еврейских беженцев в их «национальный дом».

3. В ловушке истории: Мандат

«Наиважнейшие международные обязательства, когда-либо доверенные одной нации»51 — такими словами пэр Англии и лейборист лорд Снелл описал Палестинский Мандат. В действительности Мандат был не столько доверен, сколько присвоен — на вежливый лад — Британией. Британские войска завоевали территорию, и британские же войска на ней были расквартированы. Мандат являлся всего лишь неизбежным признанием свершившегося фата. Но приняв его, англичане взяли на себя международные обязательства. По сути, они попали в ловушку, которую сами же и расставили.

Мандат, а не Декларация Бальфура, стал, с точки зрения публичного права, основой для восстановления Израиля в Палестине. Декларация Бальфура была просто политическим заявлением, которое любое последующее правительство могло бы игнорировать, обходить молчанием или даже отозвать. Но Мандат являлся международным соглашением, подписанным и ратифицированным державами Антанты, действующими через Лигу Наций, и как таковой поднимал сформировавшую его Декларацию Бальфура до статуса договора.

Когда 3 октября 1918 г. Турция капитулировала, девять десятых ее азиатских доминионов, которых так домогались европейские державы, находились в руках англичан. По условиям перемирия Турция номинально оставляла свои доминионы в распоряжении Антанты, но на практике англичане были единственными, кто мог бы забрать их себе. Месопотамская кампания привела англичан далеко за пределы Багдада до самого Рамади, традиционного места Эдемского сада. Палестинская кампания дала им контроль надо всем, что составляло древнюю Ханаанскую землю. У Франции хватало в регионе войск ровно настолько, чтобы претендовать на северную Сирию, где ее влияние всегда было преобладающим. Революция устранила с доски Россию как империалистическую державу. Последний претендент — Германия — был, разумеется, разгромлен. Но англичане наконец получили то, что хотели, заняв территорию от Нила до Евфрата, в их руках оказалась страна, где все началось, Земля обетованная Израиля, страна, которую попирала нога каждого завоевателя от Александра Македонского до Наполеона, страна под властью Рима, затем Византии и ислама. Теперь британцы шагали по Адриановой дороге, а их корабли бросали якорь в Акабе на Красном море, где строил свой флот Соломон. Им принадлежали Каир фараонов, Ниневея и Вавилон ассирийских царей и Иерусалим — тот самый Иерусалим, который почти тысячу лет представал центром мира на средневековых картах.

Проблема, с которой столкнулись теперь англичане, заключалась в том, что делать с этим наследием: как исподволь удерживать его, как, не потеряв контроля над ситуацией, исполнить различные обещания, данные в ходе приобретения этих земель евреям, арабам и французам. Договор Сайкса — Пико, по которому Палестина оставалась под международным управлением, теперь считался недействительным, поскольку одной из сторон, его заключивших, выступало свергнутое правительство царской России. Требовались новые договоренности. Более того, с дней Сайкса — Пико появилась новая сила, добившаяся перемен в традиционном европейском способе раздела колониальных завоеваний. Трофеями нельзя было больше распоряжаться по старинке. В непривычной атмосфере «Четырнадцати пунктов»[107] дипломатам приходилось действовать очень осторожно. Президент Вильсон настаивал на самоопределении народов, и предполагалось, что будущие держатели Мандата подождут, когда их призовет местное население.

На Парижской Мирной конференции Великобритания не спешила выставить свою кандидатуру на роль держательницы Мандата. Но в глазах самих англичан никакой другой кандидатуры попросту не существовало. Лорд Керзон, который давно уже объявил Ближний Восток областью своих особых интересов, сообщил в декабре 1918 г. кабинету министров, что Палестина является «стратегическим буфером» для Египта и Суэцкого канала. Канал необходимо оборонять со стороны Палестины. Это необходимо учитывать при решении вопроса о том, кто станет «опекающей державой», — для обсуждения этого вопроса кабинет министров был созван перед самым отбытием Ллойд Джорджа и Бальфура в Париж. В качестве возможных кандидатов следует рассматривать только Францию, Соединенные Штаты и Великобританию, и от первых двух лорд Керзон с легкостью отмахивался. Франция, заявил он, не может считаться серьезным кандидатом, поскольку «каковы бы ни были настроения самих французов, никто больше их там видеть не хочет». Что до Соединенных Штатов, «я полагаю, что появление американцев в Палестине станет источником не помощи, а как раз обратного для нас самих в Египте». Ответ был очевиден: единственной возможной «опекающей державой» способна стать Великобритания, и, к счастью, как арабы, так и евреи предпочитают именно ее. В последовавшей затем дискуссии лорд Роберт Сесил провидчески заметил, что «любому, кто там окажется, придется несладко» и что, возможно, лучше было бы, отдать территорию американцам. Но кабинет министров разошелся, одобрив рекомендации лорда Керзона^52.

В Париже говорили, говорили и говорили. Французы хотели получить столь большую территорию Сирии, какую только получится прибрать к рукам. Американцы, во всяком случае в лице президента Вильсона, твердили о самоопределении. В пункте 12 его «Четырнадцати пунктов» говорилось, что при разделе Османской империи подчиненным народам следует гарантировать «абсолютно неограниченную возможность самостоятельного развития». Хуже того, в Устав Лиги Наций он включил заявление, что «пожелания общины должны быть главным соображением при выборе держателя Мандата». Арабы еще даже не отведали вина свободы, но его букет уже ударил им в голову. Каждый день они требовали все большей и большей автономии, все больших и больших территорий. Сионисты требовали публичных гарантий своих прав на восстановление еврейского государства в Палестине, а антисионисты хотели, чтобы все вообще забыли про Декларацию Бальфура. Англичане хотели «стратегический буфер»: Месопотамию, которая защищала бы подступы к Индии, и Палестину, которая защищала бы Суэцкий канал.

Проволочки и трудности в примирении конфликтующих интересов растянулись на год. Сайкс, который, возможно, сумел бы сотворить из них некий синтез, умер. Лоуренс, который, облаченный в длинные белые арабские одежды, привел на Мирную конференцию Фейсала, в конечном итоге с отвращением отбыл. Клемансо вел ожесточенную битву с Ллойд Джорджем, но терпел поражение. Вейцман, давая показания под присягой на Верховном совете, на заданный секретарем Лэнсингом вопрос, каков точный смысл выражения «национальный дом», дал свой знаменитый ответ: «Возможность постепенно построить в Палестине «государство, которое было бы еврейским, как французское государство является французским, а английское — английским»53.

Велись переговоры и слушания, как публичные в огромных залах, так и частные — в номерах отелей. В Палестину была даже отправлена американская миссия (которую англичане постарались не признать), чтобы определить, каковы, собственно, «пожелания местного населения»54. Всего этого можно было бы не предпринимать. Главным фактом оставалось то, что пока дипломаты спорили, в Палестине стояла британская армия. Когда после полугода официальных переговоров в Париже не удалось достигнуть соглашения, неофициально было решено, что держателями Мандата станут англичане.

Передачу мандатов было решено провести на конференции в Сан-Ремо 25 апреля 1920 г., а там — что никого не удивило — Мандат на Палестину и Месопотамию был передан Великобритании. Палестина стала подмандатной страной класса А, то есть территорией, которая бралась под контроль без оговорки о ее независимости в будущем. На самом деле из-за оттягивания мирного договора с Турцией и потрясений как внутри страны, так и в международной политике вокруг нее, Мандат вступил в силу только в 1923 г., когда, наконец, в сентябре в Лозанне был подписан мирный договор с Турцией, и тогда же проклюнулись семена будущих проблем. Но к тому времени уже три года действовала гражданская администрация, было создано Еврейское агентство[108], получил назначение на пост верховного комиссара по делам Палестины и вступил в должность сэр Герберт Сэмуэль, сионист по духу. Слишком поздно было возвращаться к старомодному колониальному протекторату и слишком рано отрекаться от обещаний. Пересмотр условий задним числом позволил британцам вывести Трансиорданию из-под Мандата по Белой книге 1922 г., но с этим исключением Мандату позволили сохраниться в том виде, в каком он определен на конференции в Сан Ремо, утвержден Лигой Наций и ратифицирован ее членами в 1922 г.

Когда Мандат получил статус закона публичного права, англичане взяли на себя международное обязательство, которое — в терминах «реальной политики» — передали сами себе. «Мандат» от Лиги Наций на управление Палестиной был юридической фикцией. «На деле Лига получила мандат от держателей Мандата»55, — иронично заметил несколько лет спустя член Постоянной мандатной комиссии. «Мы настаивали на предложенном нам Палестинском мандате»56, — заявлял трезвый голос «Экономиста». «Мы, по сути, сами составили Мандат», — заявлял один из авторов текста Л. С. Эймери^57.

Иными словами, в обязательствах не было ничего случайного или непродуманного. Они были самовозложенными. Держатель Мандата недвусмысленно обязывался — в формулировке преамбулы — «нести ответственность за проведение в жизнь Декларации, первоначально оглашенной 2 ноября 1917 г. правительством Его британского величества и принятой означенными державами [странами Антанты] ради создания в Палестине национального дома для еврейского народа». В следующем абзаце признается, что «отныне было дано признание» основ для «восстановления» еврейского дома в Палестине. В четвертом и пятом абзаце Его британское величество «избирается» держателем Мандата и постановляется, что Его британское величество берет на себя осуществлять Мандат «от лица Лиги Наций и в соответствии с нижеследующими положениями». Эти положения, изложенные в 28 статьях, начинаются с главного обязательства, сформулированного в статье 2 — «создать в стране такие политические, административные и экономические условия, которые обеспечат создание еврейского национального дома».

Статья 4 постановляет, что «соответствующая еврейская организация будет признана общественным органом в целях совещания и сотрудничества с администрацией Палестины». Статья 6 обязуется «способствовать иммиграции евреев и поощрять еврейские поселения». Статья 7 обеспечивает «приобретение евреями прав гражданства Палестины». Тем самым четыре из первых семи статей касались положения евреев, остальные двадцать одна были техническими. Арабы, нигде не названные по имени, упоминались лишь как «другие сегменты населения» или как «различные народы и общины», чьи гражданские и религиозные права, равно как и личный статус, следовало оберегать. «Несомненно, — заключила комиссия Пиля в 1937 г., — главной целью Мандата, как это было заявлено в его преамбуле и его статьях, было способствовать созданию еврейского национального дома».

Важнейшую часть лорд Пиль выделил курсивом, — возможно, потому, что у Мандата имелась и не заявленная цель: создание империалистического «стратегического буфера». Но в эпоху Вудро Вильсона об империалистических целях лучше было не говорить открыто. Логика меча более ста лет физически вела Великобританию на Ближний Восток. Но гораздо более долгое время сказывалось влияние Библии, и как раз оно создало ситуацию, в которой Святую землю невозможно было приобрести просто как «стратегический буфер». Следовало удовлетворить более высоким назначению и цели. Тем самым, когда Палестина оказалась в пределах досягаемости, Британия попала в ловушку собственной истории. Наперекор сравнительно немудреным империалистическим намерениям старой школы ситуацию ужасающе усложнила совесть. Она позволила Британии приобрести Палестину, только дав в ней место исконным владельцам. И — к немалому ее раздражению — заставила ее взять на себя роль акушерки нового государства.

Поскольку невзирая на сложнейший дипломатический танец, в котором как Вейцман, так и британские дипломаты старательно обходили любое упоминание слова «государство», ни у кого не оставалось сомнений, что именно его они в конечном итоге рассматривали. Бальфур все видел ясно и практически сказал об этом кабинету министров, когда был представлен на утверждение окончательный текст Декларации. Объясняя формулировку «национальный дом», он сказал, что она необязательно подразумевает создание на раннем этапе «независимого еврейского государства», но что это «будет делом постепенного развития в соответствии с обычными законами политической эволюции». Вот что кабинет министров понимал под декларацией. «Не может быть сомнения, — сообщил двадцать лет спустя комиссии Пиля бывший премьер-министр Ллойд Джордж, — относительно того, что было на уме у членов кабинета министров. Они не предполагали создавать еврейское государство немедленно по мирному договору… С другой стороны, рассматривалась возможность, что когда настанет время для соответственно репрезентативных институтов в Палестине, если евреи тем временем откликнутся на предоставленную им возможность и будут составлять подавляющее большинство населения, тогда Палестина станет еврейским Содружеством»58.

Прочие члены тогдашнего военного кабинета министров выразились не менее откровенно. Мистер Черчилль в статье для прессы в 1920 г. предвидел «создание еще при нашей жизни на берегах реки Иордан еврейского государства под защитой британской короны». Генерал Сматс относил это событие дальше во времени, но предсказывал, что «в последующих поколениях снова поднимется великое еврейское государство». Иными словами, как подытожила устные и письменные свидетельства того времени комиссия Пиля, главы государства и пресса приняли Мандат «на условиях, которые могли означать лишь, что они рассматривают возникновение еврейского государства в будущем»59.

Постскриптум: конец мечте

Как любой другой благородный эксперимент, Мандат обернулся провалом. Эпитафию ему произнес Уинстон Черчилль, когда Белая книга от 1939 г. аннулировала дальнейшую еврейскую иммиграцию и покупку земли, тем самым положив конец надежде на «национальный дом». «Это нарушение, — сказал он, — это нарушение обещания, это отказ от Декларации Бальфура, это конец видению, конец мечте, конец надежде»1.

Тем не менее Мандат служил свою службу. Если для англичан он был источником постоянной головной боли, а для арабов — национальным оскорблением (или так они предпочли его рассматривать), то для евреев он стал шансом, почти, но не вполне фатальным. Из крушения всех великих надежд они силой оружия вынесли по меньшей мере половину магической формулы «политическая независимость и территориальная целость» как неотъемлемых атрибутов государства. Трагедия заключалась не в необходимости борьбы за независимость (ибо независимость дарованная, а не завоеванная редко когда способна протянуть долго), но во вражде, которая без необходимости была разожжена и которая разрушила мечту о возрожденной Палестине, способной вернуть утраченное влияние и поднять моральный и материальный статус всего Ближнего Востока. Что было тому виной — политические амбиции евреев, непримиримость арабов или слабость англичан, — остается делом мнения, по крайней мере пока поля сражений истории еще дымятся. Окончательный ответ даст только объективность, которая приходит с течением времени.

Палестина никогда не была чем-то большим, нежели «маленьким уголком» (по выражению Бальфура) среди огромного пространства арабских земель, освобожденных после последней войны британским оружием. Для арабов она представляла один процент всех областей, которые британцы отдали им в самоуправление. Для евреев она представляла собой единственную надежду на возвращение себе родины, страны и государственности. Авторы Мандата, признавая относительность затронутых в нем норм права справедливости, брали на себя высшее обязательство по отношению к евреям. С того момента, когда вступила в силу более поздняя и фатальная фикция двойственных обязательства по отношению равно к арабам и евреям, Мандат стал неосуществимым.

Возможно, изъян заключался в эпохе. В иную эпоху, когда меньшее влияние оказывало то, что Эдмонд Берк однажды назвал «неудержимым воздействием слабоумных советов», Мандат, возможно, имел бы шанс. Вместо этого он вылился в многолетние попытки Великобритании избежать последствий того, что ей навязала совесть. Когда изначального обещания оказалось вскоре трудно придерживаться, она постаралась выхолостить, лишить действенности и наконец, отчаянно устав от сложностей, отозвать Мандат. Последние годы прошли в попытках остаться в Палестине как держатель Мандата после того, как сами его условия были аннулированы, но со временем и это стало невыполнимо. «Мы совершаем бесславное отступление, — сказал Леопольд Эймери, еще один бывший министр по делам колоний, — среди бойни и хаоса»2.

Так сегодняшний Израиль существует благодаря англичанам или вопреки им? Как это было с американскими колониями, Англия заложила основы государства, а после сопротивлялась логическому развитию того, что сама начала, пока первоначальные узы не источились, не вылились во взаимные горечь и вражду. Ответ на вопрос — ни то и не другое, но отчасти оба разом, и это — одна из самых неудобоваримых истин, какими история часто ставит в тупик своих толкователей.

Примечания и библиография

Автор в неоплатном долгу перед тремя источниками: Нью-Йоркской Публичной библиотекой и центральным ее отделением, без помощи которых настоящая книга не была бы написана, «Национальным биографическим словарем» под редакцией сэра Лесли Стивена и сэра Сидни Ли (в примечаниях обозначен сокращением DNB) и «Историей сионизма» Наума Соколова, первопроходческим трудом прошлого поколения (теперь уже ставшим библиографической редкостью), который задал направление данному исследованию.

Перечень приводимых ниже работ ни к коем случае не следует считать полной библиографией по темам, освещаемым в тех или иных главах. В нем приводятся основные источники, но не общий базовый материал. Сокращениями PPTS and EETS в примечаниях обозначены Общество изучения текстов палестинских паломников и Общество староанглийских текстов.

От переводчика: в примечаниях приводятся ссылки автора на Библию короля Иакова. Внутри текста ссылки на Библию по русскому синодальному переводу.)

Примечания к предисловию

1. Керзон в речи на открытии Палестинской выставки в Бейзинстоке, 1908 г., перепечатано в Subjects of the Day, Earl Curzon of Kedleston, London.

2. Томас Хаксли, цитируется по Cambridge History of English Litera-IV, chap. II 49.

3. «Неопровержимой логикой развития военной ситуации», см: Герберт Сайдеботем в «Манчестер Гардиан», за 22 ноября 1915.

4. Профессор Тернер в предисловии к Great Cultural Traditions, Ralph Turner, New York, 1941.

5. Сэр Горацио Планкетт, цитируется по книге D. C. Somervell, British Empire and Commonwealth, London. 1954, p. 204.

К главе I: «Общепринятая сказка»

1. В посках предка

Anglo-Saxon Chronicle, ed. and translated by J. A. Giles, Bohn's Library, London, 1849.

BALE, JOHN, The Laboryous Journey and Serche of John Leylands for Englande's Antiquities, 1549, reprinted Manchester, 1895.

BAYLEY, HAROLD, Archaic England, London, 1920.

BEDE, Ecclesiastical History of England, ed. and translated by J. A. Giles, London, 1843–44.

RORLASE, WILLIAM, Antiquities of Cornwall, 1769.

CAMDEN, WILLIAM, Britannia, 1586, first English ed. translated Philemon Holland, 1610, ed. Richard Gough, 4 vols., 1806.

CHADWICK, H. M., Origin of the English Nation, Cambridge, 1907.

CHILDE, V. CORDEN, The Dawn of European Civilization, 4th ed, London, 1947.

ELTON, CHARLES, Origins of English History, London, 1882.

GEOFFREY OF MONMOUTH, Historia Britonum, in J. A. Giles, Six English Chronicles, Bohn's Library, London, 1848.

GILDAS, De Excidio Britanniae. Also in Giles, Six Chronicles.

GREEN, JOHN RICHARD, History of the English People, 4 vols., don, 1893. The Making of England, London, 1881.

GUEST, EDWIN, Origines Celticae., ed. W. Stubbs, 1883.

HODGKIN, T., History of England from the Earliest Times to Norman Conquest, London, 1906.

KEITH, ARTHUR, The Antiquity of Man, 1925.

MACCURDY, GEORGE G., Human Origins, Vol. II, The New Stone and The Ages of Bronze and Iron, New York, 1926.

MACKENZIE, 33. A., Ancient Man in Britain, 1922.

MILTON, JOHN, History of England, 1570.

NENNIUS, Historia Britonum, in Giles, Six Chronicles.

OMAN, SIR CHARLES, England Before the Norman Conquest, 8th ed. London, 1938.

PALGRAVE, SIR FRANCIS, Rise and Progress of the English Cora wealth, 3:832, rev, ed., Cambridge, 1921.

PLUMMER, CHARLES, Introduction to Bede's Historia Ecclesias Clarendon Press, Oxford, 1896.

STURRS, WILLIAM, Chronicles and Memorials of Great Britain Ireland During the Middle Ages, London, 1876. Historical Introductions to the Rolls Series, ed. A. Hassall, London, 1902.

TREVELYAN, GEORGE MACAULAY, History of England from the Earliest Times to 1919, ad ed., 1937.

WEIGHT, THOMAS, The Celt, the Roman and the Saxon, ad ed., London, 1861.

2. Финикийцы на Альбионе

COOLEY, W. D., History of Maritime and Inland Discovery, 3 vols., London, 1846.

CORNWALL–LEWIS, SIR GEORGE, An Historical Survey of the Astronomy of the Ancients, London, 1862.

HAWKINS, SIR CHRISTOPHER, Observations on the Tin Trade of the Ancients, London, 1811.

HENCHEN, H. O'NEILL, Archaeology of of and Scilly, London, 1932.

HOLMES, T. RICE, Ancient Britain, 190.7, rev, ed., Oxford, 1936.

HUGHES. JOHN, Horae Britannicae or Studies in Ancient British History, London, 1818.

JACKSON, J. W., Shells as Evidence of the Migrations of Early Culture, Manchester, 1917.

MASSINGHAM, H.J., Pre-Roman Britain, London, 1927.

SAMMES, AYLETT, Antiquities of Ancient Britain derived from the Phoenicians, London, 1676.

SMITHI, GEORGE, The Cassiterides, An Inquiry into the Commercial Operations of the Phoenicians in Western Europe Particularly with Reference to the British Tin Trade, London, 1863.

WADDELL, L. A., The Phoenician Origin of Britons, Scots and Anglo-Saxons, London, 1.924.

3. Римская Иудея и Римская Британия

Сambridge Ancient History, Cambridge, 1934, vol. X, гл. XXIII Р. Сайма и Р. Дж. Коллингвуда и гл. XXV, «Восстание внутри империи» А. Момигьяно.

CHEESMAN, G. L., The Auxilia of the Roman Imperial Army, Oxford, 1914.

COLLINWOOD, R.G., Roman Britain and the English Settlements, Oxford, 1936

GRAETZ HEINRICH, History of the Jews, ed. B. Leowy, 6 vols., Philadelphia, 1891–1895.

HAVERFIELD, FRANCIS, Roman Occupation of Britain, ed. G. Macdonald, 1924.

JOSWPHUS, FLAVIUS, The Wars of the Jews, перевод William Whiston, Everyman ed., London 1915.

MARGOLIOUTH, MOSES, History of the Jews in Great Britain, London, 1851.

MOMMSEN, THEODOR, Provinces of the Roman Empire from Caesar to Diocletian, New York, 1887.

SWORD RABIN, MAX, The Jews Among the Greeks and the Romans, Philadelphia, 1915.

ROTH, CECIL, A History of the Jews in England, Oxford, 1949.

TACITUS, CORNELIUS, The Works, containing the Annals, the History, Agricola, etc., Oxford translation, Bohn's Library, x vols., Lon-don, 1854.

Примечания к главе I

1. Высказывание доктора Томаса, архиепископа Йоркского, цитируется по «Ежеквартальное издание Фонда исследования Палестин» за 1875 г., стр. 115.

2. Sir John Morris-Jones.-Taliesin, Y Cyrrimrodor, London, 1918, p. 23.

3. Беда Достопочтенный о кимврах: в Ecciesiastical History, Book 1, chap, XV.

4. Гомер, Бытия, 10:1–5. Хронист и современник Гальфрида Монмуского Рафль де Дисето возводил генеалогию правящего тогда короля Генриха II к сыну Ноя, но не к Яфету, как это делалось обычно, а к Шему. См.: предисловие Stubbs, Diceto in his Chronicles and Memorials.

5. Финикийцы как кормчие кораблей царя Соломона. См.: 1-я Царств, 26.

6. Иеззекииля, 26:12.

7. Геродот и другие географы поздней античности, Страбон, Посидоний и Диодор. См.: Cornwall-Lewis and T. Rice Holmes.

8. О раковинах. Аристотель и Плиний сообщают, что финикийцы добывали раковины при помощи плетеных корзин, а также излагают, каким способом извлекалась пурпурная краска. Сведения об обнаружении в свалках раковин в Корнуолле и Сомерсете окаменелых раковин моллюсков вида Murex trunculus и Purpura tapillus см. Jackson и Massingham.

9. Об открытии финикийцами Британии прибл. в 1400 до н. э., см.: George Smith.

10. О датировке Стоунхенджа, см.: Massingbarn.

11. Речь Тита на падение Иерусалима пересказывает Иосиф Флавий, см.: Josephus, Wars of the Jews, Book VI, chap. VI.

12. Список легионов, высланных на осаду Иерусалима, приводится у Тацита, см.: Tacitus, History, Book V, chap. I и у Иосифа Флавия, см.: Josephus, Wars of the Jews, Book III, chap. IV. Все легионы, воевавшие на Востоке в период Иудейских войн, перечислены Моммсеном. Также он приводит перечень легионов, расквартированных в Британии в 66 г. н. э. Факты о задействовании британских вспомогательных сил в легионах взяты у Cheesroan.

13. Об изгнании евреев после восстания см.: Theodor Reinach, статья о Диаспоре в «Еврейской энциклопедии», также Max Rabin.

14. О кирпиче, выкопанном на Марк-лейн, см.: Margoliouth. О монете периода восстания Бар-Кохбы, найденной в Лондоне, см.: Cecil Roth.

К главе II: Апостол бриттов: Иосиф Аримафейский

Первичные источники различных версий легенды об Иосифе Аримафейском в хронологическом порядке:

Historia Josephi (The Narrative of Joseph of Arimathea), в составе Евангелия от Никодиима, перевод на английский в Walker, Apocryphal Gospels, Acts and Revelations, Edinburgh, 1873.

WILLIAM OF MALMESRURY, De Antiquitate Glastoniensis Ecclesiae, 1135, in J. R. Migne, Patrologiae Cursus Completus, Vol. CLXXIX, Latin ed. with index, 221 vols., 1878.

MAP, WALTER, Quite du Saint Graal and Joseph d'Arimathie, 1170, ed, F. K. Furnivall, Roxburghe Club, London. 1864.

MEAT, WALTER, ed. В этот сборник, опубликованный в 1871 г. в Лондоне Обществом староанглийских текстов, входят:

1. «Joseph of Arimathea or The Romance of the Saint Grail or Holy Grail, an alliterative Poem, A.D. 1350,» from the unique Vernon ms, at Oxford.

2. Wynkyn de Worde, The Lyfe of Joseph of Armathy. A Treatyse taken out of a book whych sometime Theodosius the Emperor found in Jerusalem in the pretorye of Pylate of Joseph of Arrnathy, printed by Wynkyn de Worde, 1516. Эта версия основана на «Nova Legendia Angliae» Джона Капгрейва (1393–1464), которая в свою очередь была позаимствована из латинской стихотворной версии «Chronica de rebus Glastoniensis» Иоанна Гластонберийского, ок… 1400.

3. «Dе Sancto Joseph ab Arimathea», напечатанная в 1516 г. Ричардом Пинсоном и основанная на версии Иоанна Гластонберийского.

4. «The Lyfe of Joseph of Arrnathia» — напечатанный в 1520 г. Ричардом Пинсоном перевод на английский текста Иоанна Гластонберийского.

LONELICH, HENRY, History of the Holy Grail, 1450, ed F. K. Furnivall, EETS, London, 1874.

MALORY, SIR THOMAS, Morte d'Arthur, 1470, ed, Eugene Vinaver, Oxford, 1947.

Вторичные источники легенды об Иосифе Аримафейском и его связи с Граалем:

BROWN, A. C. L., Origin of the Grail Legend, Harvard University Press, 1943.

Cambridge History of English Literature, Vol. I, chap. XII, «The Arthurian Legend», by W. Lewis-Jones.

Catholic Encyclopedia, статьи «Acta Pilati» and «Apocrypha».

CASTER, M., «Legend of the Grail,» Folklore, Vol. 2, London, 1892.

KENNEDY, J., «Joseph of Arimathea and the Eastern Origin of the Grail,» Imperial and Asiatic Quarterly Review, XXV1I, No. 53, 1909.

KER, W.P., The Dark Ages, London, 1904.

NITZE, W. A., «Glastonbury and the Holy Grail,» Modern Philology, Chicago, October 1903.

NUTT, ALFRED, Legends of the Holy Grail, London, 1902.

WESTON, JESSIE L., From Ritual to Romance, New York, 1920.

Хроники и работы по истории церкви:

BRIGHT, WILLIAM, Early English History, Oxford, 1897.

BROWNE, G. F., The Christian Church in These Islands Before the Coming of Augustine, London, 1899. Cambridge History of English Literature, Vol. I, chap. IV, «Latin Chroniclers from the IIth to 13th Centuries,» by W. Lewis-Jones.

CAPES, W.W., The English Church in the 14th and r5th Centuries, London, 1900.

DNB, articles on William of Malmesbury, Walter Map, Capgrave, John of Glastonbury, etc.

FULLER. REV. THOMAS, Church History of Britain, 1655, ed. James Nichols, London, 1842.

HUNT, REV. WILLIAM, History of the English Church, 597–1066, London, 1901.

OLLARD, S. L., and G. CROSS, Dictionary of English Church History, London, 1912.

OMAN, SIR CHARLES, England Before the Norman Conquest, London, 1938.

Примечания к гл. II

1. Иосиф в Новом Завете. См.: Луки, 22:50–51,53, Матфея 27: 57, 59–60, Марка 14:65, 15:43–46, Иоанна II, 19:38–42.

2. Этими писателями III века н. э. были Тертулиан и Ориген. О них и об Арльском соборе, см.: Oman.

3. Цитируется по A. W. Haddam and W. Stubbs, Councils and Ecclesiastical Documents Relating to Great Britain and Ireland, Oxford, 1869.

4. О Базельском соборе, см.: Capes, Thomas Fuller и Catholic Encyclopedia, article, «Basle Council». Исходный латинский текст памятной записки епископов, с которого делался перевод на английский, см.: A. Zelfelder, England and dos Bazler Konzil, Ebering's Historische Studien, Berlin, 1913.

5. John Hardyng's Chronicle, 1464, ed. Sir H, Ellis. London, 1812.

6. Иосиф Аримафейский как предок короля Артура в латинской версии Иоанна Гластонберийского, напечатанной Пинсоном в 1516 г… Текст гласит: «Per quod patel, quod rex Arthurus de stirpe Josephus descendit». См. также: Alfred Nutt.

7. О мече и корабле Соломона, см.: Lonelich, также Wynkyn de Worde.

8. О символах Грааля, камне и рыбе, см.: Caster и Weston,

9. Левиафан, см.: Псалмов, 74: 14.

10. Броутон, цитируется по Skeat. Среди прочих историков церкви, рассматривающих Иосифа Аримафейского в качестве первого апостола к бриттам: епископ Стиллингфлит в «Origines Britannicae», 1685, и архиепископ Ашер в «Britannicarum Ecclesiarum Antiquitates», 1639.

11. Описание Гластонбери каменного века, см.: Jacquetta Hawks, Prehistoric Britain, Harvard University Press, 1953,

12. Цитата профессора Фримена по «Glastonbury British and English» в «Записках Соммерсетского археологического общества», XXVI (1880), перепечатка в «English Towns and Districts by E. A, Freeman, London, 1883.

К главе III. ВО вратах твоих, Иерусалим: Паломническое движение

Anglo-Saxon Chronicle, ed. J. A. Giles, Bohn's Library, London, 1849.

ARСULF, Pilgrimage of Arculfus in the Holy Land, ed. J. R. Macpherson, PPTS, 1889. Также в WRIGHT и в GILES' BEDE.

BEAZLEY, CHARLES R., The Dawn of Modern Geography, 3 vols., London, 1887.

BROWNE, G. F. приводится в «К главе II».

Cambridge Medieval History, planned by J. B. Bury, 8 vols. 1911–36.

COULTON, G. G., Life in the Middle Ages, 4 vols., Cambridge, 1929. Medieval Panorama, New York, 1938, Social Life in Britain from the Conquest to the Reformation (contemporary documents), Cambridge, 1918.

FULLER, THOMAS, Church History, приводится в «К главе II».

GUYLFORDE, SIR RICHARD, Pilgrimage of., Camden Society, n.d.

HEATH, SIDNEY, Pilgrim Life in the Middle Ages, New York, 1912.

HODGKIN, R. H., History of the Anglo-Saxons, 2 vols., Oxford, 1935.

Informacion for Pylgrymes, Wynkyn de Worde, 1498, 1515 и 1524, ed W. Gordon Duff, London, 1893.

JONES, G. HARTWELL, Celtic Britain and the Pilgrim Movement, Society of Cymrodorion, London, 1912.

JUSSERAND, I. A. A. J., English Wayfaring Life in the Middle Ages, translated by L. Toulmin Smith, London, 1892.

MANDEVILLE, SIR JOHN, Voiage and Travaile of., ed. J. 0. Halliwell, 1839. Также см.: WRIGHT. О личности Мандевиля, см. DNB и Encyclopaedia Britannica.

MIGNE, J. P., Patrologiae Latinae Cursus Completus, 221 vols., Paris, 1844–1864.

OMAN, SIR CHARLES. приводится в «К главе I».

POWICKE, F. M., Christian Life in the Middle Ages, Oxford, 1935.

SAEWULF, Travels of. in 1102 and 1103, ed. Canon Brownlow, PPTS, 1892. См. также WIRGHT.

STUBBS, WILLIAM, Lectures on Medieval and Modern History, 3d ed., Oxford, 1900.

TORKYNGTON, SIR RICHARD, Ye Oldest Diarie of Englysshe Travell, ed. W. J. Loftie, London, 1883.

WAY, WILLIAM, Itineraries of. to Jerusalem, 1458 and 1462, Roxburghe Club, London, 1857.

WILLIBALD, Travels of… A.D. 721-27, ed. Canon Brownlow, PPTS, 1891. См. также WRIGHT.

WRIGHT, THOMAS, Early Travels in Palestine, London, 1848.

Примечания к гл. III

1. Процитированные в этой главе письма святого Иеронима и матроны Павлы см.: Migne, Vol. XXII, Epistle XLVI, col. 489 и Epistle LXVIII, col. 581.

2. Палладий Галата см. Browne, p. 78. Цитируется по «Historia Lausiaca», Migne, Vol. LXXIII, chap. CXVIII, col. 1200.

3. О видении Магомета, см.: Washington Irving's Life of Mahomet, Everyman ed., chap. XII.

4. Мечеть Омара, очищение святого места от грязи см.: R. A. S. MacAlister, статья «Palestine» в Encyclopaedia Britannica, 11th ed.

5. Эль-Хаким, см.: Cambridge Medieval. Vol. V, chap. VI, 254.

6. О Пелагии, см.: Fuller, Church History, Vol. I, 76. Также: Browne, Hartwell Jones, DNB, Catholic Encyclopedia.

7. Dicuil, De Mensura Orbis Terrae.-Wright, Introduction, p. xiv.

8. О Марджери Кемп, см.: «The Book of…», ed. S. B. March, Early English Text Society, London, 1940.

9. Флорентий Ворчестерский, см.: Chronicle of….ed. T. Forester, Bohn's Library, London, 1854.

10. Элдред, см.: Anglo-Saxon Chronicle, цитируется по Бизли.

11. О Свене см.: From Anglo-Saxon Chronicle. См. также Hodg-kin, Oman, DNB.

12. О средневековых картах, см.: Beazley.

13. О Годрике, см.: Coulton, Social Life, p. 415. См. также Baring-Gould, Lives of the Saints, ed. 1872, V, 322–31. См. также DNB.

14. Часовня в Ладлоу, см.: Hartwell Jones.

15. О «Видение о Петре Пахаре», см. Wright, London, 1856, I, 109.

16. «Четыре П» Хейвуда, см.: J. M. Manly, Specimens, 1, 484.

17. О Дугласе, см.: Froissares Chronicles, Everyman ed., 1906. chap. 1, p. 16.

18. Об аббате из Рэмси, см.: T. Wright, Biographica Britannica Literaria, London, 1892.

19. О гильдиях, см.: Jusserand, p. 380.

20. Корабли «набиты людьми», см.: Informacion.

21. О Генрихе Болингброке, см.: Stubbs, p. 198.

22. Об архиепископе Сигерике, см.: Beazley.

23. Эразм Роттердамский, см.: Jusserand, p. 353.

24. Уиклиф, см.: там же, р. 351.

К главе IV. Крестовые походы

ARCHER, THOMAS, The Crusade of Richard I, Extracts from Contemporary Accounts, London, 1888.

ARCHER, T., and C. I. KINGSFORD, Story of the Crusades, New York, 1895.

BOHN, H. G., Chronicles of the Crusades, Being Contemporary Narratives of the Crusade of Richard Coeur de Lion by Richard of Devizes, Geoffrey de Vinsauf, and the Crusade of Saint Louis by Lord de Joinville, London, 1848.

Cambridge Medieval History, приводится в «К главе III».

COULTON, G. G., приводится в «К главе III».

DANSEY, JAMES C., The English Crusaders, London, 1849.

DAVID, C. w., Robert Curthose, Harvard, 1.920.

DAVIS, H. W. C., England Under the Normans and Angevins, London, 1905.

FULLER, THOMAS, History of the Holy Warre, London, 1639.

GIBBON, EDWARD, Decline and Fall of the Roman Empire, eds. Milman, Guizot, and Smith, 6 vols.

Itinerarium Regis Ricardi (Vinsauf). Текст на английском языке см. Bohn's Chronicles, выдержки, см. Archer. Оригинал в Rolls Series 38a, ed. Stubbs.

JACOBS, J., The Jews of Angevin England, London, 1893.

JOINVILLE, JEAN DE, Crusade of St. Louis, Everyman ed. См. также Bohn's Chronicles.

LANE-POOLE, AUSTIN, From Domesday Book to Magna Carta, Oxford, 1951.

LANE-POOLE, STANLEY, Life of Saladin, London, 1920.

MICHAUD, J. F., History of the Crusades, translated by W. Robson, 3 vols., London, 1852. Bibliotheque des Croisades, 4 vols.

MILLS, CHARLES, History of the Crusades, 2 vols., London, 1822.

NORGATE, KATE, England Under the Angevin Kings, 2 vols., London, 1887. Richard the Lion Heart, London, 1924

OMAN, SIR CHARLES, A History of the Art of War in the Middle Ages, 2 vols., London, 1924.

RAMSAY, J. H., The Angevin Empire, Oxford, 1903.

STUBBS, WILLIAM, Historical introductions to the Rolls Series, ed. A. Hassall, London, 1902. (Includes Ralph of Diceto, Benedict of Peterborough, Roger of Hoveden, Itinerarium Regis Ricardi, Walter of Coventry.) Lectures on Medieval and Modern History, Oxford, 1900.

WILLIAM OF MALMESBURY, Chronicle of the Kings of England, ed. Giles, Bohn's Library. London. 1883.

Примечания к главе IV

1. О Бернарде Клервосском, см.: Gibbon, VI, chap. LIX, 109.

2. О надгробиях, см.: Richard Gough, Sepulchral Monuments of Great Britain, London, 1876.

3. О «Голове сарацина», см.: C. W. Bardsley, English Surnames, Their Source and Significations, London, 1889.

4. Нелепые рыцарские романы в стихах, см.: Appendix to Scott's Talisman.

5. О росте Ричарда Львиное Сердце: Согласно Рэмси, Ричард был ростом 6 футов 2 дюйма.

6. 30 кораблей в Первом крестовом походе, см.: David, Robert Curthose.

7. Уильям Мальмсберийсий, цитируется по Gibbon, VI, chap. LVIII, note 77.

8. Крестовый поход Роберта Картгеза, там же. См. также Dansey.

9. О слезах Роберта, см.: DNB.

10. Об Эдгаре Этелинге, см.: DNB, David, Dansey.

11. О «Четырех подмастерьях» Хейвуда, см.: Ancient British Drama, 3 vols., London, 1810.

12. В речи папы Урбана II, см.: William of Malmesbury, Book IV, chap. II, также в Michaud, History, Book I, p. 49.

13. Об отношении к евреям, см.: Gibbon, VI, chap. LVIII, также Cambridge Medieval, Vol. II, chap. VII.

14. О ростовщицестве, см.: W. E. H. Lecky, History of Rationalism, New York, 1883, II, 266, также H. W. C. Davis.

15. Об обвинении в ритуальных убийствах, см.: Michaud, History, Book VI, также H. W. C. Davis.

16. В том, что касается гонений и нападок на евреев в Англии в период Третьего крестового похода, авторитетными свидетельствами очевидцев считаются Ральф Дисето и Уильям Ньюбергский, см.: Stubbs, Introductions, также Jacobs and Ramsay.

17. О «Девяти достойных», см. в предисловии Кэкстона к «Morte d'Arthur».

18. «Населить небеса мученниками» — эта фраза Годфрида Клервосского, относящаяся ко Второму крестовому походу, цитируется по Dansey.

19. О ящиках для сбора пожертвований, см.: Austin Lane-Poole.

20. Обет Генриха II после убийства Бекета, см.: Roger of Hoveden, Stubbs, Introductions.

21. Папа Урбан II скончался от горя, см.: Roger of Hoveden, quoted Mills II, 10.

22. О десятине Саладина, см.: Austin Lane-Poole.

23. «При нем все было на продажу….», см. там же, p. 350, цитируется по Richard of Devizes.

24. «Я бы Лондан продал», см.: там же, также Norgate, Richard, Book II, chap. I.

25. Генрих де Корнхилл. — Pipe Roll 2 Richard I in Archer.

26. «По две верховых лошади…», см. там же.

27. В том, что касается сведений о флоте Ричарда, авторитетными источниками выступают Роджер из Ховдена, Ральф Дисето и Ричард Девиз. См. Stubbs, Introductions, см. также Norgate, Richard, Book II, chap. II.

28. Население Англии ок. 1200, на момент составления «Книги Судного дня» см.: S. R. Maitland, Domesday Book and Beyond, Cambridge, 1897, p. 437. На момент взимания подушного налога в 1377 г. см.: See David MacPherson, Annals of Commerce, 1805, I, 548, см. также M. Postan, «Population in the Later Middle Ages,» Economic History Review”, ad series, II, No. 3, London, 1950. Josiah Cox Russell, British Medieval Population, University of New Mexico Press, 1948.

29. «Согласно древнему реестру…», см.: Dansey.

30. Баха ад-Дин см.: Michaud, Bibhotheque, Vol. IV, passim. Также выдержки в Archer.

31. Об осаде Акры и убийстве пленных см.: IRR, Bohadin, Roger of Hoveden in Archer. PAGE 68. Мелек Рик, см.: Stanley Lane-Poole, p. 357.

32. О помехах, чинимых Ричарду королем Франции, см.: Richard of Devizes, quoted Historians' History of the World, VIII, 389, note 1.

33. О битве при Арсуфе, см.: IRR in Archer.

34. О предложении брака Джоанны с братом Саладина см.: Bohadin, ERR, etc., in Archer.

35. Дары Саладина, см.: Bohn, Chronicles, Book I, chap. III.

36. Фраза Ричарда о Иерусалиме, см.: Joinville, chap. CVIII.

37. Дух Мелек Рика. Эти истории почерпнуты из произведения Жуанвиля, который побывал в Палестине через 50 лет после Ричарда, см.: Gibbon, VI, chap. LIX; Michaud, Bibliotheque, IV, 304; Norgate, Richard, p. 262.

38. Джон де Камуа и Эндрю Астли, см.: Dansey.

39. Осборн Джиффорд, Роджер де Моубрей, Гуго де Хаттон, Фульк Фиц-Варен, см.: Dansey.

40. Уильям де Прателлес, см.: IRR in Archer, etc.

41. Иоанн принял крест, см.: Stubbs, Constitutional History, chap. XII, цитуется Уолтер Ковентрийский.

42. Ричард, граф Корнуолльский, см.: Joinville, Matthew Paris, Continuers of William of Tyre, Mills, Vol. II, chap. V. См. также DNB.

43. Уильям Длинный Меч, см.: там же.

44. Симон де Монфор, прозванный Иисусом Навином, см.: «Song of Lewes,» in Political Songs of England from the Reign of John to that of Edward II, ed. Thomas Wright, Camden Society, London, 1839.

45. Этим мусульманским поэтом был Эссахиб Гиернал-Эдден бен-Матруб, сочинивший стихи на отбытие французского короля, см.: Bohn, Chronicles, Appendix, p. 554.

46. О крестовом походе принца Эдуарда см.: Archer and Kingsford, chap. XXV; Mills, Vol. II, chap. VI; Fuller, Holy Warre, Book 4, chap. 29.

47. Письмо сэра Жозефа де Канси, см.: A Crusader's Letter from the Holy Land, PPTS, 1890.

48. Просьба о помощи великого магистра ордена тамплиеров, см.: Historians' History of the World, published by Encyclopaedia Britannica, 26 vols. and index, Vol. VIII, chap. VI.

К главе V. Английская библия

BROOKE, STOPFORD A., History of Early English Literature, London, 1892.

Cambridge History of English Literature, Vol. I, chap. VII, «From Alfred to the Conquest,» vol. IV, chap. II, 'The Authorized Version and Its Influence.»

COULTON, G. G., Chaucer and His England, London, 1937.

CRAWFORD, S. J., The Old English Version of the Heptateuch, Aelfric's Treatise on the Old and New Testaments and His Preface to Genesis, EETS, London, 1922.

BATCHES, DAVID, The King James Version of the Bible, Chicago, 1941.

FOXE, JOHN, Actes and Monuments, ed, Townsend and Cattley, 8 vols., London, 1839.

FULLER, THOMAS, Church History of Britain, ed. J. S. Brewer, 6 vols., Oxford, 1845.

GAIRDNER, JAMES, Lollardy and the Reformation, 2 vol., London, 1908. The English Church in the 16th Century, London, 1902.

HALL, EDWARD, Chronicle Containing the History of England, 1548, printed for J. Johnson, 4 vols., London, 1809.

HENSON, HERBERT H., «Bible, English» in Encyclopaedia Britannica, IIth ed.

HOARE, H. W., Evolution of the English Bible, London, 1901.

PENNIMAN, JOSIAH H., A Book About the English Bible, New York, 1919.

POLLARD, A. W., Records of the English Bible, Oxford, 1911.

SKEAT, REV. WALTER, Aelfric's Lives of the Saints, EETS, London, 1900.

STRYPE, JOHN, Memorials of Thomas Cranmer, Archbishop of Canterbury, 1694, Oxford, 1848–1854.

TREVELYAN, GEORGE MACAULEY, England in the Age of Wycliffe, London, 1899.

WESTCOTT, B. F., History of the English Bible, rev. ed., New York, 1916.

WHITE, CAROLINE L., Aelfric, A New Study of his Life and Writings, Yale, 1898.

Примечания к главе V

1. Указ Генриха VIII, см.: Foxe, V, 167.

2. Мэттью Арнольд в «Иудаизм и эллинизм», chap. IV о культуре и анархии, 1869.

3. Хаксли, цитируется в Cambridge Lit., IV, 48–49.

4. Поуис, см.: Enjoyment of Literature, New York, 1938.

5. Сформировавшееся на основе постулата, сформулированного в 1794 г. Ричардом Бразерсом, Англо-израильское движение, собравшее за последующие сто лет почти два миллиона последователей в Англии и США, отстаивало теорию, согласно которой англосаксы на самом деле десять потерянных колен Израилевых (в отличие от евреев, которые представляют собой оставшееся колено Иуды). Отправной точкой для нее теории послужило предположение, что, говоря о «дальних островах», Исайя имел в виду Британию, эта теория была затем подкреплена обрывочными фразами из Библии, вырванными из контекста, подправленными псевдомифологией, основанной на сходстве слов и звуков. Слово «британский» (British) в ней производится от «берл», что значит «завет», и «иш», что означает «человек», — следовательно, «человек завета». Саксов по тому же принципу приравнивали к «сыновьям Исаака». Бразерс, объявивший себя прямым потомком Давида и заявивший, что должен свергнуть короля Георга III и сам занять трон, был арестован за государственную измену, но признан душевнобольным. Теория развивается и пропагандируется в Richard Brothers, A Correct Account of the Invasion of England by the Saxons, Showing the English Nation to be the Ten Lost Tribes, London, 1822; J. Wilson, Our Israelitish Origin, 1845; Edward Hine, Identification of the British Nation with Lost Israel, 1871. А также в следущих периодических изданиях: The Nation's Glory Leader, weekly (irregular), 1875–80; Our Race, quarterly, 1890–1900; The Watchman of Israel, monthly, 1918.

6. Гладстон в Introduction to Sheppard's Pictorial Bible.

7. Ллойд Джордж, см.: Weizmann, Trial and Error, New York, 1949, p. 152.

8. Рескин в Praeterita, London, 1885, p. X.

9. О Библии Уиклифа, 170 mss. Penniman.

10. «Наши епископы проклинают и жгут Закон Божий…», см.: Trevelyan, Age of Wycliffe.

11. Архиепископ Арунделский, см. там же.

12. «De Heretico Comburendo», см. там же.

13. О Джоне де Тревиза, см.: Fuller, II, 381.

14. О стоимости Библии Уиклифа, см.: Coulton. p. 99.

15. Воз сена, см.: Foxe, IV, 218.

16. О переводах в англосаксонский период, см.: Penniman.

17. Беда Достопочтенный о Кэдмоне, см.: Cambridge Lit., vol. 1, chap. VII, см. также Penniman.

18. Об интерпретации историй Авраама и Исхода в англосаксонский период, см.: Stopford Brooke.

19. Об Эльфрике, см.: Caroline White, S. J. Crawford, см. также Cambridge Lit., I, chap. VII, 136 ff.

20. О переводе Книг Эсфирь и Маккавеев в англосаксонский период, см.: Skeat.

21. О поэме «Юдифь», см.: Brooke, см. также Cambridge Lit., I, chap. VII.

22. «Мальчик, что идет у тебя за плугом…», см.: Foxe, V, 117.

23. Роджер Бэкон о евреях см.: Daiches.

24. Диалог Константина с Томасом Мором, см.: Hall, Chronicle, pp. 762–63.

25. О Энтони Марлере, см.: Westcott, p. 78.

26. О сожжении перевода Тиндейла, см.: Fore, V, 114–34.

27. О петиции духовенства в 1534 г., см.: Penniman.

28. История Уильяма Молдона приводится в Pollard.

29. Генрих VIII отправил на костер… трех лютеран и трех папистов, см.: Gairdner, Lollardy, II, 289.

30. Лютер о «сквайре Гарри», см.: Letters and Papers of the Reign of Henry VIII, XV, 737.

31. «Не рассуждать о ней прилюдно в кабаках…», см.: Pollard.

32. Проповеди и смерть Портера, см.: Foxe, V, 451.

33. О парламентском акте о запрете на чтение вслух Библии, см.: Gairdner, Lollardy.

34. О смерти доктора Тейлора на костре, см.: Foxe, VI, 677.

35. Последние слова епископа Латимера, см.: Foхe, VII, 550.

36. Предписание редакторам Епископской Библии, см.: Pollard.

37. О переводчиках и редакторах Библии короля Иакова, см.: Westcott, Pollard, Henson.

К главе VI. Предприимчивые купцы в леванте

BENT, J. T., Early Voyages and Travels in the Levant, Hakluyt Society, 1893.

CHEW, SAMUEL C., The Crescent and the Rose: Islam and England During the Renaissance, Oxford University Press, New York, 1937.

CUNNINGHAM, WILLIAM, Growth of English Industry and Commerce, 3 vols., Cambridge, 1892.

FOSTER, SIR WILLIAM, English Quest of Eastern Trade, London, 1933.

HAKLUYT, RICHARD, The Principal Navigations, Voyages, Traffiques and Discoveries of the English Nation, 12 vols., ed. MacLebose, Glasgow, 1903. Vol. V, 167–328, содержит «The Renuing and Increasing of An Ancient and Commodious Trade into Diverse Places in the Levant», которая включает письма и документы из корреспонденции между королевой и компанией, равно как и доклады Харборна и прочие документы, касающиеся истории компании с 1579 по 1585 гг… Vol. VI, 73–104 охватывает Вторую Левантскую хартию и первую миссию сэра Эдварда Бартона.

HOLINSHED, RAPHAEL, Chronicles of England and Scotland, 1577, 6 vols., London, 1807–1808.

LITHCOW, WILLIAM, Relation of the Travels of… in Candy, Greece, the Holy Land, Egypt and other parts of the East. In Purchas, His Pilgrimes (q.v.) X, 447–492.

MORISON, FYNES, An Itinerary Containing his ten Yeeres travel, 1617, ed. MacLebose, 4 vols., Glasgow, 1907.

PURCHAS, SAMUEL, Hakluytus Posthumous or Purchas, His Pilgrimes, Contayning a History of the World in Sea Voyages and Londe Travells by Englishmen and Others, 1625, ed. MacLehose, 20 vols., Glasgow, 1905–1907.

ROSEDALE, H. G., Queen Elizabeth and the Levant Company, London, 1904.

ROWLAND, ALBERT L., England and Turkey: the Rise of Diplomatic and Commercial Relations, University of Pennsylvania, 1924.

ROWSE, A. L., The England of Elizabeth, London, 1950.

SANDERSON, JOHN, Travels of. in the Levant, 1584–1602, ed. Sir William Foster, Hakluyt Society, ad series, Vol. LXVII, London, 1931.

SANDYS, GEORGE, A Relation of a Journey begun an. dom. 1610 containing a description of the Turkish Empire, Aegypt, the Holy Land. 1615. In Purchas, His Pilgrimes (q.v.) VIII, 89–248.

TIMBERLAKE, HENRY, A True and Strange Discourse of the Travailes of two English Pilgrims, 1603, in Two Journeys to Jerusalem, printed for Nathaniel Crouch, London, 1704.

UNWIN, GEORGE, Studies in Economic History, Royal Economic Society, 1927, chap. V, «The Merchant Adventurers' Company in the Reign of Elizabeth.»

WILLIAMSON, JAMES A., Maritime Enterprise, 1485–1558, Oxford. 1913. The Age of Drake, London, 1938.

WOOD, ALFRED C., A History of the Levant Company, Oxford University, 1935.

Примечания к главе VI

1. «Эти смутьяны морей…», см.: Epistle Dedicatorie, Hakluyt, I, xviii.

2. Перчаз о паломничествах, см.: Purchas, IX, 478.

3. «Приписывать святость какому-то месту — еврейство», см.: Purchas, VIII, 19.

4. Хаклюйт о вояжах в Сирию, см.: Hakluyt, «The Antiquitie of the trade with English ships into the Levant,» from Voyages and Travels, ed. C. R. Beazley, 2 vols., II, 181.

5. Ноллес о Лепанто, см.: Generall Historie of the Turkey, 1604, ed. Sir Paul Rycaut, 1700.

6. Лафуэнте, цитируется в Historians, History of the World, IX, 475.

7. О празднествах в честь победы при Лепанто, см.: Holinshed, IV, 262.

8. Леки о поражении Армады, см.: History of Rationalism, 320.

9. «Псы инквизиции…», см.: Tennyson, 'The Revenge.»

10. О надгробии Стейпера, см.: Rosedale.

11. Уолсингем, см.: State Papers Domestic, Elizabeth, vol. CXLIV, No. 7.

12. Хартия от 1581, см.: Hakluyt, V, 192.

13. О трех мастифах и прочих дарах для султана, см. там же, 243.

14. Нэш о Харборне, см.: Wood.

15. О выручке Левантской компании, см.: Hakluyt, V, 167–328, passim.

16. Об открытии консульства в Алеппо, см. там же.

17. Груз «шелка-сырца…», см.: Rosedale.

18. О производстве хлопковых тканей в Ланкашире, см.: Rowse, p. 147,

19. Об обычае пить кофе у турок, см.: Sandys in Purchas, VIII, 89–248.

20. Венецианский посол о королеве Елизавете, см.: Calendar State Papers, vol. VIII, No. 994.

21. О конфликте из-за снежка, попавшего во французского посла, см.: Rowland.

22. «Стипендиат на содержании у купцов», см.: Wood.

23. О шлюхах Бартона, см.: Sanderson.

24. «Эта благословенная Порта», цитируется в Rowland.

25. «Весьма грешный народ», см.: Letter from Staper, State Papers Domestic, James I, Vol. XV, No. 4.

26. Об «Оповещении касательно священной войны» Бэкона, см.: Works, III, 477, eds, Spedding, Ellis, and Heath, 7 vols., London, 1857–18574.

27. Биддульф. — Purchas, VIII, 248,

28. Файнс Морисон, см.: Itinerary, II, 1.

29. Хаклюйт о евреях, см.: Hakluyt, V, 271.

К главе VII. На острие пророчества: Пуританская Англия и «Надежда Израиля»

ARNOLD, MATTHEW, Culture and Anarchy, chap. IV, «Hebraism and Hellenism,» London, 1869.

BARDSLEY, CHARLES W., Curiosities of Puritan Nomenclature, London, 1888.

Cambridge History of English Literature, vol. VII, chap. VIII, «Scholars and Scholarship, 1600–60,» by Professor Foster Watson.

CARLYLE, THOMAS, Oliver Cromwell's Letters and Speeches, 3 vols., 1884, Boston.

CROUCH, NATHANIEL (alias of Robert Burton), Two Journeys to Jerusalem and Memorable Remarks Upon the Ancient and Modern State of the Jewish Nation, etc., London; 1704, (first published 1683).

FIRTH, SIR CHFRLES, Cromell’s Army, London, 1902. Oliver Cromwell and the Rule of the Puritans in England, London, 1900.

GARDINER, SAMUEL RAWSON, History of England, 1603–1642, 10 vols., 1885–1900. History of the Great Civil War, 1642–1649, 4 vols., 1901. History of the Commonwealth and Protectorate, 1649–1660, 3 vols., 3d ed., 1901.

GRAETZ, HEINRICH, History of the Jews, vol. V, chap. II, «Settlement of the Jews in England and Manasseh ben Israel.»

MACAULAY, T. B., History of England, 5 vols., Philadelphia. 1861.

MARSDEN, J. B., History of the Early Puritans to 1642, London, 1850.

MASSON, D., Life of John Milton, 6 vols., Cambridge, 1859–1880, index vol., 1894.

MORLEY, JOHN, Life of Oliver Cromwell, 1900.

NEAL, DANIEL, History of the Puritans, or the Rise, Principles and Sufferings of the Protestant Dissenters, 3 vols., new ed., London, 1822.

OSTERMAN, NATHAN, The Controversy Over the Proposed Readmission of the Jews to England, Jewish Social Studies, July 1941.

PATENKIN, DON, Mercantilism and the Readmission of the Jews to England, Jewish Social Studies, July 1946.

PRYNNE, WILLIAM, A Short Demurrer to the Jewes Long Discontinued Barred Remitter into England, 1656.

ROTH, CECIL, A History of the Marranos, Jewish Publishing Society of America, Philadelphia, 1947, chaps. IX and X, «The Dutch Jerusalem» and «Resettlement in England». Life of Manasseh ben Israel, Philadelphia, 1934.

SELBIE, W. B., «The Influence of the Old Testament on Puritanism» in The Legacy of Israel, eds. E. A. Bevan and C. Singer, 1927.

TREVELYAN, GEORGE MACAULAY, England Under the Stuarts, rev. ed., London, 1938.

WILLIAMS, ROGER, The Bloudy Tenent of Persecution, 1644, ed. E. B. Underhill, Hansard Knollys Society, London, 1848.

WOLF, LUCIEN, Manasseh ben Israel's Mission to Oliver Cromwell, Jewish Historical Society, London, 1901. Содержит полный текст «Надежды Израиля», «Смиренного обращения» и «Оправдания еврейства».

Примечания к главе VII

1. Текст петиции Картрайтов «Петиция евреев за отмену акта Парламента об изгнании их из Англии», Лондон, 1649 см.: Patenkin, from a facsimile of the original in the Sutra Branch of the California State Library, San Francisco.

2. Генри Джесси, см.: A Narrative of the late proceedings at Whitehall concerning the Jews, 1655, цитируется в Osterman.

3. Карлайл об «ужасном благочеством пуританстве», см.: Cromwell's Letters and Speeches, I, 32.

4. Кромвель с «Библией и мечом» — из стихотворения Маколея «Битва при Нэзби».

5. Обвинительный акт против епископа Сэндиса, см.: Marsden.

6. «… мы ведем Господни битвы», — из письма генерал-майору Фортескью, процитировано в Firth in Oliver Cromwell.

7. Маколей о пуританах, см.: History of England, 1, chap. 1, 71.

8. Угроза в адрес Карла II «По шатрам своим, Израиль!», см.: Gardiner, History of England, X, 142. Инцидент имел место 5 января 1642, после неудавшейся попытки короля арестовать пятерых членов парламента. 4 января король во главе отряда гвардейцев явился в парламент, но обнаружил, что «птички улетели». 5 января он отправился в Сити, чтобы добиться распоряжения о выдачи беглецов от членов Совета общин, улицы в тот день полнились слухами. После неудачи в Сити на обратном пути в Уайтхолл его карету окружила толпа, кричавшая: «Привилегии парламента!», и один режеволосый храбрец впихнул в карету с памфлет с подстрекательским названием «По шатрам своим, Израиль!». Как пишет Гардинер, «отсылка на свержение Ровоама была столь очевидна, что Карл не мог ее не заметить». Согласно некоторым рассказам, рыжеволосым смельчаком был журналист Генри Уолкер, который всю ночь просидел у печатного станка за написанием памфлета, отдавая в печать каждую страницу, как только ее заканчивал. Однако ни одного экземпляра этого текста до нас не дошло. См.: J. G. Muddiman, Trial of King Charles the First, Edinburgh and London, n.d., pp. 13–16.

9. Псалом в честь победы при Нэзби, см.: Firth, Cromwell's Army.

10. Каннигхем, приводится в «К главе VI».

11. Милленаристская петиция Иакову I, см.: Marsden, p. 232.

12. Карлайл о «последнем проблеске всего нашего героизма», см.: Cromwell's Letters and Speeches, I, chap. I 130. Экстремистские секты практиковали иудаизм, см.: — Wolf, Introduction, p,xix.

13. Об уплате суммы в 500 фунтов за библиотеку раввина, см.: Osterman.

14. Леонард Башер, см.: Masson, III, 102.

15. Епископ Холл о сектах фанатиков, см.: Marsden.

16. О «Совете мастеровых», см.: Wolf, Introduction, p. xix.

17. Кромвель: «Я скроее допущу среди нас магометантство…», см.: Morley, 367.

18. Сэр Генри Финч, см.: Wolf, Introduction, p. xxi, также DNB.

19. Фулер о Финче см.: A Pisgah-sight of Palestine, Book V, p. 194.

20. Имена из Ветхого Завета, см.: Bardsley.

21. Пьеса Коули «Забойщик с Коулмен-стрит», цитируется по Bardsley.

22. Постановление от 1644 г. об иврите и греческом языках, см.: Watson in Cambridge Lit.

23. «Вязать на халдейском и штопать на иврите», см.: The City Match, Mayne, 1639.

24. Джон Обри о Милтоне, см.: Masson.

25. Пулс, Ашер, Селдон, Ли, см.: Watson in Cambridge Lit.

26. О Пококе, см.: Watson in Cambridge Lit., см. также DNB.

27. Отчет Бретта в Relation of the Great Council of the Jews in the Plains of Hungaria in 1650 to examine the Scriptures Concerning Christ, by S.B., an Englishman there present. In Crouch.

28. О мотивах Кромвеля, см.: Wolf, Introduction, p. xxx, Patenkin, Roth. В своей «A History of His Own Times» (1724) епископ Бернет писал, что, когда Кромвелю стало понятно положение евреев в международной торговле, он «более по этой причине, нежели в соответствии с принципами терпимости, привез несколько их в Англию и дал им разрешение построить синагогу».

29. Основные сведения о миссии Манассе и поселении евреев в Англии были собраны Люсьеном Вольфом. См. также две книги Рота и статьи и Пейтнкина и Остермена.

30. Обращение Кромвеля к Бербонскому парламенту, см.: Carlyle, II, 322.

31. «Смиренное обращение» Манассе, см.: Wolf.

32. О реакции на петицию, см.: Prynne. Также Edward Nicholas, An Apology for the Honorable Nation of the Jews and All the Sons of Israel, 1648. Israel's Condition and Cause Pleaded; or some Arguments for the Jews Admission into England, by D.L., 1656., цитируется в Osterman. См. также Wolf, pp. XII–XLVI.

33. Об Уайтхоллской комиссии, см.: Henry Jessey, «A Narrative of the late Proceedings at Whitehall Concerning the Jews,» Harleian Miscellany, VII, 623. См. также «The Proceedings about the Jews in England in the year 1655» in Crouch. Прочие источники относительно членства и дебатов в комиссии: Thurloe State Papers, IV 321 ff., и State Papers Domestic, 1, 76 (1655), passim, см.: Wolf, pp. См. также Gardiner, History of the Commonwealth and Protectorate, HI, pp. 216–24.

34. Этим очевидцем был сэр Пол Рико, бывший дипломатический агент Левантской компании и издатель «Истории турок» Ноллиса, см.: Wolf, p. liii, note 2.

35. «По молчаливому согласию» — выражение принадлежит некоему Робинсону и содержится в письме, находящемся в составе State Paper's Domestic. Письмо процитировано в Gardiner, History of the Common-wealth and Protectorate, III, 221, note 3. Готовя свою «Историю Содружества», увидевшую свет в 1828 г., Уильям Годвин провел поиски в синагоге Бевис Маркс и нашел жалованную грамоту на обустройство кладбища, датированную 1656–57 гг., что указывает, что право жительства не как марранам, а как практикующим иудаизм евреям было дано уже через год после дебатов в Уайтхолле. См. также Graetz, V, 49.

36. Карл II и евреи, см.: Roth, Wolf.

К главе VIII. ЗАКАТ БИБЛИИ: Правление Мирского Мудреца

HENN, A. W., History of English Rationalism in the 19th Century, 2 vols., 1906, vol. I, chap. III, «The English Deists» and chap. IV, «The 18th Century».

BUNYAN, JOHN, The Pilgrim's Progress.

CROUCH, NATHANIEL. Приведено в «К гл. VII».

FULLER, THOMAS, A Pisgah-sight of Palestine and the Confines thereof with a Historie of the Old and New Testaments acted thereon, London, 1650.

GIBBON, EDWARD, Memoirs of My Life and Writings, 1795. Included in Vol. I of Decline and Fall, eds. Milman, Guizot, and Smith.

LECKY, W. E. H., A History of England in the 18th Century, New York, 1883.

MACAULAY, T. B., article «Bunyan,» Encyclopaedia Britannica, 11th ed.

MAUNDRELL, HENRY, A Journey from Aleppo to Jerusalem at Easter, a.d.1697, Oxford, 1697.

POCOCKE, RICHARD, Description of the East, 3 vols., folio, 1743–1745.

SHAW, THOMAS, Travels and Observations Relating to Several Parts of Barbary and the Levant, 1738.

STEPHEN, SIR LESLIE, English Thought in the 18th Century, 2 vols., 1878.

TREVELYAN, G. M., English Social History, A Survey of Six Centuries, illus. ed., 4 vols., London and New York, 1949–1952.

TYRON, RICHARD, Travels from Aleppo to the City of Jerusalem, Glasgow, 1790.

Примечания к главе VIII

1. «Век аристократии и свободы…», см.: Trevelyan, Social History, II I, chap. II, 47.

2. «Жирная дрема…», см.: Gibbon.

3. Маколей о Буньяне, см.: Macaulay's article, «Bunyan,» in Encyclopaedia Britannica, 11th ed., p. 806, b.

К главе IX. Восточный впрос: Столкновение империй в Сирии

ALLISON, ARCHIBALD, History of Europe During the French Revolution, 1789–1815, 10 vols., Edinburgh and London, 1839, Vol. III, chap. XXV.

BOURIENNE, Mernoires, 10 vols., Paris, 1829–1832.

BULWER, SIR HENRY LYTTON (later Lord Dolling), Life of Viscount Palmerston, 3 vols., 1870–1874. Охватывает период только до 1846 г.

BURCKHARDT, JOHN LEWIS, Travels in Syria and the Holy Land, London, 1822.

Cambridge History of British Foreign Policy, eds. Ward and Gooch, 3 vols., 1922–1923.

CHATEAUBRIAND, RENE DE, Itineraire de Paris a Jerusalem, Paris, rail. English translation also 1811.

GREVILLE, CHARLES C. F., The Greville Memoirs, 1814–1860, 7 vols., plus index vol., eds. Lytton Strachey and Roger Fulford, London, 1938.

GUEDALLA, PHILIP, Napoleon and Palestine (reprint of a lecture, 63 pp.), Jewish Historical Society, London, 1925. Palmerston, London, 1926.

IRBY, CHARLES LEONARD, and JAMES MANGLES, Travels in Egypt, Nubia, Syria and the Holy Land, including a journey around the Dead Sea and through the country east of the Jordan, London, 1844.

KINGLAKE, A. W., Eothen, London, 1844.

NOBLER, FRANZ, «Napoleon and the Restoration of the Jews to Palestine» in New Judaea, August, October, November, and December 1940 and February 1941.

LAMARTINE, ALPHONSE M. L., de Voyage en Orient, vols. VI–VII of Oeuvres Completes, 8 vols., Paris, 1842, in English translation, Pilgrimage to the Holy Land, 1832–1833.

LECKY, W. E. H., History of England in the 18th Century, London, 1887.

MARRIOTT, JAMES A. R., The Eastern Question, An Historical Study, 4th ed., Oxford, 1940.

ROSE, J. HOLLAND, Life of William Pitt, 1923. Life of Napoleon, 1th ed., London, 5934, chap. IX, «Egypt» and chap. X, «Syria.»

ROSEBERY, EARL OF, Life of Pitt, London, 1898.

SEETZEN, ULRICH, A Brief Account of the Countries Adjoining Lake Tiberias, the Jordan and the Dead Sea, London, 1813.

TEMPERLEY, HAROLD W. V., England and the Near East: The Crimea, London, 1936. Подзаголовок вводит в заблуждение. Книга в мельчайших подробностях излагает дипломатическую историю Восточного вопроса с 1830-го по 1854 г.

TREVELYAN, GEORGE M., British History in the 19th Century, 1782–1901, London, 1922.

Примечания к главе IX

1. Питт, Екатерина Великая и Турция, см.: Rose, Pitt, chap. XXVI, pp. 585–606; Marriott, pp. 153–58; Temperley, рр. 43–46. См. также Cambridge BFP, Vol. I, chap. I, «Pitt's First Decade.»

2. Выражение Берка «отвратительная империя», см.: Part. Hist. XXIX, March 1791,75–79. Quoted in Temperley, р. 44.

3. Фраза графа Чэтема «…я истинный русак…» цитируется по Lecky.

4. Текст воззвания к евреям цитируется по Kobler. См. также Guedalla, Napoleon and Palestine.

5. О походе Наполеона на Восток, см.: Allison; Rose, Napoleon, chap. IX, «Egypt» and chap. X, «Syria»; Bourienne, vol. II; Marriott, pp. 164–92.

6. Лейбниц, см.: A. L. Thiers, Histoire de la Revolution Francaise, so vols., Paris, 1828, IX, 63.

7. Наполеон о славе на Востоке, см.: Bourienne. II, 82.

8. Наполеон об Акре, см. там же, II, 243.

9. Наполеон о Сидни Смите, см.: Allison, III, 486.

10. «Я изменил моей судьбе…», см.: Lucien Bonaparte, Memoires, II, chap. XIV.

11. Кое-какие сведения о леди Эстер можно найти в во всех путевых заметках тех, кто совершал путешествие на Восток в тот период, поскольку осмотр Сирии считался неполным без посещения знаменитой затворницы. Самый полный отчет оставил Ламартен.

12. Об Уильяме Бэнксе, см.: DNB.

13. «Держать дорогу в Индию», см.: Letter to Sir William Temple, Bulwer, II, 145.

14. О карьере Мухаммеда Али-паши и Сирийском кризисе, см: Temperley, pp. 87–156; Marriott, pp. 225–49; Cambridge BFP, Vol. II, chap. IV, «The Near East and France» (covers the period 1829–1847).

15. «Активный арабский суверенный правитель», см.: Letter to Sir William Temple, Bulwer, II, 145.

16. «Порта находится в вассальной зависимости…», см.: Foreign Office, Turkey, July 12, 1833, quoted Cambridge BFP, II, 166.

17. О том, как Понсонби встал в шесть утра, см.: Bulwer, II, 257. Будучи в то время секретарем посольства в Константинополе, Бульвер писал как очевидец событий.

18. Понсонби: «совершенно ошибочно…», см.: F.0, 78/274, No. 52 Of April 24, 1836, quoted Temperley, p. 75.

19. «Очень веселым…» см.: Greville, дневниковая запись за 7 октября, 1840, IV, 308.

К главе X. Мечта лорда Шефтсбери: Английский Израиль

BALLEINE, G. R., A History of the Evangelical Party, London, 1908.

BUNSEN, FRANCES, BARONESS, A Memoir of Baron Bunsen, a vols., London, 1868.

DALLING, LORD (Sir Henry Lytton Bulwer), and EVELYN ASHLEY, Life of Lord Palmerston, Vol. III, 1874, Vols. IV and V, 1876. Эта работа завершает более раннюю работу Бульвера.

FINN, MRS., Reminiscences, London, 1929.

GIDNEY, REV. W. T., The History of the London Society for the Propagation of Christianity Among the Jews from 1809 to 1908 (centenary vol.), London, 1908.

GOODMAN, PAUL, Moses Mоntefiore, Jewish Publication Society of America, Philadelphia, 1925.

HALEVY, ELIE, A History of the English People in 1815, (this is Vol. I of what was to become Halevy's History of the English People in the 19th Century), translated by Watkin and Barker, London, n.d., Book III, chap. I, «Religion».

HAMMOND, J. L. and B., Lord Shaftesbury, London, 1923.

HODDER, EDWIN, Life and Works of the Seventh Earl of Shaftesbury, 3 vols., London, 1886. (Бесценный и незаменимый источник сведений не только по теме данной главы, но и о том, что составляло религиозное ядро викторианской эпохи: евангелизме и войне между верой и наукой.)

HOLLAND, T. E., The European Concert in the Eastern Question 1826–18135; A Collection of Treaties and other Public Acts, Oxford, 1885.

HYAMSON, ALBERT M., The British Consulate in Jerusalem, 1839–1914, 2 vols., London, 1939. British Projects for the Restoration of the Jews, British Palestine Commission, London, 1917.

LONDON SOCIETY FOR THE PROPAGATION OF CHRISTIANITY AMONG THE JEWS, Annual Reports, 1809, passim. Historical Notice, London, 1850.

MONTEFIORE, Diaries of Sir Moses and Lady Montefiore, 2 vols., ed. L. Loewe, London, 1890.

ROOXEY, FREDERICK S., «Lord Palmerston and the Rejuvenation of Turkey,» Journal of Modern History, June 1930.

TEMPERLEY, H. V. W. Приводится в гл. IX.

VICTORIA, Letters of Queen Victoria, 1837–61, Ist series. ed. A. C. Benson and Viscount Esher, 3 vols., 1907.

WARBURTON, ELIOT, The Crescent and the Cross, New York, 1845.

WOLF, LUCIEN, Sir Moses Montefiore, London, 1884.

Примечания к главе X

1. Письмо Палмерстона от августа 1840 (к Понсонби), см.: F.O. 78/390, Na. 134, in Rodkey. См. также Temperley, p. 186 and note 275.

2. Эшли в дневниковой записи от 29 августа. Эта и все последующие цитаты из Эшли взяты из его дневниковых записей, писем и речей, приведенных в Hodder, Life, viz. Vol. I, chap. VI, 1838–1839, VIII, 1840, IX, 1841, X, 1842 and Vol. III, chap. XXIII, «The Inner Life».

3. Об Эшли: «наделен самой чистой, самой возвышенной…» — этот словестный портрет, составленный в 1838, приводится в Hodder, I, 228.

4. Диккенс, см.: Hammond.

5. Ежегодний регистр за 1798 г. см.: Trevelyan, Social History, IV, 29.

6. Чарльз Саймон, см.: Balleine.

7. Факты о Еврейском обществе, см.: Annual Reports, Historical Notice, также в Gidney, passim.

8. Бейзил Вуд, см.: Balleine.

9. «Только ли Он Бог одних евреев?», см. там же.

10. О Льюисе Уэе, см.: Gidney, также Society's Annual Reports and Historical Notice. PAGES 185.-186. 11. О преподобном Макколе, см. там же. Также см.: Mrs. Finn.

11. «Мало о них знали…», см.: Mrs. Finn, Reminiscences.

12. Для «законных владельцев…», см. там же.

13. О Комитете по умопомешательству, см.: Hodder, Ill., 139.

14. Убедить в «абсурдности и нелепости их нынешних заблуждений», см.: Gidney.

15. Послание Павла к римлянам, iv: 4.

16. Проповедь Саймона, прочитанная 8 мая 1818, см.: Society's Annual Report for 1818.

17. Речь Маколея в палате общин 17 апреля 1833, опубликована в 12 vols., ed. Albany, London, 1898, XI, 540. Первую свою речь на эту тему в палате общин Маколей произнес 5 апреля 1839 г., по вопросу о Билле о недееспособности евреев, и третью речь на ту же тему — 3 марта 1841. Он также написал эссе о Билле для январского номера «Edinburgh Review» за 1831.

18. Об инструкциях консулу, см.: F.O. 78/368, No. 2, January 31, 1839, Hyamson, Consulate.

19. О перепеси евреев Янгом, см.: Rodkey.

20. О жалобе на Янга, см.: Hyamson, Consulate.

21. Об оказанной Янгу поддержке, см. там же; F.O. 78/368, No. 8, November 23, 1839.

22. 40 книг в год: выведено на основании Edward Robinson, Biblical Researches in Palestine, 3 vols., Boston, 1841, Vol. III. В приложении А приводится список в хронологической последовательности работ о Палестине и горе Синай.

23. Монтефиоре и Рош Ха-шана, см.: Goodman.

24. «Палестина должна принадлежать евреям…», см.: Wolf, p. 276.

25. «Начните для порядка со строительства домов…», см.: Wolf, p. 267.

26. Об обещании, данном Мухаммедом Али-пашой Монтефиоре, см.: Montefiore, Diaries PAGE 195.

27. О Дамасском инциденте, см.: Graetz, Vol. V, chap. XVII, «The Year 1840 and the Damascus Blood Accusation.»

28. Мемуары и пр. о евреях, см.: Hyamson, Projects.

29. Монтефиоре и Луи Филипп, см.: Wolf, pp. 109–10.

30. Королева Виктория и Монтефиоре, см. там же, p. 62.

31. Депеши Палмерстона на адрес Понсонби, см.: F.O. Papers 78/427, No. 33 of February 17, 1841. На полях письма от 17 февраля имеется пометка: «Кратко для Виктории, королевы», см.: Hyamson.

32. Конвенция по Проливам, см.: British and Foreign State Papers, 1840–41, Vol. XXIV, London, 1857.

33. «Допотоптное слабоумие», см.: Guedalla, Palmerston, p. 295.

34. Абердин Янгу, см.: Hyamson, Consulate.

35. Гладстон Бунсену, см.: Bunsen.

36. Призыв Бунсена к Гладстону, см.: там же.

37. Бунсен: «Это великий день…», см.: Hodder, I, chap VIII.

38. Палмерстон: «Я написал Понсонби» — в дневниковой записи Эшли за 16 октября 1841 г., см.: Hodder, I, 377.

39. Ворчанье Мельбурна, см.: Bunsen.

40. Бунсент «тронут до слез» — из письма Эшли за 13 августа 1841 г., см.: Hodder, I, 373.

41. Абердин Янгу, см.: F.O. 78/501, No. I, May 3, 1842, Hyamson, Consulate.

К главе XI. ПАлестина на пути империи

CHURCHILL, CHARLES HENRY, Mount Lebanon, 3 vols., London, 1853.

COHEN, ISRAEL, The Zionist Movement, rev. ed., Zionist Organization of America, New York, 1946.

DISRAELI, BENJAMIN, Alroy, Coningsby, Contarini Fleming, Life of Lord George Bentinck, Tancred.

EGERTON, LADY FRANCIS, Journal of a Tour in the Holy Land, London, 1841.

FINN, JAMES, Stirring Times or Records from Jerusalem Consular Chronicles, 2 vols., London, 1878.

FINN, MRS. Приводится в «К главе X».

HYAMSON, ALBERT M. Приводится в «К главе X».

KOBLER, FRANZ, «Charles Henry Churchill, A Zionist Pioneer. Centenary of the Damascus Episode,» New Judaea, June-July 1941.

LINDSAY, ALEXANDER, LORD, Letters from Egypt, Edom and the Holy Land, London, 1838.

MARTIN, SIR THEODORE, Life of H.R.H. the Prince Consort, 5 vols., 1875–1880.

MONYPENNY, W, F., and G. E. BUCKLE, The Life of Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield, 6 vols., London, 1910–1920. (В примечаниях упоминаются как «М» и «В».)

ROTH, CECIL, Benjamin Disraeli, Earl of Beaconsfield, New York, 1952.

SOKOLOW, NAHUM, History of Zionism, 1600–1918, 2 vols., London, 1919.

WARBURTON, ELIOT. Приводится в «К главе X».

Примечания к главе XI

1. Письмо Черчилля к Монтефиоре, см.: Cohen, p. 51.

2. Еврейский совет, см.: Kobler.

3. О реакции Еврейского совета и ответе на нее Черчилля, см.: там же.

4. Бунсен о аудиенции у королеве Виктории и книге Эджертона, в письме жене от 13 июля July 1841, см.: Baroness Bunsen, Memoirs.

5. Доктор Томас Кларк, см.: Hyamson, British Projects.

6. Сэмуэль Брэдшоу, см. там же.

7. Преподобный Криббас, см. там же.

8. Э. Л. Митфорд, см.: Cohen, p. 52.

9. Полковник Гоулер, см.: Hyamson, Projects. См. также Cohen, p. 52.

10. Принц Альфред, см.: Mrs. Finn, Reminiscences.

11. О работе Финнов в Иерусалиме, см. там же.

12. Переписка консула Финна с министерством иностранных дел, см.: F.O. 78 11274, Pd. No, 36, Hyamson, Consulate.

13. Речь Дизраэли об эмансипации в декабре 1847 г., см.: M and B, III, 69.

14. «Передо мной предстал…» — из романа «Контарини», написанного в путешествии, часть VI, гл. 4.

15. «Алрой» как «идеальное устремление Дизраэли, см.: M and В, I, 196.

К главе XII. На сцену выходят евреи: «Если не я, то кто за меня?»

AHAD HA'AM, Essays, Letters and Memoirs (on Judaism and Zionism), ed. and translated by Leon Simon, Oxford, 1946.

BYRON, GEORGE GORDON, LORD, Hebrew Melodies, 1815.

COHEN, ISRAEL, Zionism. Приводится в гл. XI.

CROCE, BENEDETTO, History of Europe in the 19th Century, translated by Henry Furst, New York, 1933.

CROSS, W., George Eliot's Life as Related in her Letters and Journals, 3 vols., New York, 1885.

DUSNOW, S. M., History of the Jews in Russia and Poland, from the Earliest Times to the Present Day, translated by I. Friedlander, 3 vols., Philadelphia, 1916.

ELBOCEN, ISMAR, A Century of Jewish Life, Philadelphia, 1944. (Планировалось как продолжение Graetz, History).

ELIOT, GEORGE, Daniel Deronda. «The Modern Hep Hep,» (Essay XVIII in The Impressions of Theophrastus Such, 1879).

GOTTHEIL, RICHARD, Zionism, Philadelphia, 1914.

HALDANE, ELIZABETH S., George Eliot and Her Times, New York, 1927.

HESS, MOSES, Rome and Jerusalem, translated by M. Waxman, ad ed., New York, 1945.

Jewish Encyclopedia. Articles on individuals mentioned.

KING, BOLTON, Life of Mazzini, Everyman ed.

LAZARUS, EMMA, An Epistle to the Hebrews, from the American Hebrew, 1882–1883, republished Federation of American Zionists, 1900.

PINSKER, LEON, Auto-Emancipation, translated by D. S. Blondheim, New York, 1935.

SIMON, LEON, Studies in Jewish Nationalism, London, 1920.

SOKOLOW, NAHUM. Приводится в «К главе XI».

STEIN, LEONARD, Zionism, ad ed., London, 1934.

STEPHEN, SIR LESLIE, George Eliot, London, 1902.

Примечания к главе XII

1. «Если не я, то кто за меня» — афоризм Гилеля Великого (Гилеля ха-Закена), иерусалимского правоведа в правление царя Ирода и самого авторитетного теолога палестинского иудаизма до 500 до н. э., см.: Jewish Encyclopedia, VI, 398.

2. Mazzini, Duties of Man and Other Essays, Everyman ed., 1915, р. 53.

3. Graetz, «The Rejuvenescence of the Jewish Race», цитируется по Gottheil, p. 38.

4. Гесс. О ранних сионистах до Герцля, см.: Sokolow, Vol. I. См. также Cohen, Part I, chap. II, «The Advocacy of Restoration' and Part II, chap. III, «'The Love of Zion' Movement»; Elbogen, Book 3, chap. I, «The Lovers of Zion,» Gottheil, chaps. I, II, III.

5. О раввине Хирше Калишере, см.: Sokolow, I, р. 202 and II, р. 262.

6. Смоленскин, см.: Cohen, p. 59 ff.

7. Люсьен Вольф о еврейских погромах, см.: Encyclopaedia Britannica, 14th ed., article, «Anti-Semitism.»

8. О конференции в Катовицах, см.: Sokolow, I, 188, 216.

9. Йеллинек, см. там же, I, 188.

10. Вейцман о Ротшильде, см.: Trial and Error, p. 162.

11. Джордж Льюис и Мозес Гесс, см.: Universal Jewish En-cyclopedia, IV, 78.

12. Лесли Стивен о романе «Даниэль Деронда», см.: Stephen, George Eliot, p. 189.

PAGES 237.-238. Письмо Джордж Элиот к миссис Стоу, см.: Cross, III, 212.

К главе XIII. Все спешат в святую землю

ARNOLD, MATTHEW, Culture and Anarchy, 1869. St. Paul and Protestanism, 1870. Literature and Dogma; An Essay Towards a Better Understanding of the Bible, 1873. God and the Bible, 1875.

BESANT, SIR WALTER, Thirty Years Work, 1865–1895, London, 1895. (История Фонда исследования Палестины.)

BENN, A. W., History of English Rationalism in the 19th Century, 2 vols., 1906.

Cambridge History of English Literature, «The Oxford Movement» by Rev. W. H. Hutton, Vol., XII, chap. XII, and The Growth of Liberal Theology» by Rev. F. E. Hutchinson, Vol. XII, chap. XIII.

CARPENTER, J. E., The Bible in the Nineteenth. Century, 1919.

CHEYNE, THOMAS K., The Founders of Old Testament Criticism, 1893.

COLERIDGE, SAMUEL TAYLOR, Confessions of an Enquiring Spirit, ed. H. N. Coleridge, 3d ed., 1853.

CONDER, CLAUDE REGNIER, Tent Work in Palestine, A Record of Discovery and Adventure, 2 vols., Palestine Exploration Fund, New York, 1878. Memoirs of the Survey of Western Palestine, 7 vols., Palestine Exploration Fund, 1883.

Essays and Reviews, Benjamin Jowett, Mark Pattison, Frederick Temple, et al., 1860.

HALEVY, ELIE, A History of the English People in the 19th Century, Vol. III, 1830–1841, Part I, chap. III, «Revolt of the Established Church and the Sects»; «Victory of the Church,» translated by Watkin, New York, 1930.

Hasting's Encyclopedia, article «Criticism, IV, 314.

LOWDERMILK, WALTER CLAY, Palestine, Land of Promise, New York, 1944.

MILMAN, HENRY HART, The History of the Jews, 3 vols., 3d ed., 1863.

MORLEY, JOHN, Life of W. E. Gladstone, 3 vols., 1903.

PALESTINE EXPLORATION FUND, Quarterly Reports. (В примечаниях упоминается как P.E.F.)

PROTHERO, ROWLAND, E., Life and Correspondence of Arthur Penrhyn Stanley, 2 vols., New York, 1894.

SMITH, WILLIAM ROBERTSON, article «Bible,» in Encyclopaedia Britannica, 9th ed.

STRACHEY, LYTTON, Eminent Victorians, London, 1918.

TREVELYAN, C. M., 19th Century. Приводится в главе IX.

YOUNG, G. M., Victorian England, Portrait of an Age, Oxford, 1936.

Примечания к главе XIII

1. О визите принца Уэльсского в Святую землю см.: P.E.F., Quarterly Reports. См. также Prothero, Stanley.

2. О вкладе Кондера, величайшем со времен перевода Тиндейла, см.: Besant.

3. Кондер: «закованы в железные цепи талмудического закона», см.: Tent Work.

4. Ассизская проповедь Кебла, см.: Sermons, Academical and Occasional, Oxford, p. 127.

5. Пьюзи, 9 лекций в неделю, см.: Cambridge Lit., XII, chap. XII.

6. Суд по обвинению в ереси 1860 г., см.: там же, chap. XIII.

7. О патронах, вносивших пожертвования в Фонд исследования Палестины, см.: Besant.

8. О Иерусалимском литературном обществе Финна, см.: там же.

9. Сэр Чарльз Уилсон, см.: Report on the Survey of Sinai, P.E.F., 1869.

10. Кондер: «нет ни мили исправной дороги…», см.: Tent Work.

11. Обращение Шефтсбери к Фонду исследования Палестины, см.: P.E.F., Quarterly Report, 1875, р. 115.

PAGES 250.-251. Статья Шефтсбери за 1876 г., см.: Sokolow, Vol. II, Appendix.

К главе XIV. На подступах: Дизраэли, Суэц и Кипр

ASHLEY, EVELYN, Life of Henry George Temple, Viscount Palmerston, 2 vols., 1879. Переиздание пятитомной «Биографии», приведенной в главе X.

CECIL, LADY GWENDOLYN, Life of Robert, Marquis of Salisbury, 4 vols., London, 1929–1931, Vol. II, главы IV–IX посвящены Восточному вопросу и Берлинскому конгрессу.

Cambridge BFP., Vol. II, chap. IV, «The Near East and France» (covers 1829–1847), Vol. II, chap. VII, «Prelude to the Crimean War» (covers 1853–1854), Vol. II, chap. VIII, «The Crimean War.»

FITZGERALD, PERCY, The Great Canal at Suez, 2 vols.

FOREIGN OFFICE, Syria and Palestine, F.O. Historical Section, H.M. Stationery Office, London, 1920.

GLADSTONE, W. E., The Bulgarian Horrors and the Question of the East, London, 1876.

HEADLAM-MORLEY, SIR JAMES, Studies in Diplomatic History, New York, 1930.

HOLLAND, T. E., Treaties. Приводится в «К главе X».

HOSKINS, H. L., Routes to India, New York, 1928.

MARRIOTT, J. A. R., Eastern Question. Приводится «К в главе IX».

MARTIN, THEODORE, Prince Consort. Приводится в «К главе XI».

MONYPENNY AND BUCKLE, Disraeli. Приводится в «К главе XI».

Punch, Mr. Punch's History of Modern England, 1841, 1919, ed. Charles Graves, 4 vols., London, n.d.

SEELEY, JOHN R., The Expansion of England, London, 1888.

SETON-WATSON, R. W., Britain in Europe, 1789–1914, Cambridge, 1937.

TEMPERLEY, H. W. V., Near East. Приводится в главе IX. «Disraeli and Cyprus,» English Historical Review, XLVI, (April 1931).

TEMPERLEY, H. W. V., and L. M. PENSON, Foundations of British Foreign Policy, 1792–1902, Cambridge, 1938.

VICTORIA, Letters and Journal of Queen Victoria, 1862–1901, 2nd series, ed. G. E. Buckle, 5 vols.

WALPOLE, SPENCER, Life of Lord John Russell, 2 vols., London, 1889.

Примечания к главе XIV

1. Кромер: «настоятельная и необратимая необходимость…», см.: Cromer, Ancient and Modern Imperialism, p. 20.

2. Миллион с четвертью квадратных миль, см.: там же, p. 20.

3. Чемберлен: «величайшая правящая раса», см.: S. H. Jeyes, Joseph Chamberlain, London, 1896, р. 245.

4. Росбери: экспансия Британии как «руца Божия», см.: Question of Empire, London, 1900.

5. W. T. Stead, Review of Reviews, January 15, 1891.

6. «Маниакальная алчность» — Лабушер в ходе дебатов о Судане, см.: Hansard, 4, 38, 1030.

7. «Фатальная жажда империи», см.: From Liberalism and Empire, London, 1890.

8. О предложении царя Николая I по разделу Турции, см.: Martin, Prince Consort, I, 215; Temperley, Near East, pp. 255–57.

9. Сили: «Сдается, мы по рассеянности завоевали народы половины земного шара», см.: Expansion of England, p. 10.

10. Спор из-за ключей к Святым местам, см.: Temperley, Near East, chap. XI. О Крымской войне, см. также Cambridge BFP, Vol. II, chap. VIII и Marriott, pp. 249–85.

11. Княгиня Ливен, замечание, сделанное лорду Генри Ленноксу, цитируется по Quoted M and B, III, 524.

12. Ответ Палмерстона королеве, см.: Guedalla, Palmerston.

13. Парижский договор, текст, см.: in Holland.

14. Ливанский инцидент, см.: Cambridge BFP. См. также Seton-Watson.

15. Текст Ливанского протокола, см.: Holland.

16. Расселл о французском присуствии в Ливане, см.: Seton-Watson, p, 420.

17. Джиффорд Полгрейв, см.: DNB.

18. Палмерстон де Лессепсу, см.: Fitzgerald, I, 53.

19. «Обширные идеи…» мистера Дизраэли, см.: Letters of Queen. Victoria, II, 428,

20. «Жажда величия Англии», см.: M and B, VI, 624.

21. Рассказ Корри о займе от Ротшильда, см.: M and B, V, 447.

22. Письмо Вилли, см.: M and B, V, 452.

23. Дизраэли: «…рискну ли сказать — уладить…» в письме к леди Брэдфорд, см.: M and B, VI, 14.

24. Озабоченность королевы в связи с Константинополем в письме к Дизраэли от 15 июля 1877 г., см.: Queen's Letters, 2d series, II, 548.

25. Песенка про Дизраэли цитируется по D. L. Murray, Boston, 1927, p. 268.

26. Карикатура в «Панч», см.: Mr. Punch's History, Vol. III.

27. Письма в «Таймс» касательно аннексии Кипра, см.: Headlam-Morley.

28. Дизраэли: «время решительных действий», см.: M and B, VI, 381.

29. Солсбери, в письме к Лайярду от 9 мая 1878 г., см.: Temperley and Penson.

30. Солсбери: «забрать эти страны себе…» в письме к Лайярду от 10 мая 1878 г., см.: Temperley in English Historical Review.

31. Солсбери: «ближе Мальты…» и предлагаемые условия альянса — цитируются по двум упомянутым выше письмам Лайярду.

32. Кипрская конвенция, см.: Holland.

33. Бисмарк о Дизраэли, см.: M and B, VI, 311.

34. Дизраэли о Бисмарке, в письме Тертердену от 2 июля 1878 г., см: Temperley and Penson.

35. Король Леополд, в письме королеве от июля 1878 г., см.: M and B, VI, 344.

36. Горчаков, в письме крон-принцессы Фредерики Прусской (дочери Виктории) королеве от 16 июля 1878 г., см. там же.

37. «Утонченный краснобай…», см.: M and B, VI, 356.

38. Комментарий Бакла, см. там же, VI, 367.

К главе XV. Орлы собираются: Дилемма султана

CECIL, LADY GWENDOLYN, Life of Salisbury. Приводится в «К главе XIV».

DEUCE, DAVID, Baron Edmond de Rothschild, New York, 1928.

FOREIGN OFFICE, Syria and Palestine. Приводится в «К главе XIV».

HOGARTH, D. G., The Nearer East, London, 1902.

NAIDITCH, ISAAC, Edmond de Rothschild, translated by M. Z. Frank, Zionist Organization of America, Washington, D.C.. 1945.

OLIPHANT, LAURENCE, Land of Gilead, London, 1881. Haifa, or Life in Modern Palestine, London, 1885, «The Jews and the Eastern Question,» article in the Nineteenth Century, August 1882, 242–255.

OLIPHANT, MARGARET, Memoirs of the Life of Laurence Oliphant, 2 vols., New York, 1891.

REVISKY, ABRAHAM, Jews in Palestine, New York, 1935.

Примечания к главе XV

1. Немецкий Палестинский банк, концессии на строительство железной дороги и пр., см.: Foreign Office, op. cit.

2. Олифант. В дополнение к вышеперечисленным работам, см. DNB, статью сэра лесли Стивена и упоминания Олифанта в мемуарах того периода.

3. Генри Адамс о Лоренсе Олифанте см.: The Education of Henry Adams, Boston and New York, 1918, p. 139.

4. Солсбери: «Они просто выбросили его в море…», см.: Cecil, II, 326.

5. Солсбери: «И пока на троне этот болезненный… султан…», в письме сэру Уильяму Уайту от 10 августа 1887 г., см. там же.

6. Солсбери объясняет ненависть султана к Англии — в письме сэру Уильяму Уайту от 14 сентября 1891 г., см. там же.

7. Указы султана о Иерусалиме и еврейских колониях, см.: Foreign Office, op. cit.

8. О первых еврейских колонистах, см.: Druck, Revisky.

9. Цифры о еврейских колониях, см.: Revisky.

10. Ротшильд: «единственное спасение для еврейского народа» — в речи на открытии Еврейского университета в 1925 г., цитируется по Druck.

К главе XVI. Герцль и Чемберлен: Первое предложение территорий

Смотри работы по сионизму, перечисленные к главе XII, со следующими дополнениями:

AMERY, JULIAN, The Life of Joseph Chamberlain, Vol. IV, London, 1951. (Это последний том «Биографии», первые три были написаны J. L. Garvin.)

BEIN, ALEX, Theodor Herzl, translated by Maurice Samuel, Philadelphia, 1940.

DE HAAS, JACOB, Theodor Herzl, 2 vols., New York, 1927.

HERZL, THEODOR, Altneuland, translated by J. de Haas, New York, 1902. Der Judenstaat, translated by J. de Haas, New York, 1904. Diaries; Excerpts from the Tagebucher, translated into English, New York, 1941. Jewish Chronicle, London, files.

RABINOWICZ, OSKAR K., «New Light on the East Africa Scheme,» a chapter in The Rebirth of Israel; a Memorial Tribute to Paul Goodman, various authors, London, 1952.

WEISGAL, MEYER, (ed.). New Palestine: Herzl Memorial issue, New York, 1929 (сборник мемуаров различных авторов).

WEIZMANN, CHAIM, Trial and Error, New York, 1949.

Памфлеты и периодическая литература и по сионизму настолько обширны, что здесь не предпринималось попыток перечислить что-либо, кроме важнейших работ.

Примечания к главе XVI

1. Уссишкин: «Ему нельзя открывать глаза», цитируется по Dr. Julian Sternberg in Weisgal, Herzl Memorial.

2. Герцль о Франции, см.: Bein, p. 116.

3. Герцль: «…лишаюсь рассудка», см.: Diaries, June 16, 1895.

4. Выражение Герцля «основанное на признанном праве, а не на готовности терпеть» обрело бессмертие по другому случаю, когда министр по делам колоний Уинстон Черчилль записал в Белой книге за июль 1922 г., что евреи живут в Палестине «по праву, а не из готовности терпеть».

5. Герцль: «публично признанные, юридические гарантии», см.: Bein, p. 234.

6. Раввин Исаак М. Вайс. — Центральная конференция американских раввинов, ежегодник за 1897–98 гг.

7. Раввин Гюдеман, см.: Herzl, Diaries, January 6, 1897.

8. Герцль не читал «Автоэмансипацию», см.: Gottheil, p. 89.

9. Герцль отказался целовать руку папе римскому, см.: Weisgal, Herzl Memorial.

10. Герцль постановил, что члены конгресса должны быть во фраках, см.: Bein. p. 230.

11. Базельский конгресс: «Все сидели, затаив дыхание…». — Наблюдал это ервейский писатель Бен Ами, цитируется по quoted Bein, p. 232.

12. Базельская программа, см.: Cohen, p. 77.

13. ЕАК — Еврейская ассоциация колонизации.

14. О переговорах с кайзером, см.: Bein, chap. IX.

15. Герцль: «Британия… нас поймет», см.: Bein, p. 346.

16. Герцль: «Архимедова точка опоры…» — в Послании к Сионистской конференции в Лондоне 28 февраля 1898 г., цитируется по Cohen, p. 79.

17. Беседа Герцля с Ротшильдом, см.: Bein, p. 390.

18. Чемберлен о расширении империи, в речи 2 июня 1892 г.

19. Про лорда Солсбери: «самый умный англичанин XIX столетия», см.: John Raymond в рецензии на A. L. Kennedy, Life of Salisbury, New Statesman and Nation, от 1 апреля 1953 г.

20. Эпизод с бароном Соннино, см.: Wickham Steed, Through Thirty Years, New York, 1924, I, 163.

21. Предположение Чемберлена, что евреи могут стать «полезным инструментом», см.: Julian Amery.

22. Бальфур: «…Это был не сионизм» — во вступлении к Sokolow.

23. Беседа Герцля с королем Италии Виктором Эммануилом, в дневниковой записи Герцля, цитируется по Amery.

24. Письмо Герцля Ротшильду о проекте Эль-Ариш, см.: Bein, p. 390.

25. О беседе Герцля с Чемберленом. Пересказ этой беседы и нижеследующий рассказ о переговорах с Чемберленом, Лэнсдауном, Кромером и проч. взяты у Эймери, чей рассказ основывается на собственном переводе дневников Герцля. См. также Bein, chap. XIII, и Rabinowicz.

26. О кишиневских погромах, см.: Elbogen, pp. 376–89; Dubnow, III, 78.

27. Гринберг о предложении Британии, подразумевающем «политическое признание», см.: Rabinowicz.

28. Текст Черновика Соглашения с заметками на полях Лэнсдауном и Херстом, см.: F.O. 2 (785) Africa (East) Jewish Settlement, 1903, и полностью приведен в Rabinowicz.

29. Реакция Шестого конгресса на предложение Уганды, см.: Weizmann, pp. 83–88; Rein, chap. XIV.

30. Герцль: «Не наделайте глупостей, когда я умру», в письме Вольфсону от 6 мая, см.: Bein, p. 500.

К главе XVII. Кульминация: Декларация Бальфура и Британский мандат в Палестине

ANTONIUS, GEORGE, The Arab Awakening, New York, 1939.

ASQUITH, Ir. lc, Memories and Reflections, 2 vols., London, 1928.

BAKER, RAY STANNARD, Woodrow Wilson and World Settlement, 3 vols., New York, 1923.

BALFOUR, ARTHUR JAMES, Opinions and Arguments, New York, 1928. Preface to Sokolow's Zionism, 1919. Retrospect, An Unfinished Autobiography, 1930. Speeches on Zionism, ed. Israel Cohen, London, 1928.

BATTERSEA, LADY CONSTANCE, Reminiscences, London, 1922.

CHURCHILL, WINSTON, Great Contemporaries, New York, 1937.

DUGDALE, BLANCHE E. c., Arthur James Balfour, first Earl Balfour, vols., New York, 1937.

GRAVES, PHILIP, Palestine: the Land of Three Faiths, London, 1922.

GREY OF FALLODON, Twenty-five Years, 2 vols., London, 1926.

HANSARD, Parliamentary Debates.

HUNTER-MILLER, DAVID, My Diary at the Peace Conference, printed for the author, New York, 1924.

LAWRENCE, T. E., Seven Pillars of Wisdom, New York, 1935.

LEAGUE OF NATIONS, Minutes of the Permanent Mandates Commission.

LESLIE, SHANE, Mark Sykes: His Life and Letters, New York, 1923.

LLOYD GEORGE, DAVID, War Memoirs, 3 vols., New York, 1933. Memoirs of the Peace Confelence, x vols., Yale University, 1939 (Published in England under the tide, The Truth About the Peace Treaties).

MACMAHON CORRESPONDENCE, Part. Papers, Great Britain, 1938–39, Command 5957, London, 1939. Также Command 5964 и 5974, охватывающие британскую политику в отношении арабов в 1915–1918 гг.

MANDATE, THE PALESTINE, Text, Part. Papers, Great Britain, Command 1785, London, 1922.

MONTEFIORE, CLAUDE, Liberal Judaism and Jewish Nationalism, London, 1917. (Одна из множества работ, представляющих точку зрения антисионистов.)

PEEL, EARL, Report of the Palestine Royal Commission, Command 5479, July 1937.

RONALDSHAY, EARL OF, Life of Lord Curzon, 3 vols., London, 1928.

SAMUEL, HERBERT, VISCOUNT, Grooves of Change, New York, 1946.

SIDEBOTHAM, HERBERT, Great Britain and Palestine, London, 1937.

SOKOLOW, NAHUM. Приводится в «К главе XI».

STORRS, SIR RONALD, Memoirs, New York, 1937.

SYKES, CHRISTOPHER, Two Studies in Virtue, New York, 1953.

SYKES, SIR MARK, Dar ui-Islam, Record of a Journey through the Asiatic Provinces of Turkey, London, 1904.

SYKES-PICOT TREATY, The Secret Treaty of London, Command 671, 1920.

WEIZMANN, CHAIM. Приводится в «К главе XVI».

Примечания к главе XVII

1. О Бальфуре: «cовершенно бесстрашен», см.: Churchill, p. 205.

2. Дагдейл, интерес всей жизни Бальфура, см.: Life of Balfour, I, 324. Все последующие цитаты из миссис Дагдейл взяты из этой книги, по большей части из Vol. I, chap. XIX, и Vol. II, chap. XI.

3. Леди Констанс: «говорили про евреев», см.: Diary for September 6 and 7, 1895.

4. Бальфур: «почему Палестина?», см.: Вступление к Sokolow.

5. О встрече Бальфура и Вейцмана, см.: Dugdale, I, chap. XIX.

6. О детстве Вейцмана, см.: Trial and Error, p. 26.

7. Сторсс о Вейцмане, см.: Memoirs, p. 439. Все последующие цитаты из взяты из этой книги.

8. Беседа Вейцмана с Бальфуром, см.: Trial and Error, chap. VIII.

9. О смерти Бальфура, см.: Dugdale, II, 303.

10. Бальфур: евреи как сила консерватизма, цитируеся по Dugdale, II, 158.

11. Речь Бальфура в Палате лордов 21 июня 1922 г., см.: Opinions and Arguments.

12. Леди Констанс: А. Дж. Б. «ужасно заинтересован» — в письме миссис Йорк от 17 октября.

13. Еще одна книга воспоминаний о Ротшильдах — о леди Ротшильд и ее дочерях, 1821–1931, Lucy Cohen, London, 1935.

14. О позиции антисионистов, см.: Claude Montefiore. См. также письма в «Таймс», начиная с письма Александра Монтефиоре от 24 мая 1917 г., и ответы лорда Ротшильда, равинна Гертца, Вейцмана и пр.

15. Бальфур: «застарелые антипатии», см.: Introduction to Sokolow.

16. Ллойд Джордж о награде для Вейцмана см.: War Memoirs, II, 50.

17. Разговор Сэмуэля, Грея и Ллойд Джорджа см.: Samuel.. p. 174.

18. Грей о «еврейском государстве» см.: там же.

19. Об обращении Грея в Петроград см.: Memorandum of British Embassy to Foreign Minister Sazonov, Stein, p. 138.

20. О встрече Вейцмана с Ллойд Джорджем см.: Trial and Error, р. 150.

21. Реакция Асквита на меморандум Сэмуэля, см.: Memories, II, 59–60.

22. Реакция лорда Берти, см.: Trial and Error, p. 151.

23. Асквит: Ллойда Джорджа «не заботят евреи…», см.: Memories, II, 65–66.

24. Ллойд Джордж о географических названиях в Палестине см.: Trial and Error, р. 152.

25. Ормсби-Гор о Сайксе см.: Leslie, pp. 285–290.

26. Китченер Сайксу см.: Sokolow, II, xxvi.

27. Лоренс: «Я его поддерживаю….», см.: Manchester Guardian, May 20, 1935.

28. Сайкс о «предназначении еврейского народа…» — на митинге перед Лондонским театром оперы по случаю празднования Декларации Бальфура 2 декабря 1917 г., цитируется по Leslie.

29. Министерство иностранных дел: «настоятельной целесообразностью»«, см.: Leslie, p. 250.

30. Обещания Арабского бюро см.: MacMahon correspondence.

31. Текст договора Сайкса-Пико см.: Command 671, 1920.

32. Черчилль об «обязательствах» Макмахона, цитируется по Peel Report, p. 20.

33. Бальфур: «маленький уголок» — в речи в Альберт-холле 12 июля 1920 г., см.: Opinions and Arguments.

34. О согласии Хуссейна и Фейсала см.: Hunter-Miller, XIV, 230.

35. Газета Мекки, см.: Al Qibia, March 23, 1918.

36. О встрече Вейцмана с Фейсалом см.: Trial and Error, chap. 21.

37. Соглашение Фейсала и Вейцмана, — текст опубликован в лондонской «Таймс» за 10 июня 1936 г.

38. Письмо Фейсала к американцам, см.: Trial and Error, p. 246.

39. Из выступления Ормсби-Гора в Парламете как министра по делам колоний, см.: Commons debate on Partition, July 21, 1937.

40. Ллойд Джордж и С.П. Скотт, см.: War Memoirs, II, 48.

41. Алленби о Вейцмане см.: В речи на открытие Еврейского университета, опубликованной газетой «Новая Палестина» от 8 апреля 1925 г.

42. Бальфур: «…получите свой Иерусалим…», см.: Trial and Error, p. 152,

43. «Таймс»: «разыгравшиеся нервы»: в статье в номере от 29 мая 1917 г. о полемике, спровоцированной письмом Александра Монтефиоре.

44. Позиция лорда Керзона, см.: Ronaldshay, III, 156–161.

45. Сайкс лорду Роберту Сесилу, см.: Leslie.

46. Бернард Шоу объясняет национальный характер англичан в своей пьесе «Человек судьбы».

47. Один из биографов Чемберлена, см.: S. H. Jeyes, Life of Chamberlain, p. 256.

48. Лорд Кромер, см.: Modern Egypt, New York, 1908, II, 109.

49. Доводы Ллойд Джорджа, см.: Memoirs of the Peace Conference, II, 726 and chap. XXIII, passim.

50. Черчилль: «места себе не находил…», см.: Commons debate on the MacDonald White Paper, May 23, 1939.

51. Лорд-мэр Манчестера, Сесил, Сайкс и доктор Гастер. Все цитаты из речей, произнесеных на праздновании в честь Декларации Бальфура перед Лондонским оперным театром 2 декабря 1917 г.

52. Лорд Снелл, см.: Debate in Lords on White Paper, 1939.

53. Совещание кабинета министров по вопросу «титулярной власти», см.: Ronaldshay, III, 262–65. См. также Lloyd George, Memoirs of the Peace Conference, II, 739–43.

54. Показания Вейцмена на слушаниях Верховного совета, см.: Trial and Error, p. 244. Ллойд Джордж — там же, II, 748.

55. Об американской миссии, см.: The King-Crane mission, Hunter-Miller, XVI, 461.

56. Цитируется фраза постоянного члена Мандатной комиссии, см.: Minutes of the 17th Session, June 3–21, 1930. Official No. C 355, M 147, 1930, VI.

57. Журнал «Экономист» за март 1936 г.

58. Леопольд Эймери — в письме в «Таймс» от 14 мая 1948 г.

59. Бальфур, Ллойд Джордж и генерал Сматс о смысле выражения «национальный дом», см.: Peel Report, pp. 24–25.

60. Черчилль в статье для прессы, см.: Illustrated Sunday Herald, February 8, 1920.

Примечания к Послесловию

1. Черчилль: «Это… конец мечте…», см.: Commons debate on the MacDonald White Paper, May 23, 1939.

2. Леопольд Эймери: «Мы совершаем бесславное отступление…» — в письме в «Таймс», 14 мая 1948 г.

Примечания

1

Бытие, 10:12. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Перевод Библии на латынь, сделанный в конце IV — начале V в.

3

Основное произведение Гильды Премудрого (?–569/570) называется «De excidio et conquestu Britanniae» — «О погибели Британии». Сохранились также отрывки из посланий Гильды, содержащиеся в корпусе ирландского канонического права и посвященные вопросам монашеской дисциплины.

4

«История бриттов» (лат.).

5

В греческом варианте — Фарсис, как он и упоминается в русском синодальном переводе Библии; Тарешиш — еврейское название; ученые предполагают, что это может быть финикийский торговый город-порт Тартесс на юге Испании. Что качается основанного финикийцами Кадиса на юго-западе Испании, то сами финикийцы называли его Гадир или Гадер, римляне — Гадес.

6

Идея, однако, не умирает. В 1924 г. Лоренс Уэделл опубликовал книгу с претензией на научность под названием «Финикийское происхождение бриттов, шотландцев и англосаксов». Опираясь на свидетельства каменных артефактов, автор выстраивает неплохую теорию; но его тревожит, что финикийцы были семитским народом, и он сам подрывает возможность быть воспринятым всерьез, утверждая, что они были арийцами и что существующие их изображения следует «чуточку подправить в области носа, чтобы они укладывались в арийский тип». — Прим. автора.

7

Римская империя на протяжении двух столетий вела войны с Персией, конец которым положило завоевание Персии арабами; ряд областей переходили в ходе этих войн из рук в руки, но Персия не была разбита римлянами и никогда не входила в состав Римской империи.

8

А. Теннисон, «Королевские идиллии», «Святой Грааль», пер. В. Лунина.

9

Доведение до абсурда (лат.).

10

«Английское монашество» (лат.).

11

Псалтырь, 121:2.

12

«О святых местах» (лат.).

13

«Гудерик, пират из королевства Английского» (лат.).

14

В 1532 г.

15

Король Англии Иоанн Безземельный.

16

Тут у автора налицо путаница: Симон де Монфор, 6-й граф Лестер, выступивший против Генриха III, никогда не бывал в Палестине. В Святой земле в 1190–1200 гг. сражался его отец и полный тезка Симон де Монфор, 5-й граф Лестер, наиболее известный тем, что возглавил Крестовый поход против альбигойцев.

17

Налицо некая путаница: хорезмшах Кызил Арслан Атсиз родился в 1127 и погиб в 1156 г., тогда как Роберт Куртгез умер в феврале 1134 г. Другое историческое лицо со сходным именем — третий атабек Азербайджана — никак не связано с Крестовыми походами, к тому же он был свергнут и убит в 1191 г.

18

«Иерусалим потерян!» (лат.). Теория о том, что это был клич крестоносцев Первого крестового похода, возникла в начале XIX в., в том же 1819 г., когда имели место массовые еврейские погромы в Германии, однако в исторических хрониках времен Крестовых походов он ни разу не упоминается.

19

Персонификация идеалов рыцарства и воинской доблести в средневековой христианской традиции.

20

Налицо некоторая путаница или натяжка у автора: данная гражданская война завершилась в 1147 г., годы Второго крестового похода — 1147–1149.

21

«Описание правления Ричарда» (лат.).

22

Баха ад-Дин (1145–1243) — арабский историк, биограф Саладина.

23

Английский поэт и грамматист Жоффруа Винсауф, несомненно, существовал; более того, сохранилось множество комментариев XIII в. к его пространной поэме гекзаметром «Poetia nova» («Новая поэзия»), написанной в Риме в 1213–1218 гг.

24

Группа портовых городов на берегу Ла-Манша, которые пользовались особыми привилегиями в сборе пошлин.

25

Рыцарь без страха и упрека (фр.).

26

Известная еще с античности, баллиста использовалась для метания камней и окованных железом бревен. Дротиками стреляли из катапульты, причем из баллисты можно было выпустить камень весом 26 кг, тогда как вес дротика не превышал 2. Кроме того, стрельба из катапульты велась горизонтально, а баллиста была предназначена для стрельбы под большим углом возвышения и применялась для разрушения стен.

27

«О сожжении еретиков» (лат.).

28

Название древнееврейского оригинала текста Ветхого Завета, который в неискаженном виде передавали из поколения в поколение еврейские ученые-книжники.

29

Да здравствует король!» (лат.).

30

Последние четыре растения — эндемики Средиземноморского региона, которые были известны в Древнем Риме и в Англию попали еще в Средние века.

31

Административная единица Османской империи.

32

Управляющего делами (фр.).

33

1-я Царств, 15:4–6, 33

34

3-я Царств, 12:14,16

35

3-я Царств, 12:14,16

36

Иеремия, 48:10, 50:35–36, 51:37.

37

Созванный в 1640 г. и названный «долгим» потому, что закрепил за собой право быть распущенным исключительно своими депутатами, а они отказывались расходиться до окончания гражданской войны; был разогнан Оливером Кромвелем в 1653 г.

38

Событие времен английской буржуазной революции, в ходе которого войска под командованием полковника Томаса Прайда выдворили из парламента пресвитериан; по сути, это был государственный переворот, в результате которого власть в Англии перешла к индепендентам.

39

Радикальная пуританская секта, члены которой проповедовали наступление «пятой монархии», тысячелетнего царствия Христова, а потому выступали против протектората и самого Кромвеля.

40

Синопсис библейской критики» (лат.).

41

«Священная критика» (лат.).

42

Маймонид — врач и теолог Средних веков (1135–1204), упорядочил труднопонимаемые до того предания Талмуда. Мишна — первый письменный текст, содержащий основополагающие религиозные предписания ортодоксального иудаизма.

43

Кличка, которой в период английской буржуазной революции приверженцы короля презрительно называли сторонников парламента; связана с характерной стрижкой (в скобку), получившей распространение в буржуазной среде.

44

Раздел Мишны, посвященный описанию орудий и «инструментов».

45

Первое слово стиха и главы, содержащей исповедание еврейской веры.

46

Оперетта Гилберта и Салливана.

47

Нерегулярно взимаемый налог на строительство военных кораблей; его сборы послужили причиной серьезных возмущений накануне английской буржуазной революции.

48

Ист. термин, обозначающий несогласных с официальными культурой и вероучением Англии.

49

Обезлюдевшие городки или округа, где депутатов в парламент фактически назначали местные землевладельцы.

50

В более распространенной транскрипции имя этого кабалиста и самого известного еврейского лжемессии — Шабтай Цви.

51

Следует помнить, что данная книга была опубликована в 1956 г., а писалась несколько раньше.

52

Трудно определить, каким атласом пользовался автор, поскольку Очаков находится в Николаевской области и никакого отношения к Одессе не имеет.

53

Вскоре им станет. В 1799 г. Бонапарт был еще генералом Директории.

54

Оригинал этого «Воззвания» так и не был найден. Его текст и формулировки оставались неизвестны, пока в 1940 г. не всплыла копия рукописи в переводе на немецкий язык, найденная в архивах одной венской семьи, чьи широкие связи в среде раввинов восходили к свите Наполеона на Востоке. До тех пор факт существования «Воззвания» был известен из двух депеш, касающихся его публикации в 1799 г. в «Ле Монитер», официальной газете французской Директории. — Прим. автора.

55

Речь шла о прекращении поддержки Францией немецких протестантов; приняв участие в Тридцатилетней войне на их стороне, Франция старалась помешать Габсбургам консолидировать свои владения (Испанию, Австрию, Германию, значительную часть Италии, нынешние Голландию и Бельгию) и тем самым подчинить себе Европу.

56

«Как, предположим, повелел Господь» (фр.).

57

Невзирая на победу, свою миссию, а именно помешать Наполеону высадиться в Египте, эскадра Нельсона все-таки не выполнила, так как Египет на несколько лет был завоеван французами.

58

Историческое французское название Акры.

59

«Бонапарт издал публичное обращение, в котором пригласил всех евреев Азии и Африки встать под его знамена, чтобы учредить древний Иерусалим» (фр.).

60

Французский король Филипп IV (1266–1314) никогда не участвовал в крестовых походах, под Акрой стояла армия короля Филиппа II Августа.

61

«Я изменил моей судьбе при Сен-Жан д’Акре» (фр.).

62

«По пути из Парижа в Иерусалим» (фр.).

63

Имеется в виду швейцарский путешественник, географ и ориенталист Иоганн Людвиг Буркхардт.

64

На самом деле в битве за крепость Сент-Жан-д’Акр участвовал не Мухаммед Али-паша, а его приемный сын Ибрагим, и Акра была благополучно взята. Войска Ибрагима были отозваны из Турции только почти два года спустя, в 1831 г. после вмешательства в войну России на стороне Турции. Умерить свои притязания Мухаммеда Али-пашу действительно заставил подступивший к Александрии флот, — впрочем, принадлежал флот не исключительно Англии, а был объединенным австро-английским, к тому же, даже потерпев поражение, Мухаммед Али-паша по условиям мирного соглашения получил в наследственное владение с правом передачи потомкам Египет и Сирию.

65

Мещанина во дворянстве (фр.).

66

Совр. Сайда.

67

Положение обязывает (фр.).

68

2-е к римлянам, 11:28

69

Еврейский Новый год.

70

Вообще говоря, автор плохо понимает значение данного термина: халукка — система пожертвований, собираемых, начиная со Средних веков, внутри самих еврейских общин на содержание евреев, живущих в Эрец-Исраэль по религиозным мотивам.

71

Когда Виктория была еще принцессой, они с матерью обедали в загородном доме Монтефиоре в Кенте, где он жил по соседству с королевской семьей. В год своего восшествия на престол она сознательно создала прецедент, произведя его в рыцари, — он первым среди ортодоксальных евреев был удостоен титула. Перед его отбытием в Дамаск королева дала ему частную аудиенцию, чтобы скрепить его миссию монаршьим одобрением. — Прим. автора.

72

См. ниже. — Прим. автора.

73

Командующий ханаанским войском Сисара был убит Иаилью, которая вбила кол ему в висок (Книга Судей, 4:17–21).

74

Кружок консервативных литераторов и политических деятелей Великобритании, составивших в 1841–1845 гг. политическую группировку в палате общин.

75

Будущее (фр.).

76

42 360 человек.

77

Из «О, плачьте…», пер. Д. Михайловского.

78

В более поздних переизданиях Скотт считал своим долгом объяснить, что был вынужден позволить Айвенго жениться на Ровене, а не Ребекке, ради исторической достоверности.

79

Псевдоним, под которым издавались первые романы Вальтера Скотта.

80

Шабтай Цви — еврейский каббалист, объявивший себя мессией (1626–1676).

81

Бальфур оказался в числе студентов Тринити-колледж, встречавшихся с Джордж Элиот в ходе ее визита в Кембридж, где она собирала материал для набросков о Деронде и его друзьях. — Прим. автора.

82

«Вывшая критика» или «историко-критический метод» — исследование Ветхого и Нового Заветов с целью атрибуции книг Священного Писания, их датировки и установления источников.

83

«И сказал Господь Аврааму: пойди из земли твоей, от родства твоего и из дома отца твоего, в землю, которую Я укажу тебе; и Я произведу от тебя великий народ» (Бытия, 12:1–2).

84

Предположительно, Стэнли имел в виду Исаака и Иакова, поскольку гробница Иосифа находится не в Хевроне. — Прим. автора.

85

Исайя, 34:15.

86

Титул «императрицы Индии» парламент присвоил английской королеве в 1876 г.

87

По всей очевидности, автору не известно, что Одесса как город и военно-морской порт на Черном море была основана в 1794 г. на месте татарского поселения Хаджибей (отошедшего к России в 1791 г.) указом самой Екатерины Великой.

88

И вновь не вполне понятно, что имеет в виду автор. В 1830 г. после русско-турецких войн Россия заставила Турцию признать независимость Греции и дать широкую автономию Сербии, а по Ункяр-Искелесийскому договору 1833 г. получила право блокировать проход иностранных кораблей в Черное море, которое утратила только в результате заключения Второй Лондонской конвенции в 1841 году.

89

Речь идет о Дарье Христофоровне фон Ливен — светской львице первой половины XIX в., которая вошла в историю как «первая русская женщина-дипломат».

90

Россия получила контроль над устьем Дуная еще в результате войны с Турцией 1828–1829 гг.

91

Данная книга опубликована в 1956 г., а писалась, вероятно, еще раньше, поэтому ее материалы несколько устарели. Французский мандат в Сирии и Ливане, утвержденный Лигой Наций в 1923 г., действовал до 1943 г., французские войска оставались там до 1946 г., когда эти страны обрели независимость и вошли в состав ООН.

92

Единица территориального деления Османской империи.

93

Сэр Джеймс Хидлем-Морли, советник по истории министерства иностранных дел, в своей «О истории дипломатии». — Прим. автора.

94

Недавно появились свидетельства того, что Дизраэли намеревался поднять на Берлинском конгрессе вопрос о Палестине, равно как и план по возвращению евреев. Аутентичность таких свидетельств сомнительна. На основании недавно обнаруженных мемуаров того периода утверждается, что Дизраэли был автором анонимного немецкого памфлета, опубликованного в 1887 г. в Вене под заголовком «Еврейский вопрос в Восточном вопросе», в котором говорилось, что при любом распределении турецких территорий после краха Османской империи Палестину следует отдать евреем, и далее, что Дизраэли предлагал включить такой план в повестку дня конгресса, но его переубедил Бисмарк. Свидетельство было опубликовано доктором Н.В. Гелбером в еврейской брошюре, впоследствии переведенной Т.Х. Гастером под заголовком «План лорда Бьюконсфилда по созданию еврейского государства», Нью-Йорк, 1947 г. Но мистер Сесил Рот, ведущий английский эксперт по иудейской истории, в своей биографии Дизраэли (1951) сомневается в достоверности этих документов. Он находит саму анонимность, публикацию в Германии, отказ по просьбе Бисмарка маловероятными и считает необъяснимым отсутствие упоминаний об этом в документах Бьюнконсфилда или в документах, относящихся к самому конгрессу, если автором памфлета действительно был Дизраэли. Несомненно, что если бы Дизраэли на пике своей власти решил перенести тему «Алроя» в сферу реальной политики, то не стал бы делать этого анонимно, втайне и на иностранном языке. — Прим. автора.

95

Административная единица Османской империи.

96

Завоевав Вавилонию, персидский царь Кир Великий отпустил евреев из вавилонского плена.

97

«Еврейская Франция».

98

«Надежда Израиля».

99

Рейд доктора Джеймсона в Трансвааль в 1895 г., спланированный с ведома Сесила Роудса, премьер-министра Капской колонии, развязал Англо-бурскую войну и, как повсеместно считалось, был тайно инспирирован министром по делам колоний. — Примечание автора.

100

Государство в государстве (лат.).

101

См. ниже объяснение Бальфура и Ллойда Джорджа, что они подразумевали под выражением «национальный дом» для евреев. — Прим. автора.

102

Дизраэли.

103

Территория Палестины под Британским мандатом, исключая Трансиорданию, составляла 10 434 квадратных мили, или приблизительно один процент арабских территорий, освобожденных в 1918 г. (ныне государства Саудовская Аравия, Йемен, Иордан, Ирак, Сирия и Ливан). В пропорциональном отношении это приблизительно равняется территории Бельгии относительно всей континентальной Европы к западу от России. — Прим. автора.

104

Повод для войны (лат.).

105

На территории Польши.

106

Соображения Ллойда Джорджа задним числом о мотивах военного кабинета министров по изданию Декларации Бальфура очаровывали и сбивали с толку всех и каждого историков и комментаторов, кто впоследствии писал об этом событии. Несомненно, он подправил картинку. Почему он это сделал, мнения расходятся. Лично я полагаю, что он понимал, что его собственные мотивы, как и мотивы Бальфура, были в значительной степени сентиментальными (т. е. библейскими), но не мог в этом признаться. Свои «Мемуары» он писал в 30-х гг., когда проблемы Палестины обострились, и он едва ли мог упомянуть ностальгию по Ветхому Завету или нечистую совесть христианства относительно евреев в качестве причин для поступка, который обрек Британию на мучительную, дорогостоящую и явно не имеющую решения проблему Мандата. Поэтому он убедил себя, что Декларация была на самом деле наградой за изобретение синтетического ацетона, а если нет, то пропагандистским жестом с целью повлиять на американских и большевистских евреев, — в этом заявлении уже заключено внутреннее противоречие, да и само оно не столь просто и не столь логично, как правда. — Прим. автора.

107

Программа мира президента США Вудро Вильсона.

108

Еврейское агентство для Палестины, или Сохнут, было официально создано в 1929 г.

Content

Барбара Такман
Библия и меч: Англия и Палестина от бронзового века до Бальфура

Предисловие

Глава I «Общепринятая сказка»

1. В поисках предка

2. Финикийцы на Альбионе

3. Римская Иудея и Римская Британия

Глава II Апостол бриттов: Иосиф Аримафейский

Глава III Во вратах твоих, Иерусалим: Паломническое движение

Глава IV Крестовые походы

Глава V Английская библия

Глава VI Предприимчивые Купцы в Леванте

Глава VII На острие пророчества: Пуританская Англия и «Надежда Израиля»

Глава VIII Закат библии: Правление Мирского Мудреца

Глава IX Восточный вопрос: Столкновение империй в Сирии

Глава Х Мечта лорда Шефтсбери: Англиканский Израиль

Глава XI Палестина на пути империи

Глава XII На сцену выходят евреи: «Если не я, то кто за меня?»1

Глава XIII Все спешат в Святую землю

Глава XIV На подступах: Дизраэли, Суэц и Кипр

Глава XV Орлы собираются: Дилемма Султана

Глава XVI Герцль и Чемберлен: первое предложение территорий

Глава XVII Кульминация: Декларация Бальфура и Британский мандат в Палестине

1. Мистер Бальфур и доктор Вейцман

2. Декларация Бальфура: ацетон или совесть

3. В ловушке истории: Мандат

Постскриптум: конец мечте

Примечания и библиография

Примечания к предисловию

К главе I: «Общепринятая сказка»

Примечания к главе I

К главе II: Апостол бриттов: Иосиф Аримафейский

Примечания к гл. II

К главе III. ВО вратах твоих, Иерусалим: Паломническое движение

Примечания к гл. III

К главе IV. Крестовые походы

Примечания к главе IV

К главе V. Английская библия

Примечания к главе V

К главе VI. Предприимчивые купцы в леванте

Примечания к главе VI

К главе VII. На острие пророчества: Пуританская Англия и «Надежда Израиля»

Примечания к главе VII

К главе VIII. ЗАКАТ БИБЛИИ: Правление Мирского Мудреца

Примечания к главе VIII

К главе IX. Восточный впрос: Столкновение империй в Сирии

Примечания к главе IX

К главе X. Мечта лорда Шефтсбери: Английский Израиль

Примечания к главе X

К главе XI. ПАлестина на пути империи

Примечания к главе XI

К главе XII. На сцену выходят евреи: «Если не я, то кто за меня?»

Примечания к главе XII

К главе XIII. Все спешат в святую землю

Примечания к главе XIII

К главе XIV. На подступах: Дизраэли, Суэц и Кипр

Примечания к главе XIV

К главе XV. Орлы собираются: Дилемма султана

Примечания к главе XV

К главе XVI. Герцль и Чемберлен: Первое предложение территорий

Примечания к главе XVI

К главе XVII. Кульминация: Декларация Бальфура и Британский мандат в Палестине

Примечания к главе XVII

Примечания к Послесловию

Примечания