Александр Антонов

Звёзды против свастики

© ЭИ «@элита» 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

«Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

П. А. Столыпин

Часть первая. Посеешь ветер…

19-сентябрь-39. Кое-что об американских ценностях…

«Осенью здесь красиво. Впрочем, в другие времена года, полагаю, дела обстоят не хуже».

Эдуард Адельсон, стоя у окна, любовался доступными взору видами новой загородной резиденции президента США, Шангри-Ла. Всё ещё зоркие глаза Адельсона разглядели мелькнувшую вдали знакомую униформу. Эдуард живо повернулся к наблюдавшему за ним из кресла хозяину резиденции:

– Охрану несут морские пехотинцы?

Президент США кивнул, ничуть не удивляясь радости на лице друга, памятуя о том, что старина Тедди некогда сам служил в американской морской пехоте.

– Поздравляю, Фрэнки, отличное приобретение: что внутри, что снаружи! – одобрил Адельсон, отходя от окна.

– Спасибо, Тедди, – улыбнулся президент, одновременно указывая на кресло рядом со своим. – Надеюсь, будущие хозяева Белого дома разделят твоё мнение. Однако пригласил я тебя не только затем, чтобы выслушать комплименты в адрес создателей моей новой резиденции.

Выражение лица Адельсона стало серьёзным, он опустился в кресло и приготовился слушать.

– Как тебе известно, мой дорогой друг, – продолжил президент, – ничто так не беспокоит правительство Соединённых Штатов, как забота о благополучии наших граждан. Потому внутренние проблемы государства всегда превалируют над проблемами внешними. Тем не менее не могу не отметить, что одна из таких малозначительных для нашей страны проблем беспокоит меня последнее время всё больше. Я имею в виду германский нацизм, который на глазах набирает силу. Мы больше не можем смотреть на растущую военную мощь Германии сквозь пальцы. Америке пора определиться!

Адельсон понимающе кивнул:

– Что ж, Фрэнки, если хочешь знать на сей счёт моё мнение, то бишь мнение большинства богатейших людей Америки, ответ будет однозначным: с кем угодно, только не с нацистами! Ты не спрашиваешь «Почему?»

– Нет, – улыбнулся президент. – Я слишком хорошо тебя знаю, старина Тедди. Ты не утерпишь и всё сам расскажешь.

– Разумеется, я так и сделаю! – воскликнул Адельсон. – Хотя бы потому, что немногочисленные в нашей стране поклонники господина Гитлера свои аргументы в пользу союза с нацистами тебе уже изложили, ведь так?

Президент столь красноречиво промолчал, что стало понятно: Адельсон попал в самую точку.

– И ещё потому, – продолжил Адельсон, – что в моих жилах течёт изрядная толика еврейской крови, той крови, которую так любит проливать господин Гитлер руками своих штурмовиков! А главное, всё то, что мы называем американскими ценностями и чем так гордимся, для этой шайки – пустой звук!

– И это тот аргумент, которым я, как президент Соединённых Штатов, пренебречь никак не могу, – кивнул хозяин Шангри-Ла. – Вот, ознакомься… – президент перебросил на сторону Адельсона несколько скреплённых между собой листов бумаги. – Моя завтрашняя речь!

Адельсон прочёл с довольным лицом, то и дело одобрительно кивая.

– Замечательно! – воскликнул он, возвращая листы. – Очень точно и крайне взвешенно. Те, кто готовил её для тебя, заслуживают поощрения!

Уголки губ президента дрогнули, уступая напору довольной улыбки.

– А что ты скажешь на это? – Очередная порция бумаги упорхнула в сторону Адельсона.

По мере чтения лицо политика делалось всё более озабоченным.

– Надеюсь, ты не собираешься придавать этому вид закона? – спросил он, закончив чтение.

– Вообще-то… – начал президент, но Адельсон довольно бесцеремонно его прервал:

– Безусловно, Фрэнки, как президент Соединённых Штатов ты вправе принимать любые решения, которые сочтёшь полезными для страны. Но если хочешь знать моё мнение – а ведь именно для этого ты меня сюда пригласил? – с экономическими санкциями в отношении Германии торопиться не следует.

– Прости, Тедди, – на лице президента читалось явное непонимание, – но ведь ты только что одобрил это. – Президент потряс зажатыми в правой руке листами бумаги.

– Не только одобрил, но буду завтра аплодировать твоей речи на лужайке перед Белым домом.

– Но ведь второе, – президент потряс теперь листами, зажатыми в левой руке, – вытекает из первого. Я не прав?

– Прав, Фрэнки, скажу больше: не только вытекает, но и, если господин Гитлер будет следовать тем же курсом, обязательно вытечет. Просто… – Адельсон дружески смотрел на насупившегося президента, – чуть позже. Пока не время открывать шлюзы.

– Понимаю… – вздохнул президент. – Торговля с немцами, пусть даже тем, что может превратиться в смертоносное оружие, дело для американских компаний весьма прибыльное.

– Как минимум до тех пор, пока не существует прямой угрозы для безопасности самих Соединённых Штатов, – подтвердил Адельсон.

По сообщению ТАСС, чрезвычайным и полномочным послом СССР и Российской Федерации в Соединённых Штатах Америки назначен Громыко А. А.

«Псовая охота»

1 сентября 1939 года на аэродроме близ Варшавы приземлился самолёт с германской официальной делегацией во главе с рейхспрезидентом рейхстага Германом Герингом. Вечером того же дня состоялась первая встреча между Герингом и президентом Польши Мостяцким.

Следующим днём на подмосковной даче Сталина собрались гости, пожелавшие провести субботу в обществе друг друга…

* * *

Звонок в дверь застал Жехорского в самый неподходящий момент: он надевал брюки. Евгения, которая, сидя в кресле, из деликатности делала вид, что полностью погружена в чтение свежей прессы, тут же поднялась и направилась в прихожую, бросив на ходу:

– Я открою!

– Не забудь поинтересоваться, кто пришёл, – проинструктировал Михаил, застёгивая перед зеркалом ширинку.

– Инструкции помню, – пропела из прихожей Евгения.

– А напомнить всё одно не мешает, – в такт её голосу пропел Михаил, но только себе под нос, после чего надел пиджак и поспешил в прихожую, где уже властвовал знакомый голос:

– Евгения Владимировна, а вы и в домашнем так же обворожительны!

– А вы так же галантны, Глеб Васильевич, – смеялась Евгения. – Однако, почему вы один, без супруги?

– Но так и вы, я смотрю, сопровождать Михаила Макаровича не собираетесь, – увильнул от прямого ответа Абрамов.

– Я – другое дело, – лукаво стрельнув глазами в сторону подошедшего Жехорского, деланно вздохнула Евгения. – Михаил Макарович не рискует брать меня на ответственные мероприятия, пока не определился с моим новым статусом.

– Что ж ты, брат? – поддерживая шутку, с нарочитым укором обратился к Жехорскому Абрамов. – Ведь промедление в столь важном деле, как говаривал покойный Ильич, «смерти подобно».

– Ладно, балагур-самоучка, давай-ка на выход! – несколько раздражённо произнёс Михаил, чмокнул на ходу Евгению в подставленную щёку и буквально вынес Абрамова на лестничную площадку, затворив за собой дверь.

– Ты чего? – удивился Абрамов.

– А ты чего? – недобро посмотрел на друга Жехорский.

После этого оба насупились и промолчали добрую половину дороги, пока Абрамов не прервал затянувшееся молчание:

– Ну, извини, я как-то не подумал, что тебе это будет столь неприятно.

– Извинения принимаются, – кивнул Михаил, – тем более, я и сам не думал, что мне это будет столь неприятно.

Оба облегчённо рассмеялись.

– Ну, со мной, думаю, теперь более-менее понятно, – сказал Михаил, – а ты-то что без Ольги?

– Так, нетути моей «старухи», – пояснил Абрамов. – Укатила с инспекцией в Среднюю Азию.

– К Буриханову в гости? – лукаво посмотрел на друга Михаил.

– К нему, любимчику, – незлобиво усмехнулся Глеб. – Старая любовь, как говорится, не ржавеет.

Михаил подивился про себя. Вот ведь никогда между Ольгой и Асламбеком не было и намёка на чувства, а, поди ж ты, шутка прижилась. Правда, шутить подобным образом дозволялось одному лишь Васичу.

– Значит, по нутру пришлась Ольге новая должность? – чуть сменил тему разговора Михаил.

– Да чёрт его знает, – пожал плечами Абрамов. – Она ведь совсем в отставку собралась, а тут Сталин со своим предложением. Генерал-инспектор ГКО – это тебе не хухры-мухры, плюс звёздочка на погоны. Кому хошь понравилось бы, нет?

– Думаю, да, – кивнул Михаил.

Недавнее решение Ольги оставить пост начальника курсов «Штык» далось ей с большим трудом. Считай (учитывая ТО время), два века в армии. Но, как сказала сама Ольга, годы идут, и показывать былую сноровку сил уже нет. А без этого, какой ты начальник курсов? И не спорьте со мной! С ней и не спорили: кругом права. Но лишь Сталин рассудил: если нельзя руководить, то инспектировать-то можно, на это-то сноровки хватит, не говоря об опыте?

И вот новоиспечённый генерал-инспектор Государственного комитета обороны, генерал-лейтенант Абрамова, укатила в первую командировку в новой ипостаси.

– Как думаешь, Миша, зачем нас Иосиф пригласил? – погасил Абрамов у Жехорского мысли об Ольге.

– А ты вспомни, какое сегодня число?

– Однако одинаково мы с тобой мыслим! – удовлетворённо кивнул Абрамов. – Всё верно. Вчера было 1 сентября 1939, а вместо начала Второй мировой войны в Варшаве немцы о чём-то договариваются с поляками.

– То есть что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени, вот Иосиф и всполошился, – заключил Михаил.

– Насчёт всполошился, ты, брат, загнул, – усмехнулся Абрамов. – Видел я вчера Иосифа, непохож он на заполошного, разве слегка озабочен.

– Ну, если выражаться такими категориями, – чуть осерчал Михаил, – то и про шаблон ТОГО времени я тоже, как ты выразился, «загнул». Какой, к дьяволу, шаблон?

– Никакого, – согласился Глеб. – Как нет никакого резона тебе по этому поводу серчать. Давай-ка лучше вернёмся к нашим полякам. Так о чём они договариваются теперь с немцами?..

Этот же вопрос, практически слово в слово, но чуть позже, задал присутствующим гостеприимный хозяин подмосковной дачи. В плетёных креслах, расставленных вокруг по-кавказски щедрого стола, расселись: председатель Государственного комитета обороны СССР Иосиф Сталин, секретарь Государственного совета СССР Михаил Жехорский, начальник Генерального штаба объединённых вооружённых сил СССР Глеб Абрамов, председатель Комитета государственной безопасности СССР Николай Ежов, председатель Комитета по иностранным делам СССР Павел Виноградов – и более никого в радиусе 50 метров от летней беседки, где проходила встреча. Лишь изредка, повинуясь жестам хозяина, у стола возникала бесшумная прислуга, делала своё дело и вновь исчезала за незримой, но хорошо охраняемой чертой.

Первым на вопрос Сталина дал ответ Виноградов:

– Из официальных источников следует, что речь в Варшаве пойдёт о подписании договора о мире и сотрудничестве между Польшей и Германией, – сказал глава дипломатического ведомства Союза. – Те же источники, но уже в приватном порядке, информируют о возможном включении в договор тайного соглашения о совместном нападении вооружённых сил стран-подписантов на Пруссию.

– Всё это, конечно, интересно… – задумчиво протянул Абрамов. – Только, знаете, что-то у меня в мозгу этот альянс не вытанцовывается. Зачем полякам нужны германские войска – понятно: в одиночку им Прусский вал не преодолеть. (Прусский вал – сплошная линия долговременных фортификационных сооружений, возведённых на всём протяжении границы между Пруссией и Польшей.) А вот зачем немцам нужно Войско польское – для меня загадка. Ну, захватят они на пару Пруссию, а как добытое делить-то будут?

– Не нравится мне это твоё «ну, захватят» в любом понимании, даже чисто гипотетическом, – поморщился Жехорский. – Тем паче, что «захватят» в контексте может иметь отношение лишь к Польше, а Германия при таком раскладе только восстановит временно утраченный суверенитет… – Жехорский на секунду замолк, потом воскликнул с раздражением: – Так о каком тогда дележе может идти речь?! Чушь, сплошная собачья чушь!

Сталин слушал, попыхивая трубкой. На его отмеченном оспой лице даже опытный взгляд Ежова не мог найти ничего, кроме спокойствия и заинтересованности. Чуть больше года прошло с того момента, как Николай окончательно поверил в то, что этому человеку в их новой жизни не суждено превратиться в монстра…

Шёл январь 1938 года, до президентских выборов оставалось чуть больше трёх месяцев, когда в размеренной политической жизни страны взорвалась бомба…

Заседание Высшего политсовета Объединённой коммунистической партии Социалистического Союза больше напоминало свару на коммунальной кухне.

«Сукин сын! – ругался Каганович. – Твой дружок Жехорский, сукин сын. Это точно его работа!» Каганович встал перед Ежовым, но, напоровшись на твёрдый, чуть насмешливый взгляд, досадливо махнул рукой и отошёл в сторону. «Да что случилось-то?» – вопрошал припоздавший Бухарин. «Ты что, с луны свалился? – Калинин протянул Бухарину газету. – На, читай!» Тот схватил газету, впился глазами в передовицу, бормоча себе под нос, прочёл: «… в самый последний момент действующий президент СССР Вавилов отказался избираться на второй срок…»

Бухарин с газетой в руках опустился на стул: «Как же так…» «А вот так! – крикнул ему Каганович. – Кинули нас эсеры, облапошили, как детей! Дождались окончания нашего съезда, когда мы, имея в виду, конечно, Вавилова, приняли решение участвовать в предстоящих выборах чисто формально. Не надо на меня зыркать глазами, товарищ Молотов! Какой из вас, к чёрту, президент!» – «Ну, это возмутительно! – вскричал Молотов. – Сергей Миронович! Товарищи!» Генеральный секретарь ОКПСС Киров, нахмурив брови, одёрнул Кагановича: «Действительно, Лазарь Моисеевич, держите себя в рамках!» – «Хорошо, хорошо! – замахал руками Каганович. – Согласен, погорячился, приношу свои извинения, и всё прочее. Но положения дел мои извинения не изменят. Молотов против Александровича, как вам такой расклад?!» – «То есть, вы уверены, что на своём съезде эсеры выдвинут на пост президента кандидатуру Александровича?» – уточнил Киров. «Уже выдвинули, – сообщил выходивший и вернувшийся в комнату Калинин, – мне только что сообщили об этом по телефону» – «Вот видите? – торжествующе произнёс Каганович. – Надо срочно собирать внеочередной съезд и выставлять против Александровича равновесную политическую фигуру» – «А как же «коней на переправе не меняют»?» – насмешливо спросил Ежов. – «Нашего «коня» легче пристрелить, чем на нём переправляться!» – съязвил Каганович.

Молотов сорвался с места и с глухим рёвом бросился на обидчика. Ладно, Ежов успел его перехватить. Так что до рукопашной дело не дошло, но ещё не менее двух минут в комнате кипели совсем нетоварищеские страсти. Когда Кирову, наконец, удалось навести порядок, он обратился к Молотову: «Так вы считаете, что сможете достойно представлять нашу партию на выборах?» – «Нет, я так не считаю, – угрюмо ответил Молотов. – Насчёт замены кандидата Лазарь прав, просто зачем так обидно…» – «Внеочередной съезд – дело серьёзное, – задумчиво произнёс Киров. – И прежде чем принять такое решение, следует определиться с новым кандидатом» – «А чего тут определяться! – воскликнул Бухарин. – Киров!» – «Исключено, – покачал головой Сергей Миронович. – Я чистой воды партийный функционер, за пределами своей среды известен даже меньше товарища Молотова, который хотя бы является председателем нашей фракции в Союзном парламенте. Нет, товарищи, моя кандидатура точно не годится!» – «Сталин! – воскликнул Каганович. – Взгляды присутствующих разом обратились в угол, где у открытой форточки дымил трубкой председатель ГКО. – У него и авторитет, и власть, в конце концов! Чего ты молчишь, Коба?!» – Сталин вынул изо рта трубку. «Дело серьёзное, надо подумать… Сергей Миронович, а не объявить ли нам перерыв?»

В перерыве Сталин уединился с Ежовым.

«Ты знал о рокировке, которую готовит Михаил?» – прямо спросил он. «Нет, – честно ответил Ежов, – и потому не уверен, что это планировалось заранее. Думаю, Жехорский уговаривал Вавилова до самого конца!» Сталин внимательно смотрел в глаза Ежову, тот не отводил взгляда. «Хорошо, – вздохнул Сталин, – пусть в этом нет преднамеренности, пусть Михаил просто не успел нас с тобой предупредить. Скажи, ты готов поддержать Александровича?» Юлить не было смысла, и Ежов твёрдо ответил: «Да!» – «А меня?» Сталин ждал ответа, и Ежов ответил столь же прямо: «Нет!» – «То есть, если я дам согласие, вы (было понятно, кого он имеет в виду) будете этому противиться?» – «Самым решительным образом! – заверил Ежов. – Иосиф, мы костьми ляжем, чтобы ты не занял высший пост в стране. Мы ведь об этом когда-то говорили, не так ли? И нам показалось, что, устранив Берию, ты тогда принял решение!» – «Я не давал команду убрать Лаврентия, – нахмурился Сталин. – Просто то задание оказалось ему не по силам. Справься с ним Лаврентий – был бы теперь рядом со мной! Что касается решения… Да, я тогда его принял! Пойдём, нас ждут!»

Речь Сталина перед членами политсовета была краткой и лаконичной:

«Я тут слегка поразмыслил… Я давно знаю и Жехорского, и Александровича. Не стали бы они плести за нашей спиной политический заговор. А значит, отказ Вавилова был для них, может и в меньшей степени, чем для нас, но неожиданностью. Потому для демарша причин не вижу. Если мы войдём с эсерами в политический клинч, то не факт, что выйдем из него победителями. Не забывайте, у эсеров больше мест в Союзном парламенте. Создать политический кризис нам, конечно, под силу. Но вот зачем? Мы и без поста президента имеем во властных структурах достаточно крупных должностей. Надоело быть вторыми, хотим быть первыми? Я – не против. Но давайте добиваться первенства в честной политической конкурентной борьбе, не делая при этом резких телодвижений!»

– А ви что скажете, товарищ Ежов? – ворвался в мысли Николая голос Сталина.

– У нас в КГБ считают, что целью Германии в ходе этой компании является не Пруссия, а сама Польша! – твёрдо сказал Ежов.

Сталин по очереди осмотрел остальных участников совещания. По их лицам было видно, что сказанное председателем КГБ для них не такая уж новость.

– То, что сейчас происходит в Варшаве, для Польши попахивает национальным самоубийством, и это меня смущает, – сказал Жехорский. – Ведь на такое может решиться лишь сумасшедший. Впрочем, после кончины Пилсудского у Польши «голова» точно не в порядке…

* * *

Мягко сказано, Михаил Макарович! «Голова», то бишь верхушка власти Польской Республики, последние месяцы пребывала в состоянии нарастающей паники. Маршал перед своей кончиной столь основательно нагадил в отношения между Польшей и СССР, что обращаться сейчас к Москве за помощью никак не возможно. А помощь – политики в Варшаве нутром чувствовали – могла понадобиться в любой момент. Третий рейх лязгал зубами теперь не только у западных, но и у южных польских границ. Пронаблюдав, как «тевтонский зверь» легко разорвал на части Чехословакию (Чехию просто проглотил, а Словакию сделал верным вассалом Германии), поляки всерьёз примеряли ту же участь и на себя, и не только политики…

«Какая жалость, что пан Казимир уже год как последовал за Маршалом, – скорбно покачивала головой престарелая пани Ядвига. – Он так хорошо умел толковать политику…» – «Ну так я, – пробасил пан Махульский, – и без покойного Казика – царствие ему небесное! – всё вам прекрасно растолкую! Вас, конечно, волнует вопрос: нападут ли немцы на Польшу в самое ближайшее время? Ну, так я вас успокою: не нападут!» – «Откуда у пана такая уверенность?» – «выстрелил» в спину Махульскому насмешливый голос. Махульский повернулся к соседнему столику. «А я вам отвечу, пан Лешек: уверенность моя стоит на том, что такого немцам не позволят англичане!» – «Однако когда немцы захватывали Чехословакию, ваши англичане лишь погрозили им пальцем», – возразил пан Лешек. «То была не Польша!» – надменно изрёк пан Махульский. Тут в диалоге возникла пауза, пан Лешек не сразу нашёл, что на такое ответить, а потом стало поздно. В кофейню ворвался пан Бронислав, потрясая вечерней газетой. «Панове! – вскричал он. – Геринг прилетел в Варшаву для переговоров с нашим президентом!» Пан Махульский гордо посмотрел на пана Лешека: мол, что я вам говорил?

Уже на следующий день было объявлено, что между Польшей и Германией заключён пакт о мире и сотрудничестве. Польша вздохнула с облегчением, вся, кроме тех, кто участвовал в подписании соглашения…

– Пан Президент, что мы натворили! – генерал Холлер, кажется, намеревался взглядом прожечь дырку в безупречно пошитом пиджаке Мостяцкого. Ощущение было настолько сильным, что тот невольно осмотрелся. Никаких признаков возгорания, понятно, не обнаружил, приободрился и ответил генералу чуть насмешливым взглядом, сопроводив его (взгляд) словами:

– Не пойму, генерал, о чём вы?

– О приказе открыть границу для беспрепятственного пропуска германских войск на территорию Польши! – воскликнул генерал.

– Пан генерал, видимо, запамятовал, – хмуря брови, назидательно произнёс Мостяцкий, – что одним из пунктов недавно подписанного польско-германского договора является договорённость о проведении совместных военных манёвров на территории обеих стран. Потому германские сухопутные части прибывают на польскую территорию, а корабли нашего военно-морского флота вошли в территориальные воды Германии. Кстати, под протоколом стоит и ваша подпись, пан начальник Генерального штаба!

– Да, – горестно кивнул Холлер, – стоит. И о том я сожалею, настолько, что готов отрубить себе руку, державшую то злосчастное перо.

– Да объясните же, в конце концов, – позволил себе слегка рассердиться президент, – что такого произошло?!

– Ничего, пан Президент, если не считать, что германские войска начали оккупацию Польши!

– С чего вы взяли?! – по-настоящему испугавшись, что у генерала имеются какие-то неизвестные ему сведения, воскликнул Мостяцкий.

– Численность находящихся на нашей территории германских войск в разы превышает количество этих войск, оговорённое в упомянутом вами протоколе, пан Президент!

– Ну, вы, право, как ребёнок, Станислав, – облегчённо улыбнулся Мостяцкий. – Как будто забыли – во что я никогда не поверю – о нашей с немцами особой договорённости.

– Как же, помню, – кивнул генерал, – о таком не забудешь. Мы пообещали нашим новым союзникам, что позволим им атаковать Прусский вал. А совместные манёвры – так, для прикрытия переброски германских войск.

– А что из этого следует? – тоном школьного учителя вопросил президент. – Из этого следует, что целью Германии является не Польша, но Пруссия!

– Если верить немцам, то да, – кивнул генерал.

– А у вас есть сомнения в искренности их намерений? – удивился Мостяцкий.

– А с чем же я к вам пришёл, пан Президент?! – воскликнул Холлер. – Прибывающие германские войска совсем не спешат занимать позиции вдоль вала. Они странным образом дислоцируются в местах, откуда можно нанести стремительный удар по нашим частям, прикрывающим стратегические объекты, расположенные в западных и центральных воеводствах, включая Варшаву.

– А как это объясняют сами немцы? – спросил президент.

Холлер пожал плечами:

– Говорят, а где же им ещё концентрироваться, чтобы не вызвать подозрения у пруссаков и русских? Говорят, потерпите, закончим переброску войск и сразу начнём выдвигаться к прусской границе.

– И что вас в этом ответе не устраивает? – удивился Мостяцкий. – По-моему, всё логично. Кстати, что думает по этому поводу министр обороны, вы с ним советовались?

– Советовался, пан Президент, – коротко ответил Холлер и, насупившись, замолчал. Пришлось Мостяцкому его подстегнуть:

– Ну?

– Пан министр ответил примерно то же, что и вы: объяснения немцев его вполне устраивают.

– Дорогой Станислав, – мягко произнёс Мостяцкий. – Это от усталости. Вы столько лет стоите на страже Польши, что стали находить опасность даже там, где её нет. Вам надо хорошенько отдохнуть. Не сейчас, конечно. Вот кончится эта заварушка – и в отпуск! Вы сколько лет не были на отдыхе?

– В прошлом году провёл с семьёй неделю на взморье, – без эмоций в голосе ответил Холлер, его мысли были явно заняты другим.

– Да разве же это отпуск – неделя? – улыбнулся Мостяцкий. – Вот…

Тут Холлер его и перебил. Получилось невежливо, но генерала это мало озаботило:

– Скажите, пан Президент, а вы не боитесь, что русские объявят войну Польше после того, как Германия нападёт на Пруссию?

– Нет, не боюсь, – буркнул президент. (Неприятно, знаете ли, когда тебя так прерывают!) – Я понимаю, к чему вы клоните, Станислав: мол, раз мы пропустили германские войска, то наравне с ними должны отвечать за последствия, так?

– Так, – кивнул Холлер.

– А для чего мы тогда затеяли эти дурацкие совместные манёвры? – хитро прищурился Мостяцкий. – А для того, чтобы сказать: мы тут ни при чём. Мы и предполагать не могли, что немцы вместо участия в манёврах атакуют прусскую границу…

«Бред! – думал Холлер, покидая резиденцию. – Неужели он не понимает, какую чушь несёт? Или понимает? Но тогда… От трусости до измены один шаг. Бедная Польша! Надо срочно спасать то, что можно спасти!»

На следующий день в том же кабинете министр обороны завершал доклад президенту.

… – Таким образом, германские войска закончили концентрацию сил, и к вечеру сегодняшнего дня начнут выдвигаться на позиции для атаки Прусского вала!

– И уже завтра этот паникёр Холлер будет посрамлён, – удовлетворённо кивнул президент. – Надеюсь, шнапс, пиво, и сосиски с капустой помогут ему излечиться от излишней подозрительности?.. В чём дело, чего вы мнётесь?

– Дело в том, пан Президент, что наша военная делегация ещё не вылетела в Берлин…

– То есть как?! – гневно вопросил Мостяцкий. – Мы приняли приглашение германского Генерального штаба, а делегация ещё в Варшаве? Как это понимать?!

– Все члены делегации уже несколько часов, как на аэродроме, доложил министр. – Однако глава делегации генерал Холлер до сих пор туда не прибыл.

– Вот как? И какие же неотложные дела могли его задержать?

– Не могу знать. Известно лишь то, что генерал Холлер срочно отбыл в восточные воеводства.

– Куда?! – Президент ненадолго задумался. Потом тряхнул головой: – Похоже, Станислав окончательно потерял голову от страха. Ладно, с ним разберёмся после! А вы немедленно выезжайте на аэродром. С этой минуты вы возглавляете нашу военную делегацию!

– Слушаюсь, пан Президент!

* * *

Сообщение о замене главы делегации и срочном отбытии начальника польского Генштаба в восточные воеводства заставило командующего группировкой германских войск на территории Польши генерал-лейтенанта Манштейна слегка призадуматься.

– Как вы думаете, Холлеру стало что-то известно о наших истинных планах? – спросил он у начальника разведки.

– Уверен – нет, – твёрдо ответил полковник абвера. – Думаю, он просто что-то почуял…

– Верхнее чутьё у старого вояки Холлера? – задумчиво произнёс Манштейн. – Вполне допускаю. Но Польшу это не спасёт!

Через несколько минут Манштейн отдал приказ о начале операции «Псовая охота».

Через несколько часов начальник ОКВ (Oberkommando der Wehrmacht – Верховное главнокомандование вермахта) генерал-полковник Кейтель докладывал фюреру:

– Колонна наших войск атакована прямо на марше. Благодаря умелому командованию старшего офицера майора Вайса была организована круговая оборона, что позволило нашим солдатам продержаться до подхода других частей, после чего нападавшие поспешно отступили. На поле боя обнаружены неопровержимые улики причастности к инциденту польских военнослужащих. Это…

Гитлер прервал Кейтеля:

– «Это» оставьте доктору Геббельсу и журналистам. Мне скажите вот что: Манштейн выбрал удачное время для начала операции «Псовая охота»?

– Полагаю, да, мой фюрер!

– Тогда пусть так и будет! Пусть поляки дорого заплатят за коварство!

– … В 15–30 по варшавскому времени поступило донесении от начальника караула о том, что группой неизвестных лиц совершён налёт на склад вооружения; часовой убит, часть оружия и боеприпасов похищена. В части объявлена тревога, и по горячим следам организовано преследование налётчиков. В 16–00 вблизи шоссе, ведущего от Познани в сторону прусской границы, налётчики были настигнуты, завязался бой. В 16–40 выяснилось, что перестрелка идёт не с налётчиками, а с германской частью, которая до этого следовала по шоссе к новому месту назначения. Немедленно был отдан приказ об отходе. В результате инцидента с обеих сторон есть убитые и раненые.

Представитель военной прокуратуры закончил доклад и закрыл папку. Президент, который всё то время, пока шёл доклад, сидел, схватившись за голову, перестал, наконец, терзать и без того редкую шевелюру и обратился к полковнику:

– Удалось захватить хотя бы одного из так называемых налётчиков?

– Ни одного. Ни живым, ни мёртвым, – ответил полковник.

– Так, может, их и не было вовсе?

Вопрос странный, если не сказать глупый, но прокурор и бровью не повёл.

– Были, – твёрдо ответил он. – Тому есть много свидетелей.

– Так, может, такие же свидетели есть и среди немецких солдат? – продолжил хвататься за соломинку президент.

– Германская сторона утверждает, что таких свидетелей у них нет, – погасил надежду полковник.

– Ладно, – вздохнул президент, – можете идти.

Когда за прокурорским закрылась дверь, Мостяцкий обратился к министру иностранных дел, который присутствовал в кабинете во время доклада:

– Какие меры предприняты, чтобы загладить инцидент?

– В ответ на германскую ноту даны твёрдые заверения в том, что инцидент будет тщательно расследован, а виновные понесут самое суровое наказание, – ответил министр. – Ну и извинения, само собой, также принесены.

– И что? – как-то вяло поинтересовался Мостяцкий.

– Ничего, – вздохнул дипломат. – Пока никакого ответа.

В кабинет вошёл секретарь.

– Пан президент, звонили из МИДа, прибыл посол Германии.

Министр иностранных дел поспешно покинул кресло:

– С вашего позволения, пан Президент, я отправляюсь на встречу с послом!

* * *

Как только стало известно, что большая группа немецких бомбардировщиков вторглась в польское воздушное пространство и движется к границе с Пруссией, на всей территории мятежного анклава взревели сирены воздушной тревоги.

В Данцигской крепости, где располагался штаб Западной группы войск, в ситуационной комнате собрались старшие офицеры, представители сухопутных сил, авиации и флота. Тут же присутствовал начальник разведотдела. Паники не было, как не было и напряжённого молчания. Собравшиеся переговаривались вполголоса, одновременно поглядывая на огромную карту региона, где каждые пять минут дежурные офицеры передвигали маленькие макеты самолётов, изображающие германскую армаду. Когда бомбардировщики достигли пятидесятикилометрового удаления от границы, не выдержал командующий ПВО.

– Прикажете поднять истребители? – приняв строевую стойку, обратился генерал-майор авиации к командующему Западной группой войск генерал-лейтенанту Жукову.

– Рано! – отрезал тот. Потом взглянул на растерянное лицо генерала и снизошёл до разъяснений:

– Население о возможности налёта с воздуха оповещено?

– Так точно!

– Наземные средства ПВО в полную боевую готовность приведены? – продолжал допытываться Жуков. И опять услышал: «Так точно!»

– Наконец, твои лётчики в кабинах самолётов?

– Ждут приказа на вылет, – подтвердил командующий ПВО.

– А вот этого я тебе обещать не могу, – усмехнулся Жуков.

– Не понял, товарищ командующий…

– Скоро поймёшь, – обнадёжил Жуков, одновременно переглянувшись с сидевшим неподалёку разведчиком. – Да присядь ты! – прикрикнул он на замешкавшегося генерала.

Когда самолёты достигли линии границы, разговоры стихли. В ситуационной комнате действительно установилась сторожкая тишина. Так продолжалось ровно пять минут, когда было объявлено, что германские самолёты сбрасывают смертоносный груз на позиции польских войск.

В зале поднялся гвалт, сквозь который прорвался голос Жукова, обращённый к командующему ПВО:

– Теперь понял? Это, кстати, всех касается!

После этой фразы гвалт стал резко стихать и Жуков, не повышая голос, продолжил:

– Полагаю, только что мы получили подтверждение прогнозов, сделанных в Главкофейне, в том числе и на основании данных, полученных по линии разведки. Германия не предполагала нападать на Пруссию, по крайней мере, не в этот раз. Вся эта мышиная возня возле вверенных нашей опеке границ имела лишь одну цель: немецкая кошка вознамерилась сожрать польскую мышку!

Пока собравшиеся в ситуационной комнате офицеры обсуждают неожиданную для многих новость, поясню насчёт Главкофейни. Так армейские острословы называют Главный аналитический центр при Государственном комитете обороны. Как вы, наверное, догадались – шутка с намёком на пресловутую кофейную гущу.

А Жуков уже отдавал приказы, соразмерные создавшейся обстановке:

… – Беженцев через границу пускать с большой осторожностью. Важно, чтобы на их плечах к нам в тыл не прорвались немецкие части. А такие попытки будут, уверяю вас! Потому солдат польской армии через границу не пускать вообще. Пусть пробираются, или пробиваются к своей восточной границе, там их примут. Что касается гражданских лиц, то принимать, в первую очередь, лиц еврейской национальности, женщин с детьми и стариков. И обязательно с соблюдением разъяснённых мной мер предосторожности!

* * *

Казалось, не телефонный звонок стрекочет, а дребезжат его собственные нервы. Мостяцкий ватной рукой поднял трубку. Звонил министр иностранных дел:

– Пан Президент, Германия объявила нам войну!

– Уже слышу, – тусклым голосом ответил Мостяцкий и положил трубку. За окном резиденции слышались отдалённые взрывы: германские самолёты бомбили военные объекты в пригороде Варшавы.

Известие о начале войны вызвало у варшавян шок. Они, конечно, в большинстве своём, ни в какие манёвры не верили, догадывались, что немцы собираются воевать всерьёз, но не с ними же! Теперь, прислушиваясь к отдалённым взрывам, обыватели гадали: начинать паниковать или чуток погодить? Ведь есть же, в конце концов, англичане… Но когда прибыл берлинский поезд, стало ясно: если англичане где и есть, то не про их, варшавян, честь…

Когда по радио объявили о прибытии поезда из Берлина, посетители главного железнодорожного вокзала поначалу пришли в недоумение: как, и сегодня?

Дело в том, что уже несколько дней в Варшаву ежедневно прибывало по составу из Берлина. Откровенно сказать, для подавляющего большинства поляков то, что многие немцы прямо-таки изнывают от желания познакомиться с достопримечательностями польской столицы, стало большим откровением. С недоумением и, чего скрывать, с неодобрением поглядывали варшавяне на заполонившие мощёные булыжником улицы группы восторженных немцев, с которыми их примиряло лишь то, что те, похоже, вполне искренне восхищались Варшавой. Да чего там! Некоторые гости настолько влюбились в этот и вправду красивый город, что буквально растворялись в узких улочках. Когда ночью состав пересекал государственную границу, количество выезжающих немцев всегда на десяток-полтора сокращалось от количества въехавших. Правда, на следующий день кто-то из потерявшихся возвращался на родину, следующим поездом, однако количество вновь пропавших не восполнялось. У вас, прочитавших последние строчки, ещё не возникла в голове путаница касательно упомянутых немцев? А что тогда говорить о польских пограничниках! Через несколько дней они сбились со счёта и уже не могли вот так, навскидку, ответить на вопрос: сколько же немцев пока не пересекло взад границу?

Недоумение варшавян, оказавшихся в этот день на вокзале, быстро сменилось негодованием. Как так? Немецкие самолёты бомбят военные объекты в пригородах Варшавы, а эти, с позволения сказать «гости», опять припёрлись? И что, они в самом деле станут осматривать город? Надо бы на них взглянуть! И большинство мужчин потянулись к выходу на перрон, сопровождаемые тревожными взглядами польских женщин. Мужчины успокаивающе подмигивали подругам: ничего, мы только посмотрим в их глазки, ну а ежели они покажутся нам чересчур наглыми, то пусть пеняют на себя!

В общем, когда поезд замер у перрона, толпа встречающих выглядела весьма внушительно и вела себя крайне недружелюбно. Я бы на месте немцев и двери открывать не стал, не то что выходить из вагона.

Но, вопреки моему совету, двери вагонов открылись, притом разом, и перед изумлёнными поляками, как грибы после дождя стали вырастать вооружённые до зубов молодчики в невиданной ранее на варшавской земле форме. Чтобы расчистить дорогу, несколько автоматов изрыгнули свинец и пламя над головами жаждущих драки, но совершенно безоружных польских мужчин. Толпа шарахнулась, кого-то придавили, раздались стоны и призывы о помощи. А германские десантники устремились ко всем выходам с перрона, расчищая себе дорогу пинками и зуботычинами.

Выделялся командир, в первую очередь громадным ростом. Отто Скорцени в ЭТОЙ реальности значительно раньше приступил к осуществлению своей эсэсовской карьеры.

Десантники выбегали на привокзальную площадь, захватывали весь приглянувшийся им автотранспорт, увещевая несогласных с предлагаемым порядком вещей поляков при помощи тех же пинков и зуботычин; с пытавшимися вмешаться в процесс полицейскими поступали куда как более жёстко – их пристреливали. Набитые десантниками машины одна за другой покидали площадь, разъезжаясь по хорошо известным тебе, дорогой читатель адресам: почта, телеграф, и далее по списку.

Резиденция президента Польши значилась в списке под номером один. Потому операцией по захвату главного символа польской государственности руководил лично оберштурмфюрер СС Отто Скорцени.

Во время штурма не церемонились. Стреляли во всех подряд, кто попадался на пути с оружием в руках.

Скорцени вошёл в кабинет, где то ли бывший, то ли пока ещё нет – пойди, пойми сейчас его статус? – президент Польши под дулами автоматов сидел в кресле, положив обе руки на стол и глядя перед собой ничего не выражающим взглядом.

Скорцени мельком взглянул на бледное лицо Мостяцкого, по-хозяйски снял телефонную трубку с аппарата правительственной связи и потребовал соединить его с Берлином.

Мостяцкий не шевелился всё то время, пока хозяйничающий в его кабинете офицер СС докладывал в Берлин об успехе порученной ему миссии, но всё же вздрогнул, когда в конце разговора тот гаркнул в трубку:

– Да, мой фюрер!

Менее почётная, но куда более ответственная задача выпала на долю командира другого десантного отряда – захватить аэропорт. Действительно, захватить ключевые объекты города лихим налётом, конечно, здорово. А вот отразить без серьёзной поддержки контратаку польских армейских подразделений – могут же они когда-нибудь и очухаться? – практически невозможно. Ну, разве что минуты, но никак не часы. Понятно, что польская армия находится в состоянии грогги. Понятно, что германские войска, которые поляки сами пригласили на свою территорию, теперь атакуют их воинские подразделения по всей западной и центральной Польше, а две немецкие колонны форсированным маршем движутся к Варшаве. Всё это понятно. Но несколько часов, чтобы очистить столицу от десантников Скорцени у поляков, однако, есть. Потому параллельно с захватом резиденции президента, почты, телеграфа и далее по списку, был атакован аэропорт.

В этот злосчастный для Варшавы и всей Польши день из Берлина прибывал не один, а два поезда с интервалом в пятнадцать минут. Германская сторона, когда обратилась к полякам с подобным предложением, мотивировала свою просьбу огромным количеством страждущих варшавской экзотики немцев. Поляки почесали затылок, поворчали, но просьбу удовлетворили. Какие «туристы» прибыли в первом поезде, вы в курсе. Ну, так я вам доложу: во втором были не хуже. Только второй состав до центрального вокзала не дошёл, остановился на одной из станций в пригороде Варшавы. Помните «туристов», которые пропали во время предыдущих туров? Все они разом благополучно нашлись. Часть поступила под команду Скорцени, часть организовала встречу второго десантного отряда. Их задача заключалась в добыче подходящего транспорта. С чем они успешно справились.

Когда состав со второй штурмовой группой остановился, прямо к вагонам подогнали крытые брезентом грузовики, в кузова которых устремились десантники. В отличие от десантников первой группы, они старались казаться как можно менее заметными. Затея удалась. О том, кто находится в кузовах машин, поляки поняли лишь тогда, когда те (машины) прорвались на территорию аэропорта.

Бой за аэропорт подходил к концу, когда на полосу приземлился первый германский транспортный самолёт, из десятков подобных аппаратов, что были на подлёте.

* * *

В Польше били в набат, в Европе возмущались, в Москве заседали…

Экстренное заседание Госсовета открыл президент СССР Александрович.

– Уважаемые коллеги! Я собрал вас здесь, дабы совместными усилиями решить крайне важный вопрос: как нам отреагировать на вторжение германских армий в Польшу? Перед началом дебатов предлагаю выслушать Госсекретаря СССР. Прошу вас, Михаил Макарович!

Жехорский поднялся с места.

– Уважаемые члены Госсовета и приглашённые господа и товарищи! Разрешите зачитать последние поступившие в адрес руководства СССР международные телеграммы, имеющие отношение к сегодняшней повестке дня.

Первая пришла из Берлина за подписью рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера, следующего содержания:

«Ставлю Вас в известность, что проводимая на территории Польши ограниченная военная акция имеет целью принудить агрессора… (Под «агрессором» подразумевается Польша, пояснил Жехорский.) принудить агрессора отказаться от захватнических планов в отношении германских земель. По достижению поставленной цели военная операция будет немедленно прекращена. Понимая возможную обеспокоенность близостью театра военных действий к Вашей территории, гарантирую, что с нашей стороны будет сделано всё возможное, чтобы целостность границ Союза, как постоянных, так и временных, не была нарушена».

Нельзя сказать, что телеграмма Гитлера произвела на членов Госсовета сколь-либо большое впечатление. Чего-то подобного они ждали. Ведь германские СМИ из всех репродукторов и со всех газетных полос разве что слюной не брызгали, клеймя «польское коварство» и превознося солдат вермахта, «истинных защитников попранных наций».

Тем временем Жехорский обратился к тексту следующей телеграммы:

«В связи с прямой агрессией Германии против Польской республики, прошу оказать всю возможную помощь».

Жехорский замолк. Возникла небольшая пауза. Собравшиеся переваривали услышанное. Ведь, в отличие от первой телеграммы, вторая, с учётом непростых союзно-польских отношений, явилась для большинства полной неожиданностью. Потом один из членов Госсовета поинтересовался:

– Это весь текст?

– Весь, – подтвердил Жехорский.

– А кем подписана телеграмма?

– Премьер-министром Польши.

Поднялся президент Финляндии Карл Густав Эмиль Маннергейм. Одёрнул маршальский мундир. Доложил по-военному сухо:

– Уважаемый господин Президент, уважаемые члены Госсовета, обязан предупредить, что в случае принятия решения об оказании Польше военной помощи Финляндия наложит на него вето!

По залу заседаний прокатился сдержанный шумок, а Александрович попенял Маннергейму:

– Ну что вы, Густав Карлович, поперёд батьки в пекло-то лезете? Мы ведь и к обсуждению-то не приступили, а вы уже с демаршем. Неловко, право…

– Я только хотел сэкономить наше с вами время, – пояснил Маннергейм и опустился в кресло.

В отличие от уважаемого Густава Карловича я, дорогой читатель, вынужден поступить обратным образом: отнять несколько минут твоего драгоценного времени, чтобы дать пару-тройку возможно и нудных, но крайне необходимых пояснений. Помните, несколькими страницами ранее из уст Михаила Жехорского прозвучала фраза о том, что с 1 сентября 1939 года что-то пошло не так, не по шаблону ТОГО времени? Наиболее дотошным из вас тогда эта фраза показалась, наверное, несколько странной. Действительно, о каком шаблоне может идти речь, если чуть ли не с первых страниц этого повествования Россия, а следом и весь мир, идут совершенно по иному пути? В защиту Жехорского скажу лишь одно: он имел в виду исключительно события, предшествующие в НАШЕЙ реальности началу Второй мировой войны. И тут, шаблон не шаблон, но определённое сходство присутствует. Первый тест-драйв новейшей германской военной машины (скорее, прототипа) Гитлер провёл в марте 1936 года, введя войска в Рейнскую область. И там и тут – я имею в виду реальности – это сошло ему с рук, а по датам даже и совпало. Это добавило фюреру всех немцев уверенности, и в 1938 году (и тогда, и теперь) Австрия легла под колёса окрепшего германского монстра весьма и весьма комфортно. По расписанию наступил черёд Чехословакии. Мюнхенский сговор повторился – а куда бы все, собственно, делись?

А вот в части договора с СССР вышла неувязочка. Не мог в этой реальности Гитлер искать дружбы с государством, чьи войска оккупировали часть Германии (имеется в виду, конечно, Пруссия). И тогда хитрюга Риббентроп предложил ход конём. Германская делегация неожиданно прибыла в Хельсинки. Тогдашний президент Финляндии открыто симпатизировал Германии, и охотно пошёл на подписание торговых соглашений (Конституцией СССР такое не возбранялось). Впрочем, Москва не сильно-то и противилась: торговля – дело выгодное. Так Гитлер, обезопасив себя от объявления войны со стороны сильных держав, в мгновение ока слопал Чехословакию. Маннергейм, сменивший на посту президента Финляндии потерявшего доверие избирателей из-за связей с фашистами предшественника, договора с Германией денонсировать не стал – с чего бы, собственно? И вот теперь, в полном соответствии с буквой союзной Конституции, которая предусматривала возможность объявление войны без согласования со странами – членами Союза исключительно в случае прямой агрессии против самого Союза, или государства, с коим имелось соглашение о взаимопомощи (при чём тут Польша?), президент Финляндии встал на защиту торгового партнёра своей страны. Впрочем, никто ему за это особо пенять и не собирался. Торговля всяко выгоднее войны. Не секрет, что через финские порты с Германией успешно торгует весь Союз.

Демарш Маннергейма негодования кого-либо из членов Госсовета, прямо скажем, не вызвал, но неловкость возникла.

Слово поспешил взять председатель КИД (Государственный комитет по иностранным делам) Виноградов.

– Уважаемый Густав Карлович действительно поторопился со своим заявлением, – взглянув на насупившегося Маннергейма, сказал он. – Дело в том, что у Госсовета нет возможности рассматривать вопрос об оказании военной помощи Польше исключительно на основании озвученной Михаилом Макаровичем телеграммы.

Кто-то согласно кивнул, кто-то недопонял, и Виноградова попросили:

– Поясните!

– Охотно, – кивнул Павел Афанасьевич. – Кем подписана телеграмма? Премьер-министром Польши. Но он не является главой государства, и его подпись под подобным документом, увы, ничего не стоит.

– Постойте, постойте, – возразили Виноградову. – Но разве в отсутствие президента, по польским законам, не премьер-министр исполняет функции главы государства?

– В этом вы правы, – согласился Виноградов. – Но в том-то и дело, что хотя президент Мостяцкий и находится под домашним арестом, он номинально является главой государства. Представьте, сегодня мы примем… допустим, что примем, – поправился Виноградов, поймав возмущённый взгляд Маннергейма, – решение об оказании Польской республике военной помощи. А завтра Мостяцкий эту помощь официально отвергнет, или, хуже того, подпишет акт о капитуляции.

– Второе вернее, – заметил Александрович, после чего в зале вновь воцарилось непродолжительное молчание, которое нарушил тот же Виноградов.

– Таким образом, мы не можем обсуждать вопрос об оказании Польше военной помощи, но… – Виноградов лукаво блеснул глазами, – но вполне можем обсудить вопрос об оказании гуманитарной помощи польским беженцам, которые тысячами скапливаются у наших западных границ.

– А что, разве наши границы закрыты для пропуска польских беженцев? – удивился кто-то из членов Госсовета.

– В основном да, – ответил, поднимаясь с места, начальник Генерального штаба СССР Абрамов: – Разрешите? – обратился он к Александровичу.

– Разумеется, Глеб Васильевич, – ответил тот, – Вам слово.

Абрамов вышел из-за стола, подошёл к карте, взял в руку указку:

– В настоящее время на союзно-польской границе работают те же пропускные пункты, что и до начала германского вторжения. Работают в усиленном пропускном режиме.

– Но этого явно недостаточно!

Абрамов повернулся на голос.

– Безусловно, – согласился он. – По решению ГКО в спешном порядке создаются ещё десять пропускных пунктов, а вблизи границы строятся несколько десятков фильтрационных лагерей, – Абрамов бросил взгляд на Сталина. Тот сидел, посасывая пустую трубку, и подтвердил его слова кивком головы. – И пункты и лагеря приступят к работе по мере готовности, то есть некоторые практически завтра.

– Медленно, – обладатель голоса был недоволен. – А нельзя ли привлечь дополнительные людские ресурсы для ускорения строительства?

– Это решается, – кивнул Абрамов. – В основном за счёт привлечения строителей из числа польских беженцев.

– Вот это правильно, – одобрил Александрович. – Как построят, так и зимовать будут! Это я про лагеря, – пояснил он собравшимся. Потом обратился к терпеливо ожидавшему у карты Абрамову – Продолжайте, Глеб Васильевич!

– Слушаюсь! Что касается границы Польши с Пруссией, то в настоящий момент пропуск беженцев там прекращён. Это вызвано тем, что германские войска повсеместно вышли к Прусскому валу.

– Я слышал, что по приказу командующего Западной группой войск граница для пропуска беженцев закрывалась при приближении германских войск на расстояние ближе двух километров. Это соответствует действительности? – спросил представитель Белорусско-Литовской Федерации Ярослав Черский.

– Соответствует, – подтвердил Абрамов.

– Имели место случаи, – не отводя взгляда от маршала, продолжил Черский, – когда не успевших пересечь границу беженцев немцы расстреливали прямо возле наших укреплений.

Абрамов взгляда не отвёл.

– Генштаб не располагает подобными сведениями, – ответил он. – Но даже если допустить, что подобное зверство имело место, то нашей вины тут нет.

– Как сказать, – покачал головой Черский, – как сказать… Закрой наши солдаты границу минутами позже, глядишь, и сохранили бы ещё несколько жизней…

– А, глядишь, и со своими бы жизнями распрощались, и допустили бы прорыв границы. Сколько тогда жизней было бы потеряно, об это вы не подумали?

– И всё-таки я бы рискнул, – сказал Черский.

– К счастью, вы сидите здесь, а Западной группой войск командует генерал-лейтенант Жуков! – жёстко ответил Абрамов. – И именно поэтому на всём протяжении польско-прусской границы не отмечено ни одного боестолкновения между союзными и германскими войсками!

Лицо Черского пошло пятнами, он попытался что-то сказать, но Александрович его остановил:

– Довольно! Бить своих, чтобы чужие боялись – не наш метод. И вы, Глеб Васильевич, тоже бросьте горячиться, вашего Жукова никто ни в чём не обвиняет. Обрисуйте-ка лучше обстановку на польском театре военных действий.

– Слушаюсь! – Абрамов метнул недобрый взгляд в сторону Черского и вновь обратился к карте: – По последним данным, Войско Польское держит оборону на линии Жешув – Люблин – Седльце – Ломжа. Отдельные польские части также продолжают оказывать сопротивление в других частях страны.

– Как долго, по вашим расчётам, поляки смогут держать фронт? – спросил Александрович.

– Это зависит от многих факторов, – пожал плечами Абрамов. – От нескольких дней до нескольких недель.

– Недель, даже не месяцев? – воскликнул Черский. – А что потом? Вы же опять не успеете пропустить всех беженцев через границу. Нет, я больше не буду спорить. Вовремя закрыть границу – ваша прерогатива. И всё-таки я спрошу: а как же люди? Если на границе с Пруссией гибли единицы, то в этот раз могут погибнуть тысячи. Неужели ничего нельзя сделать для их спасения?

– Есть вариант! – сказал Абрамов. – Генштаб предлагает создать временную буферную зону шириной в пятьдесят километров от границы, для образования которой необходимо выдвинуть наши войска вглубь польской территории.

По залу прокатился шумок одобрения, и даже взгляд Черского, которым он одарил Абрамова, стал заметно теплее.

– Что необходимо для осуществления этого плана? – спросил Александрович. – Я имею в виду не военную, а политическую составляющую, – уточнил он.

– Я понял, – кивнул Абрамов. – Во-первых, план должен получить поддержку Госсовета…

После этих слов взоры собравшихся сошли на Маннергейме. Финский маршал пожал плечами:

– Если план, предложенный начальником Генерального штаба, будет одобрен германской стороной, то со стороны Финляндии никаких возражений не последует.

– Верно, – поддержал Маннергейма Абрамов. – Во-вторых, план должен быть принят германской стороной.

– Павел Афанасьевич, – обратился Александрович к Виноградову, – что скажете?

– Скажу, что это более осуществимо, чем то, что у Глеба Васильевича следует, как я предполагаю, «в-третьих», – ответил Виноградов.

– И что это? – посмотрел президент на Абрамова.

Тот вздохнул.

– Прав Павел Афанасьевич. В-третьих, необходимо заручиться согласием польского руководства.

Просветлевшие лица членов Госсовета вновь посерьёзнели, а общую тревогу озвучил Черский:

– И руководства, видимо, не того, что на командном пункте в Седльце, а того, что под арестом в Варшаве, так, Глеб Васильевич?

– Точно так! – подтвердил маршал.

– Тогда всё пропало, – убитым голосом произнёс Черский.

– Ничего не пропало! – Сталин поднялся с места. – Если мы доставим президента Польши на нашу территорию, то ничего не пропало, – повторил он. – Я прошу, товарищи, поручить это мне!

Жехорский, Абрамов и Ежов покидали Кремль в одной машине.

– Нет, каков Иосиф! – то ли восхищался, то ли возмущался Жехорский. «Поручите это мне», каково? А ты, Ёрш, чего молчишь, – покосился на друга Михаил. – И почему промолчал на Госсовете? Ведь у тебя наверняка есть свой план по вызволению Мостяцкого?

– Как не быть, – усмехнулся председатель КГБ. – Как и у Генштаба, нет?

– Да, – подтвердил Абрамов. – А ты что, – зыркнул он глазами на Жехорского, – думал, ГРУ зря хлеб ест?

– Ну, ты неправ, – как бы пожурил Абрамова Ежов, – Шеф в эту сторону вообще не думал. Нет у него под рукой специальных подразделений, значит, и думать ему о чём-то подобном незачем!

– А у Сталина, выходит, есть… – пропустив мимо ушей подколку Ерша, задумчиво произнёс Михаил: – Так есть или нет? – обратился он к друзьям и сам же ответил – Есть. И имя ему…

… – Судоплатов! – закончил за него Ёрш.

* * *

Когда-то, году, верно, в 1927, Ежов спросил у Абрамова:

– Тебе фамилия Судоплатов о чём-нибудь говорит?

– Как же! – сразу откликнулся Глеб. – Был в НАШЕМ времени легендарный чекист Павел Судоплатов, ты его имеешь в виду?

– Именно его, Судоплатова Павла Анатольевича, – подтвердил Ежов.

– Я так понимаю, – внимательно посмотрел на друга Абрамов, – что вопрос задан неспроста? Он уже попал в твоё поле зрения, да? Колись!

– Так некуда дальше колоться-то! – рассмеялся Николай. – Ты меня расколол до самого, можно сказать, нутра. Да, Павел Судоплатов уже несколько месяцев находится у меня под колпаком.

– И где ты его выудил? – поинтересовался Глеб.

– Не поверишь, – сделал страшные глаза Николай, – чуть ли не из-под юбки у твоей жены!

– Не понял! – набычился Глеб. – Если это шутка, то…

– Ну, конечно, шутка! – поспешил признаться Николай. – Судоплатов – курсант Высших курсов «Штык».

– А… – просветлел лицом Глеб. Потом усмехнулся: – А ведь и вправду похоже, насчёт юбки-то. Ольга над своими питомцами, как квочка над яйцами… Только ты, пожалуйста, всё одно так больше не шути.

Другой раз имя Судоплатова всплыло, когда Ежов и Абрамов обсуждали крайне важный и очень секретный вопрос. (Настолько секретный, что о нём и по сей день знают только они одни.)

… – Ты всё неправильно понял, – объяснял Николай другу. – Я стараюсь внедрить в окружение Сталина не наших людей – он их не примет, чуйка-то у него о-го-го! Я хочу, чтобы в его «ближний круг» попали люди, в которых мы могли быть уверены, но с которыми напрямую нас ничто не связывало бы.

– Считай, что я опять ничегошеньки из твоего объяснения не понял, – честно признался Абрамов. – Какие такие не наши люди, в которых мы могли быть полностью уверены? Сам-то понимаешь, чего несёшь?

– Да я-то понимаю, – досадливо поморщился Ежов. – Я не пытаюсь окружить Сталина нашими «глазами» и «ушами» – рад бы, да не получится. Я хочу, чтобы около него находилось больше хороших людей – не «наших», а просто хороших, теперь просёк?

– Просто честных ребят, искренне преданных нашему делу, но с нами не якшающихся, так, что ли? – уточнил Абрамов.

– Пусть так, – вздохнул Ежов.

– А что, – одобрил идею Абрамов. – Так тоже ничего. Эти ребята, сами того не ведая, станут при Сталине нашими агентами влияния. Голова!

Одним из таких «агентов влияния» и стал Павел Судоплатов. После успешного окончания курсов «Штык», Судоплатов был направлен на работу в ОРР (Отдел особых разработок), самое секретное разведывательно-диверсионное подразделение КГБ СССР. Настолько секретное, что все сотрудники, включая руководителя, работали в нём под прикрытием, то есть официально числились в других местах, а по основному месту работы появлялись только на время проведения особо секретных операций, все материалы по которым уничтожались сразу после проведения или провала – и такое бывало! – акции. Ни орденов тебе, понятно, ни званий, ни даже денег – раз как бы ничего не было, то и поощрять вроде не за что! Сотрудники ОРР работали на истинном энтузиазме, ну и с потаённой надеждой, что им это когда-нибудь зачтётся. Засчитывалось. Это Ежов отслеживал строго. Если случались погибшие, то их семьи зачислялись на достойное государственное довольствие. Живые, после нескольких удачно проведённых операций, получали неожиданное (для непосвящённых) повышение по службе, и быстро прибавляли в весе звёздочек на погонах, а на их место в ОРР становились другие.

Судоплатов в ОРР задержался дольше остальных. Официально он работал инструктором-преподавателем в Главном учебном центре ГКО, куда Сталин любил захаживать. Однако на Судоплатова, казалось, внимания не обращал. Ежов уже прикидывал: куда ему определить засидевшегося в ОРР офицера, когда тот неожиданно получил повышение из рук Сталина. Тот, как потом догадался Ежов, Судоплатова приметил сразу, но приближать не спешил, присматривался. Сталин давно хотел иметь подчинённую лишь ему одному спецслужбу, небольшую по численности, но эффективную. И вот несколько месяцев назад при ГКО создали новое управление с очень простым названием: «Четвёртое управление при ГКО СССР». Во главе «Четвёрки» Сталин поставил Судоплатова, который за два месяца был повышен в звании от майора до полковника.

Теперь «Четвёрке» предстояло на деле оправдать доверие товарища Сталина.

Установленный в силовых структурах СССР порядок требовал, чтобы любая диверсионная акция высшей категории была одобрена лично председателем КГБ СССР.

Пока Ежов знакомился с содержимым папки, на обложке которой в верхнем правом углу над штампом «Совершенно секретно» прижались друг к дружке литеры «В» и «К», Судоплатов комфортно расположился на стуле для посетителей, не выказывая никаких признаков волнения.

Наконец Ежов закрыл папку и поднял взгляд на полковника:

– Я уже рассмотрел два аналогичных плана, разработанных в КГБ и ГРУ. Твой не хуже и не лучше.

На лицо Судоплатова легла тень тревоги, и Ежов поспешил с успокоительным:

– Это не упрёк, а скорее комплимент. И я готов завизировать план операции, но только после того, как ты, Павел Анатольевич честно ответишь на один вопрос. План хороший, спору нет, но и не простой, в смысле осуществления. В твоих личных качествах я не сомневаюсь, но возможности твоего ведомства мне пока неведомы. Отсюда вопрос: справишься с проведением операции только силами твоего управления?

Судоплатов замялся.

– Хорошо, – сказал Ежов: – Спрошу иначе: помощь требуется?

– Да, – незамедлительно ответил Судоплатов.

– Какая? – уточнил Ежов.

Выслушав пояснения Судоплатова, председатель КГБ СССР кивнул:

– Понятно! Тогда вот что. Руководители подразделений, которые смогут оказать требуемую помощь, мной вызваны. Адъютант тебя проводит. Пары часов на согласования вам, думаю, хватит? Через два часа жду тебя с доработанным планом операции, тогда и завизирую!

– Бур, ты чем-то недоволен? – обратился Судоплатов к одному из участников предстоящей акции.

«Бур» – боевой псевдоним человека, с которым Судоплатов вместе служил в ОРР, а теперь перетянул в «Четвёрку».

Во время проведения акции вступал в силу закон о беспрекословном подчинении. Но пока любой член команды мог высказываться совершенно открыто. Потому Бур ответил сразу:

– Зачем ты включил в состав группы мальчишку? Боевая операция такого уровня не место для выгула маршальских сынков! Теперь парь голову, как дело сделать и «туриста» при этом не потерять!

Судоплатов смотрел на напарника с нескрываемым изумлением:

– Ты всерьёз подумал, что я беру на операцию «балласт»? – спросил он.

Уже догадываясь, что сморозил что-то не то, Бур несколько иным тоном пробурчал:

– А что я должен думать? Какой из курсанта матёрый диверсант?

– На минуту: он курсант выпускного курса, – начал приводить аргументы защиты Судоплатов, – без пяти минут офицер.

– И что? – не признал аргумента Бур.

– Согласен: почти ничего, – кивнул Судоплатов. – И не матёрый он – тоже согласен. Но он мой ученик, а это уже кое-что!

– Всё равно, слишком молод, – не сдавался Бур. – Не хочешь же ты сказать, что за три года обучил его всему, что умеешь сам?

– Не хочу, – согласился Судоплатов. – Хотя и не за три, а за четыре – не суть! – из щенка волкодава не сделаешь, тем более без достаточной практики в боевых условиях. Но в том-то и дело, что я этого парня не учил, а лишь доучивал.

– Это как? – не понял Бур.

– Поясняю, – улыбнулся Судоплатов. – Маршал, которого ты как-то не очень хорошо помянул, мужик дюже башковитый. И коли он решил своих сыновей офицерами сделать, то решил не после школьных выпускных экзаменов, а где-то после их рождения. И готовить к этой нелёгкой профессии стал тоже, считай, с пелёнок. Ты слышал что-нибудь о мастере Чжане?

– Ну, кто же о нём не слышал? – ответил Бур – Легендарная личность. Настолько легендарная, что лично я сомневаюсь: а существовал ли он на самом деле?

– Существовал, – уверенно ответил Судоплатов. – И даже меня кое-чему научил. Было дело… Но не обо мне речь. Так вот, мастер Чжан много лет в числе прочих обучал и детей маршала, а Николай был его любимым учеником. Как тебе это?

– Ну, не знаю… – скорее по инерции, в душе уже сдавшись, – произнёс Бур. – А в настоящем деле ему хоть раз бывать приходилось?

– Брал я его на пару операций, – ответил Судоплатов, – не очень сложных, но самых что ни на есть настоящих.

– Тогда сдаюсь! – поднял ладони рук Бур. – Если не секрет: как отнёсся его отец к затее взять «малыша» на прогулку?

– Могу только гадать, как бы маршал отнёсся к этой затее, – ответил Судоплатов.

– Ты что, не поставил его в известность?!

– Ты знаешь, не счёл нужным, – усмехнулся Судоплатов. – Зачем ему лишние волнения? К тому же знал ведь, куда сына учиться отдавал. Рано или поздно его бы такое всё одно не миновало.

– А он что, план операции лишь просмотрел, до того, как визу поставил? – спросил Бур.

– Да нет, – ответил Судоплатов. – Изучил досконально. Только фамилии исполнителей там не указаны.

Не знаю, догадался ли ты, дорогой читатель, что речь в разговоре двух матёрых диверсантов шла о сыне Николая Ежова, Николае Ежове-младшем?

* * *

Гитлер был доволен. Старушка Европа в лице Франции и Англии в отместку за Польшу объявила ему таки войну. Но если это и война, то довольно странная. На западных рубежах Германии по-прежнему относительно спокойно. Разве можно считать серьёзными боевыми действиями ленивые перестрелки без применения тяжёлого вооружения? А ведь он так и говорил этим слабоумным старикам в Генштабе. Именно такой ход событий его гений и предвидел! Никто не станет всерьёз нападать на Германию, и тем более не посмеет бомбить немецких городов! Чего не скажешь о городах польских. Правда, от ковровых бомбардировок густонаселённых кварталов пришлось отказаться на третий день вторжения. Этого потребовала Москва, как одно из условий своего невмешательства в конфликт. Пришлось согласиться. Чёртовы азиаты слишком сильны. Германия пока не может себе позволить воевать ещё и с ними. Впрочем, бомбить города и так бы никто не стал. Зачем сбрасывать бомбы на головы солдат вермахта, которые проходят победным маршем по улицам большинства из этих городов? Все немногочисленные очаги сопротивления блокированы и скоро будут ликвидированы. Это теперь забота СС, а армия готовится к решающему наступлению на узкую полоску польской земли вблизи от союзной границы. Только что он подписал карты Манштейну, и тот спешно отбыл в войска.

Гитлер посмотрел в окно. В осеннем небе ярко светило солнце, и почти не было облаков. Денёк задался!

* * *

Скорцени со скуки зашёл поболтать с Мостяцким. Президент жестоко насилуемой страны вынужден наблюдать за происходящим, находясь под домашним арестом. Он продолжал жить в тех же апартаментах, но был полностью лишён общения с близкими людьми. Исключение сделали для немногочисленной польской прислуги, которой разрешили продолжать прислуживать своему хозяину, однако строго-настрого предупредили о запрете под страхом смертной казни любых разговоров с Мостяцким. Эсэсовская охрана также игнорировала Мостяцкого, но совершенно по иной причине: парням в чёрной униформе это просто неинтересно – всем, за исключением Скорцени. Он таким образом развлекался.

Одной из форм издевательства над полонённым президентом было отсутствие информационной блокады. Мостяцкому регулярно доставляли свежую прессу, даже польскую, ту, которая ещё выходила, и которую удавалось достать. Также Мостяцкому не возбранялось слушать радио: всё равно ничего хорошего для себя он оттуда услышать не мог.

Справедливости ради надо сказать, что Скорцени, доставая Мостяцкого разговорами, не только развлекался, но и работал. В его задачу входило окончательно психологически сломить Мостяцкого, чтобы тот, когда придёт время, сделал то, что от него потребуют. А потребовать от него хотели ни много ни мало – на блюдечке с голубой каёмочкой преподнести Польшу Гитлеру, когда тот прибудет в Варшаву. Потому его и не отрешали от власти, и не требовали подписать акт о капитуляции. Собственно, капитуляция польской армии немцам не нужна. Генералы вермахта с охотой отрабатывали на слабом противнике различные методы ведения войны.

Сегодня, войдя в кабинет, Скорцени застал Мостяцкого стоящим у окна. Президент прислушивался к отзвукам отдалённой перестрелки.

– Это в Праге, – охотно пояснил Скорцени. – Группа поляков засела в здании, имеющем удивительно толстые стены. Никак не можем их оттуда выковырять. Не подскажете, что там было раньше?

Мостяцкий по обыкновению не ответил, он вообще редко отвечал Скорцени, впрочем, того это нисколько не смущало. Президент отошёл от окна и тяжело опустился в кресло. Скорцени без церемоний занял соседнее.

– Так подскажете или нет? – спросил он ещё раз, потом махнул рукой: – Впрочем, неважно. Важно, что завтра там не будет ничего: ни здания, ни его защитников. К вечеру подвезут тяжёлую артиллерию, и тогда…

Болезненная гримаса, исказившая лицо Мостяцкого, вызвала у Скорцени улыбку.

– Знаете, – доверительно наклонился он к президенту, – мы бы сровняли этот дом с землёй ещё вчера, если бы применили авиацию. Но наши русские друзья попросили фюрера ограничить бомбардировки польских городов. Судите сами, разве могли мы отказать в столь незначительной просьбе нашим главным торговым партнёрам?

* * *

Полученный из Берлина приказ Скорцени не нравился, а уж доставивший его мальчишка-унтерштурмфюрер просто бесил. Лощёный выскочка то и дело демонстративно поглядывал на стоящие в углу кабинета огромные напольные часы в роскошном деревянном футляре. Намекал, гадёныш, на медлительность Скорцени в части срочности исполнения приказа фюрера. Подпись Гитлера под приказом немедленно доставить Мостяцкого в Берлин, правда, не стояла, но и та, которая была, сомнений, что приказ исходил именно от Гитлера, не вызывала. Однако задержку следовало объяснить, и Скорцени заставил себя непринуждённо улыбнуться.

– Эти славяне такие копуши, – доверительно сообщил он унтерштурмфюреру. – вот и мой подопечный никак не может собраться…

– Так поторопите его, – ледяным тоном предложил юный хлыщ.

– Я так и сделаю, – сподобился ещё на одну улыбку Скорцени, отдал короткий приказ стоящему у двери навытяжку шарфюреру, и тот, щёлкнув каблуками, покинул кабинет. – А пока мы ждём, – вновь улыбнулся Скорцени берлинскому гостю, – могу я вам предложить стакан лимонада, или предпочитаете чего-нибудь покрепче?

– Я предпочитаю то же, что и фюрер, – гордо вскинув голову, доложил унтерштурмфюрер, – простую воду!

Выпустив про себя в его адрес очередь нецензурной брани, Скорцени понимающе кивнул и потянулся к графину с водой.

В кабинет вошёл дежурный офицер и стал нашёптывать Скорцени что-то на ухо, тому ради такого дела пришлось изрядно согнуться. Унтерштурмфюрер окинул их равнодушным взглядом и вновь посмотрел на часы. Скорцени распрямился. Теперь он точно знал, что именно ему не понравилось в приказе. Не содержащееся в нём распоряжение срочно переправить Мостяцкого из Варшавы в столицу Рейха. В конце концов, это совсем не его головная боль. А вот то, как – вернее, кем – доставлен приказ – это вызывало вполне определённый дискомфорт.

Скорцени смотрел на унтерштурмфюрера теперь без улыбки.

– Мне доложили, – сказал он, – что для сопровождения важного пленника из Берлина был отправлен самолёт со штандартенфюрером Айсманом на борту. Почему в таком случае приказ доставили вы, и где теперь Айсман?

Вся напыщенность с лица унтерштурмфюрера слетела разом, и он улыбнулся такой открытой, такой обезоруживающей улыбкой, какой Скорцени до сей поры ни у кого видеть, пожалуй, не приходилось.

– По пути из Берлина, – продолжая улыбаться, сказал молодой офицер, – самолёт изрядно трясло, и у старика на этой почве разыгрался старый недуг. Он теперь не то, что ходить, встать с места не может, сидит и охает.

Подобная фамильярность при упоминании старшего по званию должна была, казалось, ещё больше насторожить Скорцени, но как раз это его и успокоило. Оберштурмфюрер прекрасно знал, что Айсмана в управлении все кличут за глаза «Стариком», и у него застарелый радикулит.

Через час Мостяцкий под усиленной охраной был доставлен на аэродром, где его ожидал транспортный «Юнкерс» с работающими двигателями. В последний миг на Скорцени вновь накатили сомнения. Он жестом остановил группу эсэсовцев, конвоирующих Мостяцкого к трапу. Унтерштурмфюрер посмотрел на него удивлённо, но без тени испуга или напряжённости на лице.

– Что-то не так, господин оберштурмфюрер? – поинтересовался он.

– Я хочу первым подняться на борт, – злясь и на себя, и на молокососа унтерштурмфюрера, заявил Скорцени.

Во взгляде молодого офицера появилось понимание и, как показалось Скорцени, насмешка.

– Разумеется, господин оберштурмфюрер, – вежливо согласился он. – Но только для того, чтобы взглянуть на господина штандартенфюрера, нет необходимости подниматься на борт. Вон он, смотрит на вас в иллюминатор.

Скорцени присмотрелся и действительно увидел за стеклом хорошо знакомое лицо. Ему стало неловко. Отвернувшись от унтерштурмфюрера, он отдал приказ заводить Мостяцкого в самолёт.

Попрощавшись со своими бойцами, которых в Берлин никто не приглашал, Скорцени вошёл в самолёт. Сразу убрали трап, и самолёт стал выруливать на взлётную полосу. Скорцени опустился в кресло, посмотрел на сидящего рядом бледного Айсмана, хотел что-то спросить, но не успел. Почувствовав укол, дёрнулся было, но тут же обмяк.

* * *

– Это не лезет ни в какие ворота! Слышите, Гейдрих, ни в какие! – Гитлер тряс кулачками и брызгал слюной прямо в лицо руководителю РСХА, а тот не имел возможности утереться (об остальном, типа возразить, и речи не шло).

Но не праведный гнев фюрера наводил на Гейдриха смертную тоску – проплюётся и успокоится! – а то, что показательная порка проходила в присутствии главы абвера адмирала Канариса, который (думается, совсем не случайно) оказался в кабинете Гитлера в одно с ним время.

– Объяснений, Гейдрих, я требую объяснений! – выкрикнул Гитлер, и замолк, буравя шефа имперской безопасности пресловутым гипнотическим взглядом.

Гейдрих в силу гипноза не верил, а зря. Ему бы подыграть фюреру, прикинуться, что он подавлен источаемой через глаза могучей волей фюрера, на крайняк уснуть прямо стоя – а что? могло и сработать! Но он пустился в пространные объяснения, вся суть которых сводилась к банальному: ничего пока толком не знаю – но узнаю обязательно – и тогда доложу во всех подробностях.

Гитлеру это блеяние быстро наскучило, он пренебрежительным жестом приказал Гейдриху замолчать и перешёл к скромно стоящему в сторонке Канарису.

– Может, господину адмиралу есть что поведать? – насмешливо – злость куда-то улетучилась – спросил вождь нации.

Гейдрих, воспользовавшись тем, что взгляд Гитлера больше не буравит ему мозг, позволил себе мстительно улыбнуться. Сейчас Канарис облажается так же, как только что облажался он, и паритет между абвером и СД (как минимум в этой комнате) будет восстановлен!

Увы! Первые же слова руководителя военной разведки согнали улыбку с его лица, а последующие вовсе повергли в уныние, гораздо большее, чем от выволочки, которую устроил ему Гитлер.

– Мой фюрер! – сказал адмирал: – Ставлю вас в известность, что самолёт, которым Мостяцкого вывезли из Варшавы и который несколько часов назад пропал над территорией Польши, в настоящий момент находится на военном аэродроме близ Данцига.

– У вас имеются точные данные или всего лишь предположения? – нарушая субординацию, воскликнул уязвлённый Гейдрих.

Гитлер зыркнул на него бешеным глазом, но от замечаний иного рода воздержался, упёршись взглядом теперь в Канариса. Тому ничего не оставалось делать, как дать ответ на вопрос своего извечного врага, правда, избрав адресатом фюрера.

– Сведения точны, мой фюрер! Буквально перед началом совещания мне стало известно содержание донесения от нашего агента в Данциге: он видел самолёт собственными глазами!

Гейдрих с досады закусил губу. В очередной раз абвер обскакал СД. Слова Гитлера завершили разгром:

– Я вас больше не задерживаю, Гейдрих! Идите, поскольку для дальнейшего разговора вы бесполезны!

Гейдриху пришлось собрать все силы, чтобы исполнить положенный ритуал. Он вытянулся в строевую стойку, одновременно вскидывая руку в нацистском приветствии. Потом чётко повернулся и направился к двери, спиной чувствуя насмешливый взгляд Канариса.

Глава РСХА ошибался. Канарис был достаточно мудр, чтобы не злорадствовать по поводу локальной победы. Во взгляде, которым он проводил Гейдриха, не было сочувствия, но и злорадства тоже.

Меж тем Гитлер предложил адмиралу присесть, после чего задал вопрос:

– Готовы ли вы объяснить, что же всё-таки произошло?

– Не с такой точностью, как в ответе на вопрос о нахождении самолёта, но в общих чертах картина происшествия представляется мне достаточно ясной.

– Ну, так отвечайте, – нетерпеливо потребовал Гитлер, – кому это могло понадобиться?

– Либо англичанам, либо русским, – уверенно ответил Канарис. – Учитывая всё, что известно об инциденте на данный момент, я склоняюсь к версии о русских. Другой вопрос: какова цель?

– На это я могу ответить, – горько усмехнулся Гитлер. – Заполучив Мостяцкого, наши враги как минимум лишают акцию по захвату Польши даже той видимости легитимности, какую мы рассчитывали ей придать. Скажите, Канарис, – встрепенулся Гитлер, – ваши агенты в Данциге могут уничтожить Мостяцкого?

– Если таков будет ваш приказ, мой фюрер, они попытаются это сделать, – ответил Канарис. – Но, откровенно говоря, шансы на успех близки к нулю. Во-первых, Мостяцкого наверняка очень хорошо охраняют, во-вторых, осмелюсь утверждать: его уже нет в Данциге.

Гитлер на минуту погрузился в тягостное молчание, потом сказал:

– Хорошо, я вас понял, адмирал. Мы не станем рисковать жизнями ценных агентов, если это, по вашему мнению, безнадёжно. Одного не пойму: как Скорцени мог так опростоволоситься? Почему он легко попался на уловку русских, зачем посадил пленника и сам сел в их самолёт?

– Нисколько не оправдывая действий оберштурфюрера Скорцени, мой фюрер, считаю своим долгом напомнить: самолёт за Мостяцким действительно прибыл из Берлина.

– Как?! – изумился Гитлер. – Вы хотите сказать, что это наш самолёт? Однако в докладе Гейдриха об этом ничего не сказано.

– Видимо, группенфюрер просто не успел доложить, что самолёт со штандартенфюрером СС Айсманом поднялся в воздух с одного из Берлинских аэродромов, подконтрольных СС, – пояснил Канарис.

– Час от часу не легче! – воскликнул Гитлер (что по-немецки прозвучало примерно как «es kommt immer bunter!»). – Мало того, что самолёт, как выясняется, наш, в нем ещё находился Айсман и, верно, с подлинным приказом?

– Трудно сказать… – уклонился от прямого ответа Канарис. Но Гитлера его ответ, казалось, вовсе не заботил. Фюрер всех немцев скорбно качал головой:

– Бедный Скорцени, он, как и я, стал жертвой предательства…

Лицо Гитлера исказила злобная гримаса.

– Выходит, Айсман предатель?! – вскричал он, и посмотрел на Канариса. Тому невольно пришлось отвечать:

– Не могу утверждать, мой фюрер. Пока всё против него.

– Надеюсь, семья изменника арестована?

Гитлер опять посмотрел на Канариса, и тому пришлось вновь уворачиваться от прямого ответа:

– Об этом лучше спросить группенфюрера Гейдриха, мой фюрер!

– Да! – воскликнул Гитлер, – Гейдрих. За всё ответит Гейдрих!

Тут во взгляде фюрера что-то стало меняться.

– Но раз самолёт наш, – сказал он, – то что он делает в Данциге? Дело попахивает захватом. Надо немедленно требовать объяснений от русских!

Опоздали, неуважаемый Адольф Алоисович. Раньше следовало спохватиться, по части требований. А так сидит теперь в своём служебном кабинете глава внешнеполитического ведомства Германии Ульрих Фридрих Вильхельм Иоахим фон Риббентроп, а перед ним на столе союзная нота. А в этой ноте Москва возмущается по поводу несанкционированного пересечения воздушного пространства подмандатной Союзу территории, и извещает германское руководство, что борт-нарушитель силами ПВО Западной группы войск принудительно посажен на аэродроме близ города Данцига.

С этим Риббентроп и прибыл к Гитлеру, как раз в тот момент, когда тот собирался отпустить Канариса. Жестом приказав адмиралу задержаться, фюрер велел Риббентропу изложить цель незапланированного визита. Выслушав сообщение о союзной ноте, Гитлер какое-то время нервно расхаживал между застывшими Риббентропом и Канарисом, потом обратился к дипломату:

– И что дальше?

– Как только будут улажены все положенные в подобном случае формальности, самолёт обещают вернуть вместе с экипажем, и всем, что находилось на борту в момент задержания, – ответил Риббентроп, надеясь на то, что вопрос фюрера понят им правильно.

Теперь Гитлер обратился к разведчику:

– Такое, по-вашему, возможно?

– Думаю, да, мой фюрер, – ответил Канарис: – Только, – добавил «старый лис», – на борту, кроме экипажа, наверняка никого не будет.

Так и случилось. Когда самолёт приземлился, особисты Гейдриха сразу взяли лётчиков в оборот, и вот что узнали…

Дежурный экипаж коротал время за карточной игрой, когда поступил приказ срочно готовить самолёт к вылету. Только-только прогрели моторы, как на лётное поле въехал автомобиль с эсэсовскими номерами. Поднявшийся на борт седовласый господин в чине штандартенфюрера СС приказал немедленно лететь в Варшаву. Получив подтверждение с земли, командир экипажа стал выруливать на стартовую позицию…

В этом месте лётчиков прервали.

«Поднявшийся на борт штандартенфюрер был один?» – спросил следователь. Последовал ответ: «Нет, его сопровождали четверо чинов СС». На вопрос: «Не показалось ли вам, что полковник выглядит или ведёт себя как-то странно?» был получен ответ: «Да, показалось» – «Тем не менее, вы взлетели?» – «Таков был приказ!»

Ordnung ist ordnung (порядок есть порядок). Приказ – это порядок, а «показалось» – это лирика, к порядку отношения не имеющая. Против этого следователям возразить было нечего, и они предложили лётчиками продолжить показания.

До Варшавы долетели без происшествий. На земле борт покинул только один эсэсовец, остальные, в том числе и полковник, остались в пассажирском отсеке. Было приказано дозаправить самолёт и быть готовыми взлететь в любую минуту. Потому приходилось периодически прогревать моторы. Через два часа к самолёту подъехало несколько машин. На борт завели какого-то штатского. С ним поднялись прежний эсэсовец, и другой, высокий. Тут же последовал приказ взлетать. Вскоре после взлёта в кабину пилотов зашёл один из эсэсовцев и, угрожая применить оружие, приказал изменить курс и лететь в Данциг. После приземления все пассажиры покинули борт до прибытия представителей властей.

– Что дало русским право заявить об отсутствии на борту в момент досмотра самолёта каких-либо пассажиров, – заключил Гейдрих, выслушав доклад следователя. – Без выдумки, конечно, но и не придерёшься. С самолётом ясно. Кто отдал приказ на вылет, выяснили?

– Приказ в диспетчерскую аэропорта поступил из здания РСХА, – доложил следователь, – из кабинета штандартенфюрера Айсмана!

– Айсман, – покачал головой Гейдрих, – какой горький и показательный урок для всех нас!

– Да, – поддакнул следователь, – мы все возмущены и обескуражены его предательством!

Гейдрих посмотрел на подчинённого с интересом:

– Так вы полагаете, что Айсман был агентом вражеской разведки?

– Так точно! – вытянулся следователь.

– Расслабьтесь, дружище, – усмехнулся Гейдрих, – и не мелите чепухи. Айсман – агент! Как вам такое в голову могло прийти?

Вдоволь налюбовавшись видом обалдевшего от непонимания офицера, Гейдрих снизошёл до разъяснений:

– Я, в отличие от вас, хорошо знаю Айсмана. Он недалёкий человек и к тому же трус, качества, согласитесь, для разведчика неподходящие. Своей карьерой он обязан тому, что вовремя примкнул к движению. Этого хватило, чтобы получить чин и должность, но лишь в хозяйственном управлении. Ни к каким секретным материалам он допущен не был. Но право отдавать приказы и подписывать бумаги, касающиеся снабжения нашего ведомства, у него было. И, разумеется, он мог отдать приказ об отправке самолёта. Ах, как же ловко наши противники этим правом воспользовались! Нет, – вновь отрицательно помотал головой Гейдрих, – вражеским агентом Айсман не был. А вот предателем де-факто стал. И что в таком случае толкнуло его на путь измены, а? – Не дождавшись ответа от застывшего истуканом следователя, Гейдрих ответил сам: – Как ни странно – любовь. Своих жену и детей Айсман любил больше жизни, и, как теперь выяснилось, ставил выше долга и любви к фюреру! Или вы считаете, что я неправ? – посмотрел Гейдрих на следователя.

– Нет, группенфюрер, я как раз считаю, что правы вы, – разомкнул, наконец, губы следователь. – Тем более что семья Айсмана до сих пор не найдена.

– И вряд ли нам удастся её найти, – кивнул Гейдрих. – Эти парни – русские или англичане – сработали, надо отдать им должное, очень чётко. Нашли в нашей системе слабое звено, изучили все его возможности, выявили слабые стороны и очень ловко своими знаниями воспользовались! Думаю, семью Айсмана сначала похитили, а потом стали этим его шантажировать. Тряпка Айсман в обмен на гарантии безопасности для своих детей и жёнушки сначала провёл вражеского агента в здание РСХА… Кстати, удалось выяснить, по каким документам тот прошёл через КПП?

– Так точно! – ответил следователь. – В журнале регистрации значится «унтерштурмфюрер Клаус Игель».

– Из кабинета Айсмана этот Игель, который на деле какой-нибудь Смит или Петров, позвонил в аэропорт. Там же они подделали все необходимые для проведения акции документы – бланки с печатями и образцы подписей в распоряжении Айсмана имелись в достатке. Хотя авантюра, конечно, но ведь удалась! Интересно, где теперь Мостяцкий?

* * *

Президент Польши забился в кресло и, насупившись, слушал, что говорил Александрович. Помимо президента СССР, в кабинете находились Госсекретарь Жехорский и председатель ГКО Сталин. Битый час они по очереди пытались добиться согласия Мостяцкого на создание в приграничных районах Польши гуманитарной пятидесятикилометровой зоны. Но этот очевидный вроде бы шаг не находил у того ни одобрения, ни, казалось, понимания. Впрочем, причина такого поведения Мостяцкого легко объяснима. Прибыв в Москву, президент Польши первым делом навестил британское посольство, куда был срочно приглашён и посол Франции. Там, очевидно, и выработали ту линия поведения, которой Мостяцкий сейчас упорно придерживался. Выразив благодарность за своё чудесное спасение, Мостяцкий отказался поддержать план, предложенный союзным руководством. То, что вы предлагаете, панове, сказал он, не что иное, как «мягкая» форма оккупации польских земель. Пока наши вооружённые силы в состоянии оказывать захватчикам организованное сопротивление, я считаю такой шаг неоправданным и преждевременным! Другое дело, если СССР вступит в войну с Германией. Тогда польские границы для прохода союзных войск будут открыты незамедлительно.

Самое противное, думал Жехорский, слушая возражения польского президента, что основания поступать именно так у Мостяцкого имеются. Вступление Англии и Франции в войну действительно резко изменило ситуацию. Обещание новых союзников в ближайшее время атаковать западные границы Германии делало положение сражающихся польских армий менее отчаянным. Даже если обещанное наступление английского экспедиционного корпуса, прибытие которого на континент ожидается со дня на день, и французский войск не окажется масштабным, в чём убеждал Мостяцкого Сталин, всё равно немцы будут вынуждены перебросить часть войск из Польши к своим западным границам, и тогда появится робкая надежда на более-менее длительный срок стабилизировать линию фронта. Пусть даже мнение польских военных на сей счёт не столь оптимистично. Васич, который теперь находится в Бресте и держит постоянную связь с генералом Холлером, говорил по телефону об опасениях Холлера, что занимающиеся сейчас перегруппировкой войск немцы вот-вот могут ударить по его войскам одновременно в нескольких местах, и тогда трагедии, скорее всего, не избежать. На вопрос Жехорского «А чего он тогда не объяснит это Мостяцкому?» Васич горько ответил: «Холлер попытался, но получил приказ держаться до конца. И как солдат, он этот приказ выполнит. Боюсь, в буквальном смысле слова».

Все уже смирились с мыслью, что переговоры, по крайней мере, на сегодня, надо заканчивать, когда в кабинет доставили разом две депеши: одну для президента СССР, другую для его польского коллеги. Мостяцкий и Александрович прочли бумаги почти разом и так же синхронно побледнели. В обоих сообщениях говорилось об одном и том же: германские войска после массированной артподготовки атаковали польские позиции. Фронт прорван одновременно в нескольких местах, польская армия на грани катастрофы.

– Вы и теперь не станете это подписывать?! – воскликнул Александрович, тряся в воздухе договором.

Мостяцкий поднялся с кресла.

– Мне необходимо проконсультировался, – пробормотал он. – Извините, панове, но мне надо идти…

Мостяцкий неуверенным шагом направился к двери, когда его догнал спокойный голос Сталина:

– Вы отдаёте себе отчёт, господин президент, что ещё немного, и всё для вас будет уже слишком поздно? Когда фронт окажется в непосредственной близости от наших границ, ваши отступающие войска могут попасть под обстрел нашей артиллерии, которая будет вынуждена открыть заградительный огонь.

Мостяцкий замер на месте. Медленно обернулся и обвёл взглядом недавних собеседников, словно пытался прочесть у них на лицах, что слова Сталина ему всего лишь послышались. Но нет, лица Сталина, Александровича и Жехорского были суровы, как суров сейчас к несчастной Польше весь мир. Вздрогнув от осознания безысходности, Мостяцкий вернулся к столу и скрепил подписью документ.

Когда за польским президентом закрылась дверь, Александрович строго взглянул на Сталина.

– Ответь, Иосиф, – потребовал президент, – о каком таком заградительном огне ты говорил?

Сталин, набивавший табаком трубку, отвлёкся от занятия и лукаво улыбнулся:

– А ты спроси об этом у Миши, он, похоже, обо всём догадался. Мои слова вовсе не означали, что за ними обязательно последуют реальные действия. Они были предназначены исключительно для ушей Мостяцкого, чтобы побудить его принять нужное решение.

– То есть никаких приказов на этот счёт у войск, расположенных на польской границе, нет? – уточнил, успокаиваясь, Александрович.

– Разумеется, нет, – подтвердил Сталин. – Войскам отдан приказ действовать по обстоятельствам.

…………………………………………………………….

Сообщение ТАСС. Сегодня в Берлине от имени СССР руководству Германии вручена нота, в которой говорится о достигнутом между СССР и Польшей соглашении об отводе польских армий на территорию СССР для их последующего разоружения. В целях обеспечения данного соглашения, а также для беспрепятственного прохода польского населения, пожелавшего покинуть территории, которым угрожает оккупация, будет создана гуманитарная пятидесятикилометровая зона сроком на тридцать дней, для чего на территорию Польши временно вводятся союзные войска.

…………………………………………………………….

Гитлера союзная нота застала в резиденции. Фюрер стоял у дубового стола, застеленного штабными картами, в окружении генералов вермахта. Заслушав сообщение, Гитлер посуровел лицом и распорядился:

– Покажите на карте!

Штабные офицеры быстро прочертили демаркационную линию. Стрелки, обозначающие наступающие немецкие части, в некоторых местах её почти коснулись. Но не это испугало Гитлера. Навстречу этим стрелками от союзной границы из-под карандашей штабных офицеров потянулись другие стрелки, обозначающие стремительно приближающиеся союзные части.

– Немедленно, от моего имени, прикажите Манштейну внести коррективы в план наступления! – распорядился Гитлер. – Пусть продолжает безжалостно преследовать поляков, но только до этой линии. Дальше – ни шагу! А русским передайте: мы принимаем их план.

Следующую фразу Гитлер произнёс очень тихо, так что слышали её немногие:

– Сейчас главное – Европа! Время азиатов ещё не пришло…

* * *

Генерал Холлер и маршал Абрамов рядом стояли на берегу реки. Сзади был мост, а за ним высились укрепления Брестской крепости. По мосту шли последние польские части; поток гражданских лиц, пожелавших покинуть Польшу, иссяк ещё вчера. Холлер, не отрываясь, смотрел туда, где ещё не прогнулась под гусеницами немецких танков родная земля. Но ему казалось, что гул моторов он уже слышит. Абрамов сочувственно поглядывал на него и не торопил. Лишь когда последний солдат пересёк изображающую границу черту, сказал:

– Пора!

Холлер кивнул, повернулся, и твёрдым шагом ступил на мост. Спросил вышагивающего рядом Абрамова:

– Кому сдавать пистолет?

Вместо ответа Абрамов протянул генералу бумагу, пояснил:

– Право на ношение оружия на территории Союза.

Холлер сдержанно поблагодарил.

Где-то через час, стоя на бастионе, оба наблюдали, как к мосту подкатывают мотоциклы и машины. Перед мостом прощались немецкие и союзные офицеры из числа посредников. После сдержанных рукопожатий союзные офицеры направились по мосту на свой берег, немцы провожали их глазами. Потом германские солдаты воткнули в польскую землю флаг со свастикой. Холлер отвернулся и пошёл с бастиона.

Абрамов вёз Холлера в Москву в своём штабном вагоне. Литерный поезд шёл почти без остановок, и всё равно путешествие заняло больше суток. Спали мало. Говорили много. Было о чём…

– Конечно, – пьяно твердил рассупонившийся Холлер, – всё, что вы для нас сделали, очень благородно, почти по-рыцарски, аж слезу вышибает. Но что-то я вам не верю…

– Чему? – спросил сидящий так же без кителя и с расстёгнутым воротом рубашки Абрамов. – Чему ты не веришь? Тому, что в наше время можно прийти на помощь бывшему противнику? А вы на нашем месте разве поступили бы иначе?

– Почти наверняка, – мотнул головой Холлер. – Да какое там «почти». Точно стояли бы на берегу и смотрели, как вас крошат в капусту. Врагам вашим, может, и не помогли бы, но и вас определённо спасать не стали!

– Выходит, такие мы разные, – не нашёлся, что ещё ответить Абрамов.

– Да нет, – усмехнулся Холлер. – Просто вы хитрее. Что-то задумали. Вот только что? Не пойму…

– А я не пойму вас, – решил перейти в словесную контратаку Абрамов. – Вот ты мне ответь, если бы немцы не на вас напали, а, наоборот, предложили вам вместе напасть на нас, вы бы согласились?

– Так ведь и согласились, – ответил Холлер. – Ну, чего ты так на меня смотришь? Был такой план совместного нападения на Пруссию. Да тебе наверняка про то известно. Только я в тот план никогда не верил, и оказался, как видишь, прав.

– Молодец, – похвалил польского генерала Абрамов и тут же спросил: – Но коли ты такой молодец, чего же у нас помощи просить не стал до того, как вам по мордасам надавали?

– Такое невозможно, – ответил Холлер. – Ни тогда, ни теперь, никогда, пока Мостяцкий у власти.

– Так, может, вам его, того… – предложил Абрамов, – от власти-то отстранить? – На недоуменный взгляд Холлера пояснил: – Ведь теперь у Мостяцкого, кроме армии, под началом и нет никого.

Холлер погрозил Абрамову пальцем:

– Не надо толкать меня на измену. Jeszcze Polska nie zginęła!

– Ну, ну, – примирительно произнёс Абрамов, и добавил: – Только если ждать, пока окончательно сгинет, кому вы будете нужны?

* * *

По мере приближения Ежова, группа офицеров распадалась, и когда маршал оказался в шаговой доступности от Судоплатова, их беседе помешать уже никто не мог. Поблёскивая нулЁвыми погонами, новоиспечённый генерал-майор вытянулся навстречу пусть и не непосредственному, но всё одно весьма высокому начальству. «Уже и нацепить успел? – подивился Ежов, имея в виду погоны, и усмехнулся. – Хват!» Впрочем, усмешку он спрятал внутри себя, тогда как Судоплатов, несмотря на все усилия, прямо-таки светился, как… «Медный самовар!» Спасибо за подсказку, Николай Иванович! Ну да, можно сказать и так…

– Поздравляю, Павел Анатольевич, – сурово, будто и не поздравлял, а отчитывал, произнёс Ежов, – с блестяще проведённой операцией!

Генерал-майор такой холодности вовсе не удивился. «Чует кошка, чьё мясо съела! – испытывая мстительное удовлетворение, думал Ежов, пожимая Судоплатову руку. – Интересно, как оправдываться за своё паскудство будет?» Похоже – никак. Не собирался обер-диверсант ни в чём оправдываться, ограничился кратким «Спасибо!» и стоял, почтительно глазами на начальство лупая. От растерянности Ежов не сразу нашёл, что сказать, а когда нашёл – было поздно. Сзади раздался знакомый голос со знаменитым кавказским акцентом:

– Ви, я смотрю, посредством мысли общаетесь? Всегда завидовал такому умению…

Чего-чего, а подкрадываться незаметно товарищ Сталин умел. Ежов повернулся на голос и принял стойку «а-ля Судоплатов». Сталин спрятал усмешку в усах.

– Товарищ Судоплатов, – обратился он через плечо Ежова, – вы не будете возражать, если я ангажирую товарища Ежова, а вы поищете себе другого собеседника?

За спиной прозвучало: – Никак нет! – и тут же: – Разрешите идти?!

Сталин кивнул, проводил глазами отходящего Судоплатова (о чём Ежов, разумеется, мог только догадываться), после чего перевёл взгляд на Ежова:

– Повторюсь: я мыслями обмениваться не умею. Однако читать мысли мало-мало научился. Поэтому, если ты, конечно, не возражаешь, может, я тебе отвечу на вопросы, которые ты хотел задать Судоплатову?

– Не совсем понимаю, о чём речь, – ответил Ежов, – но тебя, Иосиф, всегда готов слушать со всем вниманием.

– Хорошо, – кивнул Сталин. – Тогда давай пройдёмся до моего кабинета?

Обставлен кабинет председателя ГКО СССР скромно, но кресла были всё ж таки мягкими. Ежов наслаждался отдыхом и тихо сожалел, что по разным соображениям не поставил у себя в кабинете такие же.

Сталин меж тем закончил раскуривать трубку, сделал пару затяжек, потом заговорил:

– Состав группы я утверждал лично. По кандидатуре твоего сына, понятно, вопросов было больше всего. В первую очередь, не слишком ли он молод и неопытен, чтобы участвовать в такой серьёзной акции? По части неопытности Судоплатов меня быстро убедил в обратном, тебе эти аргументы и самому хорошо известны, правда? – Ежов кивнул. – Оставалась молодость. И тут Судоплатов разом положил меня на лопатки, сказав: нам и нужен такой «зелёный» на вид офицер, чтобы вызывал меньше подозрений. Другого кандидата с такой подготовкой и безупречным немецким у меня нет. Это он так сказал, а я поверил и согласился. Я поступил неправильно?

Сталин ждал ответа, и Ежов замешкался лишь на пару секунд, за которые успел подумать: «Такие ребята есть, но про них Судоплатов мог и не знать. А Николка его ученик. Так что всё правильно!»

– Нет, Иосиф, ты поступил верно, – твёрдо сказал Ежов. – И не в том мой вопрос к Судоплатову: должен или не должен мой сын участвовать в операции, а в том, почему меня об этом не поставили в известность?

– Я посоветовал Судоплатову напрямую этого не делать, – пояснил Сталин.

– Напрямую? – удивился Ежов. – Это как?

– План операции в конечной инстанции утверждал ты. Однако списочный состав группы к плану приложен не был. Есть у вас такое негласное правило, верно?

– Верно, – подтвердил Ежов, – из соображения пущей безопасности.

– Вот, – улыбнулся Сталин. – Однако если бы ты потребовал, то список лёг перед тобой на стол, это ведь тоже верно?

– Верно, – кивнул Ежов, понимая, куда клонит Сталин.

– Но Судоплатов меня уверил, что ты этого не сделаешь, и оказался прав. А просто сообщить тебе о сыне я ему запретил.

– Почему?

Прежде чем ответить, Сталин сделал очередную затяжку:

– Хорошая вещь, трубка, помогает брать паузу как бы незаметно. Почему, спрашиваешь? Я ведь, как ты знаешь, тоже отец. Взял и просто поставил себя на твоё место. Ну, знал бы, и что? Всё одно ведь отправил бы, скажи, отправил?

– Отправил, – подтвердил Ежов.

– Ну, так, а я про что? И мучился бы потом до конца операции: страх за сына плюс ответственность перед женой, если, не дай бог, что не так… Вот я и решил взять эту заботу на себя.

«И что мне теперь делать? – думал Ежов. – Встать, подойти, пожать руку, проникновенно поблагодарить? А вот хрен тебе!»

– Ладно, проехали! – сказал Ежов, с сожалением покидая уютное кресло. – Скажи лучше, Иосиф, с наградами-то моему отпрыску не переборщили?

– Да нет, – пожал плечами Сталин, которого, похоже, чёрствость Ежова всё-таки задела. – Роль твоего сына в операции – ведущая. Так что и орден Боевого Красного Знамени, и внеочередное воинское звание – всё по заслугам!

«Ну и фиг с ним! – думал Ежов, покидая кабинет, про обиду Сталина. – Не такой я ему уж и большой друг, не то, что Шеф».

* * *

Обида ли стала тому причиной, но вручать награды по закрытому Указу поручили Ежову (Обычно Сталин любил это делать сам). Из тех, для кого участие в операции по освобождению президента Польши Николая Ежова-младшего явилось неожиданностью, на церемонии присутствовали два человека: Госсекретарь СССР Жехорский, который олицетворял верховную власть, и генерал-инспектор ГКО СССР генерал-лейтенант Абрамова, представляющая ведомство товарища Сталина.

19-декабрь-39. И жизнь, и слёзы, и любовь…

Если подруга прячет глаза, значит, какая-то гадость вертится у неё на языке, но в лоб она её выговаривать не намерена, потому мямлит:

– Даже не знаю, как тебе сказать…

– Если тебе затруднительно произнести это по-русски, – пожала плечами Анна-Мария, – скажи по-английски, или по-немецки, я пойму. На худой конец, можешь изъясниться на французском…

«Теперь точно обидится и выложит всё разом», – подумала Анна-Мария, и не ошиблась.

– Твой отец и Евгения подали заявление в загс.

– Откуда знаешь?!

– Неважно. Меня просили не говорить. Только это правда. Извини, мне пора…

Подруга, так и не подняв глаз, встала и ушла, а Анна-Мария осталась сидеть на скамейке, переваривая услышанное. Первое, что пришло в голову: может, врёт? Но потом Анна-Мария вспомнила: подружка как-то обмолвилась, что её близкая родственница работает в загсе. Значит, правда. Но тогда, получается, самый близкий на свете человек предал её? Папка ведь обещал, что в ближайший год никаких свадеб не будет, а сам не продержался и полугода. Может, зареветь с досады? Она, верно, так бы и поступила, окажись рядом родное плечо. Упала бы в объятия мамы-Оли или мамы-Таты, и ревела в своё удовольствие, пока не выплакала всё горе до последней слезинки. И тогда, наверно, поступила бы иначе, чем намерена поступить теперь, когда глаза остались сухими…

Молодой курсант с лётными петлицами нетерпеливо озирался по сторонам.

– Василий! – окликнула его Анна-Мария, которая только что вышла из вестибюля станции метро «Парк культуры»

Курсант поспешил ей навстречу. Улыбка на его лице выглядела вполне искренней, но нетерпение в глазах сохранилось.

– Привет, Анюта! – воскликнул он. – Я не очень понял по телефону… у тебя ко мне какое-то дело?

– Здравствуй Васенька! – проворковала Анна-Мария: – Как ты, однако, возмужал. И эта форма… Может, погуляем? – Девушка кивнула в сторону Крымского моста.

Улыбка сошла с лица курсанта.

– Извини, – стараясь быть тактичным, произнёс он, – в другой раз обязательно тебе подыграю. А сейчас я спешу. За мостом меня ждёт девушка, которой на самом деле хочется провести со мной время. Поэтому…

– Это ты меня извини, Вася, – испытывая неловкость, сказала Анна-Мария. – Мне действительно нужна твоя помощь. Устрой мне встречу с отцом.

– С отцом… – протянул удивлённый Василий. – Даже не знаю… – Но увидев в глазах Анны-Марии мольбу, поспешил девушку обнадёжить: – Но я попробую. Как скоро тебе это нужно?

– Чем быстрее, тем лучше.

– Ладно, жди звонка.

С этого дня Анна-Мария, когда находилась вблизи телефонного аппарата, вступала с ним в вымышленный диалог.

«Ну?» – «Что ну?» – «Когда зазвонишь-то?» – «Да я вроде только этим и занимаюсь» – «Но это всё не то» – «Ну, это не от меня зависит. Наберись терпения, глядишь и дождёшься нужного звонка».

На территорию правительственного квартала, который в народе называли «золотым», вход без специальных пропусков был заказан, потому в гастрономе царило похвальное изобилие, при полном отсутствии очередей.

Рассчитавшись за покупки, Анна-Мария направилась к выходу, вот тут-то её и окликнули. С женой Сталина до того они пересекались не раз, и здесь и на улице, но всегда лишь вежливо раскланивались. Теперь Надежда Сергеевна манила её к себе.

– Я по поручению Иосифа Виссарионовича, – негромко сказала она. – Он готов вас выслушать, вот только время… Он не возвращается домой раньше девяти часов вечера.

– Меня это вполне устраивает, – заверила Анна-Мария.

– Да? Тогда приходите, завтра после девяти, адрес знаете?

– Да, спасибо, я обязательно приду!

Домой Анна-Мария не вошла – влетела, и первое, что сделала после того, как разделась, показала язык телефону.

– Ээ! Без тебя обошлись!

Телефон не ответил, видно, обиделся…

В домашнем Сталин был точь-в-точь добрый дядюшка из фильма киностудии «Кавказ», что в эти дни шёл в кинотеатре «Художественный». Несмотря на то, что знала его с детства, Анна-Мария не решилась назвать его иначе как «Иосиф Виссарионович», на что Сталин улыбнулся в усы:

– Называй меня дядя Сосо, или ты забыла, как я качал тебя вот на этой ноге?

Это было правдой, как было правдой и то, что последние лет десять они общались крайне редко, а вот так, один на один, не общались вообще.

Преодолевая скованность, Анна-Мария приступила к изложению цели визита. Дядя Сосо слушал очень внимательно, в его рыжеватых с подпалинкой глазах она находила понимание и сочувствие – или ей казалось, что она видит в них понимание и сочувствие? По любому ей стало легче, и к концу монолога скованность окончательно её покинула. Убедившись, что она выговорилась, Сталин заговорил сам:

– То, что Михаил Макарович решил узаконить свои отношения с Евгенией Владимировной – это очень правильное, я бы сказал, мудрое решение. Негоже чиновнику его ранга жить с женщиной в гражданском браке. Однако и тебя, Машенька, я тоже понимаю. Жить рядом с родным человеком и не понимать друг друга – тяжкое испытание.

Он назвал её «Машенька», и как будто по голове погладил. Кроме него её так никто не называл. Близкие люди звали Машаня, остальные производными именами от первого имени Анна. А Сталин сразу стал называть её маминым именем. От нахлынувших чувств у девушки на глаза навернулись слёзы. Сталин это заметил, но истолковал по-своему.

– Не волнуйся, девочка, – сказал он. – Я не буду напоминать тебе о дочернем долге, в твоём возрасте делать это бессмысленно. Я только спрошу: ты твёрдо решила перебраться в Петроград?

– Да, дядя Сосо, – негромко, но твёрдо ответила Анна-Мария.

– Тогда спрошу ещё. Резонно ли менять место учёбы за полгода до окончания университета?

– Нерезонно, – признала Машаня, – но я так решила…

– Что ж, – вздохнул Сталин. – Если ты столь тверда в своём решении – я тебе помогу! Как я понимаю, речь идёт о том, чтобы, не тревожа отца, оформить перевод из Московского университета в Петроградский? Сделаю. Ну а жить ты собираешься в вашей старой квартире, так? Ежовы ведь переезжают в Москву, и квартира остаётся свободной.

– Вообще-то, я рассчитывала на место в общежитии… – растерялась Анна-Мария.

– Глупости! – нахмурился Сталин. – Не займёшь квартиру сейчас – её займут другие, потом не выселишь. Такой ошибки я тебе совершить не позволю. Считай это моим обязательным условием, поняла?

– Да, дядя Сосо…

Проводив Анну-Марию, в комнату вошла Надежда. При разговоре она не присутствовала, но, сидя в соседней комнате, слышала всё.

– Ты уверен, что поступаешь правильно? – спросила она у раскуривавшего трубку Сталина. – Есть ли резон ссориться с Жехорским ради блажи сопливой девчонки?

– Ты слышала слова, но не видела глаз, – ответил Сталин. – У этой далеко не сопливой девочки глаза матери. А Мария Спиридонова, если намечала цель, шла к ней, сметая на пути всех и вся. Если не помогу я, она найдёт другой способ и всё равно поступит по-своему. А поскольку у Маши нет жизненного опыта её матери, то и дров она может наломать неизмеримо больше, а этого я допустить не могу.

– А не проще ли обо всём рассказать её отцу, – не сдавалась Надежда. – В конце концов, это их семейное дело!

– Не проще! – ответ прозвучал резко, как удар бича, Надежда вздрогнула и с испугом посмотрела на мужа. – Не проще, – уже мягче повторил Сталин. – И давай больше не будем об этом…

………………………………………………………………..

Наиболее значимые события союзного масштаба за 1939 год по версии ТАСС.

После пуска второй очереди Туркестанской оросительной системы, на первое место среди союзных ударных строек вышло строительство второй очереди Трансполярной транспортной магистрали. Строительство ведётся одновременно на нескольких участках, между городами Салехард и Норильск. Начато возведение транспортного перехода через реку Обь в районе Салехарда, который свяжет между собой первую и вторую очереди ТТМ.

Из политических событий следует выделить референдум, прошедший в сентябре в Западно-Украинской республике Украинской Федерации. За отделение ЗУР от УФСР и выход из состава СССР отдали голоса менее четверти граждан республики, имеющих право голоса.

…………………………………………………………………

19-январь-40. И жизнь, и слёзы, и любовь…

Новый год в просторной квартире Жехорских отмечали, когда все гости находились уже в приличном подпитии. Днём гуляли свадьбу Евгении и Михаила в ближнем к дому ресторане «Бородинское поле», там гостей было порядком. За новогодним же столом собрались самые близкие, и всё равно народу набралось прилично: Михаил, Евгения и Анна-Мария Жехорские; Глеб, Ольга и снова Глеб Абрамовы; Николай, Наталья и Маргарита Ежовы. (Три богатыря: Пётр, Николай и Александр Ежовы находились по месту службы, как и Кирилл Берсенев). Было шумно и весело. После курантов пошли гулять по новогодней Москве, разошлись только к утру.

«Молодой» супруг проснулся где-то около одиннадцати совершеннейше счастливым, стараясь не потревожить сон Евгении, осторожно сел на кровати, поискал ногами тапки, не нашёл, плюнул и прошлёпал в ванную комнату босиком. Контрастный душ взбодрил, и на кухню Михаил зашёл не только счастливым, но и вполне адекватным человеком. У кухонного стола стояла Машаня и что-то творила с оставшейся от пиршества едой.

– Привет, дочь!

– Привет, папка! Чай будешь?

Что-то в голосе Машани Михаила насторожило. Был в нём какой-то напряг. Жехорский чуть сморщил лоб: душ душем, а соображалось всё-таки не очень.

– Чай? Буду! А ты почему так одета, собралась куда-то?

– Да, в Петроград, – нарочито бодро ответила Машаня.

– То есть… – не понял Михаил. – Надолго?

– Насовсем! – повернувшись к отцу лицом, с некоторым вызовом ответила Машаня. – Я переезжаю жить в Петроград!

– Но… нет, подожди! А как же университет?

– Доучусь в Петрограде, я уже оформила перевод. И вообще, папка, я всё решила. Не надо мучить меня и себя ненужными вопросами!

Она решила! Михаил тупо смотрел на поставленный перед ним стакан с чаем. Когда она успела это сделать? Видно, тогда, когда он, усыплённый её покорностью – теперь-то понятно, то была лишь видимость! – полностью сосредоточился на предстоящей свадьбе. Но молчать он не станет, дудки!

Михаил поднял глаза, и приготовленные слова застряли в горле. На него смотрела пламенная революционерка Мария Спиридонова, готовая теперь в теле дочери вновь пойти и на бой, и на каторгу! Такую не остановить и не отговорить. Михаил разом сдулся, как проткнутый безжалостной иглой воздушный шарик.

– Давай я тебя хотя бы провожу, – каким-то не своим голосом предложил он. – Сейчас позвоню насчёт машины.

– Не надо ни того, ни другого, – отклонила предложение Машаня. – Проводит меня Глеб Абрамов, а поедем мы на такси. Я в дорогу возьму еды, ты не против?

– Что?.. Да, конечно, бери, что хочешь…

В дверном проёме образовалось какое-то движение. Евгения в халате. Когда она успела встать? Теперь уже жена может и хотела что-то сказать, но, встретившись с Михаилом глазами, молча повернулась и удалилась в комнату.

– Спасибо тебе за то, что проводил, и за билет тоже, хотя на мягкий вагон можно было и не тратиться. Ладно, – Машаня чмокнула Глеба в щёку, – иди, а то уедешь вместе со мной.

Глеб улыбался, но с полки не вставал.

– Что это значит? – нахмурилась Машаня.

– Просто я купил не один, а два билета, теперь купе всё наше, – пояснил Глеб. – Провожу тебя до Питера. У меня ещё два свободных дня. Надеюсь, ты не возражаешь?

– А если возражаю, ты сойдёшь?

Глеб решительно поднялся с полки.

– Стой, – ухватилась за полу шинели Машаня. – Оставайся. Я не против…

Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь. Эта песня не про них. Машаня и Глеб любили друг друга с раннего детства. Просто они очень долго были уверены, что это братско-сестринская любовь, впрочем, таковой она поначалу, видимо, и была…

* * *

– Что случилось? – долетел до ушей Михаила обеспокоенный голос Ольги.

Ежовы и Абрамовы пришли разом, и в просторной прихожей Жехорских сразу стало тесно. Встретившая их Евгения полушёпотом объяснила ситуацию, и в зал гости вошли слегка подготовленными. Михаил, пересилив себя, встретил друзей возле накрытого стола, пожал руки Ершу и Васичу, поцеловал в щёки Ольгу и Наташу, однако с таким мрачным видом, что невольно вздохнули даже мужчины. Стоит ли удивляться, что застолье в первый день наступившего года как-то не клеилось. Гости старательно пытались завести хозяина, а тот лишь больше мрачнел. Всем было неловко. Ситуация изменилась после прихода нежданных гостей. Чету Сталиных никто не звал, но и гнать, понятно, не стали. Иосиф сегодня был под стать принесённому им вину: когда хотел, он мог быть чертовски обаятельным грузином. В конце концов на лице Михаила появилась скупая улыбка, и за столом облегчённо вздохнули.

Когда Сталин достал из кармана трубку и вопросительно посмотрел на хозяина дома, Михаил проводил его на лоджию. Балконы в элитных квартирах «золотого квартала» были застеклены и слегка отапливались, потому температура там приближалась к комнатной.

Стоя у приоткрытой створки, Сталин раскуривал трубку, а Жехорский теребил ум в поисках темы для разговора. Не понадобилось. Раскурив трубку, Иосиф сам предложил тему.

– Я должен повиниться перед тобой, Миша, – сказал он. – Это я помог Машеньке перевестись в Петроградский университет.

– Ты?! – так Михаил давно не удивлялся. – Но почему?!

Сталин смотрел в сторону, туда, где за оконным стеклом сверкала тысячами огней праздничная Москва.

– Когда она пришла ко мне с просьбой, я поначалу подыскивал слова, чтобы отговорить её или вежливо отказать. И ты знаешь, я было нашёл эти слова. Но когда взглянул твоей дочери в глаза, то понял: весь мой дар убеждения не сработает. Ибо не обиженная девочка передо мной, а взрослая, нечто крепко вбившая себе в голову женщина, притом с глазами Марии Спиридоновой. И я обещал, и сдержал слово, дабы не стало хуже.

Потом Сталин курил, продолжая рассматривать что-то за стеклом, и Жехорский искал взглядом, видимо, то же самое, но только у себя под ногами. Слова так и не пришли. Когда трубка была докурена, мужчины просто обменялись крепким рукопожатием и вернулись в комнату. Вскоре Иосиф и Надежда ушли. Теперь Михаил мог передать друзьям слова Сталина.

– Вот упырь! – в сердцах воскликнула Ольга.

Вслух её не поддержал никто, а взглядом лишь Наташа. Евгения отвела глаза в сторону, а мужчины глянули скорее осуждающе.

– Ладно, – проворчала Ольга. – Чуток переборщила, признаю. Но доча-то, доча хороша, знала ведь, к кому обратиться!

Зазвонил телефон. Трубку взяла Евгения.

– Звонил Глеб, – сказала она по окончании разговора. – С вокзала. Велел передать, что проводит Машаню до Петрограда.

Наташа и Ольга тревожно переглянулись, а Ольга ещё и стрельнула глазом на Михаила, но тот отнёсся к известию весьма спокойно.

* * *

Когда утром третьего января Ольга на звонок открыла дверь, то увидела Глеба.

– Ты как здесь? – удивилась она.

– Приехал, – лаконично ответил Глеб, проходя в квартиру. – Ты не рада?

– Что за глупости, рада, конечно. Просто у тебя увольнительная до завтра, вот мы и подумали…

Взгляд Глеба оборвал окончание фразы.

– Мы поругались, – сказал он и пошёл в свою комнату, а Ольга тяжело опустилась на тумбочку для обуви, горестно покачивая головой.

19-апрель-40. Разведёнка (игра разведок)

Весна 1940 года заплутала меж Карпатских гор, поэтому в остальную Украину пришла позднее обычного. И тут же, без обиняков, принялась за дело. По-хозяйски решительно раздвинула волглые шторы над всей территорией по обоим берегам Днепра, подставив города и веси под лучи совсем было обленившегося солнышка. Досталось (в хорошем смысле слова) и стольному граду Киеву. Изголодавшиеся по уличному теплу кияне каждую освобождённую от дел суетных минутку спешили под живительный свет его (солнышка) лучей. Потому и на Крещатике, и в парках на Днепровских кручах, и в других любимых горожанами местах отдыха в эти дни было людно. И, заметьте себе, подавляющему большинству из вышеупомянутых граждан было глубоко наплевать на то прискорбное обстоятельство, что на Подоле в эти дни кто-то помер…

«Застрелился», – уточнил бы (предоставь я ему слово) следователь местной прокуратуры, благополучно списавший сей не столь уж сложный (как ему виделось) случай на суицид.

И всё бы ничего, если бы не одно «но» – вернее, два.

Первое «но» прозвучало на чистом немецком языке, и не где-нибудь, а в кабинете самого Вильгельма Канариса, главы небезызвестного абвера.

– Что это было, Курт? У Доктора действительно сдали нервы, или…

Оборвав фразу, Канарис выразительно посмотрел на сидящего по другую сторону стола мужчину средних лет, неприметной внешности, в форме полковника.

Курт Хартман, начальник отдела Абвер-Восток, легонько пожал плечами:

– Пока что точного ответа о причинах потери нашего резидента в Киеве я дать не могу, господин адмирал, будем разбираться. Но не это видится мне сейчас главным. Гораздо хуже то, что с уходом Доктора (по доброй ли воле, или с чьей-то помощью) оборвалась единственная ниточка, связывающая нас с агентом Флора. Я вам докладывал: вербовка Флоры целиком заслуга Доктора, и тот настоял на том, чтобы связь с ней поддерживалась только через него… Я докладывал… и вы это одобрили…

Под тяжелеющим взглядом адмирала поток красноречия Хартмана сошёл на нет, и тот умолк, не смея увести глаз из-под цепкого взгляда начальника. Канарис усмехнулся и ослабил хватку:

– Успокойтесь, Курт. На ваше счастье, у меня прекрасная память. И я не забыл ни о той редкой удаче, которая выпала вашему отделу – я имею в виду вербовку Флоры, – ни о том, что лично одобрил представленный вами план работы с этим особо ценным агентом. Однако хочу вам напомнить, Курт, – Канарис вновь придавил взглядом испытавшего было облегчение Хартмана, – что перед словом «особо ценный» присутствует слово «гипотетически», ибо никакой по-настоящему ценной информации Флора нам пока не передала. Согласен… – адмирал жестом остановил встрепенувшегося было полковника. – Согласен, что времени с момента вербовки прошло слишком мало, чтобы делать какие-либо выводы о истиной ценности агента. И всё же… – адмирал взял со стола песочные часы и, перевернув, поставил перед Хартманом. – Ответьте мне, Курт, это вам о чём-нибудь говорит?

– Да, господин адмирал, – не отрывая взгляда от падающих на дно стеклянной колбы песчинок, ответил полковник: – Ваше терпение не безгранично.

Канарис от души рассмеялся:

– Право, Курт! Если бы речь шла исключительно о моём терпении, то, поверьте, у вас в запасе было бы таких песчинок много больше. Но в том-то и дело, друг мой, что весть о вашем успехе ушла гораздо дальше моего кабинета, ярким доказательством чему являются новенькие полковничьи погоны на вашем мундире. Сам фюрер передал вам свою благодарность! Не советую разочаровывать его, Курт. Как можно скорее наладьте новый канал связи с агентом Флора. Да поможет вам Бог! Можете быть свободны.

Второе «но» прозвучало за многие сотни километров от кабинета Канариса…

Начальник Первого главного управления КГБ, генерал-лейтенант Бокий закончил читать, закрыл папку и принялся барабанить пальцами по обложке, глядя при этом куда-то в угол, а не на сидящего по другую сторону стола начальника Второго главного управления КГБ генерал-майора Захарова.

«Старый барабанщик, старый барабанщик, старый барабанщик крепко спал…» выбивали пальцы главного разведчика СССР. Захаров никак не торопил старшего товарища, терпеливо дождавшись, пока тот закончит «музицировать» и переведёт на него взгляд.

– Ты понимаешь, что это, – Бокий прихлопнул ладонью по папке, – бомба, Трифон Игнатьевич?

Захаров кивнул.

– А то, – продолжил Бокий, – что если содержимое этой папочки, не дай бог, станет известно не тому, кому следует, то рванёт так, такие осколки полетят, которые посекут многих, и в первую голову тебя – это ты понимаешь?

Лицо Захарова враз посуровело.

– Это я понимаю, – кивнул он. – Не понимаю другого: за кого ты меня держишь? Почему вдруг сверхсекретная информация может оказаться не в тех руках?

– Но ко мне-то ты с этим пришёл? – усмехнулся Бокий. – Значит, можешь прийти ещё к кому-нибудь…

Лицо Захарова налилось кровью, но от ярости или от смущения?

– Зря ты так, Глеб Иванович, – с обидой в голосе произнёс контрразведчик. – Всем известно, что ты близкий к Ежову человек. И к кому, скажи, мне обращаться за советом, если не к тебе? Тем более что первые листочки в этой папке заполнены твоими ребятами.

– Вот видно, Трифон Игнатьевич, что человек ты в Конторе новый, – назидательно произнёс Бокий, – не научился различать, по каким вопросам стоит советоваться, а с какими сразу к Самому бежать. Пусть он потом разбирается: кого ещё в дело посвящать. Усёк?

Захаров вздохнул:

– Усёк, Глеб Иванович. Спасибо за науку.

– Не на чём, лишь бы впрок пошло. – Бокий хитро взглянул на Захарова. – А с этим делом… Коли так вышло… Коли ты таким трусом оказался, что побоялся в одиночку к Самому идти… Значит, пойдём на этот раз вместе! И нечего на меня глазом зыркать. Давай лучше звони наверх, будем на внеочередной приём записываться.

* * *

В приёмной председателя КГБ сидело несколько человек, но генералов адъютант Ежова пригласил пройти сразу в кабинет, сам вошёл следом. Кабинет был пуст, в углу накрыт столик для чаепития. На вопросительный взгляд Бокия адъютант пояснил:

– Николай Иванович задерживается. Просил обождать его здесь. Столик накрыт специально для вас.

Ежов долго ждать себя не заставил. Ворвался в кабинет: энергичный, весёлый, с улыбкой на лице.

– Извините, товарищи, что заставил ждать, – пожимая генералам руки, произнёс Ежов, – но причина тому более чем уважительная. Присутствовал на госприёмке системы залпового огня «Град», ну и спрыснули сие грандиозное в деле укрепления обороны страны событие. – От маршала слегка пахло дорогим коньяком. – Давайте-ка, ребята, мы с вами тоже примем по грамульке за успех нашего далеко не безнадёжного дела!

К имеющейся на столике закуске добавилась початая бутылка коньяка и три маленькие рюмки. После первой Ежов налил генералам ещё по одной, себя на этот раз пропустив.

– Ну, что там у вас за срочность? – спросил он, когда рюмки вновь опустели.

Бокий молча протянул маршалу папку. Тот, видимо, что-то в его взгляде углядел, потому как сразу сделался сосредоточенным, пробурчал «Продолжайте…», а сам ушёл за стол и углубился в чтение.

Пока Ежов знакомился с содержимым папки, генералы выпили ещё по одной, потом Бокий решительно запечатал бутылку и отставил в сторону. Когда генеральские челюсти перемололи последний бутерброд, в кабинете установилась тишина, прерываемая лишь шелестом перекладываемых листов бумаги. Закончив читать, Ежов поднял на заместителей глаза. Вид у него был слегка ошарашенный.

– Это что же получается, братцы? – спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь. – Особо ценный германский агент, о котором нам сообщил источник в штабе Канариса, и Евгения Жехорская – одно и то же лицо?!

– Все имеющиеся улики исключительно косвенные, – осторожно заметил Бокий.

– А ты что скажешь? – перевёл Ежов взгляд на Захарова.

– А что тут скажешь? – вздохнул тот. – Косвенные-то они косвенные, да уж больно весомые…

* * *

Когда прозвенел звонок, Евгения была в квартире одна, потому сама дверь и открыла. На пороге стоял Николай Ежов. Выражение его лица наводило на мысли о цели визита.

– Быстрые вы, однако, – покачала головой молодая женщина. – Арестовывать меня пришёл?

– Для начала поговорим, а там видно будет, – ответил Ежов, мягко подвинул стоящую в дверях женщину и прошёл в квартиру. Прежде чем закрыть дверь, Евгения осмотрела лестничную площадку. Никого. Но они точно были где-то рядом – те, кто пришёл вместе с Ежовым, она это чувствовала.

Всё то время, пока Евгения собирала на стол – и законы гостеприимства тут ни при чём, она просто тянула время, собираясь с мыслями – Николай сидел, никак её действия не комментируя. Евгения расставила закуски, разлила по рюмкам коньяк, подняла свою и сделала жест рукой в сторону Николая. Тот не пошевелился. Тогда женщина выпила в одиночку, сморщилась и потянулась за ломтиком лимона.

– Рассказывай.

Николай произнёс это очень буднично, но женщина вздрогнула. Потом, собравшись, посмотрела в глаза собеседнику.

– Это будет долгий рассказ, – предупредила она.

В глазах Николая ничего не изменилось: всё то же настороженное ожидание.

– Рассказывай, – повторил он.

* * *

– Так вот, Коля… – начала женщина и осеклась: – Прости. Прежде чем приступить к душевному стриптизу, следовало поинтересоваться: как мне к тебе обращаться? На «ты» и «Коля» или на «вы» и «Николай Иванович»? А может, «гражданин начальник»? Но ведь я ещё, кажется, не арестована?

Ежов досадливо поморщился:

– Ты не арестована, Женя. И в данный момент по-прежнему являешься женой моего друга и моим другом, значит, тоже. Потому величай меня, как тебе удобно. Об одном прошу: не называй свои откровения душевным стриптизом, мне это неприятно.

– Прости, – во второй раз извинилась Евгения, – сорвалось. Больше не повторится. И начну я, пожалуй, с признания: это я застрелила гниду Ляховицкого и зачем-то представила всё как самоубийство. Это всё от книг, Коля. Я ведь так люблю читать криминальные романы. Я ведь поняла, что за домом, где живёт… жил Ляховицкий, следят. Не спрашивай, как я вычислила наружку – те, кто вёл наблюдение, в этом, всяко, не виноваты. Чуть позже ты поймёшь, если, конечно, хватит терпения дослушать меня до конца. Так вот, и знала, что следят, и вошла, и застрелила, и следы замела. Когда шла от дома – поняла, что теперь следят и за мной. Каждую минуту ждала ареста, вплоть до того времени, как ты позвонил в дверь. Почему я до сих пор на свободе, Коля? У вас что, духу не хватает? Или нет весомых доказательств моей вины? Впрочем, неважно. Убила я! Теперь приготовься слушать: почему я так поступила.

С Казимиром Яновичем Ляховицким я была знакома сколько себя помнила, то есть с того момента, как пришла в себя в киевской железнодорожной больнице весной 1938 года. Казимир был близким другом моего лечащего врача и будущего мужа Панаса Григорьевича Яковенко, и одновременно являлся известным в Киеве психиатром. Это во многом благодаря его усилиям ко мне якобы частично вернулась память.

– Что значит «якобы»? – насторожился Ежов.

– Потому что это была ложная память, наведённая, с целью сделать меня женой Яковенко.

– Почему ты так считаешь? – поинтересовался Ежов.

– Да потому, Коля, что Ляховицкий сам мне в этом признался, «наводчик» хренов!

– Когда признался? – уточнил Ежов: – Когда ты ворвалась к нему в квартиру и стала угрожать пистолетом?

– Нет, – мотнула головой Евгения, – двумя неделями раньше, когда я нос к носу столкнулась с ним на улице в Москве…

* * *

Москва – по определению суетный город.

Женя шла среди толпы, не всматриваясь в лица. Поэтому когда совсем близко раздалось «Добрый день, Евгения Владимировна!» она не сразу поняла, что обращаются к ней, а когда поняла, то остановилась и стала искать глазами источник обращения. И нашла в улыбающемся лице Казика Ляховицкого, старинного друга её покойного мужа Панаса. Своим другом Женя Ляховицкого никогда не считала, хотя из уважения к мужу старалась это никак не выказывать. Чем же ей Казик так не угодил? Что интересно, сама Женя над этим никогда не задумывалась. Ей было достаточно того, что Ляховицкий ей просто не нравился. Вот и теперь обращённая к ней улыбка казалась приклеенной к холеному лицу маской. Тем не менее, теперь уже в память о мужниной привязанности, Евгения натянула на лицо ответную улыбку, и произнесла:

– Здравствуйте, Казимир Янович. Рада вас видеть. Какими судьбами в Москве?

– По делам, очаровательнейшая Евгения Владимировна, по делам… Вот и к вам у меня есть дело.

– Ко мне? – искренне удивилась Евгения, которая давно утвердилась в мысли, что после смерти Панаса у неё не может быть с Ляховицким никаких дел. И вот, надо же! Даже интересно…

А Ляховицкий продолжал торопливо, как бы из опаски, что она уйдёт, недослушав, давать развёрнутое пояснение к сказанному:

– К вам, голубушка, к вам. И поверьте, это очень важно, в первую очередь, для вас.

Женское любопытство возобладало над многолетней неприязнью. И Евгения, добавив из чистой стервозности в тон жеманного сомнения, произнесла:

– Ну, не знаю даже… Это так неожиданно… Хорошо! Я вас слушаю.

– Ну не здесь же, – мягко урезонил её Ляховицкий. – Давайте зайдём в какую-нибудь ресторацию, где найдётся укромный столик для приватной беседы…

Евгения вяло ковыряла ложечкой лежащее на тарелочке пирожное, а потом оставила и это занятие. Уж больно страшным и одновременно неожиданным оказалось то дело, которое излагал сидящий напротив Ляховицкий…

– Поймите меня правильно, – с этих слов начал излагать суть анонсированного дела Ляховицкий, – если бы не трагедия, произошедшая с Панасом, я бы не скоро вызвал вас на этот разговор, дорогая Юлия…

В голове у Жени что-то взорвалось и на миг полностью овладело её сознанием, настолько краткий, что Ляховицкий, кажется, ничего и не заметил. Он ждал реакции на произнесённое имя и, наконец, дождался.

– Как вы меня назвали?! – воскликнула молодая женщина.

– Юлией. Я назвал вас Юлией. Вашим настоящим именем.

– Но… – Евгения была в смятении: – Как? Почему?

– Успокойтесь, – мягко сказал Ляховицкий. – Не стоит привлекать внимание. Вы задали вопрос «почему?». Вы хотите знать причину, по которой ваши родители дали вам имя Юлия? Я хотя и стоял возле вашей колыбели, но о таком могу лишь догадываться. Видимо, вашей матери очень хотелось, чтобы имя дочери звучало примерно одинаково и на русском и на её родном языке. – Глядя в округлившиеся от удивления глаза Евгении, Ляховицкий пояснил: – Когда вы родились, а случилось это в Киеве, ваших родителей звали Василий и Евгения Малышевы. Но на истинной родине помнили их настоящие имена: Август и Адала Кляйн. Ваши родители, Юля, были чистокровными арийцами, и работали на германскую разведку.

Ляховицкий взял паузу, пил мелкими глотками кофе, и наблюдал, как потрясённая женщина постепенно приходит в себя. Когда та взглядом потребовала продолжения, Казимир продолжил:

– Заброска ваших родителей осуществлена в самом конце «Великой войны», которую в русских учебниках истории называют «германской». Судьба самой Германии к тому времени была решена: армию ждал разгром, а нацию унижение. Но нашлись люди, которые, веря в великое будущее Германии, даже в тех невыносимых условиях на это будущее работали. Когда Кляйны-Малышевы прибыли в Киев, Адала была беременна вами. Это усилило «легенду», и внедрение прошло без осложнений. Много лет ваши родители успешно работали в составе группы, которой руководил я. А потом случился провал. Не буду останавливаться на причинах, скажу одно: такое бывает. Случилось это в 1938 году. – Евгения напряглась. – Вы уже знали о том, кто ваши родители на самом деле, и помогали им. Как и ваш жених. Нет, Юля, не Панас. Всех четверых мне удалось вывезти из-под носа у гебистов и отправить на отдалённый хутор, где вас приютил верный человек. Но гебисты, в конце концов, пришли и туда. Хозяин дома, ваши отец и мать, ваш жених оказали отчаянное сопротивление. Тогда гебисты забросали дом гранатами. Погибли все, кроме вас, Юля. Ваши близкие готовы были принять смерть, но вас и вашего будущего ребёнка хотели спасти во что бы то ни стало, потому спрятали под домом в специальном подземном укрытии. Правда, и его перекрытия частично обвалились в результате взрывов гранат. Вот тогда-то и возникли те ранения, от которых вас потом лечил Панас. Амнезия тоже оттуда. Панас был моим приятелем, но не был соратником. Для него пришлось сочинить «железнодорожную» легенду о вашем ранении.

– Если всё, что вы говорите, правда, – прервала Ляховицкого Евгения, – то непонятно: мне-то вы зачем внушили ту же легенду?

– А это уже стечение обстоятельств, – пояснил Ляховицкий. – Когда мы извлекли вас из-под завала, вы были в крайне тяжёлом состоянии. Я, как-никак, врач и сразу определил, что лечить вас на дому – значит, обречь на скорую смерть. И тут я вспомнил о Панасе, который в этот день дежурил в железнодорожной больнице. Сделать так, чтобы вас доставили именно туда, было несложно. Удалось подстрелить двух вальдшнепов разом – вы получили квалифицированную помощь, а я мог через лечащего врача следить за ходом выздоровления. Мы были готовы забрать вас из больницы, как только позволило бы состояние здоровья. Но кто мог предположить, что Панас в вас влюбится? Я, скажу откровенно, был этим поначалу просто шокирован. А потом подумал: зачем торопиться возвращать вас к прежней жизни, коли вы о ней напрочь забыли? Почему в память о ваших героических родителях не дать вам какое-то время жить спокойной жизнью, любить мужа, воспитывать ребёнка? И я откликнулся на просьбу Панаса помочь ему жениться на вас. Так мы вдвоём сделали то, что в своё время сделал Пигмалион. Наша Галатея – то есть вы – получила новое лицо и новую память, в которой Панас был отцом ребёнка.

Ляховицкий умолк. Некоторое время молчала и Евгения. Потом спросила:

– Теперь, значит, пришло время вытряхнуть меня из ватной упаковки и вернуть к суровой шпионской действительности? А как я не захочу?

– Захотите, – уверенно произнёс Ляховицкий, – ибо иного выбора у вас нет.

– Ну да, – криво усмехнулась Евгения. – Ведь в случае отказа вы всё расскажете моему теперешнему мужу.

– И это тоже, – кивнул Ляховицкий. – Но не только. Я ведь ещё не всё рассказал. Панас погиб не в результате несчастного случая, его убили.

– Как убили?! – вскричала Евгения. – Кто?!

– Неважно кто, важно – по чьему приказу, – ответил Ляховицкий.

– Вы намекаете на то, что это Михаил… – начала Евгения, но Ляховицкий её остановил.

– Нет, Жехорский здесь ни при чём. Смею предположить, что от него это тщательно скрывают.

– Тогда кто?

– А вы сами не догадываетесь? Вспомните историю ваших отношений с Жехорским. Вас ведь тянуло друг к другу, отчаянно тянуло, не правда ли? И что стало препятствием, вернее, кто стал препятствием непреодолимой для вас обеих силы, которая мешала вам быть вместе? Ваш муж Панас! А теперь подумайте, Юлия, кто в ближнем окружении Жехорского возглавляет организацию, которая знает всё и про всех? Кто, узнав о тайном желании друга, имеет реальную возможность помочь такому желанию осуществиться? Тем более что и делать-то почти ничего не надо, всего лишь повредить чьё-то альпинистское снаряжение…

* * *

– Он что, меня имел в виду?! – воскликнул искренне возмущённый Николай.

– Тебя, Коля, тебя, – слабо улыбнулась Евгения. – Но ты успокойся, я в тот момент уже не верила в то, что говорил этот лживый человек.

– Почему? – спросил Николай, тут же понял, что сморозил глупость, и укоризненный взгляд Евгении был тому лишь подтверждением, потому поспешил поправиться. – Я имею в виду, как ты его разоблачила?

– В тот момент никак, – ответила Евгения. – Просто внутри меня стало образовываться нечто кричащее: не верь этому уроду, он врёт, врёт! Тогда я просто ушла, сославшись на то, что мне надо всё обдумать, и поспешила домой, где почти сразу свалилась в горячке.

– Это я помню, – кивнул Николай. – Ты нас всех тогда сильно напугала. Была без сознания, сильно температурила, бредила, а врачи разводили руками. Но через два дня всё прошло. Правда, ты стала какой-то другой.

– Ты заметил?

– И не только я, но сейчас неважно.

– Да нет, Коля, – возразила Евгения, – именно это сейчас и важно. В те два дня я реально ощущала себя одновременно двумя женщинами. Одна, прежняя, металась в жару, другая, новая, как бы смотрела фильм про себя настоящую. Эта мразь, Ляховицкий, включил некий таинственный механизм, назвав меня Юлией, без понятия о том, что это и есть моё настоящее имя. Юлия Гольдберг, тебе знакомо это имя, Коля? По глазам вижу, что знакомо. Да, я та самая девушка, которая забеременела от младшего Абрамова, и чья жизнь столь трагически оборвалась падением с крыши. Ты знаешь, Коля, а я ведь побывала на своей могиле. Скажу тебе: это забавно…

Недоговорив, Евгения замолкла. Молчал и Николай. Потом женщина продолжила рассказ, но не с того места, на котором остановилась.

– То, что я видела по ту сторону сознания в те два дня, совсем не похоже ни на сон, ни на бред, потому я и назвала это фильмом – очень схоже, с одной лишь разницей: ты сидишь не в зале, а находишься внутри действа в качестве бестелесного наблюдателя. В основном вся жизнь пролетала передо мной на ускоренной перемотке, но иногда действо замедлялось и шло со всеми подробностями. Притом я видела не только то, что происходило непосредственно со мной, но и то, чего видеть в настоящей жизни никак не могла. Вот только почему-то я была абсолютно уверена: всё так и было!

…Если в прихожей Руфь ещё испытывала лёгкое волнение, то, войдя в комнату, сразу от него избавилась. Накрытый стол был, по её мнению, явным признаком капитуляции. Потому в предложенное полукресло Руфь опустилась с видом победительницы. Ольга Абрамова села по другую сторону стола.

– Чай, или предпочитаете чего покрепче? – спросила хозяйка дома.

– Прежде чем что-то отведать с этого стола, я хотела бы получить ответ на вопрос, который я поставила пред вами во время нашей прошлой встречи.

Произнося эту фразу, Руфь нравилась самой себе. Поза надменная, чуть вызывающая. Слова слетают с ярко накрашенных губ, как острые стрелы. И хотя противник, как ей думается, повержен, не стоит его щадить раньше времени. Вот станем родственниками, тогда…

– Нет.

Ответ Абрамовой настолько не вплетался в мысли Руфь, что она поначалу восприняла его как оговорку.

– Вы сказали «нет», – уточнила она, – я не ослышалась?

– Вы не ослышались, – подтвердила Ольга. – Наш ответ на ваше предложение: нет, свадьбы не будет!

– Но как же так, – пролепетала Руфь, – я ведь вам сказала, что Юлечка беременна. Или, – на её лице мелькнула догадка, – Глеб отрицает, что является отцом будущего ребёнка?

– Нет, – голос Ольги звучал мягко, доброжелательно. – Мой сын не отрицает, что между ним и вашей дочерью произошло… соитие, простите, не смогла подобрать другого слова.

– К чёрту ваши извинения! – воскликнула Руфь. – Если он ничего не отрицает, как прикажете понимать его отказ жениться?!

– Это не его отказ, – поправила Ольга, – это наш общий отказ, отказ всей нашей семьи.

– К чёрту вашу семью! – Руфь распалялась всё больше и больше. – Чем вам не подходит моя дочь?! А… кажется, понимаю. Она вам не подходит, потому что она еврейка, я угадала?!

– Какая глупость… – поморщилась Ольга.

– Глупость?! – вскричала Руфь. – Хороша глупость, из-за которой у моей девочки растёт живот!

– Вот что! – голос Абрамовой настолько враз окреп, что заморозил на устах Руфь готовые слететь с них слова. – Хватит истерить. Помолчите немного и послушайте меня! Я поговорила с Глебом. Он хорошо отзывается о Юле, он не отрицает того, что она ему немного нравится, но он её не любит. Понимаете? Нелюбит!

Щёки Руфь вспыхнули, как два аленьких цветочка.

– То есть, вы хотите сказать, что ваш сын обрюхатил мою дочь без любви? Проще говоря, изнасиловал мою девочку?!

– Но-но, – нахмурилась Абрамова. – Не стоит бросаться словами. На той злосчастной вечеринке было довольно много народу. Я провела негласное расследование, и выяснила: есть немало свидетелей того, что Юля уединилась с Глебом по доброй воле.

– Вот именно! – воскликнула Руфь. – Девочка доверилась ему, а он воспользовался её наивностью, теперь же отказывается жениться – это бесчестно!

– А расплачиваться всю жизнь за юношескую глупость – это, значит, благородно? – фыркнула Ольга. – Если на то пошло, бесчестно подкладывать наивную девушку под наивного юношу ради того, чтобы устроить дочери выгодный брак!

Лицо Руфь пошло пятнами:

– Да… да как вы могли предположить такое?!

– А что я должна предположить? – пожала плечами Ольга. – Что еврейская мать не упредила малолетнюю дочь обо всех последствиях соития с мужчиной? Согласитесь, глупо! Остаётся предположить только то, что я озвучила…

– А ты знаешь, Коля, – грустно улыбнулась Евгения. – Мама Глеба ошиблась лишь в деталях, когда предположила, что моя мать способствовала тому, чтобы между мной и Глебом случилось то, что случилось. Ольга Владимировна очень проницательная женщина. Недаром она единственная, кто узнал меня в новом обличии.

– Ольга тебя узнала?!

– Ну, не так, чтобы совсем, – пошла на попятную Евгения. – Она ведь и видела-то меня вживую только издали. Но когда меня с ней знакомили в качестве жены Михаила, между нами явно что-то проскочило.

– Ну да, с Ведьмы станется, – пробурчал Николай.

– Ведьмы? – удивилась Евгения.

– Ольгина подпольная кличка, – пояснил Николай.

Евгения кивнула и вернулась к рассказу…

…Все расчёты Руфь рушились, как карточный домик. Было от чего впасть в отчаяние. А Абрамова продолжала говорить:

– Я не предлагаю делать аборт. Ваш супруг, насколько мне известно, врач, ему и карты в руки. Скажет, что надо рожать – пусть рожает! Но ребёнок будет воспитываться либо в вашей, либо в нашей семье. Это наше последнее слово!

Глаза Руфь наполнились злыми слезами.

– Вы только посмотрите на неё! – вскричала обокраденная в своих устремлениях женщина. – Это её последнее слово! Нет, милочка, последнее слово будет за твоим сыном, и произнесёт он его в суде!

Эта выходка была от отчаяния, не от ума, Ольга это понимала, но и спустить наглость не могла.

– О чём это вы? – спросила она брезгливо.

– Мы подаём на вашего сына в суд за изнасилование нашей дочери, вот о чём! – зло ответила Руфь. – Мы наймём лучшего адвоката, мы найдём надёжных свидетелей, Глебу не отвертеться. Не хочет жениться, сядет в тюрьму!

Абрамова покачала головой. Во что превратилась за несколько минут эта совсем недавно прилично выглядевшая женщина? Какую чушь она несёт! Всё, пора балаган прекращать! Голос Абрамовой зазвучал предельно жёстко:

– Допустим, вам повезёт. Допустим, выпадет один шанс из миллиона. Но и в этом случае мой сын лучше отсидит какой-то срок, чем всю жизнь будет маяться с нелюбимой женщиной! Разговор окончен! Вот вам бог – вот порог!

– Думаю, именно с этой минуты Руфь окончательно перестала быть для Юлии матерью!

«Жёстко сказано, если не сказать: жестоко», – подумал Николай. И ещё отметил, что впервые с начала беседы Евгения упомянула Юлию как отличного от себя человека. Но эту мысль Ежов до поры оставил для внутреннего пользования, озвучив лишь первую часть.

– Мне кажется, в отношении Руфи ты перегибаешь палку, – сказал он.

– Да где там! – в сердцах воскликнула Евгения. – Ты знаешь, какую истерику закатила Руфь по возвращении домой? И всё потому, что муж и дочь отказались поддержать её замыслы в отношении Абрамовых. Кончилось тем, что ей потребовалась врачебная помощь. И пока папа с ней возился, Юлия в отчаянии убежала из дома!

«Ну вот опять, – подумал Ежов. – О Юлии как о посторонней, а Моисей Абрамович всё-таки папа».

– Так что никакую палку я не перегибаю, – продолжила Евгения. – Женщина, которая ставит дочь перед выбором: жить с позором или с мужчиной, которого на тебе женили насильно, такая женщина матерью называться не может! По её и только по её вине с Юлей случилось несчастье…

…Юлия уже несколько часов бродила по городу в распахнутом пальто, не замечая дороги, и как оказалась на станционных путях между двумя товарными составами, не имела ни малейшего представления. Три тёмные фигуры выросли возле девушки, возникнув прямо из воздуха. Так, по крайней мере, показалось перепуганной Юлии. Самая огромная фигура сделала шаг вперёд и слегка нагнулась, видимо, пытаясь рассмотреть в свете раскачиваемого ветром у них над головами станционного фонаря лицо девушки. Юлия с ужасом смотрела на приближающуюся к ней заросшую щетиной харю с маленькими глубоко посаженными глазками.

– А девочка-то ничего, смазливенькая, – произнесла «харя», обдав Юлию тошнотворным амбре из смеси водочного перегара и чеснока.

– На вид они все ничего, – заметила одна из стоявших в стороне фигур, – особливо молоденькие. Ты её на вкус попробуй.

– А и попробую, – заявила «харя» и стала приближаться к лицу Юлии с явным намерением поцеловать девушку в губы.

Отвращение прибавило сил и отваги. Юлия упёрлась руками в грудь верзилы и, что есть силы, толкнула. Тот невольно сделал шаг назад и начал терять равновесие. Точно упал бы под сдержанный гогот товарищей, когда б не упёрся спиной в борт вагона.

– Ах ты, сука! – взревел верзила и со всей силы ударил кулаком прямо в лицо девушке. Та, не успев вскрикнуть, отлетела к стоящему на соседнем пути вагону, ударилась о борт и тряпичной куклой сползла на землю.

Один из спутников верзилы бросился к ней, наклонился над телом. Потом зло прошипел в сторону напарника.

– Ты, Кувалда, совсем охирел! Прибил девчонку-то.

– Ты, Хобот, за базаром-то следи… – обиделся верзила.

– Ладно, – прервал его Хобот. – Давай хоть пальто с неё сымем, пока и на него кровь не попала.

Стаскивая с бесчувственного тела пальто, заметил:

– Фигурой на твою Нюрку похожа. А вот насчёт лица не скажу. После того, как ты в него своей кувалдой ткнул, там одна кровавая рана.

Сняв пальто, Хобот отошёл в сторону, его место занял Кувалда. Посмотрел на тело. Покачал головой.

– Не, моя Нюрка пофигуристее будет. Хотя… – Кувалда нащупал через одежду грудь девушки. – Титьки, похоже, такие же, да и рост тот же…

– Тьфу! – сплюнул Хобот, потом заметив, что Кувалда стал расстёгивать на девушке кофточку, спросил: – Ты часом не поиметь покойницу решил?

– Да ну тебя! – возмутился Кувалда. – Шмотки снять хочу. Ей они тепереча без надобности, а Нюрке, может, сгодятся.

– Так они же кровью перепачканы, – сказал Хобот. – Пальто только потому и не пострадало, что нараспашку было.

Пальцы Кувалды замерли.

– Наверное, ты прав, – неохотно согласился он. – Так я с неё хоть сапожки сыму!

– И колечко, – подсказал Хобот.

– Какое колечко? – спросил Кувалда. – Потом рассмотрел на пальце у девушки кольцо. – Верно, колечко, я и не приметил…

Сняв с тела сапоги и не забыв стащить с пальца кольцо, Кувалда посмотрел на Хобота.

– Чё с ней делать будем. Тут оставим?

– Зачем? – рассудил Хобот. – Давай в вагон закинем. Нечего легавым подсоблять, улики разбрасывать.

Кувалда откинул засов и откатил дверь вагона.

– Слышь, тут, кажись, лошади… – сказал он.

– Ещё лучше, – обрадовался Хобот. – Когда тело найдут, решат, что это конь её копытом зашиб.

Только закинули тело в вагон, только закрыли дверь, как издалека донеслось:

– Кто такие? А ну, стой!

– Атас! Ходу! – скомандовал Хобот, и вся троица со скромной добычей шмыгнула под ближайший вагон…

Лошади в вагоне вели себя неспокойно. Запах крови неприятно щекотал их чувствительные ноздри. Неподвижное до того тело стало подавать признаки жизни. Пошевелилось. Раздался слабый стон, который повторялся всё время, пока девушка ползла в сторону кучи сена в углу вагона. Вряд ли она соображала, что делает. Скорее её действиями управлял инстинкт. Ткнувшись в сено, девушка стала в него зарываться, пока огромный ворох не свалился на неё сверху, накрыв с головой. Некоторое время в том месте ещё продолжалось шевеление и слышались стоны. Потом всё стихло…

Немного помолчали. Потом Ежов осторожно спросил:

– А Абрамовых ты в том несчастье не винишь?

– А их-то за что? – удивилась Евгения. – Ольга Владимировна поступила, конечно, жёстко, но, как мне кажется, абсолютно правильно. А Глеб Васильевич так вообще проявил благородство…

… – Почему ты мне ничего не рассказала? – Глеб требовательно смотрел на жену.

– Разве? – попыталась отшутиться Ольга. – А что я, по-твоему, только что сделала?

Глеб шутки не принял.

– Не включай дурочку, ты прекрасно меня поняла!

Ольга хотела обидеться, но потом решила с этим повременить, ответила честно:

– Хорошо. Хочешь знать правду? Слушай! Я не сообщила тебе о визите этой скандалистки, чтобы ты, не дай бог, не пустился в рассуждения об офицерской чести и не склонил Глеба к решению и вправду жениться на её дочери-вертихвостке!

– Я так понимаю, Глеба ты в известность тоже не поставила?

– Разумеется, нет! Я только осторожно выведала у него всё об его отношениях с Юлией, и когда выяснилось, что он её не любит, решила…

– Что ты решила, мне известно! – прервал жену Абрамов. – Значит, девушку зовут Юлия… А с чего ты взяла, что она вертихвостка?

– Ой, да ни с чего! – досадливо махнула рукой Ольга. – Случайно вырвалось!

– То есть, вполне может статься, что эта девушка, Юлия, вовсе и не вертихвостка, а вполне порядочная молодая особа, – рассудил Абрамов. – И чего тогда Глебу на ней не жениться, раз у них всё так далеко зашло?

– Может она и порядочная, но всё одно курица без мозгов! – продолжила отстаивать свою позицию Ольга. – Была бы с мозгами, знала бы, когда и кому можно давать, а когда и отказать не грех. Я в её годы это себе чётко представляла!

– Ну, так то ты, – решил польстить жене Глеб. – Глебке такую вторую не сыскать. Ему всяко что попроще достанется.

– Да ладно тебе, – изобразила смущение Ольга. – Хотя в этом я с тобой, пожалуй, соглашусь.

– Так тогда, может, согласишься и с тем, – лукаво улыбнулся Глеб, – что в отношении девочки ты тоже погорячилась. Насколько я понял, ты с ней не разговаривала?

Ольга посмотрела на мужа.

– Умеешь ты, Глеб Васильевич, бабу в сомнение ввести. Когда мамаше той хитрожопой от ворот поворот давала, была ведь абсолютно уверена, что поступаю верно. А тебя послушала и вот уже сомнения одолевают. Ладно, буду держать руку на пульсе. Если узнаю, что Юлия решила ребёнка оставить, обязательно с ней переговорю…

– Это ты тоже видела в своём «кино»? – спросил Николай.

– И это, – кивнула Евгения, – и то, как они пустились на поиски Юлии, когда узнали об её пропаже…

…Глеб посмотрел на Ольгу.

– Звонил отец Юлии, девочка пропала.

Ольга нахмурила лоб:

– То есть, как пропала? Я имею в виду, когда успела? Я ведь с её матерью только днём разговаривала…

– А вечером у них на тему вашего разговора состоялась серьёзная семейная разборка. В детали меня не посвятили, но кончилось всё тем, что Юлия в слезах выбежала из гостиной, где проходила беседа, а Руфь – видимо, её мамаша? – почувствовала себя плохо. – В этом месте Ольга скептически усмехнулась. – Или прикинулась, не знаю, – продолжил Глеб. – Так или иначе, пока Моисей – отец Юлии – возился с женой, дочка из квартиры исчезла.

– Ушла из квартиры ещё не значит – пропала, – резонно заметила Ольга.

– А то я этого не понимаю? – ответил Глеб. – Вот только Моисей Абрамович в совершеннейшей панике. Сказал, что за Юлией такого отродясь не водилось. Он уже обзвонил всех своих близких, и Юлиных подруг, у кого есть телефон, теперь собирается обежать тех, у кого телефона нет. Я предложил свою помощь. На машине это будет и быстрее и безопаснее.

– Он что, нас в чём-то обвинял? – спросила Ольга.

– Моисей? – уточнил Глеб. – Нет, просто он в отчаянии.

– Понятно. – Ольга посмотрела в окно. – Ночь на дворе. Пожалуй, для беспокойства есть основания. Вот что. Вызову-ка и я машину. Покатаюсь по городу. Может, где и встречу беглянку.

– А как же ты её опознаешь? – поинтересовался Глеб. – Вы ведь незнакомы.

– Незнакомы, – подтвердила Ольга. – Но видеть я её видела. Издали… Чего ты так на меня смотришь?..

…и то, как я якобы погибла, тоже видела…

…Нюрка приняла подношения без особой радости: эка невидаль! Но колечко ей в конечном итоге понравилось, а пальто и сапожки оказались впору, так что ближней ночью Кувалда получил причитающуюся благодарность.

А утром они уходили по крышам от милицейской облавы. Кувалда одной рукой крепко держал Нюрку за руку, в другой руке держал пистолет, из которого отстреливался от погони.

Когда милицейская пуля скосила Кувалду, и он, рухнув на скат крыши, гремя жестью, стал скользить к краю, Нюрка попыталась высвободить руку из теперь уже по-настоящему мёртвой хватки кавалера, но не смогла. Мёртвое тело Кувалды увлекло её в пропасть, куда она летела с отчаянным криком. Так они и лежали рядышком, рука в руке, повторив, по иронии судьбы, участь Бонни и Клайда, пока вокруг их тел копошилась следственная бригада.

– Как Юлия оказалась вместе с этим бандитом? – спросил Абрамов у милицейского чина.

Полковник пожал плечами:

– Могу предположить, что в своих скитаниях по городу девочка попала в руки к этому отморозку, который всю ночь её насиловал, а когда началась облава, силой пытался увести с собой. В рапортах сотрудников уголовного розыска, что участвовали в облаве, упоминается о том, что бандит волок девушку за собой, когда уходил по крышам.

Ольга зябко передёрнула плечами:

– Ужасная смерть! И, главное, такая нелепая. Но это точно она?

Милиционер опять пожал плечами:

– Тело при падении, кроме как о землю, обо что-то ещё ударилось, потому сильно пострадало, особенно лицо, но мать её опознала. Плюс беременность…

– И ведь Руфь опознала в Нюрке Юлию, – с горечью произнесла Евгения. – А ты говоришь «мать»! Ладно, послушай лучше, какое кино было дальше…

…В этот день доставили в приёмный покой странную пациентку. Тело её нашли в вагоне, где перевозили лошадей. Как она туда попала, с этим долго не разбирались. Документов при ней не оказалось, среди разыскиваемых она не числилась, и следователь, ничтоже сумняшеся, сделал самое простое умозаключение. Неизвестная решила незаконным способом проехать по железной дороге. Для чего на одной из станций забралась в неопломбированный вагон, в котором оказались лошади. Видимо, одна из лошадей ударила неизвестную в лицо копытом, а та потом отползла в угол, где её и завалило сеном. Так, пребывая почти всё время в беспамятстве, она доехала незамеченной до конечной станции, где и была обнаружена лишь при разгрузке вагона.

Панас осматривал тело, и дивился: как она сумела выжить? Видно, организм у девушки оказался удивительно крепким. Впрочем, девушкой пострадавшая не была. «И ранена, и беременна, и сама жива, и плод жив. Вот это да! – присвистнул от удивления Панас. – Везёт так везёт!»

Обрабатывая рану на лице, Панас решил, что если барышня выживет, он предложит ей свои услуги пластического хирурга. С таким лицом это всё одно не жизнь.

Девушка выжила, а когда смогла говорить, то выяснилось, что у неё практически полностью утеряна память. Это обстоятельство заставило Панаса скорректировать свои планы относительно молодой особы. Для начала он показал Евгению – такое имя ей дали в больнице, а она и не возражала – своему приятелю, известному в Киеве психиатру.

– Ты хочешь знать, вернётся к ней память или нет? – спросил психиатр после того, как провёл некоторое время у постели Евгении.

– Очень хочу, – заверил приятеля Панас. – С одной лишь поправкой. Давай продолжим разговор в более подходящем для обстоятельной беседы месте. Столик в «Олимпе» я уже заказал.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – рассмеялся психиатр. – Едем!

В роскошных интерьерах одного из лучших киевских ресторанов было накурено и шумно. Бродивший меж столиков скрипач и не пытался «зажечь» весь зал одновременно, довольствуясь вниманием трёх-четырёх ближних столиков. Собрав в одном месте причитающуюся его таланту толику успеха, он переходил в другую часть зала, постепенно приближаясь к тому месту, где сидел Панас с приятелем.

… – Точно на этот вопрос тебе не ответит никто, – внушал Панасу слегка охмелевший психиатр. – Может, восстановится память, а может, и нет, или восстановится лишь частично. Видишь ли, насколько я разобрался, амнезия у твоей пациентки развилась не только в результате полученной травмы. Сразу перед этим было что-то ещё, какое-то глубокое потрясение, крайне негативного характера, которое мозг девушки теперь рад забыть вместе с её настоящим именем и данными о друзьях и родственниках. Даже если применить самые радикальные методы лечения, на восстановление памяти уйдут месяцы, а то и годы. Это если лечить. А если нет? Смекаешь?..

– Честно говоря, не очень, – признался Панас.

– Брось, – усмехнулся психиатр. – Тут ведь до нас дошли кое-какие слухи о твоей жизни там, в Европе… И не стоит понапрасну хмурить брови. Я вовсе не собираюсь рыться в твоём грязном белье. По какой ты причине не сумел, хотя и пытался, обзавестись семьёй – пусть останется твоей личной тайной. Поговорим лучше о том шансе, что выпал тебе теперь. Молодая женщина, без лица и без памяти, с дитём в утробе. Что скажешь, «Пигмалион»? Беременная Галатея. Какой прекрасный шанс вылепить разом целое семейство! Ты делаешь ей новое лицо, я делаю ей новую память, такую, какую ты сочтёшь нужным. А через несколько месяцев у вас рождается ребёнок. Живи и радуйся! Кстати, я её немного протестировал. Девушка явно из порядочной семьи и хорошо образована. Говорю тебе, как друг: будешь совершеннейшим дураком, когда такой шанс упустишь!..

– Вот так я попала в Киев, и так стала женой Панаса. А то, что рассказал Ляховицкий, было сказкой, придуманной им для меня.

– Ну, не такой уж и сказкой, – сказал Николай.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась Евгения.

– Только то, что история с германскими агентами Малышевыми – не выдумка. Я эту историю хорошо помню. И погибли они точно так, как рассказал Ляховицкий. И трупов из-под развалин дома извлекли действительно четыре. Вот только жениха Ляховицкий досочинил – не было никакого жениха. А четвёртый труп принадлежал Юлии Малышевой, твоей, кстати, ровеснице. Правда, беременной она не была, поэтому отстреливалась вместе с родителями и хозяином дома. Вот так-то…

Потрясённая его рассказом, Евгения молчала, и Николай решил отвлечь её вопросом:

– У меня создалось впечатление, что когда ты называешь себя Юлией, то говоришь как бы о другом человеке. Или мне показалось?

– Не показалось, – мотнула головой Евгения. – Юлия Гольдберг умерла в 1938 году, а я – Евгения, теперь – Евгения Жехорская! – женщина с вызовом посмотрела на Николая.

– А что? Вполне может быть, – улыбнулся тот. – Только сначала объясни: зачем ты застрелила Ляховицкого?

– А ты бы предпочёл, чтобы я стала германским агентом? – вопросом на вопрос ответила Евгения.

– Нет, конечно. Но ты могла прийти ко мне…

– С чем прийти? – воскликнула Евгения. – С этим полуфантастическим рассказом? И ты бы мне поверил?

– Но сейчас-то я тебе верю, – возразил Николай.

Евгения не нашлась, что ответить, а Николай продолжил:

– Вместо того, чтобы прийти ко мне и всё рассказать, ты организуешь командировку в Киев, приходишь на квартиру к Ляховицкому и убиваешь его! Как-то всё не очень вытанцовывается. Ты ничего не хочешь добавить к уже сказанному?

Евгения вздохнула:

– Если честно, то не хочу, но, видимо, придётся. Я тебе не всё «кино» рассказала, Коля. Был там ещё эпизод, где убивали Панаса, и сделали это по приказу Ляховицкого. Вот теперь – всё!

Ежов поднялся:

– Если всё, что ты рассказала – правда, то можешь и дальше оставаться Евгенией Жехорской. Но пока идёт проверка – из Москвы ни шагу!

* * *

Ещё на пороге кабинета Бокий отметил, что Ежов пребывает в добром расположении духа.

– Не иначе рассказ Жехорской подтвердился? – здороваясь, предположил он.

– Какой ты, однако, проницательный, – добродушно съёрничал Ежов. – Но попал прямо в яблочко: подтвердилось всё, даже в деталях, до которых мы смогли докопаться. Но, может, хочешь послушать из первых уст? Я одновременно с тобой вызвал Захарова, но что-то он… – дверь кабинета отворилась, и вошёл Захаров, – … а, нет, не опаздывает. Проходи, Трифон Игнатьевич, присаживайся. И, будь другом, повтори для Глеба Ивановича отчёт по проверке сведений, полученных от Евгении Жехорской.

– Повторить слово в слово или можно вкратце? – без тени улыбки поинтересовался Захаров.

– Вкратце, конечно, вкратце, и давай уже, начинай, – потребовал Ежов.

– Слушаюсь. Начну с того, что личность Евгении Жехорской идентифицирована. Это действительно Юлия Гольдберг.

– Откуда такая уверенность? – спросил Бокий. – Ведь пластика лица у них различна.

– Если сравнивать фотографии, то да, – согласился Захаров. – И это лишний раз подтверждает: Панас Яковенко был отличным пластическим хирургом. Но, – губы контрразведчика слегка разошлись в улыбке, – даже ему не под силу побороть наш бюрократический аппарат!

– А это при чём? – удивился Бокий.

– Странный вопрос, – опережая Захарова, ответил Ежов. – Тебе ли не знать, Глеб Иванович, что бюрократический аппарат у нас при всём! Продолжайте, Трифон Игнатьевич.

– Спасибо. В конкретном случае сработало правило: есть неопознанное тело – сними отпечатки пальцев. В случае с Евгенией Жехорской было тело, было дело, и к этому делу были приложены отпечатки пальцев жертвы насилия. После того, как жертва выжила, дело прекратили и отправили пылиться в архив, откуда мы его благополучно и извлекли.

– И отпечатки в деле совпали с отпечатками Евгении Жехорской, – опередил Захарова Бокий. Тому осталось согласно кивнуть:

– Да. Параллельно с этим работали по всем поддающимся проверке сведениям, полученным от Жехорской.

– И опять всё подтвердилось, – вновь встрял в речь Захарова Бокий.

Тот неодобрительно покосился, но стерпел и на этот раз, вновь ограничившись коротким кивком:

– Совершенно верно. Не без нюансов, но в целом, можно сказать, сведения подтвердились. Скажу больше. Помните эпизод, когда Евгения Владимировна обвинила Ляховицкого в организации убийства своего бывшего мужа? Был проведён повторный допрос, и оказалось, что в своих видениях Жехорская отчётливо видела лицо исполнителя. Составили словесный портрет, и с его помощью опознали, а потом и арестовали некого гражданина Кондратюка, который и признался в содеянном.

– Кондратюк состоял в группе Ляховицкого? – уточнил Бокий.

– Можно сказать, да, но шпионом не был, всего лишь пособником. Этого уголовника Ляховицкий использовал исключительно для грязной работы.

– Я так понимаю, что по Жехорской у тебя всё? – спросил Ежов.

– Так точно! – ответил Захаров.

– Тогда давай-ка освети нам личность покойного Ляховицкого.

– Слушаюсь. Ляховицкий Казимир Янович, известный в Киеве врач, кандидат медицинских наук, доцент кафедры психиатрии Киевского государственного университета. Владел гипнозом. По этой причине, то есть как гипнотизёр, с 1932 года находился в нашей разработке.

– А с какого времени он находился в нашей разработке как агент абвера? – спросил Ежов.

– С марта 1940 года, – ответил Захаров.

– То есть где-то за месяц до своей гибели, – подытожил Ежов.

– Чуть меньше месяца, – поправил Захаров.

– Да какая, нахрен, разница: днём раньше, днём позже! – взорвался Ежов. – Главное, он восемь лет – восемь! – был у нас под колпаком, а мы и не догадывались, что именно он является резидентом абвера в Киеве! Так, Трифон Игнатьевич?!

Захаров, понятно, не стал напоминать председателю КГБ, что сам состоит в должности начальника Второго главного управления немногим более двух месяцев, ответил по-военному прямо:

– Так точно!

Ежов меж тем чуть подостыл. В его голосе теперь было больше горечи, чем раздражения.

– Стыдно за такую работу, товарищи, ой, как стыдно! И никакие успехи – а их немало – нам не в оправдание.

Захаров, а тем более Бокий, внимали начальству молча, с каменными лицами, прикидывая: превратится ли теперешний «главгнев» в настоящий разнос, а если да, то останется ли в этом кабинете или пойдёт гулять по всей Конторе?

Именно в этот момент Ежов, набирая в грудь воздух для очередной порции язвительных замечаний, взглянул на лица подчинённых. Видимо, что-то на них прочёл, потому как неожиданно выдохнул, усмехнулся и совершенно будничным тоном произнёс:

– Ладно, перерыв на начальственный гнев окончен. Трифон Игнатьевич, как вы прознали про то, что Ляховицкий – германский агент?

– Как ни странно, в этом нам помогла Евгения Жехорская.

– То есть, как? – удивился Ежов. Тот же вопрос читался и на лице Бокия.

– Ну, тогда она не знала, что нам помогает, а мы, в свою очередь, не знали, что она нам помогла…

Громкий смех перебил выступление Захарова, и тот замолк, недоуменно глядя на хохочущих Ежова и Бокия.

– Ну, ты, брат, даёшь, – покачал головой Бокий, вытягивая из кармана носовой платок, чтобы промокнуть выступившие на глазах слёзы. – Сам-то понял, что сказал?

– Да уж, – поддержал Бокия Ежов. – Давай-ка, расшифруй эту абракадабру.

Захаров не видел в сказанном ничего смешного, обиделся, но виду не подал:

– Ляховицкий именно потому и не попал в наше поле зрения как германский агент, что всегда был предельно осторожен. Но перспектива иметь в качестве агента – он, видимо, был уверен, что Жехорская не отвертится, – жену Секретаря Госсовета кому хочешь голову вскружит. И Ляховицкий спешит доложить о своём успехе, для чего требует внеочередной встречи с резидентом абвера в Москве. А тот, благодаря полученной от ведомства Глеба Ивановича, – кивок в сторону Бокия, – информации, давно у нас под колпаком. Безусловно, сама встреча была обставлена так, что прямых улик против Ляховицкого не давала, но контакт зафиксировали и его повели более плотно. А когда наш человек в абвере передал, что московский резидент сообщил об успешной вербовке Доктором очень ценного агента, имеющего выход на самую вершину властной пирамиды СССР, всё разом встало на свои места. Ведь то, что кодовое имя Доктор носит резидент германской разведки в Киеве, мы знали – не знали, кто это. А теперь недостающие элементы мозаики были получены и когда встали на место, то над подписью «Доктор» возник портрет Ляховицкого.

– Добавь, покойного Ляховицкого, – сказал Ежов. – Так что, боюсь, радоваться тут нечему.

– Ну, не скажи, – не согласился с начальством Бокий. – Доктора нет, но ведь Флора жива-здорова.

Ежов посмотрел на друга как на сумасшедшего:

– Ты что, предлагаешь затеять с абвером оперативную игру и задействовать в этой игре жену Михаила? И думать забудь!

– Ну, положим, я забуду, – ответил Бокий, – но абвер-то точно не забудет, и начнёт восстанавливать связь с агентом – там ведь уверены, что Жехорская их агент. Нет?

– Скорее, да, – вынужден был согласиться с доводами Бокия Ежов. – И единственный человек, который мог бы сейчас поколебать эту уверенность, Ляховицкий, а он мёртв… Да, немцы обязательно будут искать подходы к Жехорской.

– И если мы просто усилим её охрану, это их только раззадорит, – добавил Бокий. – Николай Иванович, Коля, нет ни у нас, ни у Жени другого пути, решайся!

Ежов посмотрел на Захарова:

– Ты тоже так думаешь?

– Так точно! – лаконично ответил контрразведчик.

* * *

– А ты, я смотрю, ничуть не удивлена, – сказал Ежов, после того, как изложил Евгении суть своего предложения.

– А я ждала чего-то подобного, Коля, – ответила молодая женщина. – Вы поверили в мою искренность (после того, как проверили, конечно), вы освободили меня от наказания как минимум за убийство Ляховицкого, представив это как допустимую самооборону. Но вы не можете убедить германскую разведку оставить меня в покое. Нет, можно, конечно, мне выступить с официальным разоблачением Ляховицкого («А такого варианта мы и не рассматривали», – подумал Ежов), и тогда, скорее всего, они от меня отстанут. Но тогда всё станет известно Мише, а я этого совсем не хочу!

– То есть, ты готова принять наше предложение участвовать в сложной и рискованной операции, и всё ради того, чтобы Михаил ничего не узнал? – спросил Ежов.

– Не упрощай, Коля, – попросила Евгения. – То, что Михаил не должен ничего знать, это условие моего участия в операции, важное, но всего лишь условие – не причина! А причины… – их много. Но главная в том, что я, вновь народившаяся Евгения Жехорская, в своём прежнем существовании смысла не вижу, а то, что предлагаешь мне ты, как раз и наполнит моё теперешнее существование тем самым недостающим смыслом.

– Мудрено, – покачал головой Николай.

– Объяснила, как могла, – пожала плечами Евгения.

– Хорошо, – кивнул Николай, – я тебя услышал, и, считай, мы договорились. Я так понимаю, ты готова к тому, что теперь пойдёт совсем другая жизнь? И для начала мы подберём такую работу, которая будет надёжно прикрывать твою новую деятельность.

– Заранее на всё согласна, – ответила Евгения.

………………………………………………………………….

Сообщение ТАСС. 7 апреля 1940 года германские войска одновременно вторглись в Данию и Норвегию…

………………………………………………………………….

19-май-40. Битва за Британию

Ощущение было неприятным. Впервые хозяин Альпийской крепости, что вознеслась на неприступной скале в сотне километров от Мюнхена, чувствовал себя в горном убежище незащищённым. И, что самое обидное, опасность исходила не от врага. Гитлер смотрел в разгорячённые глаза своего заместителя по партии, слушал безумную речь Гесса, и не понимал, как ему следует поступить? И ведь угораздило его остаться на открытой террасе с этим психом один на один. Ближайший охранник шагах где-то в тридцати, а низкий парапет, за которым пропасть, совсем близко, шагах в пяти. Способен ли этот сумасшедший наброситься на него и утянуть за собой в бездну? Вряд ли. Но рисковать не хотелось.

Гесс истолковал колебания Гитлера по-своему.

– Доверьтесь мне, мой Фюрер! – воскликнул он. – Я сумею убедить англичан, в чьих жилах течёт та же кровь, что и у нас, в целесообразности заключения мирного договора, по которому каждая из великих наций остаётся при своих интересах!

Гитлер поймал себя на мысли, что слова Гесса больше не кажутся ему такими уж безумными.

– А как же Черчилль? Ты ведь понимаешь: пока он у власти, я не могу пойти на переговоры.

Лицо Гесса озарилось надеждой, он уловил перемену в поведении Гитлера и поспешил с заверениями:

– Он подаст в отставку, мой Фюрер! Я сумею убедить англичан, что это тоже в их интересах.

«В конце концов, что я теряю, если разрешу этому самоубийце сунуть голову в пасть британскому льву?» – подумал Гитлер.

– Хорошо, – сказал он. – Коли так уверен в успехе – лети. Но помни: в случае провала миссии я от тебя отрекусь, а в Рейхе ты будешь объявлен сумасшедшим.

– Так вот для чего ему понадобились уроки пилотирования… – задумчиво произнёс Геринг, после того, как Гитлер ознакомил его и Геббельса с замыслами Гесса.

– То есть он действительно может долететь до Англии? – уточнил Гитлер.

– Вполне, – кивнул Геринг.

– Тогда пусть летит, а ты, – обратился Гитлер к Геббельсу, – готовься дискредитировать Гесса, коли в том возникнет необходимость.

* * *

В конце весны 1940 года Уинстон Леонард Спенсер Черчилль (пока не сэр, но калач в политике уже весьма и весьма тёртый) сменил проворонившего Гитлера Чемберлена на посту премьер-министра Великобритании.

* * *

9 мая 1940 года на квартире Жехорских собрались одни попаданцы. Исключение сделали только для Евгении, которая, став женой Михаила, была посвящена в их историю.

Взглянув на накрытый стол, Глеб с беспокойством обратился к Ольге:

– Как у нас дома с продуктами?

– Да вроде нормально… – осторожно ответила введённая в недоумение женщина. – А что?

– А то, что ежели чего не хватает, то в нашем гастрономе не купишь, – назидательно произнёс Глеб. – Видишь, Шеф все продукты скупил.

– Васич! – шумно выдохнула Ольга. – Ёшкин каравай! Иди ты со своими шуточками, напугал!

– Ага, тебя напугаешь, – загоготал Глеб, – так я и поверил!

«Эк их отпустило-то, – подумал Николай, который наблюдал за друзьями с добродушной улыбкой. – А, с другой стороны, где ещё расслабляться, как не в кампании старинных друзей?»

– И что тут происходит? – раздался за спиной любопытный голос. Михаил, закончив инспектировать кухню, появился на пороге залы.

– Да вот Васич сетует, что ты весь гастроном скупил, – пояснил Николай.

– Завидует? Это нормально! Гости дорогие, прошу к столу!

Наблюдая за тем, как разливается по хрусталю коньяк и раскладываются по фарфору закуски, Михаил крикнул в сторону кухни:

– Женечка, тебя ждём!

– Иду! – откликнулась Евгения, и через несколько секунд действительно предстала перед гостями, гордо внеся в залу огромный живот. – Гуся в духовку заряжала, – пояснила она, занимая место за столом, – прислуга ведь на сегодня отпущена. – Евгения взяла в руку фужер с лимонадом: – Я готова!

Михаил поднялся с места.

– Други мои! Традицию собираться в этот день за праздничным столом мы перенесли из того, теперь уже очень далёкого от нас мира. За Победу!

Евгения отметила, с каким особым чувством произнёс муж слово «Победа», как просветлели лица друзей, в едином порыве сдвинувших над столом рюмки в торжественном и – или ей это показалось? – печальном звоне. Жене нравилась эта компания, когда собиралась именно в таком составе. Тогда над столом постоянно витал ореол какой-то таинственности, а её саму не покидало чувство сладкого страха (Евгения сама придумала такое определение, не уверена, что сделала это верно, но ничего другого на ум не шло). Вот и теперь Мишук провозгласил тост за какую-то таинственную победу, и все, кроме неё, его поняли.

– А что за победа? – не утерпевши, шёпотом спросила Евгения у Ольги.

У той в глазах появилась столь несвойственная крайне решительной женщине растерянность, Ольга напряглась, подбирая слова, но в дело вмешался Михаил.

– Позже, Женечка, чуть позже, – тихо, только для неё и Ольги произнёс он, и тут же провозгласил очередной тост:

– А теперь, уже по здешней традиции, давайте выпьем за то, чтобы никто, кроме нас, во всей великой и необъятной стране никогда не отмечал этот праздник!

В голове у Евгении, казалось, лопнул пузырёк от шампанского, хотя пила она по-прежнему лимонад. Милый Мишук! Он принял посылаемый её сознанием сигнал SOS и тут же поспешил на помощь. Приобнял за плечи и обратился к почтенному собранию:

– Други мои! Женечка первый раз отмечает с нами этот день. И хотя она посвящена в обстоятельства нашего появления в этом мире, про День Победы я ей пока не рассказывал. Так что вы ешьте и, не побоюсь этого слова, пейте, а я тем временем кратко введу жену в курс дела.

Такой страшной сказки Евгения в своей жизни ещё не слышала. А ей-то, самонадеянной дурёхе, казалось: после того, что произошло с Юлией, она не понаслышке знает, что такое настоящий ужас. Но оказалось, когда нечто подобное творят с целой страной – это во сто крат страшнее.

Евгения не заметила, что постепенно в рассказ Михаила свою лепту стали вносить и все сидящие за столом. Честно говоря, Женя с удовольствием утопила бы обуревавшие её чувства в коньяке, но поздний срок беременности исключал алкоголь. К своему огорчению, она оставалась трезвой. Чего нельзя сказать о сказителях. Когда Михаил водрузил флаг Победы над поверженным Рейхстагом, заметно осоловевшая Ольга предложила:

– А давайте «нашу»!

Нашей в этой кампании и только в этот день считалась песня, которую так любили петь пережившие Великую Отечественную войну их матери и отцы. Правда, с той поры в каких-то куплетах поменялись слова, а какие-то и вовсе забылись…

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж коли довелось,

Вспомним, что было, выпьем, как водится,

Как на Руси повелось

Выпьем за тех, кто неделями долгими

В мёрзлых сидел блиндажах

Дрался на Ладоге, дрался на Волхове,

Не отступал ни на шаг!

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто в Ленинград пробирался болотами,

Горло ломая врагу!

Женя слушала, как сидящие за столом старательно вытягивают мелодию, и молчала, она ведь не знала слов. А хоть бы и знала… Комок в горле, и слёзы, собравшиеся у набухших век, вряд ли позволили ей произнести хоть слово и не разрыдаться. «Господи, что же у них там творилось?» – думала она. – Ведь это за её родной Питер, зачем-то переименованный в ТОМ времени в Ленинград, умирали герои этой песни. Умирали, но победили!

Встанем и чокнемся кружками стоя мы,

В братстве друзей боевых

Выпьем за мужество павших героями,

Выпьем за славу живых!

Песня смолкла, и Ольга наклонилась к промокавшей платком глаза Евгении:

– Ну, теперь поняла, что за победа?

– Нет, – помотала головой Женя. – Не понимаю, как вы могли, как вы посмели победить такой ценой?!

За столом установилась оглушительная тишина, как на фронте, перед началом артподготовки. Потом Михаил каким-то глухим голосом спросил:

– Что ты имеешь в виду? Поясни!

– Поясняю! – Евгения вскинула голову. – Напомните мне: каковы потери на полях сражений?

– Считай, что сопоставимы, – ответил Глеб.

– Но с нашей стороны всё равно больше? – За столом промолчали. – Ладно. А каковы потери среди мирного населения.

– У немцев что-то порядка 1 500 000, – сказал Ёрш.

– А у нас.

– Почти 27 000 000…

– И из этих 27 000 000 каждый десятый мой земляк, житель Петрограда? Как вы могли допустить, чтобы вас гнали аж до самой Волги и Каспийского моря, в то время как Петроград три года оставался в блокаде?!

– Ленинград.

– Что?

– Тогда он назывался Ленинград, – повторил Михаил. – И не нас тогда гнали, впрочем… тут ты права – нас. Теперь ты понимаешь, что означает наш второй тост?

– Понимаю, – вздохнула Евгения. – Извините, ребята.

– Ну что ты, – успокоила её Ольга, – тебе простительно задавать такие вопросы.

– А что, есть кому не простительно? – удивилась Евгения.

– Есть, но не в ЭТОМ времени. И давайте закроем тему. Обсуждать это ЗДЕСЬ – только душу травить! – Глеб налил и резко выпил.

– А ТАМ, думаешь, уже обсуждают? – спросил Николай.

– Наверняка! – убеждённо боднул головой Глеб. – Если не дети, то внуки и правнуки всегда пытаются оправдать поражение отцов и дедов!

– И чёрт с ними, – махнул рукой Николай. – Главное, что тогда фашизм вырвали с корнем!

– А теперь? – спросила Евгения. – Война тоже будет?

– Война уже идёт, – напомнил Глеб. – И наше участие в ней предопределено. Только побеждать мы в этот раз намерены малой кровью!

– А ты уверен, что у вас получится?

– Уверен – мало, Женечка, убеждён!

……………………………………………………………

Из сообщений ТАСС. 1 мая по согласованию с норвежским правительством на территорию северной Норвегии введены финские войска. 10 мая германские войска перешли границы Нидерландов, Бельгии и Люксембурга. 14 мая голландская армия прекращает сопротивление, боевые действия ведутся на территории Франции. 26 мая прижатая к Ла-Маншу крупная франко-британская группировка начинает эвакуацию из Дюнкерка. 28 мая бельгийская армия прекращает сопротивление. 30 мая в районе Тромсё устанавливается демаркационная линия, разделяющая германскую и финскую зону оккупации.

…………………………………………………………….

19-июнь-40. Битва за Британию

– Полетишь на «Святогоре» прямо над Германией, – сказал в конце напутствий Александрович, – и путь сократишь, и должный эффект на британцев произведёшь. – Александрович сделал паузу, чтобы не вязать одно с другим, и совсем по-свойски спросил: – Как Женя?

– А то ты не знаешь? – вздохнул Жехорский, – Со дня на день родит…

– Так ей вроде не впервой… – начал Александрович, но по выражению лица Жехорского быстро определил, что шутка не катит, и пообещал взять роды под личный контроль. Ничуть этим не успокоенный Жехорский покинул кабинет президента, добрался до автомобиля и велел шофёру ехать прямиком «к Грауэрману».

Женю Михаил отвёз в элитный роддом ещё вчера вечером: чего ей одной на сносях дома сидеть? И переговорили обо всём тоже загодя. Теперь посидели, держась за руки, повздыхали, каждый о своём. Потом Михаил встал, сказал, виновато глядя на жену:

– Пора.

– Летишь сегодня? – спросила Женя.

Ни спрашивать об этом, ни, тем более, отвечать на подобный вопрос, нельзя. Но в данный момент спокойствие Жени для Жехорского дороже каких-то там гостайн, и он ответил без утайки:

– Только заеду домой за вещами – и сразу на аэродром.

Ох, уж мне это пресловутое «смеркалось». Однако когда машина Жехорского въехала в Кубинку, именно смеркалось. Для пущей безопасности лететь решили ночью.

В неспешных подмосковных сумерках вид шестимоторного «Святогора» (по три ТВД на крыле) Жехорского впечатлил. Подумалось: «Рядом с этой махиной «Невский», верно, смотрится как истребитель возле бомбовоза». Но рядом с дальней рулёжкой иных самолётов не было, сравнить, стало быть, не с чем, и мысль, не найдя подтверждения, обиженно растворилась.

До трапа Жехорского провожал лично Чкалов. Авиационное соединение, которым командовал прославленный ас, по-прежнему называли «чкаловским полком», хотя, по правде сказать, оно (соединение) по размерам могло поспорить с авиадивизией. Но что прижилось, то прижилось, а мысль «по чину ли командовать полком генерал-лейтенанту авиации?» приходила разве что в самые дотошные головы.

Экипаж, выстроившийся возле трапа, был под стать самолёту: целых семь человек. Во время представления, когда прозвучала фамилия второго пилота «гвардии старший лейтенант Абрамов», Жехорский лишь глазами поздоровался с крестником.

Настоящий сюрприз ждал внутри. Там оборудовали настоящий пассажирский салон! Глядя на улыбающиеся симпатичные мордашки двух стюардесс, Жехорский едва удержался от соблазна протереть глаза.

Вскоре после набора высоты второй пилот попросил разрешения покинуть кабину. Экипаж заулыбался, а командир вместо уставного «разрешаю» или «отставить» сказал иное:

– А мы всё ждём, когда же тебе надоесть характер держать? – Глянул на вытянувшееся лицо молодого офицера и добродушно добавил: – Да иди уж, обнимись с крёстным! Полчаса тебе хватит?

– Так точно! – машинально ответил Глеб, осторожно переступая через вытянутые ноги бортмеханика. Он искренне недоумевал: откуда у них в городке всё всем про всех известно? Вот и про дядю Мишу старший лейтенант Абрамов, помнится, не распространялся. Однако недоумение сие объяснялось очень просто: не был лейтенант Абрамов женат. А был бы, как большинство членов экипажа, то через жену узнавал бы и не такое. Офицерские жены – сила великая! Особливо по части сбора и распространения интимной информации.

… – А я, честно говоря, был уверен, что полечу на бомбардировщике!

– Ну, что ты, дядя Миша! – рассмеялся Глеб. – В нашем «хозяйстве», по счастью, не один «Святогор». Помимо пассажирской модели есть и разведчик, ну, и бомбардировщики, конечно.

– А на какой высоте мы летим?

– Сейчас на высоте 8 000 метров, – ответил Глеб, – но после пересечения границы сменим потолок.

– Полетим выше? – уточнил Жехорский, – а насколько?

– Чтобы ни зениткой, ни самолётом не достали, – уклонился от прямого ответа Глеб. – Ладно, дядя Миша, мне пора. Будем пролетать над Берлином, мы тебя оповестим!

Видно, он основательно задремал, раз стюардессе пришлось его слегка тормошить.

– Да… Что?

– Подлетаем к Берлину, товарищ Действительный государственный советник.

– Спасибо! – Жехорский прильнул к иллюминатору.

Внизу ничего, кроме темени. Но вот впереди показались и стали набегать огоньки. Сначала немного, потом всё больше и больше, пока, наконец, внизу не раскинулся переливающийся огнями ковёр.

«Никакой светомаскировки, – подумал Жехорский. – Они ничего не боятся. Надолго ли?»

* * *

Сэр Уинстон Леонард Спенсер-Черчилль премьер-министром был начинающим, но политиком прожжённым. До начала аудиенции, которую он назначил посланнику президента СССР, оставалось несколько минут, хватит, чтобы выкурить сигару и ещё раз обдумать сложившуюся ситуацию. После капитуляции Франции, растерзавший за считанные месяцы Западную Европу и Скандинавию зверь хищно скалил клыки по ту сторону Ла-Манша. Казалось, ещё немного, и он (зверь) кинется в воды «Английского канала», или перелетит по воздуху, и обрушится всей до сей поры несокрушимой мощью на Британский острова. Чего скрывать, многих, включая министра иностранных дел лорда Галифакса, это пугало, многих, но не его! Британия всё же не Франция. Это блюдо фашистскому зверю не по зубам – подавится!

Однако неожиданный прилёт Гесса слегка озадачил сэра Черчилля. Он так и не пришёл пока к определённому выводу, что это: действительно попытка достичь мира и понимания между Британией и Германией, или сумасбродная выходка психа-одиночки? В конце концов, джентльмены так переговоры не ведут!

Другое дело – Госсекретарь Жехорский. Прилетел на самом могучем в мире самолёте – Черчилль не утерпел, взглянул на это чудо из окна автомобиля, – притом перелёт совершил прямо над Германией, лишь из тех соображений, что так короче. Такая демонстрация мощи впечатляла. К тому же между Великобританией и СССР, после того как на союзную территорию отошла большая часть польских войск, существовало тайное соглашение о том, что лагеря, в которых содержатся польские военнослужащие, будут отличаться от обычных лагерей для интернированных. И пока русские придерживаются этого соглашения. Распорядок дня в лагерях для польских солдат мало чем отличается от распорядка дня обычных военных лагерей. Более того, польские солдаты иногда получают в руки оружие, чтобы не утратить навык обращения с ним, правда, под присмотром русских инструкторов. И всё же – Черчилль поморщился – русские не лучшие союзники для Британии, так установилось веками, а что может быть выше традиций? Только высшая целесообразность! Что ж послушаем, что русские имеют нам предложить…

– … И, наконец, СССР готов поставить в Британию большую партию зенитных орудий, вместе с польской прислугой.

– А как насчёт истребителей? – спросил Черчилль.

– Увы, – развёл руками Жехорский. – Истребители не относятся к военной технике, предназначенной исключительно для обороны. Боюсь, Финляндия наложит вето на такие поставки.

– Но ведь финская армия, заняв часть норвежской территории, препятствовала продвижению германских войск в Северную Норвегию?

– Тем не менее Финляндия официально по-прежнему остаётся торговым партнёром Германии.

– Хорошо, господин Госсекретарь, – кивнул Черчилль, – правительство Его величества рассмотрит ваши предложения. Один вопрос. Вы сказали про польскую прислугу для зенитных орудий. У поляков так много зенитчиков?

– Нет, господин премьер-министр, – улыбнулся Жехорский. – Просто в нашем распоряжении имеется достаточное количество комплектов польской формы!

Между Великобританией и СССР было подписано секретное соглашение о совместном противодействии распространению фашизма.

Рудольф Гесс был объявлен в Германии сумасшедшим.

И жизнь, и слёзы, и любовь…

Машаня сопротивлялась отчаянно. Однако сил у девушки всё же поменьше, чем у крутившего ей руки мужика. И они (силы) уже стали её оставлять, а липкий животный страх, тот, наоборот, рос, и противный голосок его становился всё слышнее и отчётливее: «Ну, разве ж тебе, деваха, с этаким бугаём справиться? Потрепыхаешься ещё немного, а потом возьмёт товарищ майор своё, то есть твоё, сокровенное, не для него бережённое». Эта мысль Машаню и добила. Если до того она лишь губу кусала, то теперь хлынули из глаз слёзы, которые, как известно, сил в борьбе не придают. Знал о том и майор, потому и расплылось его потное лицо в довольной улыбке. Только рано он радовался.

Слетела под могучим ударом с петель дверь, раздался рык разъярённой тигрицы: «Ах, ты, паскуда!», и опустилась на затылок майора рукоять наградного пистолета, враз избавив его от сознания, а, стало быть, и от похоти. Потому и не вспомнил он потом, как сдёрнули его с кровати на пол, где прикрывалась руками едва не изнасилованная им девушка, как два здоровых спецназовца с трудом оттащили от его тела генерал-лейтенанта Абрамову, но та успела изо всей силы пнуть его в причинное место, чем нанесла мужскому достоинству непоправимый урон.

– Сиди! – Сталин махнул рукой Судоплатову, который попытался вскочить, как только увидел, что председатель ГКО вышел из-за стола. – Я буду вставать, садиться, ходить по кабинету, курить трубку – ты ведь не куришь? Молодец! – а ты сиди…

Сталин отошёл к окну, чуть отодвинул занавес, что-то высматривая. Не поворачиваясь к Судоплатову, спросил:

– И что мы со всем этим делать будем?

Поскольку Судоплатов выжидательно молчал, Сталин повернулся к нему и, усмехаясь в усы, пояснил:

– Я имею в виду новоиспечённого евнуха майора Шарабарина и генерал-инспектора ГКО Абрамову, которая его этим евнухом и сделала.

– А что тут поделаешь? – пожимая плечами, ответил Судоплатов. – Врачи говорят: этого не исправить.

Шутка была рискованной, но Сталину пришлась к душе. Он улыбнулся и одобрительно кивнул:

– Это хорошо, я бы сказал, правильно! Не сделай этого Ольга Владимировна, я бы самолично этому мерзавцу яйца оторвал! Но… – Сталин посмотрел на Судоплатова, – насколько я понимаю, Абрамова жаждет продолжения экзекуции?

– Так точно! – с трудом удержавшись, чтобы не вскочить, ответил Судоплатов.

– А вот этого мы никак не можем допустить, – взмахнул рукой с трубкой Сталин, – учитывая, кто является дядей шкодливого майора. Вы со мной согласны, товарищ Судоплатов?

На этот раз генерал-майор оказался на ногах.

– Согласен, товарищ Сталин!

– Вот и хорошо. – На рябом лице образовалась хитрая улыбка. – А раз согласны – вам и карты в руки. Поговорите с Ольгой Владимировной. Вы ведь хорошо знакомы? Убедите её оставить майора в покое, в обмен на то, что мы спустим служебное расследование на тормозах. Она ведь как-никак тоже изрядно виновата. Я бы и сам с ней поговорил, но не могу. Я ведь качал Машеньку вот на этом колене. – Сталин похлопал себя по ноге. – И кроме как пристрелить негодяя, я ничего другого Ольге посоветовать не могу.

Судоплатов стоял молча, ожидая, когда его отпустят. Сталин, не дождавшись каких-либо комментариев со стороны генерала, так и поступил.

– Вижу, вы всё поняли, – сказал он. – Идите, работайте…

«Неужели?..» Ольга напряглась, когда её автомобиль блокировали одновременно две машины. Но когда из первой вышел Паша Судоплатов и, улыбаясь, направился в её сторону, немного расслабилась.

Судоплатов открыл дверцу:

– Здравия желаю, Ольга Владимировна! Разрешите присесть?

– Здравствуй и ты, Павел Анатольевич, – усмехнулась Ольга. – Отчего же не разрешить? Разрешу! Присаживайся…

Судоплатов устроился на сидении рядом с Ольгой, потом похлопал шофёра по плечу.

– Иди, погуляй!

Шофёр безропотно вышел из машины.

Ольга проводила его взглядом, после чего обратила его к Судоплатову.

– Теперь говори, чего тебе из-под меня надо?

– Узнаю «Маму-Олю», – улыбнулся Судоплатов. – Мы ведь вас так меж собой называли. То по шёрстке погладит, то супротив неё причешет!

– Ладно врать-то, – добродушно усмехнулась Ольга. – Никогда вы меня так не звали. Меня никто, кроме как «Ведьмой», за глаза и не кликал. Переходи уж к делу, Лис (Лис – курсантская кличка Судоплатова).

– К делу, так к делу, – согласился Судоплатов. – А дела у нас, Ольга Владимировна, прямо скажу, аховые. Покалеченный вами офицер грозится рапорт по инстанции подать.

– Чего?! – взвилась Ольга. – Он на меня?! Да это я на него рапорт подаю, сгниёт, паскудник, в тюрьме!

– Разве что в соседней камере, – заметил Судоплатов.

– Как? – не сразу поняла Ольга, а когда до неё дошло, страшно удивилась. – Ты это серьёзно?

– В определённом смысле, – вильнул лисьим хвостом Судоплатов. – Ваш проступок вполне могут квалифицировать, как превышение допустимой самообороны, я уж не говорю о превышении служебных полномочий.

Пока Ольга не находила слов от возмущения, Судоплатов этим скоренько воспользовался:

– Если бы вы, Ольга Владимировна, Шарабарина просто повязали на месте преступления, то, может, оно и вышло бы по-вашему…

– Может?! – возмутилась Ольга. – Ты сказал, «может»?!

– Я поговорил с майором, – глядя перед собой и как бы не замечая её возмущения, произнёс Судоплатов, – и он утверждает, что Жехорская была с ним по доброй воле. Погодите, Ольга Владимировна! – чуть ли не прикрикнул Судоплатов на вновь трепыхнувшуюся Ольгу. Потом уже спокойным тоном продолжил: – Лучше подумайте, что будет, если начнётся служебное расследование. Тем более, майор утверждает, что тому, я имею в виду якобы добрую волю Жехорской, есть свидетели. Такое вам надо? А если к этому добавить, чей Шарабарин племянник…

– Так вот откуда ветер дует! – саркастически усмехнулась Ольга.

– И оттуда тоже.

Взглянув на насупившуюся Ольгу, Судоплатов перешёл к заключительной части беседы:

– В общем, есть мнение разойтись вам миром, пока история не получила широкой огласки. На данный момент в неё посвящены шесть человек. Я, вы, Жехорская, Шарабарин, и два моих офицера, которых я выделил по вашей просьбе (о Сталине ни гу-гу). Эти двое, выполняя мои инструкции, сразу поместили майора в отдельное помещение, где, сменяя друг друга, его и охраняют. Так что пока всё, можно сказать, шито-крыто.

– А я, мама-Оля, согласна, что так будет лучше, – сказала Машаня, выслушав Абрамову. – Жаль только, что этот мерзавец, как ни в чём не бывало, останется преподавать в спецшколе.

– Что ты такое говоришь, дочка? – удивилась Абрамова. – Как это останется преподавать? Отправят его в какую-нибудь глухомань, это мне Судоплатов твёрдо обещал. Правда, – вздохнула Ольга, – звёздочку на погоны ему тоже добавят. Так положено! – пресекла она удивлённый взгляд Машани. – Ладно, ну его, этого Шарабарина, расскажи-ка лучше, как ты вообще в этой спецшколе оказалась?..

Как, как… Характер надо меньше показывать – если коротко. А если длинно…

Спортсменка, молодогвардейка («Молодая гвардия» – молодёжная организация партии эсеров), наконец, просто красавица! Добавьте к этому квартиру в центре Питера и отца Секретаря Госсовета СССР, и что мы имеем в сухом остатке?..

Майор Шарабарин закрыл папку с делом, и мечтательно прищурился, что твой кот на крынку со сметаной. Нет, любезный дядюшка, мы и без твоей помощи до таких вершин дойдём, какие тебе и не снились!

Нелюбовь к родственнику Виталий Шарабарин впитал с молоком матери, его (дяди) родной, на минутку, сестры. Чёрная кошка пробежала между родственниками ещё в приснопамятном 1917, когда пламенная большевичка Лиза окончательно расплевалась со своим мягкотелым братом-меньшевиком Иннокентием, который позже осел под крылышком у Плеханова в РСДП (Российская социал-демократическая партия). А Лизавета на пару с мужем Аристархом Шарабариным пустилась в далеко не безопасное для неискушённых душ путешествие по коридорам власти, где они, в конце концов, и заблудились. Или, если выражаться более конкретно, приблудились к троцкистам, каким-то боком участвовали в мятеже 1920 года, серьёзным репрессиям не подверглись, но карьеру загубили. Отсюда прогрессирующее недовольство жизнью, властью, и друг другом. Тяжко взрослеть промеж нытья и брюзжания – не оттого ли Виталик вырос сволочью и приспособленцем? А может, всё-таки гены?.. Родителей, правда, молодой Шарабарин любил, зато всех остальных считал не более чем компостом на грядке, где взрастало его будущее благополучие.

Дядю Иннокентия в семье не вспоминали ровно до того момента, как о его существовании напомнили газеты. По мере того, как крепла социал-демократия в развитых странах, увеличивался вес обеих входящих в Социнтерн союзных партий: эсеров и эсдеков. Но если входящих в правящую коалицию эсеров на Западе считали чисто российским продуктом, то эсдеков относили к партии западноевропейского толка. Держать такую партию среди жёсткой оппозиции становилось всё более не комильфо. Было принято решение предложить эсдекам несколько серьёзных постов, в том числе два в союзных комитетах. Один из постов в Комитете по иностранным делам СССР занял как раз Иннокентий Исаков. У старших Шарабариных это назначение вызвало бурю негодования. Виталий, к тому времени капитан спецслужб, попытался деликатно объяснить родителям, что коли поблизости образовалась такая внушительная куча компоста, то неча изливать по поводу её появления потоки жёлчи, лучше с ней задружиться и начать потихоньку перетаскивать на свою грядку, но куда там. Родаки упёрлись – это, мол, принципиально! Чертыхнувшись (про себя, разумеется), Виталий оставил стариков в покое. Стариков, но не затею извлечь из дядиного возвышения пользу!

Обладая средним умом, но большой мужской харизмой – если кто понимает, что это такое, – Виталий просочился-таки в дядин дом, однако закрепиться на достигнутом рубеже не сумел. Молодая дядина жена, которую Виталий определил как жертву для своей харизмы, на грани грехопадения покаялась перед мужем, и «паршивцу» было отказано в доме. Впрочем, до того, в управлении, где служил Виталий, укоренилось мнение, что у капитана Шарабарина где-то наверху есть мохнатая лапа. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы очередная звёздочка не пролетела мимо погон. А вслед за ней прилетела настоящая полноценная удача. Случилось майору Шарабарину в порядке надзора проверять работу «смотрящего» от ГБ за Петроградским госуниверситетом. Просматривая дела студентов, определённых в кандидаты для вербовки, майор наткнулся на дело Анны-Марии Жехорской.

«Это самая свежая, – похвастался «смотрящий», – совсем недавно перевелась к нам из Москвы».

Вперив в коллегу ужасающий взгляд, медленно поднимался из-за стола Шарабарин, опираясь на кулаки. По мере того как сам он рос «смотрящий» в ужасе вжимался в стул становясь все ниже и ниже. «Ты что, охренел?! – зловещим шёпотом поинтересовался Шарабарин. – Ты каким местом думал, когда намечал к вербовке дочь Секретаря Госсовета СССР? Ты что, не понимаешь своей тупой башкой: за неё не только тебя, всех нас порвут на британский флаг!» – «Я… – проблеял гебист» – «Ты – головка от ДВС! – вскричал майор. – И больше ты никто! Твоё счастье, что я первым увидел ЭТО, – майор ткнул пальцем в дело. – В общем, так. Я эту папку изымаю, чтобы уничтожить, тебе я столь ответственное дело поручить не могу. На твою же долю остаётся грамотно промолчать о содеянном, ты понимаешь, вошь тифозная?!» – «Так точно», – заикаясь через букву, пролепетал «смотрящий». – «Надеюсь, что «так», – кивнул Шарабарин. – А ещё больше надеюсь, что «точно»!»

Папку майор сжёг сразу после того, как определился с местом на своей грядке, которое уготовил для Анны-Марии Жехорской.

* * *

Размолвка с отцом, глупая ссора с Глебом… Машаня убегала от чёрных мыслей, погрузившись с головой в учёбу. Вот и теперь она, не разбирая дороги, мчалась с кучей книг в библиотеку. Столкновение с неожиданно возникшим препятствием было разрушительным. Книги полетели на пол, а самой Машане не дали повторить их путь лишь подхватившие её сильные руки. Красавец в штатском, в котором Машаня без труда различила военного, смотрел на неё с обезоруживающей улыбкой. Не на ту напал!

– Пустите меня! – Машаня сердито вырвалась из чужих рук, присела на корточки, стала собирать книги.

Мужчина присел рядом, подавал книги.

– Спасибо! – Машаня выпрямилась, голос девушки звучал сердито.

– Анна-Мария Жехорская?

«А голос у него ничего, приятный» – Да.

– Майор государственной безопасности Шарабарин. – Перед носом изумлённой Машани возникли раскрытые корочки, в которые она и не пыталась вглядеться. – Мне нужно с вами поговорить.

«Интересно, он в курсе, с кем разговаривает?» – Хорошо. Только я сначала отнесу книги в библиотеку, потом у меня ещё две пары, ну а затем я вся ваша!

– Хорошо, – кивнул майор. – Я подожду.

«Видимо, всё-таки знает. Тогда ещё интереснее…»

* * *

«Да он меня вербует! – поняла, наконец, Машаня. Он. Меня. Офигеть!»

– Довольно! – голос девушки звучал твёрдо и в какой-то мере властно. – Разговор мы продолжим в кабинете председателя КГБ!

Ни тени испуга на лице майора. Лишь обида и разочарование:

– Воля ваша, Анна Михайловна! Только зачем вы так? Я думал поговорить с преданной нашему общему делу молодогвардейкой, а вы включили папину дочку…

Ушат холодной воды произвёл бы на Машаню меньшее впечатление. Она невольно схватилась за щёки, чувствуя, как они краснеют.

– Очень жаль, что наша беседа прервалась таким образом, – продолжил майор. – Буду ждать продолжения в кабинете Николая Ивановича. Честь имею!

Майор чётко повернулся и пошёл прочь.

– Подождите!

Майор остановился.

– Вернитесь.

Он вернулся. В его взгляде читалось, кажется, сочувствие.

– Я вас слушаю.

– Извините меня, товарищ…

– Шарабарин.

– Товарищ Шарабарин. Я повела себя неправильно. Только и вы поймите, я совсем не подхожу для вербовки…

Машаня замялась, не зная как закончить. Майор пришёл ей на помощь:

– Не подходите для вербовки столь малозначительной фигурой, как я. Это я понял. Простите.

– Это вы меня простите, – Машаня прижала руки к груди. – Если я чем-то могу…

– Можете, – улыбнулся майор, – если согласитесь, чтобы я вас угостил мороженым.

Машаня хотела отказаться, но побоялась вновь быть непонятой, и согласилась.

* * *

Чего-то Шарабарин в этой девушке определённо не понимал. Девка не баба, так просто не даст – это понятно. Но и до простого поцелуя дело никак не доходит. А ведь он ей интересен, но, видно, как-то не так, раз она его даже по мелочам динамит. Всё, придётся рисковать. Ломать целку, а там будь что будет! Главное – обставить дело так, будто всё случилось по обоюдному согласию.

Зачем она согласилась на эту поездку? Машаня много раз задавала потом себе этот вопрос, и пришла к выводу, что Шарабарин взял её на жалость. К тому роковому моменту она уже чётко определилась: любовь – это не про них. И майор, как ей показалось, прочёл этот приговор в её глазах, потому как его собственные глаза сделались точь-в-точь как у собаки, попавшей у хозяина в немилость. Тем не менее он предложил: «Поедем на нашу базу. Там завтра выходной, почти все курсанты будут в увольнении. Отдохнём без помех, заодним посмотришь, от чего в своё время отказалась». И она уступила, считая, что делает это в последний раз.

Генерал-инспектор Абрамова искала Машаню. Дома дочи не оказалось, может, в университете? Там ей сказали что, да, занятия в группе Жехорской идут, но Анна-Мария на них отсутствует, и добавили: это для неё не характерно.

К застывшей в задумчивости Ольге подошёл человек, в котором она сразу опознала гебиста.

– Вам чего? – не очень дружелюбно осведомилась Абрамова.

Тот представился тутошним куратором от ГБ, и кратко изложил историю своей неудачной попытки вербовать Машаню. Ольга выслушала исповедь, молча думая себе: «Неужели он не понимает, что этим признанием ставит крест на своей служебной карьере? Да нет, должен понимать. Он, конечно, дурак, но не до такой же степени? Значит, есть причина, которая толкает его на столь рисковый поступок». Об этой причине она его в лоб и спросила…

Выяснить, где теперь майор Шарабарин, оказалось не так уж и сложно. А узнав ещё и с кем, Ольга заторопилась к машине. Но прежде она позвонила Судоплатову, с которым вместе прибыла в командировку, и попросила прислать к учебной базе машину с двумя толковыми сотрудниками.

«Что-то случилось, Ольга Владимировна? – спросил Судоплатов. «Пока ничего, но есть нехорошее предчувствие, что вот-вот случится», – сказала Ольга. «Всё сделаю!» – тут же ответил Судоплатов.

Узнав на КПП, в каком помещении находится майор Шарабарин, Ольга, прихватив людей Судоплатова, устремилась туда. Как мы уже знаем – не опоздала…

Через несколько дней в Петроград наведался Николай Ежов, в том числе и для того, чтобы встретиться с Машаней…

Разведёнка (игра разведок)

Сдав успешно ГОСы и получив диплом юриста, Анна-Мария получила назначение в Главную военную прокуратуру СФРР.

Оставшееся до начала трудовой деятельности время девушка решила провести в Москве, имея твёрдое намерение помириться с отцом и Евгенией. Рождение племянника она сочла вполне подходящим поводом, чтобы навестить отцовский дом, не потеряв при этом лицо. В отношении отца её планы осуществились просто: Михаил Макарович тяготился размолвкой и легко принял блудную дочь в отцовские объятия. К тому же он не был посвящён в историю с Шарабариным. Не была посвящена в неё, как казалось, и Евгения, но с ней дело к прочному миру как-то не шло. Впрочем, отец был рад и установившемуся между женой и дочерью перемирию, а вот Машаня сдерживалась с трудом. В первую очередь её раздражало то, как легко эта почти её ровесница вписалась в роль жены отца и хозяйки дома, уверенно потеснив с этой позиции саму Машаню. Конечно, рождение наследника было ей в помощь, но как же быстро она оправилась после родов!

Нетерпимость со стороны Машани, которая нет-нет да и прорывалась напоказ, Евгения переносила стоически, с видом умудрённой опытом женщины, что ещё больше раздражало падчерицу. Когда отец укатил в краткосрочную загранкомандировку, Машаня решила: хватит, сегодня же вечером выскажу этой лицемерке прямо в лицо всё, что про неё думаю!

А вот фигушки, ничего не вышло. Вечером, придя с работы, Евгения с виноватым выражением лица объявила о том, что у неё тоже образовалась срочная командировка в Киев. «Поезд рано утром, – объяснила она и попросила: – Ты меня не отвезёшь на вокзал?» – «Конечно!» – это всё, что сказала, глядя прямо в лицо Евгении, Машаня.

* * *

Поблёскивая в лучах восходящего солнца массивным хромированным бампером, уверенно вписывалась в повороты пустынных в этот ранний час московских улиц престижная «Москва Премиум» (Хотя любой разбирающийся в технике житель Североамериканских Соединённых Штатов съел бы шляпу за то, что никакая это не «Москва», а самый что ни на есть «Buick Century», настолько эти два автомобиля схожи). За рулём авто сидела сильно раздражённая Анна-Мария. Источник её раздражения находился (вернее, находилась) на заднем сидении и усиленно подливала масла в огонь.

– Ну как же так, Анюточка, ты теперь совсем взрослая, а продолжаешь выплёскивать на меня свои детские обиды, да ещё при отце. Его-то хоть пощади!

– Хорошо, «мамочка», – сквозь зубы ответила Анна-Мария, – его я, так и быть, пощажу!

– А мне, стало быть, пощады от тебя ждать не приходится, – вздохнула Евгения. – И прекрати называть меня «мамочка», мне это не нравится.

– А мне не нравится, когда меня называют Анюточка, – парировала Анна-Мария. – И что?

– Ладно, буду звать тебя иначе, – согласилась Евгения. – Скажи, как?

– Да никак! – взорвалась Анна-Мария. – Неужели ты до сих пор не поняла: единственное, чего я действительно хочу, так это чтобы ты не обращалась ко мне никогда, и ни по какому вопросу!

Анна-Мария повернула голову в сторону заднего сидения, чтобы выплеснуть последнюю фразу прямо в лицо побледневшей Евгении. Именно в этот момент автомобиль ударился обо что-то левой стороной и вильнул. Анна-Мария, удержав рвущийся из рук руль, одновременно вдавила до отказа педаль тормоза. Машина, обиженно визжа тормозами, как собака, которой любимый хозяин ненароком прищемил хвост, проскользнула ещё несколько метров и остановилась. Поскольку установленную скорость движения Анна-Мария не превышала, то и удар грудью о руль получился несильный, но дыхание на несколько секунд перехватило.

Придя в себя, Анна-Мария повернула голову назад. В том же направлении смотрела и Евгения, которая, судя по всему, от резкого торможения пострадала ещё меньше.

От увиденного Анне-Марии едва не сделалось дурно. На асфальте неподвижно лежал человек, которого – о чём нетрудно догадаться – она только что сбила машиной.

Евгения открыла дверцу салона и выбиралась из автомобиля. Анна-Мария попыталась сделать то же самое, но тело отказалось повиноваться. Девушка тупо следила за тем, как Евгения подбежала к телу, наклонилась над ним, потом выпрямилась и устремилась назад, к машине. Открыв дверцу, Евгения распорядилась:

– Выходи!

Анна-Мария повиновалась. Покинув салон, она сделала шаг в сторону тела, но Евгения схватила её за плечи.

– Куда! Ему помощь уже не нужна.

Она обвела покорно переступающую ногами Анну-Марию вокруг машины и усадила на переднее пассажирское сидение. Сама проделала обратный путь и заняла водительское место. Когда завёлся мотор, Анна-Мария пришла в себя.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

Не отвечая, Евгения тронула автомобиль с места.

– Нельзя! – воскликнула Анна-Мария! – Надо дождаться милицию.

Она попыталась вырвать из рук Евгении руль, но та, одной рукой удерживая баранку, другой рукой выхватила короткий шприц и воткнула иглу в плечо Анны-Марии. Через секунду та впала в беспамятство…

Не успела «Москва» исчезнуть за ближайшим поворотом, как к лежащему на асфальте мужчине подбежали два человека и помогли подняться. Мужчина был жив, и, кажется, не сильно пострадал. С помощью одного из напарников мнимый покойник поспешил покинуть место происшествия, устремившись в ближайший переулок, где наготове стоял автомобиль, тогда как другой напарник внимательно осматривал асфальт на предмет обнаружения каких-либо улик. Ничего не найдя, он сел в подъехавший автомобиль, после чего и эта машина, так же как «Москва», поспешила покинуть место происшествия, которого, впрочем, кажется, и не было?

– Прекрасная работа, агент Флора! – Резидент абвера в Москве выглядел довольным. – Как говорится, лиха беда начало. Теперь вам предстоит выполнить основную, самую трудную часть работы…

– Не думаю…

– Простите… – растерялся резидент. – Я вас не понимаю…

– Не думаю, что вторая часть работы будет труднее первой, – самодовольно улыбаясь, пояснила Евгения.

– Вот как? – резидент внимательно посмотрел ей в глаза. – И на чём, позвольте спросить, основана такая уверенность?

– Пусть это останется моей маленькой женской тайной, – не без доли кокетства ответила Евгения. – Для вас ведь важен результат, а не метод его достижения, не так ли?

– Пожалуй… – с некоторой долей сомнения согласился резидент. – Хорошо, агент Флора, буду ждать от вас результата. Да поможет вам бог!

Непривычная сухость во рту и голова словно в ватном коконе.

– Пить… – это она сказала?

– Сейчас, доченька!

Какой знакомый голос. Машаня открыла глаза. Она находится в своей комнате и, что характерно, лежит на своей же кровати. Мама-Оля сидит у изголовья со стаканом в руке. Помогает поднять голову. Подносит стакан к губам.

– Пей, доченька…

Какая вкусная вода… И тут же накатили воспоминания. Машаня закрыла глаза и со стоном откинулась на подушку.

– Тебе плохо, доченька?

– Мама-Оля, я этого не хотела…

– Так ты об этом… – Почему она облегчённо вздохнула? – Успокойся, доченька, ты ведь ничего и не сделала.

Машаня резко открыла глаза:

– Что ты говоришь, мама-Оля? Я сбила человека, насмерть.

– Да нет же, говорю тебе, никого ты не сбивала, это всё подстроено.

Огромное облегчение и невероятная жажда новых знаний:

– Как?.. Кто?.. Зачем?..

– А вот это он тебе расскажет, – Ольга Абрамова кивнула на вошедшего в комнату Николая Ежова, – а я пойду. Второй раз такое слушать мне не по силам…

– Она знает? – Машаня кивнула в сторону закрывшейся двери.

– Ну и вопрос, – улыбнулся Ежов. – Списываю его на твоё ещё не до конца прояснённое сознание. Конечно, она что-то знает, раз оказалась у твоей кровати. И в первую очередь то, что дорожное происшествие с твоим участием подстроено. Кем конкретно и уж тем более зачем – в это мы её не посвящали, да она и не спрашивала. И уж точно не знает, что ты секретный агент Второго главного управления КГБ СССР, работающий в Главной военной прокуратуре под прикрытием. Про это в твоём ближнем окружении, кроме меня, знает только один человек…

– Папа?

– Нет, не он. Не гадай. Придёт время – узнаешь. А пока слушай, что на самом деле произошло на дороге…

– Значит, подставу на дороге организовала германская разведка… – задумчиво произнесла Машаня, после того, как Ежов закончил рассказ. – И что дальше, дядя Коля, вербовка?

– А сама-то как думаешь?

– Так и думаю, – кивнула Машаня. – Вот только крючок они для меня придумали какой-то хилый, даже обидно.

– Это только кажется, пока ты не знаешь личности того, кто станет тебя вербовать, – сказал Ежов.

– Личность, которая усилит эффект вербовки… – нахмурила лоб Машаня. – Евгения?!

– Точно, – подтвердил Ежов.

– Господи… – Машаня прикрыла глаза. – Бедный папка…

– А я вовсе не считаю твоего отца бедным… Привет, болящая!

Машаня открыла глаза и уставилась на Евгению. Её интересовало даже не когда та успела войти, а в качестве кого?

– Машаня, знакомься, – сказал Ежов. – Твой новый напарник по работе, секретный агент Второго главного управления КГБ СССР, Евгения Жехорская!

Машаня вновь прикрыла глаза и с грустной улыбкой покатала головой по подушке:

– Ну, это уж не контрразведка – оперетта какая-то!

Николай Ежов встал и направился к двери; Евгения хотела выйти вместе с ним, но он жестом предложил ей остаться. Теперь она сидела возле постели Анны-Марии, и не знала, что ей делать: «больная» лежала, закрыв глаза, и желания к разговору не выказывала.

– А почему ты не спрашиваешь, – решилась начать первой Евгения, – по какой причине тебя не предупредили о предстоящей подставе?

– А зачем? – не открывая глаз, ответила Анна-Мария. – Разве это не очевидно? Вы побоялись, что с этой ролью я не справлюсь, нет?

– Да, – подтвердила Евгения. – То есть…

– Ну что «то есть»? – открыла глаза Анна-Мария. – Откуда, милая «матушка», такая в вас неуверенность? Ты ведь сама сказала, – легко перескочив с «вы» на «ты», продолжила Анна-Мария, – что за нами следили. Ты по приказу своего немецкого начальника даже писала наш разговор в машине, а на месте происшествия нас снимали ещё и на камеру, верно?

– Да, – кивнула Евгения. – И не только немцы, но и наши.

– Вот видишь! – воскликнула Анна-Мария. – Знай я о съёмках одновременно в двух фильмах: отечественном и иностранном, у меня бы точно от волнения «в зобу дыхание спёрло». Каркать бы я, конечно, не стала, но напортачить могла. Так что всё правильно…

Евгения не ответила, взглянула на прядку седых волос, что образовалась у виска Анны-Марии, и в который раз подумала: насчёт «правильно» она сильно сомневается.

– Ты мне лучше скажи, партнёрша, – Анна-Мария посмотрела на Евгению, – нас во время вербовки тоже на камеру снимать будут?

– Нет, – быстро ответила Евгения, – только разговор на диктофон.

– Ну, это легче, – как бы успокоилась Анна-Мария, – но всё равно надо репетировать.

– Обязательно, – обрадовалась Евгения перемене в настроении Анны-Марии, – сегодня вечером и репетнём!

– Фи, – усмехнулась Анна-Мария, – откуда ты откапала это словечко «репетнём», надеюсь, не в Государственном комитете по Экономике и Финансам, где ты трудишься, верно, тоже под прикрытием?

Что ответила её Евгения нам с вами, в общем-то, понятно, верно? Так может, лучше послушать, о чём в соседней комнате ведут негромкий разговор Николай и Ольга?

– Ты седую прядь у Машани заметил? – спросила Ольга.

– Точно! – кивнул Николай. – Надо Евгении напомнить, чтобы они её до приезда Шефа закрасили.

– Не пыли! – поморщилась Ольга. – Это они и без твоей подсказки сделают. Я не про то.

– А про что? – удивился Николай.

– А про то, Ёшкин каравай, что коли пошла такая пьянка, коли девчонкам вместе в шпиёнов играть выпадает – я ведь не полная дура: о чём не ведаю – докумекаю! – то пришла пора мирить их всерьёз. И кто, как не я, должна это сделать?

– И каким же это макаром? – полюбопытствовал Николай.

– А двойным! – хлопнула себя по коленке Ольга. – И перед Юлей повинюсь, и девчонок через это помирю!

– Так ты и вправду её узнала… – Николай покачал головой. – Евгения давно тебя в этом подозревала.

– Тем паче нечего мне более таиться! – воскликнула Ольга.

– Да тише ты, – урезонил подругу Николай. – А как с Павликом поступишь?

– С внучком? – уточнила Ольга. – Никак. У него уже есть два отца: названый и приёмный – третьему тут делать нечего! И запомни: никого более в эту тайну посвящать не надо!

– Да я-то могила, – заверил Николай. – А вот девчонки…

– Так они, чай, себе не врагини? – усмехнулась Ольга. – Им резону молчать есть больше, чем тебе.

– Евгении – Юлии понятно, – согласился Николай. – А Машане?

– А ей тем более, – хлопнула его по плечу Ольга. – Уж ты мне поверь!

Не откладывая дела в долгий ящик, Ольга, проводив Николая, извлекла на свет божий бутылку красного вина, чем сразу дала понять девушкам, что виды на вечер (в плане прорепетировать) придётся коренным образом менять. Нет лучшего лекарства против глубоких душевных ран, как обильно полить их слезами. Ох, и наплакались они в тот вечер. И бутылки вина под те слёзы, конечно, не хватило. Благо, в доме не очень-то и пьющих, но запасливых Жехорских достойное продолжение для банкета нашлось.

Когда Ольгино признание дополнила своим рассказом Евгения, и всем всё стало ясно, души их очистились от скверны, и, обильно политые помимо слёз ещё и вином, раны уже не так отчаянно саднили, Машаня, воспользовавшись тем, что Ольга на время вышла из комнаты, спросила у Евгении:

– Ответь, только честно: ты хотела, чтобы Глеб узнал про ребёнка?

– Зачем? – горько улыбнулась Евгения. – Мне, как Евгении, этого не надо. Юлия умерла, забрав любовь к Глебу с собой в могилу. Что касается Павлика, то у него есть заботливый отец, любящая сестра и младший брат, вряд ли моё признание сделает кого-то из них двоих (Глеба или Павлика) счастливее.

– Обещаешь, что так и будет?

Евгения посмотрела в глаза Машани, что-то там увидела, но без колебаний ответила твёрдо:

– Обещаю!

«Нет, нет и нет! Я немедленно отправляюсь в милицию!» – «И что ты там скажешь? – голос Евгении звучал рассудительно. – Что сбежала с места происшествия, бросив сбитого тобой мужчину умирать на дороге?» – «Ты ведь тогда сказала, что он уже мёртв…» – «Мёртв, жив, откуда мне знать? Я ведь не врач…» – «То есть… – Анна-Мария замолкла на полуслове, потом заявила: – Ты меня подставила! Как я сразу не догадалась? Ты специально увезла меня с места происшествия, чтобы сделать кругом виноватой. И об этом я тоже расскажу в милиции!» – «А кто подтвердит, что я вообще была в машине?» – «То есть как?..» По интонации чувствовалось, что Анна-Мария находится в замешательстве. «А вот так: не было меня тогда в машине, и всё! Свидетелей, что я в неё садилась, нет!» – «А я буду настаивать на обратном!» – «Да на здоровье! – фыркнула Евгения. – Себе только хуже и сделаешь. Ты ведь не будешь отрицать, что была за рулём, принципы не позволят. А при таком раскладе твои слова о том, что в машине ты была не одна, и что тебя чуть ли не силой увезли с места происшествия – учитывая, что я это буду отрицать – вряд ли произведут на следствие благоприятное впечатление» – «Ах ты!..» Дальше на плёнке пошли звуки, напоминающие шум борьбы.

– Она что, на вас накинулась? – спросил резидент.

– Попыталась, – усмехнулась Евгения, – но я её быстро утихомирила!

В подтверждение её слов шум борьбы вскоре сменился на всхлипы. Потом раздался голос Евгении, спокойный, рассудительный, даже участливый: «Зря ты так. Твоё признание не вернёт тому человеку жизнь, а тебе испортит точно. И не только тебе. Подумай об отце. Его запросто могут спровадить на пенсию, а ты сядешь. Теперь прикинь: тебе это надо?» – «Но ведь меня всё равно вычислят…» Голос Анны-Марии звучал теперь тускло и обречённо. «Верно, – подтвердила Евгения. – Верно в том плане, что уже вычислили…» – «Вот видишь!» – зарыдала Анна-Мария. «Прекрати реветь! – в голос Евгении вкрались нотки брезгливости. – К счастью – я ведь именно с этого пыталась начать, но ты меня не захотела слушать – твоё дело оказалось в руках людей, которые готовы помочь, при условии, что и ты им поможешь, если в этом возникнет необходимость…» В разговоре вновь возникла пауза. Потом Анна-Мария тихо спросила: «Кто эти люди?» – «Не бойся, не шпионы. – Было слышно, как Евгения усмехнулась. – Просто люди, занимающее определённое положение в различных властных структурах, которые создали нечто вроде кассы взаимопомощи. Только и взносы и ссуды в этой кассе принимаются и выдаются не в виде денег, а в виде различного рода услуг. Впрочем, деньги там тоже в ходу, но только очень большие деньги…»

Резидент выключил диктофон:

– В итоге, она согласилась… И опять-таки хорошая работа, агент Флора! А про шпионов и кассу взаимопомощи сказано просто великолепно! Домашняя заготовка?

– Нет, – улыбнулась Евгения. – Пришло в голову по ходу разговора.

– Отлично! Пусть Жехорская лучше думает, что связалась с нечистоплотными чиновниками, чем будет знать, что работает на вражескую разведку. Нам её целесообразнее использовать втёмную, по крайне мере, пока…

19-Август-40. Не пыли, пехота…

– И когда по сигналу ракет

Распрямятся стрелковые роты,

Их прикроют разящим огнём

Боевые машины пехоты!

– Лихо идут, хорошо поют! – Полковник Ратников ободряюще взглянул на подполковника Галина. – Кто у них командиром?

– Лейтенант Ежов, – ответил комполка и, поймав удивлённый взгляд, поспешил пояснить:

– Лейтенант исполняет обязанности командира роты, пока капитан Сотников в отпуске.

– Понятно, – кивнул полковник. – Ежов, говоришь? Тот самый?

– Не понимаю, о чём вы, товарищ полковник, – нахмурился Галин.

– Брось, Павел Михайлович, всё ты понял, – добродушно усмехнулся полковник. – Ведь это у него отец маршал и председатель КГБ?

– Так точно! – не переставая хмуриться, отчеканил подполковник.

– А говоришь: «не понимаю», – хохотнул Ратников. Потом решил сменить тему. – Скажи, Павел Михайлович, а что они за песню поют? Я раньше не слышал.

– Марш мотопехоты, – пояснил Галин и, поколебавшись, добавил: – Музыку и слова Ежов написал сам.

– Иди ты? – не поверил Сотников. Потом завистливо вздохнул: – Повезло тебе, Павел Михайлович. И стихи пишет, и музыку сочиняет, и командир лихой, и папа – маршал. Не зять – мечта!

Лицо подполковника враз налилось кровью. Он набычился и проговорил сквозь зубы:

– Вам бы в штабе дивизии только языками чесать, как бабы, ей-богу!

– Товарищ подполковник! – взревел представитель штаба дивизии. – С ума сошли?! Что вы себе позволяете?! – Он замолк, ожидая положенного в таких случаях «Виноват!», но подполковник стоял молча, лишь принял строевую стойку.

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул полковник. – Ну и характер у тебя. Вот из-за него ты до сих пор в подполковниках и ходишь! Ладно, что там дальше по плану?

* * *

Что там было по плану у старших командиров, то нам знать ни к чему. И не потому, что секретно, а потому что скучно. Давайте-ка лучше сунем нос в личные дела лейтенанта Петра Ежова: куда это он торопится после службы?

Летний вечер. По времени, считай, ночь. Солнце скатилось в закат, но сумерки ещё не сгустились. На берегу тиховодной речки молодая пара. Оттуда, где они стоят, реки не видно, мешают кусты. Зато слышно, как за густой зеленью лениво перешёптываются неторопливые струи. А ещё от воды тянет холодком, потому плечи девушки заботливо прикрыты офицерским кителем. А руки офицера уже под ним, под кителем. Вернее, пока только правая рука, которая медленно скользит по платью вниз по спине. Проведя ладонью чуть ниже лопаток, офицер с удовлетворением отмечает отсутствие на девичьем теле бюстгальтера.

К чести девушки отметим: подобная вольность позволена Петру Ежову впервые за время знакомства. Кто-то, может, поправит: и к чести юноши, мол, тоже. Соглашусь, но лишь отчасти. В бытность курсантом Пётр не был обделён вниманием питерских красавиц, а уж те позволяли симпатичному юноше много больше. Так что, будь его воля… Но таковая дана ему только теперь, в первый вечер после помолвки, и для того, чтобы понять, насколько далеко простираются новые полномочия, рука продолжала движение вдоль гибкого стана. На несколько секунд задержалась на талии и решительно скользнула ниже.

Вскоре мозг принял рапорт: трусов тоже нет! Девушка, чья прелестная белокурая головка покоилась на офицерском плече, пока не предпринимала никаких попыток приструнить распоясавшегося кавалера, что позволило ввести в действие дополнительные резервы. Оставив правую руку на достигнутых рубежах, Пётр ввёл в действие руку левую. Протиснувшись между прижатыми друг к дружке телами где-то в районе пояса, левая рука начала осторожное движение вверх пока не наткнулась на серьёзное препятствие в виде упругой девичьей груди. Светлана – вот и познакомились! – лишь легонько вздохнула и чуть-чуть отстранилась, чтобы молодому командиру было сподручнее занимать новый плацдарм.

Вскоре дыхание Пётра заметно участилось, правая рука резко переместилась вдоль линии фронта норовя проникнуть на последний рубеж обороны. Рука Светланы перехватила агрессора, голова оторвалась от плеча, взгляд был строг, как и слетевшие с губ слова:

– А вот это уже лишнее, товарищ лейтенант! Давайте всё остальное на после свадьбы оставим!

Петру бы отступить, глядишь, и потискал бы ещё вожделенную плоть. Но молодой человек слушал теперь не голос разума, а мятежные призывы возбудившейся плоти. Светлана, стойко держа оборону, какое-то время слушала невразумительный лепет типа «мы же почти муж и жена…» или «никто ничего не узнает…», потом решительно отстранилась, сделав шаг в сторону.

– Вот что, товарищ лейтенант! – тоном, не допускающим возражений, произнесла девушка. – Вы тут постойте, охолонитесь, заодно покараульте, пока я искупаюсь. Да смотрите, сами не подглядывайте!

Девушка исчезла в кустах, а Пётр остался стоять на месте, туго соображая: «Куда это она? Сказала, купаться… Но ведь она же сегодня без купальника? Так потому и покараулить попросила. Не подглядывай, говорит…» Тут ясность ума и вернулась. «И чего же я жду?»

Пётр стал осторожно пробираться через кусты. На стволе склонившегося над речушкой дерева аккуратно разложено платье, в светлых сумерках в воде плескалась наяда. Пётр не сводил восхищённого взгляда, с трудом осознавая: совсем скоро всё это будет доступно безо всякого подглядывания, и много больше. Впрочем, почему скоро? Многое уже доступно! Ведь это она для него спектакль с купанием разыграла, чтобы не обижался. Подтверждением тому стала финальная сцена. Светлана выходила из воды неторопливо, словно приглашая: любуйся! Когда, наконец, на тело вспорхнуло платье, Пётр поспешил вернуться на пост. Светлана вышла из кустов, нарочито подозрительно оглядела «часового».

– Подсматривал?

– Никак нет! – не моргнув глазом, соврал Пётр.

– Ну и дурак! – Светлана, развернулась и, подводя под игрой черту, со смехом побежала прочь, а Пётр остался стоять, совсем себя дураком не чувствуя. Потом неторопливо побрёл в сторону посёлка.

Путь лежал мимо клуба, где к последнему сеансу собирался народ.

– Доброго здоровичка, Пётр Николаевич!

Насмешливый девичий голос показался знакомым. Пётр посмотрел в сторону тусовавшейся возле клуба молодёжи, однако обладательницу голоса впотьмах не разглядел, на всякий случай приветственно махнул рукой, подходить не стал, шёл как шёл. Но голос это нисколько не смутило.

– Тут давеча Светка-училка пробегала, – как бы доложила Пётру насмешница. – Так мы и подумали: чего это она без кавалера-то? А тут и вы нарисовались! Вот я и смекаю: али меж вами какая непонятка приключалась, коли вы со свиданки порознь телепаете? Небось вы у Светки чего попросили, а она вашу просьбу оставила без удовлетворения. Угадала?

Громкий хохот был насмешнице наградой. Пётр тоже улыбнулся, однако в сгустившихся сумерках улыбку вряд ли кто увидел. Да и сам он не заметил в темноте будущего тестя, так и ушёл, не поздоровавшись.

Люди степенные ожидали начала сеанса в стороне от молодёжи, разбившись на небольшие группы. Одну из таких групп составляли начальник штаба полка с женой и Павел Михайлович Галин, который в кино вовсе не собирался, просто проходил мимо и остановился перекинуться парой слов с майором Поповым, аккурат перед тем, как возле клуба появится лейтенанту Ежову. То, что засим последовало, радости командиру полка не доставило, а стоящие рядом с ним и вовсе испытали неловкость.

– Вот ведь балаболка! – в сердцах сплюнула в сторону молодёжи жена начальника штаба. – Ты, Павел Михайлович её не слушай, – обратилась она к командиру полка. – Это она от зависти. Всё у твоей Светланы с Петром хорошо. Она, когда давеча пробегала, с нами поздоровалась. Так, я заприметила, вся от счастья светилась!

– А я, Зоя, никого и не слушаю, – ответил Галин. – Тем более что дело уже, считай, сделано: сегодня состоялась помолвка Петра и Светы!

– Да ну! – всплеснула руками женщина. – Вот счастье-то!

Муж её поспешил протянуть командиру руку:

– Поздравляю, Паша! Душевно рад!

– А как мы-то с Ольгой Матвеевной рады, – улыбнулся Галин, пожимая дружескую руку. – Одна ведь у нас дочка.

– Свадьбу тут играть будете? – поинтересовался майор. – Или?..

– Никаких или! – нахмурился подполковник. – Тут. Это я твёрдо сказал!

– А жениха-то родители на свадьбу приедут, али как? – встряла майорша, за что удостоилась от супруга укоризненного взгляда.

– Пока не знаю, – пожал плечами Галин. – Пётр только сегодня телеграмму отправил. А ежели хотите знать: по мне, так пусть и не приезжают, невелика потеря будет! – Сказал, повернулся и зашагал прочь.

– Чего это он? – повернулась майорша к мужу.

– А то ты Михалыча не знаешь? – усмехнулся тот. – Он ведь у нас начальство не шибко жалует.

– Как и оно его, – тут же добавила майорша.

– Зоя! – прикрикнул майор.

– Ладно, молчу, молчу. И то правда, не моё дело. Лишь бы ты при таком командире в майорах не засиделся.

– Ох, и язык у тебя! – в сердцах воскликнул начштаба.

– А чё сразу язык-то? – обиделась майорша. – Я же промеж нас, не для всех.

– Ещё бы ты такое при всех ляпнула, – остывая, произнёс майор. – Ладно, пошли в клуб. Скоро начнут.

19-сентябрь-40. Москва. Начало Бабьего лета…

«Я иду по ковру, ты идёшь пока врёшь, мы идём пока врём, они идут пока врут…» Старый школьный анекдот определённо навеяло от ковровых дорожек, к которым равномерно прикасались подошвы до блеска начищенных полуботинок. А ещё от хорошего настроения. Почему бы ему (хорошему настроению) не быть в первый день после отпуска, большая часть которого прошла под ласковым крымским солнышком? Была, правда, ещё меньшая часть, откровенно сказать, менее приятная, и вовсе не потому, что прошла за многие тысячи километров от Москвы, равно как и от Крыма, в дальнем сибирском гарнизоне. И как он позволил уговорить себя на ту поездку? «Ты же знаешь, я не могу» (Ёрш, отец жениха). «Давай, отпускник, отдувайся за троих!» (Шеф, зараза!) «Глеб, ты же крёстный. Если не Коля, то кто, как не ты?» (Наташа Ежова, мать жениха). «А чё, отец, давай заскочим на пару дней? Крым подождёт!» (Лёля, жёнушка ненаглядная!). И вот ведь согласился, старый дурак! И ещё условие поставил такое же дурацкое: чтобы никого из посторонних в эту историю не посвящать. Вот с чего бы? Ну, ведь глупо же! И как потом аукнулось.

Началось, правда, всё вроде бы неплохо. Переоформление билетов (в Крым через Сибирь) Шеф поручил своим людям в обход Генштаба. В том, что они с этим справились блестяще, Глеб убедился по прибытии в Омск – ни тебе торжественной встречи, ни даже одного журналиста в аэропорту.

На самой свадьбе так зашифроваться, разумеется, не удалось. Трудно это, когда твои портреты по штабам и казармам развешаны – не гримироваться же, в самом деле? Да и о практически родственных связях начальника Генштаба с семьёй жениха принимающей стороне наверняка известно. И пусть они только-только поспели к началу свадебной церемонии, пусть на нём был цивильный костюм, узнали его сразу. И побежал среди гостей шёпоток, и скрестились на нём любопытные взгляды, да так потом и не отпускали ни после первой, ни после второй, ни после последующих рюмок – всяк норовил перекинуться с ним хоть одним словечком. А ему самому и не то чтобы нравилось оставаться в центре внимания, скорее счёл он правильным терпеть, не обижать этих простых людей.

Глупо он тогда мыслил, не след играть несвойственную твоему характеру роль, и смотрелся он со стороны, наверное, тоже глупо. Увлёкся до такой степени, что долго не замечал сердитых взглядов жены. Пришлось Ольге оттащить его в сторону. Недоумённо спросил: «Ты чего?» – «Нет, это ты чего?!» – прошипела не на шутку обозлённая супружница. От выпитого в голове стоял изрядный шум, и из последующих объяснений Глеб уяснил одно: он чем-то обидел хозяина дома.

Огляделся по сторонам. Отца невесты среди гостей действительно не наблюдалось. Пообещав Ольге «утрясти вопрос», пошёл искать. Нашёл подполковника в доме – а гуляли по случаю хорошей погоды на улице, – в компании какого-то майора, их знакомили, но Глеб не запомнил имени, кажется, начштаба полка, которым командовал Галин.

Не обращая внимания на насупленного хозяина дома, Глеб попросил майора покинуть помещение, ему-де надо поговорить с товарищем подполковником тет-а-тет. Вежливо попросил, и тот уже бросился исполнять, когда Галин неожиданно взвился. Типа: в моём доме командовать моими гостями?! Честно говоря, в деталях Глеб ссоры не помнил. Но наговорили они тогда друг другу много чего, хорошо, до драки не дошло.

Запомнился финал этой безобразной сцены. Галина буквально держат майор и жена подполковника, тоже, кстати, Ольга, а он объясняет Лёле, что совершенно спокоен. Слышали ли что остальные гости? Чего не слышали, так додумали. Тут речь не об них. Могло ведь всё кончиться и хорошо.

Когда Галина уложили спать, был короткий разговор меж ним и обеими Ольгами. Вроде во всём разобрались. Он уверил хозяйку дома, что на мужа её не сердится, и даже сам повинился перед ней. Решили наутро собраться всем вместе и поставить в этой истории жирную точку (в хорошем, понятно, смысле). Но раньше на крыше штаба полка взвыла тревожная сирена…

Двумя неделями раньше, где-то под Омском…

Последние гости разбрелись со свадьбы во втором часу ночи. А без четверти четыре вблизи от КПП мотострелкового полка, которым командовал подполковник Галин, подкравшись на одних подфарниках, притормозил военный командирский внедорожник (хотите, называйте его джипом). Сидевший рядом с водителем офицер повернулся в сторону заднего сидения:

– Прибыли, товарищ генерал-лейтенант!

– Вижу! – по обыкновению резко ответил Жуков. – Это что за двухэтажное здание, штаб?

– Так точно! – подтвердил офицер.

Жуков не ответил, твёрдо сжал губы и, скрестив на груди руки, поудобнее устроился на сидении.

Поза офицера осталась напряжённой. Он то и дело поглядывал на наручные командирские часы с фосфоресцирующим циферблатом. Через некоторое время доложил:

– Без одной минуты четыре!

– Хорошо! – Жуков сменил позу и достал из кармана секундомер. – Ровно в четыре дашь отсечку!

По команде с переднего сидения «Время!» Жуков включил секундомер. Комментировал вслух:

– Только что в штаб армии курьер доставил приказ… Оперативный дежурный вскрыл пакет и начинает действовать в соответствии с предписанием… Сейчас на столе у дежурного по полку должен зазвонить телефон…

Когда на крыше штаба полка взвыла сирена, Жуков сделал контрольную засечку, удовлетворённо кивнул.

– Неплохо! Штаб армии сработал оперативно. Посмотрим, как сработают в полку… – Чуть помедлив, добавил: – После вчерашнего… – Тут же кинул взгляд на переднее сидение. Салон автомобиля освещён только светом приборов на передней панели, многого не разглядишь, но вроде офицер воздержался от улыбки, хотя прекрасно понял, что московское начальство имело в виду.

Глядя, как офицеры полка проскакивают КПП, Жуков одобрительно кивал: «Как и не пили, сукины дети!»

А дежурные по КПП уже открывали ворота части. Когда из ворот показалась голова колонны с командирской машиной впереди, Жуков выключил секундомер. Посмотрел на деление, возле которого замерла стрелка. «Лихо! Пять минут против норматива!» Хотел улыбнуться, но вместо этого нахмурился. Командирская машина, едва миновав КПП, замерла, а за ней встала и вся колонна.

«Какого хрена!» Жуков решительно покинул машину и крупным шагом направился к головной автомашине, свита, состоящая из двух офицеров, едва за ним поспевала. Из головной машины выскочил офицер и устремился навстречу Жукову. Глянул на погоны, вытянулся и доложил:

– Товарищ генерал-лейтенант, 541-й мотострелковый полк следует к месту назначения! Начальник штаба майор Попов!

– Я начальник Главного оперативного управления Генерального штаба генерал-лейтенант Жуков! Говорите, следуете? А по мне так стоите, майор! Где командир полка?

– Подполковник Галин находится в краткосрочном отпуске, товарищ генерал-лейтенант!

– А кто остался на хозяйстве вместо него?

– Я, товарищ генерал лейтенант?

– Ты? – недобро усмехнулся Жуков. – А чож так хреново командуешь, майор? Чего стоишь, время теряешь?!

– Разрешите обратиться, товарищ генерал-лейтенант?!

Жуков резко повернулся на голос:

– Обращайся, коли такой рисковый!

– Командир 541-го мотострелкового полка подполковник Галин! Прибыл из краткосрочного отпуска.

Жуков присмотрелся к подполковнику. Сказал почти сочувственно:

– Эк тебя… Не поторопился с прибытием? Командовать сможешь?

– Не поторопился, смогу! – твёрдо ответил Галин.

– Ну, тогда командуй. И время, время!

Когда садились в машину, запыхавшийся Попов шепнул Галину:

– Вовремя ты прибыл. Я думал: он меня порвёт!

– Бог не выдаст – свинья не съест! – так же тихо проворчал Галин. И тут же скомандовал:

– Вперёд!

* * *

– Это что, тревога?

– А то ты не слышишь, – проворчал Глеб.

– А чё тогда лежишь?

Глеб поморщился:

– Если меня касается, доложат…

– Понятно.

Ольга дёрнулась встать с кровати, но Глеб её удержал.

– Не суетись. Не стоит сейчас путаться у них под ногами.

Ольга вздохнула, но послушалась. За стенкой слышался приглушённый разговор. Выделялся командирский голос Галина. Отдельные фразы можно разобрать. «Дежурный? Что произошло? – это Галин говорил по телефону. – Ясно. Без меня не выступать!» Почти сразу же: «Встал? Молодец! Одевайся по-шустрому!» Это, скорее всего, Петру. И где-то через минуту: «Да не знаю я, что случилось! Утром у московского гостя спросите, он, верно, в курсе. Всё, мы побежали!» Когда хлопнула входная дверь, Ольга спросила:

– Вставать будем?

– Зачем? – удивился Глеб.

Ольга не ответила, но, поворочавшись, встала-таки с кровати.

– Неймётся? – проворчал Глеб.

– Я что, уже и пописать не могу? – возмутилась Ольга и вышла из комнаты. За стеной вновь возник приглушённый разговор. Глеб понял, что «пописать», это надолго. Повернулся набок и быстренько заснул.

Утром Глеб застал женщин в расстроенных чувствах, на него они старались не смотреть, на приветствия отвечали однословно. Чтобы разобрать в причинах, Глеб поймал за локоток пытавшуюся прошмыгнуть мимо Машаню:

– Колись, что за траур?

– Ночью полк подняли по тревоге! – выпалила Машаня.

– Это я в курсе. И что?

– И отправили на учения.

– Всё равно ничего не понимаю, – нахмурился Глеб. – Учения для военных людей – дело привычное.

– Так все думают, что это ты нарочно подстроил, дядя Глеб, – дерзко взглянула ему в глаза Машаня.

– Понятно, – вздохнул Глеб. – А если я тебе скажу, что этого не делал, ты мне поверишь?

– Поверю! – обрадовалась Машаня, повисла на шее и поцеловала в щёку.

– Будем надеяться, что и остальных мне удастся убедить с таким же результатом, – улыбнулся Глеб.

И опять сентябрь, Москва, начало Бабьего лета…

Теперь в коридорах Генерального штаба Глеб снова улыбнулся, вспоминая тот разговор. Убедить женщин в своей непричастности к ночной тревоге ему тогда удалось, хотя поцелуев он больше ни от одной не дождался.

Но вот улыбка скатилась в уголки губ, лицо начальника Генштаба стало сосредоточенным. Женщин он тогда убедил, да, а вот сам стал сомневаться и сомневается до сих пор. А знал ли о его поездке в Сибирь Жуков? По идее, не должен был знать. Так то по идее! А если знал? Получается, специально так его подставил? Паранойя! Чушь, он не параноик. Если кто и параноик, так это новоявленный ершов родственник, Галин. Что-то себе надумал и чуть драку не учинил. Было бы смеху: подполковник с маршалом подрался! Хотя участникам сего конфуза было точно не до смеху. Пришлось бы маршалу подполковника от трибунала спасать. А так – обошлось. Вовремя он Ерша через Наташу упредил. Тот звонил в Ялту, докладывал, что хотя попытка дать делу ход и была – всё-таки была! – предпринята, но они со Сталиным погасили огонь в зародыше. Кстати, при чём тут Сталин? По телефону он об этом спрашивать не стал. Но, видно, по-другому не получилось.

Глеб решительно толкнул дверь приёмной. Адъютант вскочил и подал команду:

– Товарищи офицеры!

Коротко поздоровавшись с находящимися в приёмной офицерами, Глеб прошёл в свой кабинет и тут же вызвал адъютанта. Отпуск кончился, началась работа…

* * *

– Глеб Васильевич, – прозвучал в трубке знакомый голос, – ты на месте? Хочу заглянуть в гости.

– Буду на месте, Иосиф Виссарионович, – ответил Глеб.

– Тогда жди, – Сталин положил трубку.

* * *

… – Извини, что пришлось вмешиваться в ваши семейные дела, – голос Сталина звучал мягко, по-дружески, – но ведь ты сам через Наташу попросил Николая взять дело под личный контроль?

Глеб кивнул.

– А он, – продолжил Сталин, – поразмыслив, пришёл с этим ко мне. Я думаю, он поступил правильно. Вдвоём мы одновременно могли контролировать и военное ведомство, и службу безопасности без привлечения лишних людей. Вот и Михаила задействовать не стали, посчитав это излишним. С другой стороны, учитывая количество «доброжелателей» в указанных силовых структурах, пускать дело на самотёк было опасно, что вскоре и подтвердилось. Пошёл слушок о том, что некий подполковник якобы «начистил морду» – извини, это не моя формулировка, а всего лишь цитата – самому маршалу, а маршал ты у нас пока на всю армию один. Чуешь, куда метили, паршивцы?

Глеб вновь кивнул.

– И тебя бы дерьмом измазали, и через свата достали Николая. Но только мы с ним этот слушок придушили в самом зародыше, но дело с контроля пока не сняли, мало ли что.

Проводив председателя ГКО, Глеб в который раз подумал о том, что с товарищем Сталиным лучше быть в одной команде.

* * *

В своём кабинете начальник Главного оперативного управления готовился к назначенной аудиенции у начальника Генерального штаба, когда на столе зазвонил телефон.

– Жуков у аппарата!

– Здравствуй, Георгий, – послышался в трубке знакомый голос, – давно вернулся?

– Здравствуй, Костя, – ответил Жуков, – вернулся сегодня утром.

– Надо поговорить, – сказал Рокоссовский.

– Сейчас вряд ли получится, – засомневался Жуков, – на 16–00 вызван к Абрамову, а мне ещё надо подготовиться. Может вечером?

– Нет, – в голосе Рокоссовского настойчивость смешалась с тревогой, – поговорить надо обязательно до твоего визита к Абрамову.

Жуков нахмурил брови:

– Хорошо. Полчаса нам хватит?

– Постараюсь уложиться, – заверил Рокоссовский и назвал место встречи.

– Почему в парке? – спросил Жуков, пожимая Рокоссовскому руку, – Что, всё настолько серьёзно?

– Достаточно серьёзно, Георгий.

– Слушаю тебя, – поджал губы Жуков.

…– Таким образом, у Абрамова могло сложиться мнение, что ты специально отдал приказ начать учения, в то время как маршал гулял на свадьбе Петра Ежова, чтобы его подставить.

– Мнение, говоришь… – лицо Жукова было мрачным. – Я так понимаю, Костя, что подобное мнение имеет место быть у многих моих сослуживцев, как прошлых, так и нынешних. Может, и ты считаешь, что я нарочно подставил маршала?

– Я не знаю, Георгий, – честно ответил Рокоссовский, – и скажу прямо: знать не хочу. Я тебя предупредил, как друг.

– Ну, спасибо и на том, друг, – криво усмехнулся Жуков.

* * *

– По итогам внезапной проверки 5-я армия получила оценку «хорошо».

В конце доклада Жуков достал из папки и положил на стол перед Абрамовым лист бумаги.

– Представление на особо отличившихся офицеров 5-й арами о присвоении очередных воинских званий.

– Вы хотели сказать «о досрочном присвоении очередных званий»? – уточнил Абрамов, пододвигая к себе лист.

– Так бы оно и было, товарищ генерал армии, – согласился начальник ГОУ ГШ СССР, – если бы не одна фамилия…

– Что за фамилия? – удивился Абрамов.

– Подполковник Галин переходил в прежнем звании два года, – пояснил Жуков.

– Так может, мы его, того… сразу к генералу представим? – пошутил Абрамов.

– Я возражать не буду, – на полном серьёзе откликнулся Жуков. – Толковый офицер. Командир тамошней бригады похлипче будет.

– Ладно, оставим пока, как есть, – сказал Абрамов, подписывая бумагу. – А кто в 5-й армии чего стоит, я думаю, выясним в ближайшие месяцы. Так, Георгий Константинович?

– Так точно!

– У вас всё?

– Никак нет! – Жуков поспешно поднялся и принял строевую стойку. – Товарищ маршал, мне необходимо с вами объясниться!

Жизнь разом перестала быть пресной. Абрамов с интересом посмотрел на вытянувшегося перед столом генерала:

– Слушаю вас.

– Товарищ маршал, я хочу принести извинения за те неудобства, которые доставил вам в Сибири!

«О как! Сразу в лобешник, безо всякой подготовки. Смело. Что ж, я тоже, пожалуй, обойдусь без предварительных ласк!»

– Вы что, знали о моём тогдашнем местонахождении?

– Никак нет, не знал! – Взгляд Жукова буравил стенку где-то поверх головы Абрамова.

– Тогда о каком извинении может идти речь? Насколько мне известно, вы действовали согласно утверждённому плану, нет?

– Так точно! То есть… Сроки начала учений утверждены вашим заместителем, исполняющим обязанности начальника Генерального штаба в ваше отсутствие.

– Тогда повторюсь: о каком извинении идёт речь?

– Я должен был предусмотреть подобный вариант…

Ещё интереснее! Абрамов поднялся и встал напротив Жукова:

– Каким это образом?

– Мне было известно о свадьбе.

Это действительно меняло дело. Абрамов нахмурился:

– Откуда?

Жуков промолчал. Только плотнее сжал губы.

«Не скажет. Да и чёрт с ним!»

– Ладно, спрошу о другом. То есть вы знали о свадьбе, и специально подгадали с объявлением тревоги в самый, так сказать, неподходящий момент?

– Так точно!

«Вот ведь сука!» Глебу с трудом удалось сохранить внешнее спокойствие.

– О причинах такого решения не спрашиваю. Они понятны, хотя лично я их и не одобряю.

Жуков дёрнулся.

– Вы что-то хотите возразить? – холодно поинтересовался Абрамов.

– Никак нет. Хочу повторить сказанное ранее в докладе. В сложнейших условиях, в которые я их поставил, офицеры полка во главе с командиром проявили завидную выучку и твёрдость характера!

– Это я уяснил, повторяться необязательно. А извинения, как я понимаю, касаются моего присутствия в районе расположения полка, поскольку тамошние офицеры вполне могли подумать, что идея поднять их по тревоге с бодуна принадлежит мне?

– Так точно, – нехотя подтвердил Жуков.

– В таком случае ваши извинения принимаются. Если это всё, то можете быть свободны!

* * *

– Лёля, у тебя, случайно, нет номера домашнего телефона Галиных?

Ольга подняла глаза на мужа.

– Где-то был. А тебе зачем?

– Да Галину наконец-то полковника присвоили, хотел лично поздравить.

Ольга протянула Глебу записную книжку.

– Вот. Будешь поздравлять, от меня привет передавай, и Ольге Матвеевне тоже!

– Непременно, – пообещал Абрамов, набирая номер.

* * *

Ольга Галина расстроена была донельзя: её любимый Павлик опять сорвался. Вспыльчивым характером, который особенно ярко проявлялся при злоупотреблении спиртным, Павел Галин обладал, сколько она его помнила. А тому уже минуло, почитай, годков двадцать…

Каким ветром занесло юную курсистку Олечку Громовицкую из столицы на край географии в пыльный городок Троицкосавск (с недавних пор Кяхта), что приткнулся к монгольской границе, мы рассказывать не станем. Сама Ольга Матвеева вспоминать об этом не любит, а мы без спросу в чужом гардеробе, тем более дамском, рыться не станем. Тут важно другое. Осталась тогда молоденькая девчонка с глазу на глаз с суровой действительностью, вдали от близких и друзей, без какой-либо опоры и жизненного опыта. О горькой судьбе таких вот отчаянных барышень во всём мире написаны сотни женских романов и тысячи полицейских протоколов. Скорее всего, пропала бы и эта тёмно-русая головушка, кабы не лейтенант от инфантерии Павел Галин. Сначала молодой офицер заступился за неё как за землячку (оба оказались питерскими), не перед кем-то конкретно заступился – перед судьбой, а там и сердцем прикипел…

Отец Павла держал в Питере небольшую мастерскую по ремонту швейных машинок. Старший Галин возлагал на единственного сына большие надежды, в плане того, что тот со временем продолжит семейный бизнес, и был «убит» наповал, когда Павел, едва отметив восемнадцатый день рождения, ушёл добровольцем на фронт. Последний раз Павел слышал отца, когда тот сыпал проклятьями вслед уходящему без оглядки сыну, стоя на пороге своей мастерской. На дворе тогда вьюжил февраль 1916 года…

На счастье вновь испечённого защитника Отечества, ура-патриотическая романтика выветрилась из его головы раньше, чем в неё попала германская пуля. Революцию он встретил в окопах без единой нашивки за ранение, но с одним «Георгием». Не сказать, что шибко ей (революции) обрадовался, отнёсся сторожко, не спеша выказывать предпочтение какой-либо из сторон. За что прослыл среди товарищей по оружию человеком рассудительным и немного себе на уме. Во время начавшейся в 1918 году армейской реформы Павлу, как человеку достаточно образованному, было предложено пройти обучение в одном из центров по подготовке младшего командного состава. Поскольку к тому времени пулемёт Максима стал для него роднее любой швейной машинки, он это предложение без долгих колебаний и принял. Добивал «германца» Павел, командуя сначала отделением, а потом и взводом.

В конце 1920 года только-только сменивший после окончания офицерских курсов старшинские погоны на лейтенантские Павел Галин в составе экспедиционного корпуса Слащёва отбыл в «турне» по транссибирской магистрали, конечной точкой которого стал Троицкосавск. Там он вскоре встретил Ольгу, там родилась дочь Светлана…

Ольга вздохнула. И кто это так придумал? Почему столь необходимый в молодости житейский опыт ты приобретаешь лишь с годами и то в обмен на растраченные душевные и физические силы? Теперь-то она умеет утихомирить разбушевавшегося после очередной попойки супруга, не заливая по ночам подушку слезами. А тогда в Кяхте она сильно испугалась, увидев едва стоящего на ногах Павлика. И тогда же впервые узнала, каким он бывает чужим и страшным, когда перепьёт. Ударить, правда, не ударит, но толкнуть может, а уж оскорбить дурным словом, гадостей наговорить – всенепременно! Нет, то, что Павлик пьёт, она, конечно, знала. Но так непьющих офицеров в их полку и не было. Как не было, верно, ни в одном отдалённом гарнизоне, затерянном на просторах необъятной страны, а, может, и во всей армии – не было.

Впрочем, справедливости ради надо сказать: непьющие офицерские жёны Ольге по жизни тоже не попадались. Другой разговор, в армейской среде не принято, чтобы женщины пили больше мужиков. Если такие и встречались – к ним быстро прилипало прозвище «шалава». Нормальная жена в компании должна быть весела, пить в меру, следить за тем, как пьёт муж, чтобы вовремя увести домой, дабы не попал в какую-нибудь неприятную историю, а утром опохмелить и отправить на службу в более-менее надлежащем виде.

Так до поры и было, пока не случилось в полку знаковое событие: пришёл приказ о присвоении очередных воинских званий. В числе других офицеров упала очередная (четвёртая по счёту) звёздочка и на погон Павла Галина. Старшим лейтенантом и командиром роты он стал ещё когда за Ольгой ухаживал. А теперь капитан Галин вместе с приобретением очередного воинского звания утратил приставку «исполняющий обязанности» перед словами «командир батальона».

Ну а если учесть, что очередное воинское звание получил и командир полка майор Прошкин, став подполковником Прошкиным, то стоит ли удивляться, что отмечали событие в гарнизонном клубе с большим по здешним меркам размахом. Начали, как обычно, с ловли звёздочек зубами, процеживая через них (зубы) стакан с водкой. Ольга всегда с замирание сердца следила за этой жутко по её мнению опасной процедурой, но и на этот раз, к счастью, обошлось. А потом пошёл пир горой с песнями, танцами и безмерным потреблением той же водки.

В какой-то момент Ольге стало душно, и она поспешила на свежий воздух. Неспешно идя по дорожке в сторону от клуба, она услышала за спиной торопливые шаги. Хотела обернуться, но не успела. Из-за спины пахнуло перегаром, и кто-то чужой – она поняла сразу – стиснул тело в могучих объятиях.

Надеясь, что это чья-то пошлая шутка, Ольга попыталась вывернуться, но не тут-то было. Объятия стали теснее, а две огромные ладони, без труда преодолев сопротивление слабых женских рук, разом сжали под платьем обе груди. Ольге стало и больно и страшно. Она, елозя в объятиях, и с ужасом понимая, что доставляет этим лишнее удовольствие насильнику, сдавленно произнесла (кричать поостереглась): «Пусти!» – «А как не пущу?» – произнёс над ухом знакомый голос. Ольга никак не ожидала, что в этот момент её лапает сам командир полка, и от растерянности почти прекратила сопротивление.

Прошкин расценил это по-своему. Развернул Ольгу лицом к себе, продолжая крепко держать за плечи. В его глазах не было участия – одна звериная похоть и уверенность в правоте того, что он делает.

«Вот и умница, – произнёс новоиспечённый подполковник. – Правильно делаешь. Со мной лучше дружить. А от твоего Паши не убудет, я ведь тебя не замуж зову, – довольно хохотнул Прошкин. – А вот если сумеешь мне угодить, так ему ещё и прибудет – сделаю его майором, скоро сделаю!» И Прошкин впился в её губы своими слюнявыми. То ли отвращение вернуло силы, но Ольга яростно забилась, отбиваясь одновременно и руками и коленками.

На своё счастье, попала куда надо. Насильник взвыл и выпустил жертву. Ольга отпрянула от скорчившегося Прошкина, повернулась и побежала к клубу, оставляя за спиной сдавленное «Суука!» Перед самым крыльцом перешла на шаг, быстро привела себя в порядок, но что делать с мыслями – не знала. Так и вошла в клуб со слегка взъерошенным лицом. Это не осталось незамеченным. За спиной послышались шепотки, затылок защекотали любопытные взгляды.

Кончилось тем, что перед ней встал Павел. Таким разъярённым она его никогда не видела. «Иди домой!» – процедил супруг сквозь зубы. «А ты?» – растерялась Ольга. «Иди! – повторил Павел. – Пока я тебя при всех не ударил!» Чувствуя, как краснеет лицо, Ольга опрометью вылетела из клуба. Едва добежав до квартиры, рухнула на кровать лицом в подушку и разрыдалась от обиды и унижения.

Оказалось, это были ещё цветочки. Павел заявился только под утро, совсем никакой. Прежде чем отрубиться, успел вволю поизгаляться над женой. Столь мерзких слов Ольге в жизни никто не говорил. До утра проревела на кухне под храп спящего мужа. Потом умылась, села и задумалась. Вот тут-то и раздался стук в дверь. На пороге стояла Тамара Сергеевна Прошкина – Царица Тамара, как за глаза называли её гарнизонные кумушки. До этой минуты Прошкина не перекинулась с Ольгой и парой слов, лишь величаво кивала при встрече. Теперь это была совсем другая женщина. Нет, величие осталось – видно, выдрессировала себя до уровня инстинкта, – но гонора явно поубавилось.

«Позволишь? – Прошкина прошла в квартиру мимо посторонившейся Ольги. Кивнула на дверь, за которой слышался храп. – Как твой? – Ольга неопределённо пожала плечами. – Вот и мой так же, – усмехнулась Прошкина. – Хорошо, сегодня воскресенье, и на службу идти не надо. Пусть проспятся, а мы с тобой пока потолкуем, что нам с ними и с собой теперь делать».

Уже без спросу Царица Тамара прошла на кухню, достала из пакета, который принесла в руке, початую бутылку коньяка, пару яблок и шоколад:

«Рюмки в доме есть?»

Ольга молча достала рюмку и поставила на стол перед Прошкиной. Сама садиться не стала, осталась стоять со скрещёнными на груди руками.

Прошкина осуждающе покачала головой:

«Зря ерепенишься, девка. Думаешь, мне без тебя выпить не с кем? Ошибаешься! Думаешь, я к тебе в подруги набиваться пришла? И опять мимо! Нам подругами никогда не быть. А вот товарками по несчастью мы на время стали. Ты в курсе, что наши мужики этой ночью друг по другу пальбу устроили?»

«Как?!» – воскликнула Ольга, с которой вся её суровость слетела разом.

«Ответила бы тебе шутейно, да шутковать нам с тобой теперь не время. Ты вот что, бросай столбом стоять, бери рюмку и присаживайся».

Ольга достала ещё одну рюмку и села напротив Прошкиной. Та быстро наполнила тару из принесённой бутылки. Молча чокнулись, и Прошкина опрокинула в себя всё содержимое, тогда как Ольга лишь пригубила коньяк.

«Зря, – отреагировала на поступок Ольги Тамара. – Я тебя не спаивать пришла и сама напиваться не собираюсь. Только дело наше нам на совсем уж трезвую голову никак не решить, помяни моё слово!»

Ольга поколебалась, но коньяк допила.

«Молодец! – констатировала Тамара. – Теперь слушай. Не знаю, что тебе Павел рассказал, когда домой заявился. Судя, как ты меня встретила, не рассказал ничего. А я из своего, прежде чем ему уснуть, поганцу, выудила всю нужную информацию. Не делай удивлённое лицо, со временем и ты такому научишься. Короче, знаю я и про то, как мой кобель к тебе лез, и как ты его по яйцам коленкой саданула – спасибо, совсем не отбила – и как вашу совместную отлучку наши кумушки твоему Павлу обрисовали. Не ему конкретно, ну, да ты понимаешь. И кто бы знал, что он у тебя с таким гонором окажется? Раньше за ним этого не замечали. Другой бы только на жене отыгрался, а этот решил ещё и с начальством разобраться. Ладно, ума хватило не при людях разборки устраивать. В общем, разговор меж твоим Павлом и моим Игорем вышел круче некуда. Кончилось всё тем, что эти два пьяных идиота по старой офицерской традиции решили утрясти свои разногласия на дуэли. Это в наши-то дни! Пошли в офицерский тир, бросили жребий: кому первому заместо мишени становиться. И выпало первым лоб под пулю подставлять моему кретину. И вот тут Павел твой совершил поступок, который делает его в моих глазах человеком хоть и недалёким, но уважения заслуживающим. А что ты так смотришь? Выстрели он по Игорю, и я, клянусь, сделала бы всё, чтобы он попал в тюрьму, и надолго. Да ты и сама должна знать, что бывает, когда младший офицер поднимает руку на старшего. Но что теперь об этом говорить – Павел поступил иначе: выстрелил в воздух. И через этот поступок он в моих глаза перестал быть виноватым».

«А ваш муж?» – спросила Ольга.

«Что, мой муж?» – сделала вид, что не поняла вопроса Тамара.

«Ваш муж, он тоже в воздух выстрелил?»

«Нет, мой муж выстрелил в Павла, к счастью, промазал, – без особой охоты ответила Тамара. – И это является основной причиной, по которой я здесь. Смотри, что у нас получается. За дуэль, если случай придать огласке, по головке никого не погладят. Про военную карьеру придётся забыть обоим, а Павла ждёт, скорее всего, ещё и трибунал»

«Только его одного? – возмутилась Ольга. – А если я расскажу, как ваш муж ко мне приставал?»

«А чем докажешь? – усмехнулась Тамара. – Ладно, пустое это. Я ведь к тебе не собачиться пришла, а договариваться. Давай между собой всё разложим по-честному. Мой мужик к тебе приставал, а ты ему не дала: наша вина есть – вашей нет. Мой мужик по твоему пальнул, а твой по моему нет: опять-таки счёт в вашу пользу. И хочу я теперь предложить, как нам должок вам вернуть, чтобы при этом никто не пострадал. Во-первых, никто к тебе не приставал. Погоди – дослушай! Никто к тебе не приставал, мало ли что нашим кумушкам почудилось. Во-вторых, никакой дуэли не было. И кого колышет, что часовой слышал выстрелы? Просто поспорили сослуживцы по пьяни: кто из них лучший стрелок, вот и пошли в тир, где оба стреляли исключительно по мишеням. От нас четверых требуется придерживаться обеих версий неукоснительно – вот и всё! В благодарность я обещаю не мешать карьере Павла. Сильно помогать, правда, тоже не обещаю»

«Можно подумать у вас есть такая возможность!» – саркастически усмехнулась Ольга.

«Ой, не скажи, девонька, – чуть загадочно улыбнулась Тамара. – Так и быть, поделюсь с тобой одним секретом. У меня там, – она возвела очи горе – очень хорошие связи. Так что в подполковниках ходить Игорю недолго, как и жить нам в этой глухомани. Хватит, выказали преданность Отечеству, службой на дальних рубежах! Скоро отзовут Павла в Петроград, а там академия и генеральский чин, мне это уже твёрдо обещано. Так что не сомневайся, есть мне перед кем за твоего Павла словечко замолвить. Генерала не обещаю, но если сам не напортачит, в полковниках будет ходить точно! Тебе же дам совет: роди скорее ребёночка. Мужик, особенно военный, детей пуще жён и любовниц любит. Если Павел из таких, а это ты быстро поймёшь, когда родишь, лучшего поводка для мужа тебе и не пожелаю. А теперь прощай!»

К чести Царицы Тамары, слово своё она сдержала. Когда подошёл срок, Павла приняли в академию, правда, заочно. К учёбе Павел Галин особого рвения не проявил, постоянно ссылаясь на занятость по службе. Ольга молчала. Понимала: теория не его конёк.

А насчёт ребёнка Прошкина попала в точку. Правда, проявилось это не сразу. После рождения Светланы Павел поначалу вроде и не переменился. Пелёнки и прочие прелести игнорировал начисто, и до четырёх лет дочку особо не баловал. Ольга с отчаяния рожала чуть ли не каждый год, и быстро добавила к дочке ещё двух сыновей. Но с ними приключилась та же история.

Всё переменилось одним январским вечером, когда Павел в очередной раз явился домой сильно навеселе. Ольга, замотанная заботой о трёх малышах, что-то не так ответила, и разгорелся скандал. Кончилось тем, что Павел стал гонять её по квартире. Ольга попыталась запереться в детской, но Павел успел навалиться на дверь.

От шума дети проснулись. Мальчики плакали, а Светлана нет. Она стояла в кроватке и остановившимися от ужаса глазами смотрела, как отец заносит руку над мамой. В этот момент их взгляды, видимо, пересеклись: маленькой девочки и распоясавшегося отца. Что там Павел увидел? Но внезапно остыл, опустил руку, повернулся и вышел из комнаты.

На следующее утро между мужем и женой состоялся тяжёлый разговор, который закончился примирением. Павел клятвенно пообещал больше никогда не поднимать на Ольгу руку, и слово своё держит до сих пор, хотя время от времени напивается, как теперь. Что касается Светланы, то то ли чувство вины пробудил тогда в душе Павла её взгляд, то ли проснулись в нём по-настоящему отцовские чувства – кто знает? Только балует он её с тех пор, в отличие от парней, которым иногда – но всегда поделом! – достаётся от крепкой отцовской руки.

* * *

Телефонный звонок вывел Ольгу из задумчивости. Она поспешила в комнату, но уже на пороге поняла, что опоздала. Всклокоченный, неопохмелённый, злой, в одних трусах с трубкой в руке стоял Павел.

Ольга не сразу поняла, с кем он так грубо разговаривает? А когда поняла, ахнула и попыталась отнять трубку, но Павел, сдвинув к переносице густые чёрные брови, не грубо, но решительно отодвинул жену в сторону.

– И вот что я тебе напоследок скажу, – крикнул он в трубку: – Сука ты, маршал! – Положил трубку и вышел из комнаты. Ольга тут же принялась набирать номер.

В Москве маршал Абрамов, положив трубку, обратился к глядевшей на него с тревогой Ольге:

– Представляешь, – с растерянной улыбкой произнёс Глеб, – он меня сукой обозвал…

– Слава богу! – изображая вздох облегчения, произнесла Ольга. – А то я уже чёрт-те что подумала! Хотя… – она лукаво посмотрела на мужа. – Если каждый полковник начнёт у нас маршала сукой называть…

– Во-первых, он не каждый, – чуть раздражённо ответил Абрамов. – А во-вторых, кончай меня подначивать, скажи лучше, что у нас нынче на завтрак, а то у меня после разговора с этим алкашом что-то аппетит разыгрался.

– Так Павел что, был пьян? – уточнила Ольга, накрывая на стол.

– А что у них там сейчас, почти обед? Да нет, пожалуй, рановато. Скорее не отошёл ещё от вчерашнего. И это его счастье. Скажи он мне такое по трезвяни, я бы не посмотрел, что почти родственник… – Не закончив фразу, Глеб приступил к трапезе.

Отчаянно зазвонил телефон. Ольга сняла трубку. Повернулась к Глебу:

– Это Ольга Галина, тебя просит…

Глеб помотал головой.

– Сама поговори. У тебя это сейчас лучше получится.

– Нет, он не подойдёт… – произнесла Ольга в трубку. – А сама как думаешь?.. Нет, такого не будет, свои люди, сочтёмся по-иному… – Да, конечно. Но только ты Павлу передай, пусть за разговором-то следит, особенно по телефону…

* * *

В далёкой Сибири дежурный «слухач» снял наушники и срочно позвонил начальнику технического отдела при контрразведке 5-й армии. Недавно вступивший в должность начальника ТО майор Доброхотов прибыл незамедлительно:

– Что тут у вас?

Дежурный протянул ему наушники со словами:

– Послушайте сами, товарищ майор! – и включил запись.

Майор слушал запись с каменеющим лицом, а когда она кончилась, снял наушники и обратился к дежурному:

– Разговор вёлся со служебного телефона командира полка?

– Никак нет, с домашнего!

– Что?! Как такое могло произойти? Вы что, не в курсе: прослушивание частных телефонных линий разрешается исключительно в судебном порядке. Вам что, под трибунал захотелось?!

– Никак нет. Только эта линия как бы не совсем частная. Она замкнута на военный коммутатор.

– Вот как? – удивился майор. – Почему?

– Дом комсостава находится в непосредственной близости от воинской части, в некотором отдалении от посёлка. Вот, чтобы не тянуть отдельную линию, когда-то и решили…

– Неправильно решили. Но это не ваша печаль. Это я буду решать в другом месте, а пока ответьте-ка вот на какой вопрос: – Вы что, постоянно прослушиваете и пишете разговоры с этой линии?

– Так точно! Ваш предшественник, майор Грачкин взял это под свой личный контроль.

– Вот оно как… – протянул майор. – Ладно. Вам известно, где хранятся записи?

– Так точно!

– Доставьте их сюда!

Когда дежурный вернулся с коробкой, майор спросил:

– Здесь всё?

– Сейчас сверю с описью… Всё!

– Добавьте сюда сегодняшнюю запись и следуете за мной!

Дошли до котельной. Майор велел кочегару открыть крышку топки, потом приказал дежурному:

– Кидайте всё в топку!

– Но, товарищ майор…

– Кидайте, это приказ!

Начальник контрразведки 5-й армии, выслушав доклад майора, в первую очередь, уточнил:

– Вы уверены, что все записи уничтожены?

– Я могу поручиться только за те, которые хранились в техотделе, товарищ полковник!

– Намекаешь на то, что могли быть и копии, майор? Ай да Грачкин, ай да сукин сын! Ну, я ему устрою повышение по службе! А ты, майор, молодец! Представляешь, если бы запись беседы полковника с маршалом, где первый кроет последнего по матушке, не дай бог, кто-нибудь услышал?!

– Да, Галину бы не поздоровилось…

– При чём тут Галин? Он теперь свояк самого Ежова! Тот бы его всяко отмазал. А вот нам с тобой бошки бы посносил, да ещё за незаконную прослушку… Ты вот что, эту линию слушать запрети!

– Уже запретил.

– Молодец. А я немедленно договорюсь, чтобы наши связисты протянули отдельную линию от этого дома к гражданскому коммутатору, а то их самих долго ждать придётся…

………………………………………………………………….

Наиболее значимые события союзного масштаба за 1940 год по версии ТАСС.

По решению Госсовета, которое поддержано союзным парламентом, все средства финрезерва, а также часть средств, предназначенных для союзных строек, переданы в распоряжение ГКО. Из компетентных источников стало известно, что дополнительные средства потрачены на увеличение темпов строительства так называемого Прусского вала и на укрупнение оборонзаказа.

………………………………………………………………….

19-март-41. Разведёнка (игра разведок)

«Уважаемый фрайхерр фон Браун! Считая вас истинным патриотом Германии, имею честь предложить вам место ведущего инженера в возглавляемом мной ракетном исследовательском центре. В случае положительного решения вам также будет предоставлен грант на исследования от департамента артиллерийского вооружения.

Искренне ваш, Дорнбергер».

Мир стал иным. И никогда уже для него он не станет прежним. Вернер посмотрел на человека, от которого только что получил это послание, которого привык считать своим другом, и о котором думал, что всё про него понимает. Оказалось…

– Кто вы, Ханс?

– Ханс Улссон, аккредитованный в Петрограде журналист популярного в Швеции журнала и ваш, между прочим, приятель, – на лице визави Вернера мелькнула саркастическая усмешка. – Что с вами, Вернер? Или содержимое письма, в которое я, кстати, не заглядывал, так подействовало на вашу психику, что вы потеряли память?

– Моя память при мне, – без улыбки ответил Вернер, – но шведский журналист Ханс Улссон, выражаясь вашим языком, своей аккредитации в ней только что лишился. А я не привык общаться с тенью. Потому повторяю вопрос: кто вы?

Улыбка на лице собеседника Вернера потускнела, но совсем его (лица) не покинула.

– Ну, хорошо, – произнёс он. – Идя на поводу у вашей привычки я, так и быть, слегка выйду из тени. Да, я не швед, а, как и вы, немец, и не журналист, а офицер разведки, точнее, абвера. Удовлетворены?

– Частично…

– Вы об имени? – догадался псевдожурналист. – Но его я вам назвать никак не могу. И это истинная правда! Может, памятуя о нашей дружбе, я останусь для вас по-прежнему Хансом?

– Хорошо, – слегка улыбнулся Вернер. – Однако, дорогой Ханс, вы сегодня сильно рисковали.

– Да ничуть! – широко улыбнулся Ханс. – Я, дорогой Вернер, за время нашего знакомства успел изучить вас достаточно, чтобы не опасаться того, что вы, прочитав письмо Дорнберга, тут же побежите в КГБ.

– И откуда же такая уверенность? – полюбопытствовал Вернер. – Разве я когда-нибудь отзывался плохо о России?

– Нет, нет, – поспешил успокоить друга Ханс. – Я склонен думать, что к России, как и к СССР в целом, вы относитесь вполне лояльно, а Петроград вам даже нравится.

– Так в чём же дело?

– А в том, дорогой Вернер, что вы терпеть не можете нынешнее прусское правительство.

Улыбка сошла с лица фон Брауна:

– Это не совсем так. Правительство «товарища» Тельмана я как раз терплю, правда, и не более того. Так что в этом вы, пожалуй, правы. Но, – Вернер посмотрел на Ханса, – правление господина Гитлера я не приемлю всё же немного больше.

– Дался вам этот ефрейтор! – воскликнул Ханс. – Выскочка, позёр, проходная фигура! Поверьте, Вернер, его время на исходе. А Германия вечна! И вам решать, с кем вам по пути: с ней или с коммунистической Пруссией, которая вот-вот выскочит замуж за Союз!

Глядя на хмурое лицо Вернера, Ханс, пустив в голос слезу, произнёс:

– Ваш талант инженера и учёного нужен Фатерлянду!

* * *

… – То есть, если я, конечно, правильно вас понял, товарищ генерал-майор, шведский журналист Ханс Улссон на самом деле является работающим под прикрытием агентом абвера?

Нотка недоверия в голосе председателя КГБ была едва различима, но начальник Второго Главного управления Захаров её, «нотку», уловил, только ответил без тени сомнения:

– Так точно!

Однако! Ежов внимательно посмотрел на вытянувшегося перед ним генерала.

– Откуда такая уверенность? Ведь у вас нет тому ни одной прямой улики!

– Прямых улик действительно нет, – кивнул Захаров, – зато косвенных вполне достаточно, чтобы сделать однозначный вывод: Улссон – агент абвера, засланный на нашу территорию с одной определённой целью!

– Какой? – поинтересовался Ежов.

– Вывезти на территорию Германии руководителя КБ-2 ГИКиРТ («Государственного института Космической и ракетной техники») Вернера фон Брауна! – отчеканил Захаров.

– О, как! – воскликнул Ежов, сопроводив слова нервным смешком. Однако маршал тут же опомнился и постарался замять возникшую неловкость: – Простите, Трифон Игнатьевич, вырвалось от неожиданности. Пожалуйста, продолжайте!

По мере того, как Захаров шаг за шагом выкладывал перед ним собранную по Улссону за последние месяцы оперативную информацию, лицо Ежова становилось всё более сосредоточенным. В конце доклада Захаров положил на стол стенограмму известного нам разговора между Брауном и Улссоном. Ознакомившись с документом, Ежов заметил:

– Жаль, не удалось узнать, что конкретно говорил на встрече Улссон.

– Хитёр оказался, собака, не подставился, – вздохнул Захаров. – Зато слова, произнесённые Брауном, наш специалист читки по губам записал один в один. И, согласитесь, этого достаточно, чтобы понять содержание беседы и подтвердить подозрения в отношении Улссона.

– Соглашусь, тут вы молодцы, – одобрил действия контрразведчиков Ежов. – А что за письмо передал лжежурналист Брауну, удалось выяснить?

– Так точно! Когда Улссон забирал у Брауна бумагу, чтобы скомкать, бросить в пепельницу и сжечь, он на секунду придержал листок за уголок, этого хватило, чтобы сделать снимок.

– За долю секунды? – не поверил Ежов. – На таком расстоянии?

– Спасибо нашим инженерам и учёным, – улыбнулся Захаров. – Буквально на днях снабдили нас новой техникой!

– Вовремя! – одобрил Ежов, читая письмо Дорнбергера. – Спасибо им за изобретение, и вам за прекрасную работу, передайте мою личную благодарность всем участникам операции, особо отличившихся наградим, подготовьте список!

– Слушаюсь!

– После этого, – Ежов тряхнул в воздухе письмом Дорнбергера, – сомнений, пожалуй, не остаётся: немцам мало просто завербовать Брауна, они хотят вывезти его в Рейх, тем более что с вербовкой у них могут быть проблемы.

– Вы так считаете? – спросил Захаров.

– А вы – нет? – удивился Ежов. – Судя по стенограмме…

– Извините, товарищ маршал, – решительно прервал Ежова Захаров, – но помимо этой стенограммы есть много данных, подтверждающих нелояльность к властям Вернера фон Брауна!

– Много – это сколько? – чуть насмешливо спросил Ежов.

Захаров молча достал из портфеля увесистую папку и показал маршалу.

– Однако, – крякнул Ежов. – Хорошо. Оставьте. Я посмотрю.

19-апрель-41

В уютном кафе, расположенном недалеко от здания Главной военной прокуратуры, лейтенант юстиции Жехорская обедала, когда хоть и добротная, но довольно однообразная столовская еда набивала оскомину. Или когда её вызывал на встречу куратор от ГБ…

Эта встреча была необычна уже тем, что Анна-Мария впервые оказалась за одним столом с куратором. До сих пор, несмотря на то, что оба являлись завсегдатаями кафе, их встречи были коротки и для чужих глаз незаметны: в гардеробе, на лестнице, в дверях, в зале – всегда на ходу, обмен записками или парой коротких фраз.

Сегодня куратор подсел к столику, за которым уже обедала Анна-Мария:

– Не помешаю?

– Неа, – помотала головой Анна-Мария, даже не взглянув на задавшего риторический вопрос мужчину.

– Вам, видимо, тоже нравится здешняя кухня. – Анна-Мария видела только руки, которые брали столовые приборы, тщательно протирали их салфеткой и вновь клали на место. – Я часто вас здесь вижу.

Вот теперь Анна-Мария взгляд подняла, внимательно осмотрела сидящего напротив мужчину, словно пыталась что-то вспомнить, потом улыбнулась:

– Да, припоминаю, я вас тоже пару раз видела.

– Гораздо чаще, – произнёс мужчина.

– Возможно, – беззаботно пожала плечами Анна-Мария. – А насчёт здешней кухни, да, она мне нравится.

Разговор между двумя случайными сотрапезниками наладился, стал набирать силу, но то, ради чего он и был затеян, произошло лишь к концу обеда.

– Вы бывали в Кёнигсберге?

– Нет, – ответила Анна-Мария. – А вы, догадываюсь, бывали?

– Бывал, – довольно кивнул визави. – Очень интересный город. При случае рекомендую! Кстати, у меня сохранился проспект. Где же он… Вот! – мужчина достал из портфеля книжечку в мягкой обложке и протянул Анне-Марии. Та взяла, как бы с неохотой, скорее из вежливости, поблагодарила:

– Спасибо! Обязательно почитаю – вдруг и вправду пригодится!

Мужчина довольно улыбнулся, расплатился с официантом, вежливо попрощался и ушёл. Через пару минут встала из-за столика и Анна-Мария. Перед уходом посетила туалет. Запершись в кабинке, просмотрела буклет. Достала фотографию мужчины и записку. Внимательно изучила и то и другое, потом сожгла в унитазе и спустила воду.

У Анны-Марии накопилось несколько отгулов, их она и использовала для поездки в Кёнигсберг…

* * *

– Эта ночь для меня вне закона…

– Ты уверен, что цитируешь Высоцкого к месту? – вкрадчиво поинтересовался Жехорский.

– Совсем не уверен, – рассмеялся Ежов. – Кстати, ты не в курсе, он уже родился? С какого он года?

– Высоцкий? – уточнил Михаил. – Всяко старше нас с тобой. Так что в ТОМ времени он бы уже точно родился, а в ЭТОМ, честное слово, не знаю.

– Странный у нас разговор получается, тебе не кажется? – хохотнул Николай. – Ладно, общаемся по закрытой линии, а «писали» бы нас, назавтра в дурку бы свезли?

– Не свезли бы, – серьёзно ответил Жехорский. – Завтра всем будет не до этакой ерунды.

– Это точно, – подтвердил Ежов. – Всё-таки и в ЭТОМ мире мы от войны не ушли. В четыре утра попрут.

– Да, – согласился Михаил, – но ты ведь понимаешь, нам всяко в эту войну пришлось бы ввязаться. Хорошо, год другой, масштабы иные – не по всей западной границе нас фрицы атакуют, – да и мы готовы не в пример ТОМУ времени, а значит, и потери будут во много раз меньше.

– Но будут, – тихо сказал Ежов.

На это Жехорский ничего не ответил, посопел в трубку, потом спросил:

– Ты спать-то сегодня собираешься?

– Да вроде нет… – немного удивился неожиданному вопросу Николай.

– А вот это зря, – назидательно сказал Жехорский. – Я как минимум пару часов постараюсь вздремнуть, и тебе советую.

Добрым советом не грех и воспользоваться. Ежов вызвал адъютанта, приказал не будить до двух часов ночи, если не будет ничего срочного, и прилёг на диван прямо в кабинете.

Едва рука адъютанта коснулась плеча, Ежов открыл глаза.

– В приёмной генерал Захаров. Говорит, что у него срочное дело.

– Зови! – приказал Ежов, а сам направился в примыкающую к кабинету ванную комнату, лицо со сна ополоснуть. По дороге кинул взгляд на часы. Час ночи. Что ж, как и прописал «доктор» Жехорский, два часа он Морфею посвятил.

– Николай Иванович, у нас ЧП! – доложил Захаров.

– Умеешь ты, Трифон Игнатьевич, начальству угодить, – пробурчал Ежов. Потом взглянул на вытянувшееся лицо подчинённого, вспомнил, что чувством юмора того природа обделила, и коротко вздохнул: – Ладно, выкладывай, какая печаль приключилась?

– Помните, после моего доклада об организованной германской разведкой охоте на конструктора фон Брауна, обо всех происшествиях с сотрудниками института «Космической и ракетной техники» вы приказали докладывать вам лично, – начал Захаров.

От нехорошего предчувствия у Ежова засосало под ложечкой.

– Пропал самолёт, выполнявший регулярный пассажирский рейс Кёнигсберг-Петроград. Вскоре после вылета с самолётом была потеряна связь, а потом он не прибыл в пункт назначения. На борту среди прочих пассажиров находился руководитель КБ-2 ГИКиРТ Вернер фон Браун.

Новость действительно из ряда вон выходящая. За три часа до начала войны ему докладывают о пропаже ведущего конструктора, имеющего доступ к самым секретным военным разработкам!

– К поискам пропавшего самолёта приступили? – спросил Ежов.

– Сразу, как стало известно, что борт не прибыл к месту назначения.

– Почему не после того, как с самолётом была потеряна связь? Чего глаза опустил? Отвечать!

– Потеря связи – обычное явление, товарищ маршал, – глядя в стол, сказал Захаров, – Подумали, может, обойдётся…

– И потеряли больше часа времени! – жёстко сказал Ежов. – Такие «подумки» наказуемы, ты не находишь?

– Уже, товарищ маршал! – вскинул глаза Захаров.

– Что «уже»? – не понял Ежов.

– Я уже отдал распоряжение выявить виновных и наказать по всей строгости!

– Это ты правильно сделал, – одобрил Ежов. – О самолёте, как я понимаю, известий пока нет? Можешь не отвечать, по твоему виду всё понятно. На борту были наши люди?

– Так точно! Два сотрудника сопровождали рейс и один лично фон Брауна!

– Ну, хоть что-то, – слегка подобрел Ежов. – Сотрудники опытные, смогут действовать по обстоятельствам?

– Опытные. Смогут, – односложно ответил Захаров.

– Сейчас ночь, – кивнул на окно Ежов. – Поиски, небось, отложили до утра?

– Никак нет! Поисковые группы продолжают утюжить маршрут на всём протяжении при свете фонарей и автомобильных фар.

– Это правильно, – одобрил Ежов. – Сейчас каждая минута на вес золота. Как думаешь, пропажа самолёта – случайность?

– Я так не думаю, – ответил Захаров. – Дело в том, что на борту вместе с фон Брауном находился и Ханс Улссон…

– Этот германский агент? – перебил Ежов. – Тогда это точно не случайность! Идите, Трифон Игнатьевич, и найдите фон Брауна. К фашистам он попасть не должен! – Заметив, что Захаров медлит, спросил: – Что-то ещё?

– Да… Среди наших людей на борту самолёта была спецагент Анюта…

Вслух стонать Ежов всё-таки не стал, хотя прекрасно помнил, что позывной Анюта в ведомстве Захарова был у Анны-Марии Жехорской.

За час до начала войны донесения сыпались как из рога изобилия. Все спешили доложить о готовности. Но Захарова Ежов принял без очереди. По расстроенному виду генерала понял: хороших новостей нет.

– Выяснились новые обстоятельства, касающиеся пропавшего самолёта… – начал Захаров.

– Давай без прелюдий, – прервал его Ежов. – Докладывай только самую суть!

– Слушаюсь… Перед вылетом на самолёте была испорчена рация, навигационная аппаратура и повреждён топливопровод.

– Это могло привести к гибели самолёта? – ужаснулся Ежов.

– Нет. Самолёт должен был сбиться с курса, а потом у него мог отказать один из двигателей. Всё для того, чтобы вынудить лётчиков совершить вынужденную посадку в заданном квадрате. Что, по-видимому, и случилось.

– Что за квадрат, выяснили?

– Да… Вы позволите? – Захаров кивнул в сторону стены, часть которой была закрыта занавесом.

– Разумеется. – Ежов сам отдёрнул занавес, за которым скрывалась карта Союза и прилегающих территорий. Давай, показывай!

– Вот тут…

Следя за указкой в руке Захарова, Ежов не удержался от восклицания:

– Но ведь это совсем рядом с границей!

– Примерно в сорока – пятидесяти километрах, – подтвердил Захаров.

– И прямо на направлении возможного удара немцев. Всё ясно! Они хотят захватить Брауна!

– Несомненно, – кивнул Захаров. – Наши «друзья» из абвера задумали именно это. Непонятна пока во всём этом роль самого Брауна.

– Это мы выясним позже, когда вернём Брауна в Петроград живым. Вы поняли, генерал? Непременно живым! Ладно, это всё лирика, – остановил сам себя Ежов. – Давай займёмся делом. Набросаем план первичных мероприятий. Что у нас здесь? – Ежов указал на точку в квадрате, который очертил Захаров.

– Станция Узловая, – ответил тот.

– Свяжись с Генштабом, пусть отдадут распоряжение войскам, дислоцированным в этом районе, немедленно подключиться к поиску самолёта. И вообще. Все наши части, которые есть вблизи этого квадрата, необходимо подключить к поиску!

* * *

Командир спецназовцев принял крайний рапорт, повернулся к начальнику заставы:

– Товарищ старший лейтенант, вам пора!

Пограничник взял под козырёк, но исполнять команду не спешил, топчась на месте. Капитан прекрасно его понимал и не торопил. Пяток минут у них в запасе был.

Начальник заставы поёжился и не столько от пробравшегося под гимнастёрку холодка. Теперь в предутреннем сумраке строения заставы стали едва различимы. Но старший лейтенант помнил здесь каждую доску, каждый камень, потому что они прибиты и выложены его руками, его и его солдат, руками жён и детей комсостава. Дети… Всех загодя отправили подальше от границы, и они теперь отдыхали в лучших детских здравницах Союза. Два часа назад автобусы увезли жён. Теперь пришёл черёд мужчин.

Это было настолько противоестественно, что в голове помещаться никак не хотело. Когда-то он поклялся защищать этот рубеж пусть даже ценой собственной жизни, и клятве оставался верен даже сейчас, когда полученный приказ его, казалось, от неё освободил. Потому и не спешил старший лейтенант перекладывать ношу, которую давно привык считать своей, на чужие плечи.

– Может, никакого наступления не будет…

Старший лейтенант прекрасно понимал, что говорит ерунду, потому не придал словам вопросительной интонации. Понимал это и спецназовец: на пустой вопрос не ответил, просто дружески ткнул пограничника в плечо:

– Поспешай, старлей, теперь действительно пора!

Командир заставы сделал шаг, потом обернулся:

– Меня зовут Олесь, Олесь Гончар.

– Маргелов, Василий, – ответил капитан. – Бывай, Олесь, даст бог, свидимся!

* * *

«Идём на вынужденную посадку!» Сообщая эту новость пассажирам, стюардесса мужественно пыталась выглядеть невозмутимой, слова прозвучали чётко, хотя губы девушки заметно тряслись.

Заметив, как побледнел фон Браун, занимающий соседнее сидение Улссон, наклонившись к самому его уху, прошептал:

– Не стоит беспокоиться. Неисправность самолёта не столь велика. Экипаж справится.

– Откуда тебе известно? – Браун подозрительно покосился на соседа. – Или… это твоих рук дело?!

– Тише, – попросил Улссон. – Ты привлечёшь к нам ненужное внимание, а это преждевременно.

– Что значит «преждевременно»? – столь же нервозно, но уже значительно тише спросил Браун. – Не хочешь ли ты сказать, что в скором времени станет своевременно? Да? Я угадал? Нет, это точно твоих рук дело!

– Да успокойся ты, – продолжил урезонивать Брауна Улссон. – Моих рук дело… Как видишь, мои руки при мне, а те, которые это сделали, остались в Кёнигсберге и теперь, вероятно, сжимают винтовку…

Этот диалог не привлёк внимания других пассажиров, их в данный момент интересовала собственная безопасность. Но было одно исключение. Девушка, сидящая сзади Брауна и Улссона, вслушивалась в их разговор с большим вниманием, не упуская ни слова.

Тем временем самолёт соприкоснулся шасси с землёй и, подпрыгивая, покатил по какой-то не очень ровной поверхности, пока не остановился. По салону прокатился вздох облегчения. Кто-то прильнул к иллюминаторам, пытаясь рассмотреть, что за бортом, кто-то стал вставать с места.

Стюардесса, губы которой перестали дрожать, требовала от пассажиров не покидать места, пока их не пригласят к выходу.

Наконец двери открыли. Один из членов экипажа спрыгнул на землю, и вскоре выкидной трап прилёг к борту самолёта, всех пригласили на выход.

Очутившись на твёрдой почве, пассажиры первым делом осматривали то, на что они приземлились. Рассмотрев, реагировали примерно одинаково: женщины охали и ахали, мужчины качали головами. Молоденький лейтенант (на борту было несколько военных) аж фуражку на затылок сдвинул.

– Ни себе фига! – удивлённо-восторженно воскликнул он. – Дамы, пардон! Мы это что ж, на просёлочную дорогу сели?! Ай да пилоты! А ведь вполне могли гробануться!

– Ну что, – зло прошипел Браун стоящему рядом Улссону. – Ты и теперь будешь утверждать, что опасность была не столь велика?

– Так ведь сели же? – ответил тот, но было видно, что и ему стало не по себе. – Я считал, что в Союзе неплохие дороги, не автобаны, но всё же…

– Неплохие, – ответил Браун, – возле Москвы и Петрограда, ну, и ещё кое-где. А вот куда нас занесло по твоей милости…

– В Западную Белоруссию, – сказал Улссон. – Километрах в сорока должна быть граница…

– Что?! – воскликнул Браун и сразу перешёл опять на шёпот: – Какого черта мы здесь делаем?

– Сейчас около полуночи, – посмотрел на часы Улссон. – Ровно в четыре часа наши части атакуют союзную границу как раз в этом районе. Думаю, часам к десяти мы будем в расположении наших войск.

– Ради того, чтобы вывезти меня в Германию, вы решились на военную операцию? – изумился Браун. – Да вы с ума сошли?!

– Остынь, приятель, – усмехнулся Улссон. – Ты всего лишь побочная цель операции, основная – Пруссия. Пора вернуть её в материнское лоно!

– Ну да, конечно, – горько усмехнулся Браун, – эк меня занесло. А, кстати, разве я давал согласие на возвращение в Германию?

– Давал, не давал, какая теперь разница? – пожал плечами Улссон. – Раз ты меня не выдал гебистам, то, значит, не был против, вполне, на мой взгляд, достаточно.

– На твой взгляд? – презрительно прищурился Браун.

– Извини, – проглотил обиду Улссон, – ты совершенно прав. Мой взгляд тут совершенно ни при чём. Но такого же взгляда придерживается и мой шеф, адмирал Канарис, и… – Улссон сделал многозначительную паузу, – сам фюрер!

Браун поёжился, то ли от того, что при нём помянули Гитлера, то ли от утреннего холодка, шмыгнувшего за воротник – поди, пойми?

– А с чего ты решил, что нас не найдут до того, как здесь будут германские войска, и не отправят в тыл? – Голос Браун стал тусклым, похоже, он почти смирился со складывающимися против его воли обстоятельствами.

– Тому есть две причины, – поспешил закрепить намечающийся успех Улссон. – Во-первых, из-за несправных навигационных приборов самолёт приземлился далеко от тех мест, где его будут искать в первую очередь. А во-вторых, где-то неподалёку должна находиться наша диверсионная группа, загодя заброшенная на союзную территорию. Осталось подать условный сигнал, и вскоре она будет здесь.

– Какой сигнал, и кто его подаст? – полюбопытствовал Браун.

– Терпение, мой друг, – назидательно произнёс Улссон, – очень скоро ты получишь исчерпывающий ответ на оба интересующих тебя вопроса…

До темноты разобраться, где приземлился самолёт, так и не смогли. Решили отложить этот вопрос до рассвета, а пока заняться ужином и ночлегом. Ночь выдалась тёплая, и под этим предлогом многие отказались ночевать в салоне самолёта, предпочтя духоте свежий воздух, пусть и в ущерб комфорту. Стали разбиваться на кучки, на пары, таскали сено, выхватывая охапки из стоящих неподалёку стогов. Сено годилось и на постель, и на топливо для костров. Теперь вблизи самолёта их горело сразу несколько, небольших костерков.

Браун привык ложиться рано, потому от ужина отказался, завернулся в выданное стюардессой одеяло, повернулся спиной к огню, возле которого сидел Улссон, и задремал.

Разбудили его сразу несколько выкриков:

– Смотрите!

– Смотрите!

– Ракеты!

Браун высунул голову из-под одеяла. В небе догорали три сигнальные ракеты: две красные и зелёная. Улссон у костра не наблюдался. Через некоторое время со стороны, откуда взлетели ракеты, послышались пистолетные выстрелы: два подряд и через небольшой интервал ещё один. В импровизированном биваке это вызвало небольшой переполох. Сразу несколько человек с оружием в руках кинулись в сторону, где произошла стрельба, освещая путь светом ручных фонариков. А ещё через пару минут из темноты бесшумно возник Улссон. Быстро улёгся рядом с Брауном, предупредил:

– Если что, я находился тут всё время.

– Это и был ваш сигнал? – спросил Браун.

Улссон не ответил, отвернулся от Брауна и накрылся с головой одеялом.

Один из гебистов, что сопровождали самолёт, полулёжа на земле, держал в одной руке пистолет, а другой с помощью носового платка зажимал кровоточащую рану в боку. Навстречу выступившей из темноты фигуре направил ствол:

– Стой! Кто идёт?

– Ромашка!

Гебист облегчённо опустил руку с пистолетом. Этот пароль им с напарником дали перед вылетом, предупредив, что на борту есть свой человек. Фигура присела рядом. Девушка.

– Я – специальный агент Анюта, вы можете говорить? Что тут произошло?

– Говорить могу, – сдерживая стон, ответил гебист. – Когда взлетели ракеты, мы с напарником побежали глянуть, кто это балует? И напоролись на засаду. Первым выстрелом был убит напарник, я ответил, попал не попал, не знаю, но следующей пулей был ранен сам, а вражина, похоже, ушёл.

– Сейчас проверим. – Девушка нырнула в темноту, когда вернулась, подтвердила: – Ушёл. И следов крови нет. Видно, вы промахнулись.

– Жаль… – вздохнул гебист.

Анюта навела фонарик, чтобы осмотреть рану, но тут в отдалении послышался шум. К ним приближались сразу несколько человек.

– Извините, но никто, кроме вас, не должен знать, кто я такая, – произнесла девушка и исчезла в темноте.

Специальный агент Анюта, она же Анна-Мария Жехорская, сладко посапывала под одеялом, когда вернулась экспедиция, принеся на руках раненного гебиста и его менее удачливого напарника.

* * *

Выпущенные Улссоном сигнальные ракеты засекли одновременно на двух наблюдательных постах. Один НП, который смело можно назвать стационарным, был оборудован на высокой сосне, растущей внутри военной базы «Заячий остров», хотя можно сказать «растущей из военной базы «Заячий остров», поскольку база располагалась где-то на уровне корней деревьев. Наблюдатель, комфортно обосновавшийся на дощатом помосте, видел далеко, бдил, как устав велит, ракеты засек, расстояние и направление прикинул, после чего доложил о происшествии по команде и продолжил нести службу.

– Товарищ подполковник, старший лейтенант Гончар по вашему приказанию прибыл!

– Вижу, – кивнул начальник военной базы «Заячий остров» подполковник Шарабарин. – Личный состав заставы разместил, жён офицерских, нареканий нет?

– Никак нет! Вернее, так точно! Все размещены, накормлены и готовятся отойти ко сну!

– Ко сну – это хорошо. Хотя, сам понимаешь, спать сегодня долго не придётся.

– Понимаю, товарищ подполковник…

Шарабарин внимательно посмотрел на понурого офицера:

– О чём задумался, старшой? Если о том, что не ты врага на границе встретишь, так тому радоваться надо: целее будешь. И не смотри на меня так. Я дело говорю. Останьтесь вы на заставе, положили бы вас всех в первые полчаса, а так послужите ещё, и на своей же заставе. Её, правда, как пить дать, заново отстраивать придётся, но с этим ничего не поделаешь. Вижу, не согласен ты с моими словами, а зря. Те ребята, что вместо тебя первый бой примут, подготовлены, может, и не лучше твоих пограничников, но, как бы это объяснить… по-другому подготовлены, как раз для такого случая. Потому им и карты в руки. А мы с тобой сейчас другую карту рассматривать будем. Смотри сюда, старшой. Полчаса назад в этом квадрате, – подполковник обвёл тупым концом карандаша участок на карте, – наш наблюдатель засек сигнальные ракеты: две красные и одну зелёную. По оперативным данным, наших частей в данном квадрате нет. Строго говоря, там вообще никого не должно быть. В этих местах находятся дальние покосы одного из сельскохозяйственных кооперативов, но мирное население, как тебе известно, отсюда экстренно эвакуируется, да и набор цветов скорее напоминает сигнал, чем случайный выстрел. Так что надо проверить, кто это там в канун войны в небо ракетами швыряется. Потому, товарищ старший лейтенант, слушай боевой приказ. Назначаю тебя командиром конной группы, в состав которой войдут твои пограничники – отберёшь десяток самых лучших – и тройка бойцов из моего резерва. Все из местных, будут заместо проводников. Наведаешься в тот квадрат, выяснишь что и как. Задача ясна?

– Так точно! Разрешите выполнять!

– Не разрешаю. – Шарабарин наслаждался растерянностью Гончара. – Прыткий ты больно, старший лейтенант. Нет, чтобы поинтересоваться: когда выступать, а то сразу «разрешите выполнять!»

– Я думал, что всё тут ясно, – пожал плечами Гончар, – выступать немедленно, тем более война вот-вот начнётся.

– Ну, во-первых, не «вот-вот», а в четыре часа утра, то есть через два часа десять минут. В темноте по местным лесам конному пробираться трудно, придётся до свитанка вести лошадей в поводу. К чему такие муки? Выступишь с рассветом, считай, одновременно с немцами, или даже чуть раньше, небо нынче вроде ясное. Сразу на рысях, всяко в тех местах раньше немца будете. А вот теперь ступай!

Второй НП, с которого засекли ракеты, выпущенные Улссоном, располагался также на сосне, километрах в десяти на северо-северо-запад от военной базы «Заячий остров», и никак особо оборудован не был. Наблюдатель просто сидел на толстой ветке и сканировал нужное направление с помощью бинокля. Увидев ракеты, быстро спустился на землю.

Кроме наблюдателя, из состава разведывательно-диверсионной группы Абвер-Восток бодрствовали ещё двое дозорных, остальные отдыхали. Наблюдатель легонько дотронулся до плеча командира, тот сразу открыл глаза.

– Ракеты, господин гауптман, – доложил наблюдатель.

Офицер быстро накрыл себя и наблюдателя плащ-палаткой, включил фонарик, достал карту, приказал: – Показывай!

– Вот здесь, господин гауптман!

Командир разведгруппы недовольно поморщился.

– Километров пятнадцать. Я рассчитывал, что они сядут немного ближе. Ещё это чёртово болото на пути… Но делать нечего. Фельдфебель, поднимайте людей!

Через пару минут строй из десяти диверсантов замер перед командиром. Все облачены в союзную форму.

– Приступаем к выполнению основного задания, – сказал гауптман. – С этой минуты все разговоры ведутся только на русском языке!

На русском языке велись разговоры и в конной группе старшего лейтенанта Гончара. Разве что проводники добавляли в неё белорусского колорита. Говорили, правда, мало. В основном насупленно молчали. Пограничники то и дело поглядывали в сторону, где уже час полыхала граница. В числе прочих там горела и их родная застава.

Конная группа хотя и вышла позже немецких диверсантов, двигалась гораздо быстрее, но всё же к месту аварийной посадки борта Кёнигсберг-Петроград пришла второй…

* * *

Вот что значит военная косточка!

Подполковник юстиции Васильков происходил из семьи потомственных военных. Когда пришла пора поступать в военное училище, судьба поставила подножку. У спортсмена и отличника Кости Василькова медкомиссия выявила плоскостопие. «Трагедию» тяжело переживала вся семья. Хотя мама Кости в глубине души была даже рада. Дочь и жена офицера она уже положила судьбу одного сына на алтарь семейной традиции (старший брат Кости тогда учился в военном училище). Видеть хотя бы одного мужчину в семье без погон на плечах было её тайной мечтой. Сначала она возлагала надежду на зятя, но послушная воле отца дочь вышла замуж за офицера. И вот теперь судьба дала ей, прямо скажем, неожиданный шанс. Впрочем, её тихое счастье было недолгим, ровно те пять лет, что Костя учился в МГУ на юридическом факультете. Потом всё стало на свои места. При содействии влиятельных приятелей отца Костя поступил на службу в военную прокуратуру, и штатский костюм стал надевать не чаще отца и брата.

В Кёнигсберге Васильков находился в служебной командировке. В отличие от вальяжного Петрограда, столица Пруссии жила предчувствием скорой войны. Для Василькова это выражалось хотя бы в том, что по вечерам город почти вымирал – и это при отсутствии комендантского часа!

В отличие от большинства коллег, командировки Васильков любил. А ведь был он человек семейный. Ага, скажете вы, видать, этот прокурорский большой любитель гулять «налево», отсюда его нездоровое увлечение командировками? Мимо, господа-товарищи, мимо. Просто подполковник юстиции Васильков был, как бы точнее выразиться, завзятый службист, что ли. Связями на стороне откровенно брезговал, к семье (жене и двум дочкам) относился ровно, а вот работу боготворил. Командировки добавляли к предмету его обожания новые краски и ощущения. Странный, короче, тип, таково о нём моё мнение.

Редкие минуты, когда он находился вне службы и которые приходились исключительно на вечер, странный тип Васильков любил посвящать пешим прогулкам по городам пребывания, с одинаковым любопытством глазея как на урбанистические изыски, так и градостроительные ляпы. В Кёнигсберге Васильков был впервые и, казалось, свезло ему невероятно – я имею в виду почти полное отсутствие в вечернее время горожан на улицах. Действительно, никто у тебя под ногами не путается, ничего от любопытного взора не загораживает – гуляй, любуйся!

И так бы оно и было, кабы не патрули: милицейские и военные, их, в отличие от граждан, по вечерам на улицах Кёнигсберга попадалось предостаточно. Как-то раз, устав дёргать служебное удостоверение из кармана, чтобы предъявить корочки очередному патрулю, Васильков вопреки обыкновению решил скоротать время в кабачке, что вывеской под старину заманивал посетителей в полуподвал старинного особняка.

«Вот зашёл так зашёл! – изумился Васильков, спускаясь по винтовой лестнице в зал. – Не кабак, а филиал буфета Дома офицеров. Одни погоны кругом, и почти нет штатских».

За столиками места не нашлось, пришлось довольствоваться вертлявым стулом у барной стойки. Заказал что-то горячительное, чем-то непонятным закусил, расплатился и ушёл, решив, что лучше подольше почитает перед сном. Вот такой он есть, этот Васильков.

Утром, прибыв на службу по месту командировки, Васильков был поставлен в известность, что, оказывается, он уже с 6-00 находится в состоянии повышенной боевой готовности. В числе прочих военнослужащих, разумеется. Сие могло означать только одно: война стоит на пороге.

После обеда Васильков зашёл отметить командировку. Возвращая проштампованное удостоверении, майор из кадров порекомендовал спуститься в подвал и получить у коменданта запасные обоймы к табельному пистолету.

Теперь, глядя на дальние пожары там, у границы, Васильков помянул майора добрым словом.

Если во время вынужденной посадки Васильков, как и всякий нормальный человек, испытывал неприятные ощущения, но не опасения – всякое бывает! – то вскоре после приземления к нему пришло понимание: что-то здесь не так! Масла в огонь подлили пилоты аварийного самолёта, которые после того, как Васильков предъявил удостоверение работника прокуратуры, охотно перед ним исповедовались. Вышедшая из строя рация, а следом и отказ одного из двигателей наводили на мысль о предумышленной диверсии. История с сигнальными ракетами и последовавшей перестрелкой в этой мысли его лишь утвердила. Рейс сопровождали сразу два сотрудника КГБ, зачем? Выживший гебист от прямого ответа ушёл, а давить на него Васильков права не имел.

Оставалось довольствоваться догадками. Скорее всего, на борту имеется ценный груз, или ценный пассажир, а может и то и другое вместе. Как это проверить? Пилоты, даже если и в курсе, на такой вопрос точно не ответят, и копаться в грузовом отсеке не разрешат. Что касается пассажиров, то их вместе с ним семнадцать человек (рейс выполнялся с недобором): три женщины, остальные мужчины, из которых пятеро военных. Кто из них? А какая, собственно, разница? Сейчас надо думать о другом. Их наверняка ищут. Пилоты утверждают, что от курса практически не отклонились. Значит, найдут скоро. Но только кто? Свои или те, кто организовал диверсию? Этих неизвестных Васильков без раздумий причислил к чужим. В этой ситуации следует проявить бдительность. Сколько у них стволов? Три у пилотов, два у сопровождавших самолёт гебистов – оба теперь у выжившего, пять у офицеров. Итого: десять. Есть ли оружие у гражданских? Поди, проверь. А что? Может, ссылаясь на историю с ракетами, провести опрос, а потом и обыск? Нет, не годится. Попахивает превышением власти. Тем более что никто его тут командовать не уполномочивал, он сам собирается узурпировать власть, как старший по званию. Впрочем, это как раз и оправданно и законно!

Васильков собрал офицеров, пригласил пилотов. Совет провели около раненого гебиста, чтобы тоже был в курсе. Договорились о бдительности и распределили ночные дежурства. Васильков взял себе время с четырёх утра – самый сон. Но разбудил его не дежурный. Васильков проснулся от того, что под ним дрогнула земля. Подполковник открыл глаза. Дежурный стоял рядом, видимо, шёл будить, но не дошёл, стоял и смотрел в ту сторону, где вчера село солнце.

Васильков приподнялся, чтобы посмотреть: что он там такого узрел? Увидел и тут же вскочил на ноги. На западе полыхали зарницы. Но вместе с дрожью земли и долетевшим до ушей отдалённым гулом было понятно: это не природное явление, это артобстрел. Кто-то из штатских тоже проснулся, стали задавать вопросы. Васильков поспешил всех успокоить басней про зарницы. После того, как штатские утихли, быстро собрал военный совет.

– Вот что, товарищи! Не мне вам объяснять, что творится на западе. Вполне очевидно, что это враг атакует наши границы. А если там сухопутная граница, то сели мы не в Прибалтике, как считали, а Белоруссии! Видимо, – Васильков посмотрел на пилотов, – вы всё-таки сбились с курса. Вернее, вас с него сбили. Этим, кстати, объясняется и тот факт, что нас до сих пор не обнаружили ни самолёты, ни поисковые отряды. Скажу больше: вполне вероятно, что враг может нас найти раньше, чем придёт помощь! Прошу это учесть, и также помнить о том, что враг может нарядиться в нашу форму!

– И как мы их, врагов, в этом случае отличим? – задал вопрос молоденький лейтенант.

– Как-нибудь да отличим, – ответил единственное, что пришло в голову, Васильков. – Главное – будьте бдительны, товарищи!

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться!

Васильков посмотрел на вытянувшегося перед ним командира экипажа:

– Обращайтесь!

– Где прикажете разместить пулемёт?

– Какой пулемёт? – изумлению Василькова не было предела.

– Ручной. Выдали перед вылетом. Зачем – не объяснили. Теперь, кажись, понятно.

– Так что ж вы раньше… – начал Васильков и осёкся: пустяшная получалась фраза и договаривать не стоит. Решил спросить про другое: – Обращаться-то с пулемётом умеете?

– Да так… – замялся лётчик.

– Понятно… Товарищи офицеры! – окликнул Васильков расходившихся военных. Те сразу потянулись к нему.

– Нужен хороший пулемётчик, – пояснил Васильков.

* * *

Гауптман уже четверть часа наблюдал в бинокль за людьми возле самолёта. Его не беспокоили ни выставленные часовые, ни то, что импровизированный лагерь начал просыпаться. Он опасался засады. По-хорошему следовало отправить разведчиков, чтобы более тщательно обследовать местность вокруг самолёта, но время, время! Гауптман решительно приказал лежавшему рядом фельдфебелю: – Поднимайте людей, будем выходить из леса!

Глядя на приближающееся воинское подразделение, Васильков отдал приказ:

– Отведите гражданских за самолёт!

Наблюдая на ходу за приготовлениями русских, гауптман выругался (про себя, по-немецки), но с шага не сбился. С горсткой вооружённых одними пистолетами разношёрстных вояк его хорошо подготовленные спецназовцы справятся шутя.

– Стой, кто идёт! – крикнул стоявший впереди других офицер.

– Свои! – как можно беззаботнее ответил гауптман, продолжая идти на сближение с противником.

– Стой, стрелять буду! – крикнул офицер и навёл на него пистолет.

Гауптман остановился и поднял руку, давая команду остановиться своим людям.

– Товарищ подполковник! – обиженно крикнул он. – Разве ж это дело? Мы к вам на выручку спешим, а вы нас так неласково встречаете.

– Кто вы? – требовательно спросил подполковник.

– Я ж говорю, – с досадой в голосе пояснил гауптман, – комендантский взвод Брестской комендатуры, отправлены на ваши поиски!

– Где мы, а где Брест, – усомнился подполковник, – Что-то вы далеко забрались, товарищ капитан.

– Так мы полночи на машине проехали, и только совсем недавно, разбившись на группы, стали прочёсывать местность.

– А что там за война началась? – неожиданно спросил подполковник, показывая рукой на запад.

– Война? – изобразил удивление гауптман и повернул голову в направлении дальнего пожара. – Ах, это… – как бы с облегчением произнёс он. – Так учения же начались, вы разве не в курсе?

– «Врёт, сволочь!» – возмутился старший лейтенант Гончар, который наблюдал за происходящим возле самолёта из кустов на опушке леса, куда совсем недавно прибыл вместе со своим конным отрядом. То, что подошедший к самолёту отряд – ряженый враг, у него сомнений больше не оставалось.

Хорошо, что к тому же выводу пришёл и подполковник. Он резко поднял руку, и все офицеры, что находились возле самолёта, попадали на землю, а из открытого люка крылатой машины хищно высунулся ствол пулемёта.

– Приказываю сложить оружие и поднять руки! – уже из травы приказал подполковник.

Гауптман застыл, заворожённо глядя на пулемёт. Наличие этого незамысловатого аппарата для истребления людей у экипажа самолёта в корне меняло дело. «Гранатой не достать, далековато!» – прикинул гауптман, тем не менее делая за спиной знак рукой «По команде – вперёд!», крикнул зло и обиженно: – Да вы там что, белены объелись? – и бросился в атаку.

Первые пистолетные пули, как он и надеялся, пролетели мимо. Обогнавший его диверсант сделал замах рукой и повалился, скошенный пулемётной очередью. Граната выпала у него из руки и отлетела чуть ли не под ноги гауптману. Тот резко оттолкнулся от земли, стараясь отпрыгнуть подальше, ещё в воздухе почувствовал, что шальная пуля его всё-таки достала, потом был взрыв и затмение сознания.

Как его людей атаковали вылетевшие из леса всадники, он уже не видел, как не видел мотоциклиста, который на большой скорости промелькнул на дальнем плане. Впрочем, мотоциклист остался незамеченным, кажется, и для других участников схватки…

* * *

Как и большинство спрятавшихся за самолётом, пассажиров Браун напряжённо следил за тем, как развиваются события по ту сторону фюзеляжа. Отчаянная попытка германских диверсантов (Браун быстро сообразил, кем были люди, атаковавшие их временный лагерь), пресечённая разящим пулемётным огнём, появление на поле боя русской конницы, довершившей разгром – и вот уже суперпупер засекреченный конструктор утвердился в мысли: поступление на службу в ведомство генерала Дорнберга откладывается на неопределённое время. И от этой мысли ему стало почему-то весело. Но всё опять испортил Улссон, про существование которого Браун на время забыл. Но нет, вот он, лежит рядом и зло шипит в ухо:

– Поторапливайтесь, Вернер! Пока все отвлечены зрелищем, нам самое время убраться отсюда подальше.

– Убраться? – повернул голову Браун. – Куда? Зачем?

– Я же сказал: подальше. Отсидимся в каком-нибудь укромном месте до подхода наших войск. А они будут здесь очень скоро, поверьте мне!

Вот ещё! Он даже не уверен, хочет ли, чтобы его везли в Берлин и далее по назначению, а уж бежать, стирая ноги – избави Боже! Все эти мысли, по-видимому, отразились на лице Брауна, на что Улссон тут же привёл последний аргумент: достал пистолет и больно ткнул стволом в бок инженера.

– Быстро!

«Выстрелит», – понял Браун и подчинился насилию.

Пригнувшись, они побежали прочь от самолёта, хотя могли это делать и в полный рост: на их побег никто не обратил внимания. За исключением спецагента Маруси, которая незамедлительно устремилась следом за беглецами.

– Пятеро пленных, включая командира группы, остальные диверсанты уничтожены. А с нашей стороны, не считая четверых раненых, никаких потерь! Неплохой итог, а, товарищ подполковник?

– Пожалуй, – согласился Васильков, с улыбкой глядя на довольную физиономию Гончара. – Главное, все пассажиры живы!

– Это да, – кивнул пограничник.

– Кстати, – напомнил Васильков, – вы так и не рассказали: как вы здесь оказались?

Гончар, не артачась, изложил вкратце и своими словами историю, которая нам уже известна, завершив повествование словами:

– Перед самым выходом из Петрограда пришла радиограмма о вашем самолёте, и о том, что немцы его тоже ищут.

– Не только ищут, – перебил Гончара Васильков, – но, как видите, и нашли.

– Да, – согласился Гончар. – Но ваша бдительность, и то, что мы вовремя подоспели, свели их временный успех к нулю. Однако, – огляделся пограничник, – где сопровождавшие самолёт представители органов?

Васильков кивнул в сторону лежащего неподалёку гебиста.

– Где девушка? – спросил его Гончар, когда оказался рядом, но тот лишь пожал плечами.

– Да вот тут она лежала, – показала рукой пожилая пассажирка, – а куда делась – не знаю…

– А вот тут были ещё двое мужчин, – сказал гражданин в шляпе, – теперь они тоже исчезли…

– Ясно! – Гончар быстро определил возможное направление побега. – Лукашенко, Янукович, Медведев, по коням!

Браун был неплохим спортсменом, но бегать привык по ровной поверхности.

– И как тебя угораздило?

Улссон склонился над побелевшим Брауном. С повреждённой ноги осторожно сняли ботинок, потом носок. Щиколотка на глазах распухала и наливалась багрянцем.

«Вряд ли это вывих, – подумал Улссон, – но попробовать стоит», – и дёрнул за ногу. Браун вскрикнул и потерял сознание. «Ладно, отсидимся здесь», – решил Улссон, но шум приближающейся погони потребовал принятия другого решения. «Извини, Вернер, но у меня приказ: если не нам, то никому!» Улссон навёл на лежащего без сознания инженера пистолет.

В нескольких метрах от них выскочила из засады спецагент Анюта, в её вытянутой руке была зажата авторучка. Улссон не успел перенаправить ствол, как почувствовал удар в плечо. Кисть самопроизвольно разжалась, и оружие упало на землю. Морщась от боли, Улссон потянулся к оружию здоровой рукой, но девушка в высоком прыжке нанесла ему удар ногой в голову и агент абвера отключился.

Анюта спрятала авторучку, подняла пистолет Улссона, и встала в киношную позу, держа поверженного врага на прицеле. Такой и увидели картинку подоспевшие пограничники…

Служили два товарища, ага…

– Товарищ подполковник, капитан Грачкин, представляюсь по случаю прибытия к новому месту службы!..

Вечером комендант военной базы «Заячий остров» подполковник Шарабарин и его новый заместитель вдвоём потребляли привезённый Грачкиным коньяк.

– Только мы тут с тобой настоящие чекисты! – пьяно тряс головой Шарабарин. – И нечего нам добро, – он указал пальцем на бутылку коньяка, – на всякую мутотень переводить.

Грачкин согласно кивал, хотя в душе был с товарищем подполковником не согласен, он рассчитывал на более представительную компанию, но спорить с начальством всё одно, что ссать против ветра, а Грачкин на своей шкуре испытал, каково это, иначе не угодил бы в эту ссылку…

– … Вот вы мне скажите, товарищ подполковник, – канючил Грачкин.

– Не «товарищ подполковник», а Виталий Аристархович, – поправил его Шарабарин, – мы же условились: без чинов.

– Виноват, товарищ… Виталий Аристархович. Вот вы мне скажите: должен был я выполнить просьбу старшего по званию, или нет?

– Нет, не должен, – мотнул головой Шарабарин, и, насладившись растерянностью на лице Грачкина, воздел палец к потолку: – Обязан!

– Вот и я так думаю, – вновь воспрянул духом Грачкин, – а они меня за это вместо обещанного повышения в звании понизили, и в эту дыру запихали! Ой, простите…

– Бог простит, – отмахнулся Шарабарин. – Я тебе, брат Грачкин, больше скажу: у этой дыры есть более конкретное имя – жопа! Чё ты на меня вылупился, как баран на новые ворота? Да, меня, в отличие от тебя, сюда на повышение прислали, и даже звание очередное присвоили досрочно, а всё равно как наказали. И всё из-за какой-то сучки… – В этом месте Шарабарин опомнился и строго погрозил Грачкину пальцем. – Я последних слов не говорил, а ты их не слышал, понял?!

– Так точно, – кивнул Грачкин, – Я – могила!

– Это если будешь языком трепать, тогда да: ты – могила, – зловеще пообещал Шарабарин, и тут же лицо его расплылось в улыбке: – А пока язык за зубами держишь – живи, брат Грачкин! Скажу больше: держись меня. Станем вместе из этой задницы выбираться!

Три ступеньки вниз. За массивной деревянной дверью хозблок. Справа просторная вешалка, слева вход в умывальник. Там же, возле умывальника, дверь нужника. Ещё одна дверь, за ней недлинный коридор, с каждой стороны по четыре двери, за ними крохотные комнатушки. Офицерское общежитие номер два, так на канцелярском языке именовалось это отдельно расположенное сооружение. Именно сооружение, и именно отдельно расположенное. Назвать его отдельно стоящим зданием язык не поворачивался, поскольку оно врыто в землю почти по самую крышу. По этой причине все окна в эту самую крышу и вмонтированы. Потолки низкие. По такому же принципу построен и остальной военный городок, который в донесениях именовался «Турбаза «Заячий остров».

Таких зарытых по самые уши в землю гарнизонов построено вдоль наших западных рубежей за месяц, предшествующий германскому вторжению, где-то с десяток. В случае продвижения противника вглубь союзной территории их предполагалось использовать в качестве опорных пунктов для разведывательно-диверсионной деятельности в тылу врага спецподразделений союзных войск.

Как на посту коменданта одного из таких гарнизонов оказался шкодливый майор, а теперь уже и подполковник Шарабарин, и уже тем более как к нему в помощники затесался любитель подслушивать чужие разговоры бывший майор, а ныне капитан Грачкин, следовало спросить у неизвестного крючкотвора из кадрового управления КГБ. Впрочем, он бы ответил: а что? Мне приказали отправить в дыру, я и отправил. И, поди, купи его за рупь за двадцать…

Не пыли, пехота…

Курьерский из Петрограда останавливался редко, но на этой станции тормозил явно на стоянку. Сосед по купе, ухватив со стола пачку папирос, устремился в коридор. Вскоре стал слышен его разговор с проводницей:

– Хозяйка, что за станция, сколько стоим?

– Красноуфимск, стоим две минуты. Из вагона никого выпускать не буду!

– Да я только возле подножки подымлю…

Голоса стихли. Пётр, который собирался предложить Светлане размять ноги, разочарованно вздохнул:

– Только две минуты…

Добавить к сказанному нечего: и так понятно, что променад придётся отложить, скорее всего, до Екатеринбурга. Поезд, лязгнув напоследок буферами, замер у перрона.

Пётр машинально засёк время и вышел в коридор. Ничего примечательного за окошком не наблюдалось. Тёмно-серый после недавнего дождя перрон, кирпичное здание вокзала, к которому от поезда направлялось несколько человек с вещами. «Прибыли люди» – констатировал Пётр.

– Долгонько, однако…

Пётр взглянул на вышедшего из соседнего купе мужчину.

– Долго стоим, говорю, – пояснил тот. – Две минуты давно прошли.

Пётр посмотрел на часы и согласно кивнул.

– Действительно, – подтвердил он, – уже пошла шестая минута.

– Дойду до проводницы, узнаю, что стряслось, – сказал мужчина и стал протискиваться мимо Петра.

В это время за окном купе по соседнему пути загрохотал встречный поезд. И почти сразу позвала Светлана:

– Петя, посмотри!

Пётр вернулся в купе. Светлана смотрела в окно, за которым проходил грузовой состав. Это на него она предлагала посмотреть? Пётр присмотрелся и быстро понял, что привлекло его боевую подругу. За окном проходил не просто грузовой состав. По соседнему пути шёл воинский эшелон. Пассажирские вагоны чередовались с платформами; на них стояла прикрытая брезентом бронетехника, среди которой Пётр без труда отличил БМП. Перехватив взгляд жены, пожал плечами:

– Мало ли…

В дверях возник сосед по купе.

– Творится что-то странное, – возвестил он. – Проводница сказала, начальник поезда предупредил, что стоять будем долго, но сколько долго – неизвестно. И по какой причине – тоже. Так что можете пойти погулять.

– Вот здорово! – обрадовалась Светлана и засобиралась на выход.

Пётр восторгов жены по поводу непредвиденной задержки курьерского поезда никак не разделял, поскольку понимал: подобная задержка может быть вызвана только особыми обстоятельствами; тем не менее встал и было собрался выйти вслед за Светой, как по пути, соседнему с тем, по которому только что проследовал поезд, застучал на стыках ещё один состав. И это снова был воинский эшелон.

– Ты идёшь? – поторопила из коридора Светлана.

– Иди пока одна, – откликнулся Пётр, – я догоню…

– Так вы остаётесь? – обрадовался сосед. – Тогда я ещё разок курну, ладно? – и, не дожидаясь ответа, затопал по коридору вслед за Светланой.

По мере того, как по соседним путям один за другим проносились воинские эшелоны, всё тревожнее становилось на душе у Петра.

Вернулся сосед. Решительно сел на полку. Посоветовал:

– Идите. А то ваша супруга всё время на дверь вагона поглядывает.

На перроне встревоженная Светлана сразу спросила:

– Там, – кивнула в сторону, где невидимый за пассажирским поездом грохотал очередной состав, – проходят одни воинские эшелоны?

Пётр коротко кивнул, успокаивающе придержал жену за плечи, сказал:

– Я сейчас, – и направился в сторону группы людей, кучковавшейся вокруг высокого военного. Подойдя вплотную, козырнул:

– Лейтенант Ежов! Товарищ капитан, разрешите вас на пару слов?

Капитан кивнул, они отошли в сторону от остальных мужчин, среди которых, как заметил Пётр, был их поездной начальник.

– Слушаю вас, товарищ лейтенант. – Взгляд капитана был цепким, оценивающим.

– Вы военный комендант станции? – спросил Пётр.

Во взгляде капитана промелькнуло удивление:

– Точно так. Как определили, спрашивать не буду, спрошу: чего вы, товарищ лейтенант, хотите?

– Хочу знать, что происходит, – ответил Пётр.

– Ваши документы, – потребовал капитан.

Внимательно изучив предъявленные бумаги, вернул их владельцу. Спросил:

– А что сами успели заметить?

– Во-первых, – начал перечислять Пётр, – задержан курьерский поезд. Не под обгон, поскольку нас никто не обгонял, и, вообще, следом за нами никто не прибывал. Станция небольшая, я бы заметил. Во-вторых, все встречные поезда являются воинскими эшелонами. Идут они слишком плотно и, поскольку участок здесь двухпутный, смею предположить: идут по обоим путям одновременно.

Пётр замолк, а в глазах коменданта, казалось, промелькнуло уважение.

– Это всё, что успели заметить? – уточнил он.

– Всё, – подтвердил Пётр. – Мало?

– Нет, – покачал головой капитан, – вполне достаточно. Настолько достаточно, что прибавить мне к вашим наблюдениям нечего.

Капитан собрался было вернуться к группе ожидавших его людей, но Пётр его придержал:

– Товарищ капитан, вы видели мои документы. Скажите, может, мне сойти с поезда?

По взгляду капитана Пётр понял, что угадал. Но взгляд к делу не пришпилишь. Ответил же капитан следующее:

– Следуйте, товарищ лейтенант, к месту назначения. Это всё, что я могу вам посоветовать. – И заметив, как огорчился Пётр, негромко добавил: – Эшелоны здесь всё одно останавливаться не будут.

Пройдя мимо ожидавшей его жены, Пётр молча полез в вагон. Встревоженная Светлана устремилась следом. Оказавшись вдвоём в купе, Пётр закрыл дверь, и лишь после этого взволнованно сказал:

– Светка, это наши!

«Подъезжаем к станции Екатеринбург, стоянка поезда двадцать минут!» Выдав это сообщение, поездное радио вернулось на музыкальную волну.

«Всё стало вокруг голубым и зелёным,

В ручьях забурлила, запела вода»…

Пётр решительно встал перед женой.

– Светка, я выхожу!

И тут же получил столь же решительный ответ:

– Я с тобой!

… «Любовь от себя никого не отпустит»…

Пётр ожидал уговоров, даже слёз, к этому он был готов. Но такое… Эх, плохо он ещё знал свою жену!

– Светик, это неправильно. Я, если повезёт, сразу уеду в действующую армию – ты ведь понимаешь, что это война? – и ты останешься одна в чужом городе. Будет гораздо лучше, если ты доедешь до станции назначения, ведь оттуда рукой подать до нашего посёлка, там твоя мама, которой наверняка нужна сейчас поддержка…

У Пётра кончались аргументы, а Светлана, после сказанных ей слов, больше никак не реагировала, только смотрела на него распахнутыми настежь глазами. От этого взгляда по спине бежали мурашки, хотелось сказать: «Конечно, давай выйдем вместе!» Но говорить надо было другое, а все нужные слова закончились.

– Вот и товарищ… – Пётр от отчаяния решил почему-то призвать на помощь соседа по купе, то ли рассчитывая, что у того словарный запас больше, то ли ещё по какой причине. Только тот, придавленный до того к полке словами о войне, вдруг разом обрёл подвижность, вскочил и, бормоча под нос какую-то околёсицу, ужом выскользнул в коридор.

Пока Пётр растерянно смотрел ему вслед, Света встала, закрыла дверь купе и обняла мужа за шею.

– Дурачок, – ласково сказала она. – Я ведь дочь командира, если ты не забыл. Мне с детства внушали, как следует себя вести в подобном случае. Я не буду на тебе виснуть и источать ручьями влагу. На фронт, так на фронт! В конце концов, на то ты и солдат! Но проводить мужа до эшелона долг каждой офицерской жены, и ты не должен лишать меня моего права! Давай собираться!

* * *

Дорогой читатель! Мы с тобой перелистнули уже не одну сотню страниц, и каждый раз ты тщательно обшаривал кусты в поисках спрятанного там рояля. В этот раз не буду оправдываться. Нет, всё-таки одно оправдание я себе позволю: жизнь – штука интересная и непредсказуемая, иногда она творит такие чуднЫе вещи, которые ни одной рояльной фабрике не снились!

На одном из дальних путей станции Екатеринбург, возле замершего на техническую стоянку воинского эшелона отец обнимал дочь.

– Папка, – шептала Светлана, по щекам которой вопреки обещанию текли слёзы. – То, что мы здесь встретились, такое только в кино бывает…

Полковник Галин погладил дочь по волосам:

– Я тоже этому рад, но только с одной стороны. А с другой – лучше бы вы проехали мимо!

– Не понимаю… – вскинула глаза Светлана.

– Я ведь не хотел, чтобы Пётр поехал на эту войну. По крайней мере, не сейчас. Хотел, чтобы вы подольше побыли вместе, да и мать возле вас душой отдыхала. На него в штабе округа уже и приказ о новом назначении заготовили. Э, да что там говорить! – Полковник в сердцах махнул рукой.

– Папка, папка, – покачала головой Светлана. – Ты хоть Петру и командир, а характер его знаешь, выходит, плохо. Не стал бы он в тылу отсиживаться, когда вы воюете, добился бы отмены приказа и припустил за вами. Так что всё сегодня случилось правильно. Ты ведь с приказом о его новом назначении вопрос решишь?

– Решу. За это не волнуйся!

– А ты за нас не волнуйся. Особенно за маму. Ей скоро будет на что отвлечься…

– Ты это про что? – Галин внимательно посмотрел на скромно потупившую глаза дочь. – Да ладно… Быстро вы, однако, управились!

– А чего тянуть? – улыбнулась Светлана. – Или я не понимаю, какая теперь в мире обстановка?

– Пётр знает?

– Сейчас узнает.

– Это правильно. Так ему воевать легче будет. А вот и он!

Раскрасневшийся от быстрого бега Пётр замер возле них.

– Устроился? – спросил Галин.

– Так точно!

– Вот и ладно. Вы тут прощайтесь, скоро отправляемся, а я пойду.

Галин поцеловал дочь и упругой походкой пошёл вдоль эшелона.

Сколько они так простояли, обнявшись – никто время не засекал. О чём говорили – никто не записывал. Только когда паровоз дал гудок, следом за которым лязгнули буфера вагонов, Пётр окатил на жену таким взглядом потерявшегося щенка, что она невольно улыбнулась сквозь слёзы:

– Целуй и беги! Обязательно возвращайся, а мы тебя ждать будем: я и твой сын!

В глазах Петра вспыхнула безумная радость. Он стал быстро-быстро целовать мокрое от слёз лицо Светланы на глазах у гладящих из окон проплывающего мимо состава солдат.

– Беги, а то не успеешь! – Светлана вырвалась из объятий. Пётр метнулся к ближайшему вагону, где его подхватили крепкие руки товарищей и втащили на подножку. Он стоял на ней и махал пилоткой, пока поезд не увёз его за поворот…

* * *

Военный совет был прерван на полуслове вошедшим в комнату адъютантом. Присутствующие с напряжением – понимали: без веской причины такого бы не случилось! – следили за тем, как подтянутый подполковник подошёл к командующему фронтом и о чём-то негромко стал докладывать. Брови командующего Западным фронтом генерал-полковника Рокоссовского взлетели вверх.

– Что, так и говорят: не терпит отлагательства? – во всеуслышание переспросил он.

– Так точно! – в той же тональности ответил адъютант.

– Ну, коли так… – Рокоссовский пожал плечами и посмотрел на собравшихся офицеров: – Командарм 5-й Сибирской!

С места вскочил немолодой уже генерал-лейтенант.

– Пройдите на узел связи, – недовольно морщась, приказал Рокоссовский. – Вас срочно требуют из штаба армии! А мы, – он оглядел остальных, – тем временем продолжим…

Генерал-лейтенант в сопровождении адъютанта командующего проследовал на узел связи и чуть ли не вырвал из руки связиста телефонную трубку.

– Прошкин у аппарата! – прорычал он.

Принятое сообщение вызвало сильный прилив крови к лицу и шее генерала.

– Да вы там что, вконец охренели! – прокричал он в трубку. На том конце что-то, видимо, пытались объяснить, но генерал слушать не стал, прокричав: – Да пошёл ты!..

Связист едва успел перехватить трубку, которой генерал собирался шмякнуть об аппарат, тем самым предотвратив порчу казённого имущества.

– Что-то серьёзное? – полюбопытствовал подполковник, но генерал лишь зыркнул в его сторону налитым кровью глазом, потом как-то обречённо махнул рукой, сказал «Ээх!» и, расстёгивая на ходу ворот кителя, поплёлся к комнате, где шло совещание. Перед дверью всё же опомнился. Привёл себя в порядок, застегнул верхнюю пуговицу и лишь после этого вошёл.

Сообщение командующего 5-й армией вызвало за столом лёгкий переполох. Рокоссовскому же показалось, что он ослышался, и Константин Константинович переспросил:

– Повторите, товарищ генерал-лейтенант, что случилось с командиром 54-й бригады?

– Генерал-майор Волохин госпитализирован с подозрением на язву желудка! – испытывая крайнюю неловкость, повторил злосчастный Прошкин.

– Вы понимаете, что вы говорите?! – вскричал Рокоссовский. – Через несколько часов германские войска с высокой степенью вероятности атакуют наши границы, а у вас выбывает из строя командир одной из мотострелковых бригад! Это же ЧП! Вы это понимаете, товарищ генерал-лейтенант?!

– Так точно, понимаю! – глядя в стол, ответил Прошкин.

Сидящий по правую руку от командующего представитель ГКО, начальник Оперативного отдела Генерального штаба генерал-лейтенант Жуков спросил, обращаясь к Прошкину:

– Так какого чёрта ты его с собой на войну поволок, коли он такой больной?!

– Так сроду не было у Волохина никакой язвы! – в сердцах воскликнул Прошкин и тут же поправился: – Во всяком случае, я об этом слышу впервые!

– Хватит! – пристукнул по столу Рокоссовский. – С этим разберёмся позже. А теперь отвечайте, товарищ генерал-лейтенант: есть у вас в армии подходящая кандидатура на должность комбрига, или этим заняться штабу армии?

– Так сходу и не отвечу, товарищ генерал-полковник, – замялся Прошкин. – Разрешите доложить свои соображения через час?

– Час – это много! – поднимаясь с места, жёстко сказал Жуков. – Разрешите, товарищ генерал-полковник? – обратился он к Рокоссовскому.

– Говорите, Георгий Константинович, – кивнул тот.

– Некоторое время назад я по поручению ГКО и Генштаба проводило внезапную проверку 5-й Сибирской ударной армии. В 54-й мотострелковой бригаде присутствовал лично. В самом начале учений дал вводную: командир бригады условно убит…

– Вот и накаркал… – явственно произнёс кто-то за столом.

Рокоссовский строго постучал карандашом по столу, прерывая раздавшиеся смешки.

– С шутником поговорю отдельно, – пообещал он, – остальных предупреждаю о недопустимости подобного рода замечаний! Продолжайте, Георгий Константинович!

– Так вот, по моему приказу до конца учений бригадой командовал командир 541-го мотострелкового полка полковник Галин. И командовал отлично! В сложившейся обстановке считаю его кандидатуру наиболее подходящей!

– А вы что на это скажете? – спросил Рокоссовский у Прошкина.

– Ну, раз такое дело… – Было видно, что пустые фразы помогают Прошкину что-то там себе сообразить. – Коли Генеральный штаб… – Видно, досоображал, потому что резко прекратил бубнить и чётко резюмировал: – Я поддерживаю кандидатуру полковника Галина!

* * *

Командир дивизии Ваффен-СС «Мёртвая голова» группенфюрер СС Георг Каплер присутствием в своём штабе Курта Хартмана был, мягко говоря, недоволен. Мало того, что «штабной» (думая так, Каплер имел в виду штаб ОКВ), так ещё и из ведомства Канариса! Такой «гость» перед началом наступления – примета хуже не придумаешь. Гнать бы его взашей! Но полковник по прибытии предъявил такие полномочия, что волей-неволей пришлось изображать любезность.

Генерал кинул взгляд на часы. Ну вот, ещё с места не двинулись, а примета уже начала сбываться. Впереди, там, где граница, послышалась перестрелка. Значит, силы прорыва уже полчаса против намеченного срока не могут подавить сопротивление русских пограничников. Но, похоже, кончилось? Да, стрельба стихла, а над дымом дальних пожарищ распустился в небе цветок из трёх зелёных ракет.

Одновременно с командой «По машинам!» взревели моторы. Генерал легко вскочил на броню и ловко скользнул в башенный люк, впрочем, до конца погружаться в нутро танка не стал. Снизу протянули шлемофон, а танк дёрнулся и, лязгая гусеницами, покатил занимать место в колонне.

Каплер обернулся. Сзади пристраивался штабной автомобиль, своё место в котором он любезно уступил берлинскому гостю. «Пусть поглотает пыль!» – злорадно усмехнулся генерал.

Вскоре путь колонне преградила небольшая речушка, через которую были наведены аж три понтонных моста, так что скорость колонны практически не замедлилась. Танк Каплера без помех проскочил короткий мост и ступил гусеницами на «чужую» землю – польскую генерал уже привык считать «своей». Здесь отчётливо виднелись следы недавнего боя. Чуть в стороне чадило то, что осталось от пограничной заставы. Солдаты с хмурыми лицами (в похоронной команде другие вряд ли встретишь) таскали трупы и складывали в одном месте. На взгляд, набралось изрядно.

«Интересно, много ли потерь у русских?» – думал Каплер, не подозревая о том, какой неожиданный ответ получил бы на этот вопрос. Ни одного трупа русского солдата на поле боя обнаружено не было. Что немцу непонятка, то русскому вдомёк. Потери с нашей стороны, конечно, были, и немалые. Но бой за заставу вели спецназовцы, а они своих не бросают, даже мёртвых…

Углубившись на союзную территорию на десять километров, заняли небольшую деревушку. Здесь Каплер приказал остановиться. Слез с брони, стал прохаживаться, с удовольствием разминая ноги. Его танк остановился напротив добротного деревянного здания, с которого солдаты теперь сколачивали прибитый за древко флаг. Местных жителей не было видно. «Попрятались по домам?» Впрочем, что-то мешало в этой мысли утвердиться.

И Каплер быстро понял, что именно. Совсем не слышно собачьего лая. Так что, когда ему доложили: деревня жителями покинута, он тому ничуть не удивился. Сказал: «Тем лучше!» И приказал размещаться без церемоний. Так и сделали. Ворот не открывали, въезжали во дворы, ломая заборы.

* * *

– Здесь, господа, – начальник штаба дивизии ткнул в расстеленную на столе карту концом короткой указки, – находится наша цель!

Каплер наклонился поближе.

– Что здесь? – спросил он.

– Крупная железнодорожная станция, – пояснил начштаба. – Наша задача занять её и удерживать до получения другого приказа.

Каплер прошёлся по карте курвиметром.

– До станции отсюда почти сорок километров, – сказал он. – А это означает, что находится она в зоне ответственности так называемого укрепрайона, который, если верить нашей разведке, – короткий взгляд в сторону Хартмана, – нашпигован различного рода оборонительными сооружениями.

Оберст шагнул к столу.

– Что нам точно известно, – начал он, забирая из рук начштаба указку, – так это то, что вот здесь… и вот здесь, у русских построены крепости, которые располагают, в том числе, и дальнобойной артиллерией.

– То есть, после того, как мы займём станцию, русские просто накроют нас огнём тяжёлых пушек, – сказал один из присутствующих на совещании офицеров.

– Думаю, что этого можно не опасаться, – сказал Хартман.

– Почему вы так считаете? – спросил Каплер.

– Когда противник поймёт, что мы не собираемся развивать наступление вглубь его территории, а произойдёт это довольно быстро, то вряд ли захочет уничтожать инфраструктуру, столь необходимую ему при контрнаступлении.

– Вполне возможно, – согласился Каплер. – Нас-то удар тяжёлой артиллерии накроет или нет – ещё вопрос, учитывая нашу мобильность, а вот крупному железнодорожному узлу точно придёт капут, и надолго.

Вошёл адъютант, доложил:

– Группенфюрер, прибыл мотоциклист, требует встречи с оберстом Хартманом!

– Мотоциклист? – нахмурился Каплер. – Откуда он прибыл?

– Из русского тыла. Одет в штатское, но утверждает, что германский офицер.

Головы присутствующих синхронно повернулись к представителю абвера. Хартман поспешил разъяснить:

– Наверное, это мой агент. Позвольте мне выйти?

– У вас есть от нас тайны? – усмехнулся Каплер. – Мы бы тоже не отказались послушать новости из русского тыла.

Хартман почтительно кивнул и отступил на своё место, давая понять, что готов подчиниться воле старшего по званию.

Каплер удовлетворённо улыбнулся и приказал адъютанту доставить разведчика в комнату, где шло совещание.

Вошедший был небрит, и одет как типичный крестьянин, однако перед генералом ухитрился вытянуться в строевую стойку и даже прищёлкнул каблуками стоптанных сапог.

Каплеру такое тевтонское (как он считал) усердие пришлось по душе.

– Твоё имя, солдат? – спросил он.

Со стороны сцена должна была казаться совсем уж театральной, так оно, верно, и было, но ни у кого из присутствующих при этом пафосном действе не возникла на лице и тень улыбки.

– Гауптман Пауль Зиберт, группенфюрер! – ответил разведчик.

Генерал протянул руку, которую Зиберт почтительно пожал. Через пару секунд он пожимал уже руку оберста Хартмана. Остальные в очередь на поручканье выстраиваться не стали, поприветствовав кандидата в герои издали.

– Что привело вас сюда, Пауль? – спросил Хартман. – Говорите свободно.

– Исполняя вашу последнюю директиву, господин полковник, я начал активные поиски совершившего вынужденную посадку русского самолёта. – На этом месте Зиберт слегка замялся, и Хартману пришлось подстегнуть его вопросом:

– И как всё прошло. Вы преуспели в поисках?

– Не совсем, господин полковник. Когда я нашёл самолёт, возле него уже была группа гауптмана Лемке…

– Этого следовало ожидать, – кивнул Хартман. – Значит, нужные нам люди теперь у него?

– Боюсь, господин полковник, что это он с остатками своей группы сейчас в плену у русских. Я видел несколько наших, окружённых русскими пограничниками, когда бой уже закончился. Помочь я им ничем не мог, потому поспешил сюда, чтобы сообщить вам эту печальную новость и предложить свои услуги.

– Ваши услуги? – надменно выгнул бровь группенфюрер Каплер, который уже жалел о случившемся рукопожатии, и оттого злился. – Если уж вы не смогли быть полезным своим товарищам, чем вы можете быть полезны нам?

– Я могу показать тайную дорогу в тыл русских, – ответил Зиберт.

– Дорогу? – удивился Каплер. – Вы, видимо, хотели сказать «тропу»?

– Нет, группенфюрер, именно дорогу, по которой могут пройти танки и проехать автомобили.

Это действительно было интересно!

– Покажите на карте! – приказал Каплер.

Зиберт показал.

– Но ведь здесь… – Каплер внимательно посмотрел на Зиберта. – Вы хотите сказать, что дорога идёт по дну оврага, который изображён на карте, как непроходимый?

– Точно так! – подтвердил Зиберт. – Этот овраг очень глубокий, и зарос по краям густым кустарником, но по его дну действительно проложена вполне сносная дорога.

– Но тогда почему этой дороги нет на карте?! – воскликнул Каплер.

– Потому что этой дорогой с давних времён пользуются контрабандисты, по ней можно подобраться почти к самой границе. Овраг тот идёт и на сопредельную территорию, но там он становится и в самом деле непроходимым…

– Достаточно! – прервал Зиберта Каплер. – Это уже неважно. Покажите лучше начало дороги, и где из оврага можно вывести технику.

– Вот тут, – показал Зиберт, – это начало дороги, а вот тут и тут есть съезды.

Каплер переглянулся с начальником штаба.

– Если эта дорога действительно не находится под контролем русских, то по ней мы можем скрытно подобраться почти к самой Узловой! – воскликнул Каплер. – Немедленно отправьте взвод мотоциклистов, пусть разведают, насколько дорога годна для прохождения техники, и годятся ли для наших целей съезды, о которых говорит капитан. Вы, Зиберт, поезжайте с ними, будете проводником. Понимаю, что вы устали, но с отдыхом придётся повременить!

– Пауль, задержитесь на минутку!

Хартман догнал Зиберта:

– Как вы думаете, Пауль, имеет ли смысл просить группенфюрера направить к самолёту группу захвата?

Зиберт отрицательно покачал головой:

– Боюсь, господин полковник, что толку от этого не будет. Очевидно, русские пограничники также искали самолёт, и теперь быстро эвакуируют всех пассажиров, если уже не сделали этого.

– Да, – кивнул Хартман, – как ни печально признавать, но вы правы. Остаётся уповать на то, что майор Клосс сумеет воспользоваться резервным вариантом…

* * *

– Отдохнули, капитан?

В словах коменданта «Заячьего острова» не прозвучало издёвки, хотя он прекрасно был осведомлён о том, что группа спецназа, чей командир стоял сейчас перед его столом, после тяжёлого боя на границе ещё несколько часов уходила от преследования, унося на руках раненых и убитых товарищей, и на вверенную ему военную базу прибыла лишь четыре часа назад. Так что вопрос об отдыхе был чисто риторическим, но поскольку задан старшим по званию, ответить Маргелову на него полагалось:

– Спасибо, товарищ подполковник, отдохнул!

«Да, хорошо их готовят там, в спецназе. Считай, только что выбрался из сложнейшей передряги, но свеж, гладко выбрит, одет опрятно – орёл, одним словом, мать его ети!» Подумав всё это, подполковник Шарабарин доверительным тоном сообщил:

– Поверь, капитан, не стал бы я тебя дёргать, кабы не нужда. Возникла необходимость провести патрулирование дальних подступов к базе, а людей не хватает. Кто на посту, кто отдыхает между сменами, кто на задании. Так что на тебя и твоих бойцов вся надежда. Готовы выступить?

– Так точно!

– Тогда смотри.

Подполковник и капитан склонились над картой…

Через пару минут оба распрямились, и Шарабарин спросил:

– По заданию вопросы есть?

– Никак нет, с заданием всё ясно, но есть одна просьба.

– Говори, капитан, всё, чем могу…

– Прикажите выдать нам беспроводной телефон. Я знаю, у вас есть.

Шарабарин сморщился так, словно у него внезапно заныл зуб.

– Есть то есть, только, как говорится, не про нашу честь. Аккумуляторы, считай, все попередохли, и зарядное устройство чего-то барахлит – не подзаряжает ни черта! Был один действующий комплект, так я его старшему лейтенанту Гончару передал, когда его группа ушла для выполнения особо важного задания командования. Так что придётся тебе, капитан, довольствоваться обычной рацией. Зато толковым проводником из местных я тебя обеспечу!

– У вас там что, лесная дорога проходит?

Проводник посмотрел в направлении, куда указывал Маргелов, потом отрицательно помотал головой.

– Нема там никакой дороги, да и с чего вы взяли?

– Слышал звук мотоциклетного мотора.

– Ни, – улыбнулся проводник, – це вам показалось, товарищ командир!

Когда кажется – кто-то крестится, а спецназ проверяет. Маргелов повёл группу на север…

Через полчаса дорогу группе Маргелова преградил овраг. Деревья и кустарник, росшие по краю, не давали возможности заглянуть внутрь оврага. Тогда Маргелов спросил об этом у проводника. Парень явно был чем-то обеспокоен, ответил неохотно:

– Говорят, дуже глубокий…

– Говорят? – переспросил Маргелов. – А ты сам, что, ни разу в него не спускался, ты же местный?

– Местный, – кивнул парень, – потому и не спускался…

– И чего в нём такого есть, что такой дюжий молодец, как ты, боится в него заглянуть? – насмешливо поинтересовался один из бойцов.

Парень нахмурился и ответил безо всякой охоты:

– Кажуть, черти там водятся, и кто в него спустится, того они унесут.

Спецназовцы дружно рассмеялись.

– И что, все местные в эту сказку верят? – спросил тот же боец.

– Верят, не верят, но «Чёртов овраг» обходят стороной.

– Извини, брат, но нам это не подходит! Двое рубят просеку, остальные готовятся к спуску! – распорядился Маргелов.

Подготовка к спуску в овраг подходила к концу, когда стоявший на страже спецназовец подал знак. Работы вмиг прекратились, все замерли, включая проводника, которого просто парализовал вид возникшего перед носом внушительного кулака.

Треск мотоциклетных моторов становился всё громче, и шёл он именно из оврага. Достигнув апогея прямо под ними, треск стал удаляться. Работы продолжились столь же споро, но уже без шуточек. Вскоре на дно оврага полетели верёвки, и двое десантников скользнули по ним вниз.

Время шло, а бойцы не возвращались. Маргелов начал беспокоиться, но тут верёвки натянулись, и вскоре оба спецназовца выбрались на поверхность.

– Ох, и непростой это овраг, товарищ капитан, – доложил старший группы. – Широченный и, правда, очень глубокий.

– И ещё, у него двойное дно! – добавил его напарник.

– Как это? – не понял Маргелов.

– Ну, не совсем двойное… – поправил товарища старший группы. – Короче, спустились мы вниз. Там кругом кусты растут и даже деревья. Думали всё, вот оно дно. Но где тогда следы от мотоциклов? Стали пробираться к середине и тут я чуть не загремел вниз, ладно Кабан меня за одежду придержал. Оказалось, что спустились мы не на дно, а на выступ, правда, довольно широкий. Такой же выступ идёт с другой стороны оврага (это мы потом узнали). Оба выступа заросли кустами и деревьями так густо, что, если отсюда посмотреть, можно подумать: это и есть дно оврага. А настоящее дно ниже метра на четыре. И вот там хоть и прохладно, но довольно сухо…

– Странно, – заметил Маргелов.

– Так и я о том же, – подхватил старший группы. – Но главное не в этом. Главное в том, что по самому дну оврага проходит дорога, довольно широкая и наезженная. Вот так! И теперь на ней свежие следы от колёс немецких мотоциклов!

– Ладно, – сказал Маргелов. – Кто и зачем ту дорогу проложил, и от посторонних глаз её бережёт, – капитан бросил взгляд на проводника, который слушал, открыв рот, – мы разбираться не будем, оставим эту докуку компетентным органам. Для нас важно другое: дорога существует, и по ней совсем недавно в наш тыл проехали вражеские мотоциклисты. – Тут Маргелов замер, будто до него дошло что-то очень важное.

– Зубр, ответь, – обратился он к старшему группы, – а более крупная техника по дороге проехать сможет?

Тот, кого он назвал Зубром, чуток подумал и утвердительно кивнул:

– Сможет. Даже танки смогут!

– Шершень, выходи на связь с базой! – приказал Маргелов. – Остальным отдыхать.

– ЧуднЫе у вас фамилии, – сказал проводник, присев рядом с Кабаном. – Кабан, Зубр, Шершень…

– Это не фамилии, чудак, – усмехнулся Кабан, – это боевые псевдонимы!

– Это чё такое? – удивился проводник.

– Ну, прозвища такие.

– А… – протянул проводник. – А зачем?

– А затем, что фамилии наши никому постороннему знать не положено! – назидательно произнёс Кабан.

Проводник справедливо принял сказанное на свой счёт, насупился и отвернулся.

* * *

Сидеть в штабе Жуков не захотел, и с согласия Рокоссовского взялся опекать левый фланг Западного фронта.

Свой штаб по совету Жукова командарм 5-й армии разместил в городе Волковыске. На 17–00 войска армии, занимающие оборону по правому берегу рек Россь и Неман в соприкосновение с противником ещё не вступили.

Жуков стоял у стола с расстеленной на нём огромной картой театра военных действий и читал только что доставленные сводки. Читал и перебрасывал листочки командующему 5-й Сибирской армией генерал-лейтенанту Прошкину. Тот не упустил случая польстить начальству.

– Всё идёт пока, как вы, Георгий Константинович, предсказывали. Германские войска яростно атакуют правый фланг фронта. В центре и на нашем фланге продвигаются вперёд с опаской.

– А у соседей так вообще стоят на месте, – усмехнулся Жуков, – даже границу не перешли, ограничились артобстрелом наших передовых частей.

Под «соседями» начальник Оперативного отдела Генштаба понимал войска Юго-Западного фронта, который спешно формировался из войск Белорусского и Киевского союзных военных округов.

– Вот я и говорю: всё, как вы и предсказывали, – поддакнул Прошкин.

– А чего это ты меня, товарищ генерал-лейтенант, в гадалки-то записал? – жёстко прищурился Жуков.

– Дык, это… – замялся Прошкин.

– Ты же, Игорь Валентинович, боевой офицер, так чего же ты при всяком удобном случае начальство ниже поясницы в галифе поцеловать норовишь? – с укором спросил Жуков.

Лицо Прошкина налилось багрянцем.

Жуков вздохнул и сказал, вроде как даже сочувственно:

– Всё я понимаю, Игорь Валентинович. Должность командарма в тыловой армии располагает больше к общению с разного рода чиновничьим сбродом, вот ты у них манеру и перенял. Как друг советую: завязывай ты с этим делом. Ладно, не дуйся, на правду обижаться не положено. А реноме я твоё перед подчинёнными никак не уронил, поскольку нет здесь, кроме нас двоих, никого. И давай-ка перейдём к делу. На театре военных действий пока всё действительно складывается так, как – аналитическим путём, а не гаданием на кофейной гуще – вычислили в Генеральном штабе, назвав подобное развитие событий наиболее вероятным. Целью германского вторжения является не захват нашей территории, а возврат своей. Другое дело, если отвоюют сейчас немцы Пруссию, то глядишь, через какое-то время и на нас попрут, но не теперь! И как же они собираются её, Пруссию, отвоевать? Ты вот подметил, что германские войска яростно атакуют правый фланг фронта, то есть так называемый Прусский вал. Я до недавнего времени командовал Западной группой войск, и могу ответственно заявить: в лоб им Прусский вал не взять! Так они и не берут. Обстреливают? Да! Бомбят? Тоже да! Но лезть на укрепления не торопятся. Ждут, когда артиллерия и авиация понаделают там брешей? Если так, то напрасно! На это уйдёт, по самым скромным подсчётам, неделя, а то и две. Никто им столько времени не даст. Судя по сводкам, ПВО Пруссии со своей задачей справляется. Люфтваффе несёт большие потери. А через три-четыре дня сюда будут стянуты дополнительные авиасоединения, и тогда превосходство в воздухе перейдёт на нашу сторону. И вот тогда последуют массированные авиаудары уже с нашей стороны, по войскам, осаждающим Прусский вал. Не могут генералы вермахта этого не понимать. Вся их надежда в этой войне на пресловутый блицкриг. Неделя, максимум, две, у них на всё про всё – не больше! А я так тебе скажу: гораздо меньше! Ну, про то они могут и не знать. Так что думают сделать немецкие генералы, если взять Прусский вал лобовой атакой им не по силам? А хрен их знает! Вариантов несколько. И думаю, что о некоторых мы узнаем в самые ближайшие часы. Сдаётся мне, что наиболее перспективным для немцев является удар в самом уязвимом месте нашей обороны, притом наиболее близком к Прусскому валу. И таким местом является участок от стыка Западного и Северо-Западного фронтов до восточного окончания Прусского вала. На этом участке мы не успели возвести сплошную линию оборонительных сооружений, а многие из тех, строительство которых начато, до конца не достроены. В первую очередь это касается крепости Волковыск и оборонительных сооружений, прикрывающих железнодорожный узел Мосты. Чуть лучше обстоят дела на участке к северу от Гродно. Там половина фортификационных сооружений уже закончена, а друга половина в стадии завершения работ. К тому же участок от Гродно до крайнего форта Прусского вала, который расположен к западу от города Друскеники, чуть более 50 километров – узковато для прорыва, есть опасность флангового контрудара. Всё могло быть много хуже, не успей мы построить крепость возле Гродно. Я там был. Отличная крепость, мощная, оснащённая самым современным вооружением – немцам точно не по зубам! Теперь скажи, Игорь Валентинович, где бы на месте немцев нанёс основной удар?

– А на Мосты бы и нанёс! – уверенно ответил Прошкин. – Заняв Мосты, убил бы двух зайцев разом: перерезал железнодорожную ветку одновременно на Гродно и Волковыск и обошёл бы Гродненскую крепость с востока. Поворачивай потом на северо-запад и дуй в свою Пруссию!

– Верно, – усмехнулся Жуков. – И что ты, в таком разе, как командующий войсками, обороняющими, в том числе и Мосты, должен предпринять?

– Так уже предпринял, товарищ генерал-лейтенант, – ответил Прошкин. – в Районе Мостов сосредоточена 51-я мотострелковая бригада. Там же через несколько часов займёт позиции разгружающаяся сейчас в Мостах 52-я мотострелковая бригада. Кроме того, этой группе приданы два из четырёх находящихся в моём резерве бронепоездов, и вся тяжёлая артиллерия, включая системы залпового огня.

– Неплохо, – одобрил Жуков, – О воздушном прикрытии войск обеспокоился?

– Так точно! По этому вопросу есть договорённость с командующим ВВС фронта.

– Добро! Показывай, где расположил остальные войска?

– 54-я мотострелковая бригада сосредоточена на левом фланге, в районе станции Узловая. 53-я мотострелковая бригада – соответственно на правом фланге стыкуется с войсками Гродненского оборонительного района. 55-я бригада после прибытия и разгрузки поступит в резерв, как и обе танковые бригады.

– Толково, – одобрил Жуков. – Но помни, генерал: немцы за Неман и Россь пройти не должны!

– Не пройдут, товарищ генерал-лейтенант! – заверил Прошкин.

– И последний на этот час вопрос, – сказал Жуков. – Куда подевались «мёртвоголовые»? Остальные части вот они, – Жуков показал на карту. – Выходят на исходные. А эти где?

– Загадка, товарищ генерал лейтенант, – поддержал Жукова Прошкин. – Последний раз наши самолёты-разведчики засекли колонну дивизии СС «Мёртвая голова» после перехода ими границы. С этого момента о них ни слуху ни духу. Может, затихарились где?

– Может и затихарились, – согласился Жуков, – только, скажи, зачем? Что у этого Каплера на уме?

* * *

На радиограмму Маргелова «Заячий остров» отстучал ответ: «Оставьте пост для наблюдения за дорогой, сами продолжайте патрулирование». Вторую радиограмму Шарабарин отправил в 54-ю бригаду. В ней он предупредил в возможном появлении в тылу немецких мотоциклистов. В предполагаемый квадрат сразу отправились три БМП. Стычка с мотоциклистами произошла возле брошенного самолёта, и закончилась, как нетрудно догадаться, не в пользу немцев.

На своё несчастье, в эту группу затесался и гауптман Зиберт. Прошитый пулемётной очередью, он лежал в траве и медленно истекал кровью. На подошедшего русского солдата попытался навести пистолет, но рука не послушалась. Русский подобрал выпавший пистолет и ушёл. Зиберт, хлюпая кровью, смотрел, как исчезает из поля зрения фигура солдата, и думал о том, что лучше бы он попросил русского его добить, или, чуть раньше застрелился бы сам. Агония длилась долго и мучительно, но права выбора у агента абвера Пауля Зиберта больше не было.

А Маргелов, после того, как получил радиограмму от Шарабарина, из-за пресловутого «права выбора» буквально разрывался на части: оставить рацию на посту у кромки оврага или забрать с собой? Перевесил тот факт, что до ближайшего поста военной базы от этого места чуть больше двух километров, а туда от «Заячьего острова» был проложен телефонный кабель. Приказав двум оставшимся бойцам в случае чего бежать на пост, Маргелов с остатком отряда и рацией продолжил патрулирование.

Первая перепалка между дозорными произошла, когда по дороге в обратную сторону проехали несколько мотоциклистов. Это были разведчики, которые спешили доложить о том, что найден подъём; по нему колонне вполне можно выехать из оврага. А дозорные у оврага полаялись из-за того, что один считал: надо бежать на пост, а другой твердил: случай не тот, о котором говорил капитан. Как всегда, победило мнение того, у кого больше лычек на погонах, пусть эта лычка и была одна.

Зато когда на дороге показалась голова вражеской колонны, споров больше не было: оба дозорных что есть мочи припустили на пост.

Сообщение от Шарабарина вызвало в штабе 5-й армии лёгкий переполох. Жуков сразу подошёл к карте.

– Показывайте!

Начальник штаба показал.

– И где тут дорога?! – резко поинтересовался Жуков.

Выслушав объяснения начштаба, возмутился уже по другому поводу:

– А чего же они раньше-то молчали?!

– Так они ту дорогу обнаружили буквально сегодня.

– Ладно! – хлопнул ладонью по карте Жуков. – Они уверены, что в колонне эсэсовцы?

– Колонну видели дозорные из отряда капитана Маргелова.

– Спецназовцы? – уточнил Жуков. – Тогда их словам можно верить. Вот и объявились «мёртвоголовые»! – и объяснил присутствующим: – Других эсэсовских частей в этом районе нет. Галину сообщили?

– Как раз связываемся, – ответил начштаба. – Потом дашь трубку мне! – приказал Жуков.

Закончив говорить, начштаба передал трубку Жукову.

– Жуков у аппарата! Здравствуй, Павел Михайлович!

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – раздалось на том конце провода.

– Обстановку уяснил?

– Так точно!

– Докладывай, что собираешься предпринять?

– Уже отправил несколько групп разведчиков для обнаружения противника.

– Приказ «в бой не вступать» отдал?

– Так точно!

– Верно поступил. Если немцы не узнают, что обнаружены, в атаку попрут без особой осторожности – тебе лишний шанс. Чего молчишь?

– А о чём говорить, товарищ генерал-лейтенант?

– Ну, да – усмехнулся Жуков. – Ты же у нас молчун, больше привык руками действовать. Наслышан, как ты чуть маршала по-свойски не приложил. Ладно, не злись! Я хоть этого и не вижу, но чувствую. И вот что я тебе скажу, Павел Михайлович! Ты в эту станцию хоть зубами вгрызись, но немца через себя не пропусти! Понял?!

– Так точно!

– Вот и молодец. А мы тебе, чем сможем – поможем.

– Может, нам в Узловую 56-ю танковую бригаду пропустить, транзитом, пока не разгрузилась? – предложил начальник штаба.

– Отставить! – покачал головой Жуков. – Рано резервы разбазаривать! Ещё неизвестно, в каком месте они завтра нужнее будут.

* * *

«Мёртвоголовые» атаковали Узловую с рассветом. Без артподготовки, надеясь застать русских врасплох. С этим им, прямо скажем, не повезло. Как только первые цепи появились на опушке леса, защитников Узловой подняли по тревоге. Солдаты и офицеры в спешке покидали блиндажи и заполняли окопы. Командир 541-го мотострелкового полка со своего НП наблюдал за действиями противника.

– Нет, ну ты посмотри на них! – приникнув к окулярам стереотрубы, ворчал майор Попов. – Прут в полный рост, будто и нет нас тут. Морды наглые, рукава закатаны – Нибелунги, мля!

За первой цепью из леса показалась вторая, за ней третья. Везде один порядок: пехота при поддержке бронетранспортёров. А вот и танки.

– Жидковато, – разочарованно вздохнул начальник штаба полка.

– А ты думал, они сразу всей дивизией попрут? – хохотнул Попов. – Передайте в батальоны: пусть приготовятся… Огонь!

Группенфюрер Каплер на своём НП вспомнил разом все немецкие ругательства. Плотный огонь русских прижал его пехотинцев к земле, заставил залечь. Хуже пришлось бронетранспортёрам: они не могли зарыться в землю. Несколько машин горели, остальные, огрызаясь пулемётным огнём, стали откатывать к лесу. Танки на опушке вступили в перестрелку с русскими БМП. Немецкие танкисты всерьёз рассчитывали на безнаказанность, ведь слабенькие пушки русских БМП на таком расстоянии против их брони бессильны, в то время как снаряды их пушек легко пробивали слабую броню боевых машин русской пехоты. Но у русских и на эту резьбу нашёлся в запасе свой болт. Вот загорелся первый танк… второй…

На НП дивизии забеспокоились. А когда следующему танку прямым попаданием снесло башню, стало ясно: у русских помимо БМП есть ещё и тяжёлые танки или самоходки.

– Сигнал к отступлению! – приказал Каплер.

– Итак, господа, – начал Каплер, когда в штабной палатке собрались все приглашённые офицеры, – анализ нашей первой неудачной атаки показал: в обороне Узловой мы столкнулись совсем не с тем, на что рассчитывали. Вполне очевидно, что станцию обороняет не обычная воинская часть, а элитное подразделение из числа так называемых Ударных частей союзного значения. Может, господин полковник, – Каплер демонстративно обратил внимание присутствующих на Хартмана, – объяснит нам, как такая часть, вопреки всем заверениям разведки, смогла так быстро оказаться на передовой? Ответа нет? Я так и думал! Однако, господа, провал разведки вовсе не отменяет задачу, поставленную перед дивизией Верховным командованием. Узловая должны быть взята не позднее 00–00 часов завтрашнего дня! Прошу всех подойти к карте…

Похожая карта лежала и перед командиром 54-й мотострелковой бригады полковником Галиным. Ему уже было известно, чью атаку отбили бойцы 541-го полка сегодня утром. Отбили, надо сказать, легко, не пришлось даже задействовать резервы. Это хорошо. И то хорошо, что противник не знает всех его возможностей, и то, что медсанбат не забит под завязку. Без убитых, правда, не обошлось, но иное было бы просто невероятным везением. Кстати, о резерве. Его с утра прибыло. Бронепоезд, по огневой мощи – передвижная батарея, прикатил два часа назад со стороны Волковыска. Командир уже побывал в штабе, доложился о прибытии. Впрямую не признался, но намекнул, что бронепоездов в Волковыск прибыло больше. Остальные Прошкин с Жуковым, возможно, в резерве держат, но, вероятнее всего, отправили к Мостам. Лично он именно так бы и поступил. Туда нанесёт немец основной удар, туда! А тут у нас, выходит, курорт?

О курорте Галин теперь знал не понаслышке. Отдыхал прошлым летом с женой в Сочи, в санатории ГКО. Понравилось несказанно. Разве что пляжи подвели. Нет, море оно, конечно, море, а вот берег – сплошная галька; ежели с собой лежак не притащишь, так и не полежишь. Другое дело на Иртыше!

Галин отогнал мысли об отдыхе прочь. Не будет здесь им отдыха, а уж тем более курорта! А что будет? А вот над этим теперь и покумекаем! Что есть у Каплера против нас? Мотострелковая дивизия против мотострелковой же бригады. Почти двукратное превосходство в живой силе. Это да, с этим не поспоришь. А как обстоят дела с техникой? БТР точно больше и, может, даже в те же два раза. Но атакующий БТР против затихарившейся БМП, извините за каламбур, не катит, что мы наглядно продемонстрировали этим утром. Остаются танки. Сколько их у Каплера? Утром они нам показали роту, но думается, что не менее полка. Против моих двух батальонов опять двукратное превосходство. Да, танковый полк ротой самоходок не остановишь. Но так у нас есть ещё и противотанковые орудия, и РПГ, наконец. Должны сдюжить! Тем более что по артиллерии мы с ними, после подхода бронепоезда, считай, сравнялись. Ну, что, группенфюрер Каплер, сложная перед тобой стоит задачка, а? И как же ты её решать намерен? А вот сейчас поглядим!

Галин перешёл на другую сторону стола, и оказался теперь как бы против своих позиций. Каким он видится оттуда, из лесного массива, маленький населённый пункт, у которого и своего названия-то нет, числится во всех документах как «Рабочий посёлок, станция «Узловая»». С юга лес подходит к посёлку ближе всего. Там, в районе лесозавода и была отбита этим утром первая атака. К северу деревья постепенно отступают, оставляя на западной окраине, в районе маслобоен, раздолье для трав – выгон для скота. Дальше, огибая северную окраину посёлка, протекает река. Да какая там река! При нынешнем уровне воды – ручеёк. Но у этого ручейка очень топкие берега. – Вроде даже стихи получились. – И с юга, от лесозавода, и с запада, от маслобоен, равнина переходит в возвышенность. Вот на этой возвышенности и расположен посёлок, а на самом верху – станция Узловая. И вот смотрит сейчас гер Каплер на это великолепие, и думает: как бы мне всё разом (посёлок, станцию и великолепие) essen, то бишь скушать, и при этом не подавиться? С севера атаковать – не вариант: вдоль реки топко, а обходить, так фронт растянешь, никакой дивизии не хватит. То же, кстати, касается и южного направления. Нет у Каплера резервов на фланговые охваты, нет, и точка! Остаётся в лоб: с запада по равнине и с юго-запада от леса. Направление на лесозавод вроде бы перспективнее, но там у русских, то есть у нас, есть, где закрепиться. Заводские цеха – естественные фортификационные сооружения. С запада у русских, то есть опять же у нас, в плане фортификации полный голяк. От маслобоен, не в пример лесозаводу, для обороны толку в разы меньше. Какие окопы успели понарыть – тем и будут довольствоваться. Да и фронт атаки с запада гораздо шире. Вот только по открытой местности топать и ползти (гусеницами, я имею в виду) придётся гораздо дольше. А как ещё перед русскими окопами и минное поле окажется? Горячо, гер Каплер, ох, как горячо! А будет ещё горячее, когда твои танки и БТР на это поле заедут! Так что я на твоём месте, группенфюрер, собрал бы всю имеющуюся артиллерию, да врезал по позициям противника, чтобы разбить, оглушить, разломать, а там и в атаку можно идти. Вот только артиллерии у тебя, по нашим прикидкам, для серьёзной артподготовки нет, или я ошибаюсь? Скоро узнаем!

Свой КП Галин расположил в подвале дома Дымбовского, бывшего владельца маслобоен, который в памятном для здешних мест 20-м сильно ратовал в поддержку поляков, через что был сначала арестован, а после подписания мирного соглашения выслан на историческую родину. Имущество мятежного пана конфисковали. Маслобойни перешли под управление сельхозкооператива, а добротный двухэтажный дом красного кирпича передали в ведение Наркомобраза Белоруссии. Сейчас в доме детишек, понятно, не было, как и жителей в посёлке – все срочно эвакуированы. А если кто и остался – носу на улицу не казали.

Верхние этажи Галин приказал не трогать – детишкам здесь ещё учиться, если пронесёт и здание не будет разрушено, а вот подвал с толстыми стенами и мощными перекрытиями как нельзя лучше подошёл под временный штаб бригады.

Как и рассчитывал Галин, артиллерийскую дуэль как минимум на одном участке фронта немцы русским проиграли. Одной дивизионной артиллерии оказалось явно недостаточно, чтобы и передовые позиции противника расчехвостить, и его собственную артиллерию подавить. Вышло всё с точность до наоборот. Как только артиллерия «мёртвоголовых» начала утюжить переднюю линию обороны защитников Узловой, и на гаубичную батарею, которая расположилась на территории недостроенного форта у северной горловины железнодорожной станции, и на приданный бригаде бронепоезд, что курсировал у её (станции) восточной горловины, стали поступать данные о расположении вражеских батарей, по которым был незамедлительно открыт огонь. Огрызнуться не получилось, и вскоре немецкие орудия замолчали.

В бессильной злобе Каплер опустил бинокль. Русский корректировщик огня полностью переиграл своих германских коллег, и всё из-за того, что занимал очень выгодную позицию. Каплер не сомневался, что вражеский НП находится на колокольне, горделиво возвышающейся прямо посреди посёлка православной церкви. Стрелять по ней (колокольне) средствами только дивизионной артиллерии – пустая трата снарядов: тут нужны осадные орудия, а их-то и нет. Придётся атаковать без должной артподготовки. Каплер отдал приказ.

Больше всего в жизни полковник Галин ненавидел духоту. Потому, прикинув, что Каплер вряд ли станет тратить снаряды на бесполезную стрельбу по толстенным церковным стенам, сказал начальнику штаба бригады: «Ты в штабе главный? Вот и командуй! А я полезу на колокольню, буду ваши действия оттуда поправлять, если что не так пойдёт. Я туда на этот случай велел ещё одну линию связи провести». И ушёл. Так что вся артиллерийская дуэль была перед ним как на ладони. Теперь он следил в бинокль за тем, как немецкие сапёры ставят дымовую завесу. Это не страшно, ветер, как он заметил, меняет здесь направление каждые полчаса. Так что дым немцам шибко-то не подсобит. Другое дело, на каком направлении немцы организуют отвлекающую атаку, а на каком ударят всерьёз…

Каплер, если бы умел это делать, впал бы в отчаяние. И было от чего. Вторая волна немецкого наступления, как и первая, разбилась о русский волнолом и откатилась назад. Теперь оставшихся сил хватит ровно на одну полноценную атаку. Со стороны лесозавода не пробиться Его полуразрушенные цеха стали теперь непреодолимой преградой, плюс ещё этот чёртов бронепоезд! Но, как говорится: «JederNachteilhatauchseinenVorteil» (Нет худа без добра). Нашлось в русской обороне слабое место. Жаль, что выяснилось это, когда атака уже фактически захлебнулась. Вон там, в низинке, между маслобойнями и лесозаводом, трём танкам удалось ворваться на передний край обороны русских. Правда, там они и остались: три горы чадящего железа. Но зато и минного поля, которое русские успели поставить, позади них уже нет. Ну, или почти нет. Перед атакой туда всё же следует направить сапёров. Вот только как это сделать при свете дня, если дело до утра не терпит, и как вообще атаковать без предварительного удара по позициям противника? Каплер решительно взял в руки телефонную трубку:

– Соедините меня со штабом генерал-фельдмаршала фон Бока!

Командующий группой армий «Неман», генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок, сдвинув брови к переносице, смотрел на штабную карту. Стрелка германского наступления почти упёрлась в населённый пункт с надписью «Мосты». Ещё одно усилие – и брешь в обороне 5-й армии русских будет пробита, а значит и задача, поставленная перед его армиями Верховным командованием, решена.

Резкий голос начальника штаба вывел фельдмаршала из задумчивости:

– Ещё раз говорю вам, Каплер: справляйтесь своими силами!

– На проводе командир дивизии «Мёртвая голова»? – поинтересовался командующий.

– Так точно! – прикрыв трубку рукой, – доложил начальник штаба.

– Курт, попросите его подождать у трубки, а сами подойдите сюда.

Когда начальник штаба подошёл к столу, фон Бок спросил:

– Чего он хочет?

– Просит нанести авиаудар по позициям русских в районе станции Узловая, господин генерал-фельдмаршал! Утверждает, что после этого сможет взять станцию.

– Узловая… – Поглаживая подбородок, фон Бок смотрел на карту. – Правый фланг нашего наступления, в стороне от направления основного удара…

– Именно поэтому я второй раз отказываю Каплеру в просьбе, – пояснил начальник штаба. – Он ещё утром просил поддержать его авиацией.

– Если наши расчёты верны, – как бы не обращая внимания на слова начальника штаба, продолжил фон Бок, – то у 5-й армии русских нет больше резервов и, после того, как мы пробьём брешь в их обороне, Рокоссовскому ничего не останется делать, как затыкать дыру фронтовыми резервами, а то и снимать части с других участков фронта, так?

– Точно так! – подтвердил начальник штаба.

Фон Бок оторвал глаза от карты и посмотрел на генерала:

– А что, если не так? Что, если у Прошкина есть ещё резервы, или они на подходе? Вот что Курт: дайте Каплеру, чего он просит!

– Но, господин фельдмаршал…

– Когда Каплер возьмёт Узловую, то если даже у Прошкина и есть резервы, он их бросит против дивизии Каплера, вынужден будет бросить. Так что помогите Каплеру, Курт!

Прошкин и Жуков колдовали над картой, когда вошёл начальник разведотдела армии.

– Что у тебя? – спросил Прошкин.

– Товарищ командующий! Срочное донесение от нашей разведгруппы. Немцы готовятся нанести сегодня авиаудар по Узловой!

– Авиаудар? – Жуков посмотрел на Прошкина. – Пока Галин держится молодцом, но авиаудара может и не выдержать. Давай так, Игорь Валентинович, я звоню в штаб Юго-Западного фронта, попрошу у них истребителей для прикрытия Узловой, а ты останови отправку этого новенького бронепоезда в Мосты, и перенаправь-ка его в Узловую. Для нас, сам понимаешь, это капля в море, а Галину, глядишь, сгодится!

Галин доел борщ и принялся за второе. Сидящий напротив начштаба смотрел-смотрел, как мелькает ложка в умелых командирских руках, да не выдержал, решил подколоть:

– Эк тебя на свежем воздухе на чифан-то пробило!

Галин чуть не подавился, с трудом пропихнул кусок в горло, сказал с шутливым укором:

– Ты чего, Семёныч? Завидуй молча.

Оба были знакомы ещё по совместной службе на Дальнем Востоке, где и прицепилось к ним это словечко «чифан», «чифанить», производное от китайского чи фан – еда.

Закончив с трапезой, Галин засобирался на выход. Начштаба осторожно осведомился:

– Может, бомбёжку всё же здесь пересидишь?

– С какой такой стати? – удивился Галин. – Или ты думаешь, они бомбы на церковь будут тратить? Боюсь, что тебе тут будет жарче, чем мне там. К тому же руководить обороной с верхотуры намного сподручней.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать начштаба. – Только скажи, куда новый бронепоезд определить?

Галин остановился на полушаге. Фу-ты, ну-ты! А ему весь обед мозг выносило, что он что-то упустил. Конечно, вместе с предупреждением о возможном авианалёте из штаба армии сообщили также об отправке к ним ещё одного бронепоезда.

– Спасибо, Семёныч, что напомнил. Я не очень понял, но, кажется, этот бронепоезд оснащён какими-то усовершенствованными зенитными установками. Так ты передай командиру, пусть выберет рельсы по своему усмотрению, откуда сподручнее по самолётам бить.

У входа на колокольню топталась группа военных. Опытным взглядом комбриг определил центральную фигуру: статный мужчина в форме полковника инженерных войск. Остальные – его окружение, либо даже охрана. Когда Галин приблизился, все офицеры, включая полковника, вскинули руки к фуражкам. Галин козырнул в ответ. Бегло пробежав взглядом по офицерам и отметив среди них парочку из своей бригады, остановил взгляд на полковнике. Тот шагнул навстречу и протянул руку:

– Ульянов Владимир Ильич, полковник инженерных войск!

Галин слегка опешил. Такая реакция, видимо, была не в диковинку, поскольку полковник сразу пояснил:

– Даже не родственник, хотя и полный тёзка.

Галин кивнул, мол, с этим вопросом разобрались. Теперь взгляд комбрига требовал: объясни-ка, дорогой товарищ, откуда ты на мою голову свалился, и по какой-такой надобности?

– Вот, доставил вам бронепоезд с установленными на нём новейшими зенитными установками, для испытания в боевых условиях.

Значит, бронепоезд уже здесь? Замечательно!

– Давно прибыли? – поинтересовался Галин.

– Буквально только что, – ответил полковник.

– Вы, товарищ полковник, как я понимаю не строевик?

И к подобному вопросу Ульянов, по-видимому, тоже был готов.

– Опять что-то не так сказал? – смущённо улыбнулся полковник. – И вы совершенно правы, Павел Михайлович, если не ошибаюсь? Я конструктор, и на этих испытаниях представляю Институт ракетостроения.

– Ну, хорошо, – заторопился Галин. – После договорим. Вы сейчас на бронепоезд, или хотите, чтобы вас проводили в штаб?

– Да нет, Павел Михайлович, – улыбнулся Ульянов, – хочу вот на эту колокольню забраться.

– Товарищ комбриг, – выступил вперёд офицер с эмблемами контрразведчика в чине капитана, – хоть вы объясните, что это очень опасно. Я ведь за жизнь товарища полковника головой отвечаю.

Нытьё капитана совсем не понравилось Галину, но сермяжная правда в его словах была.

– Действительно, – обратился он к Ульянову, – капитан прав. Я тоже считаю, что это плохая идея.

– Товарищ полковник! – неожиданно вскипел Ульянов. – Я ведь вас не учу воевать. Вот и меня не надо учить, как проводить испытания! Они у меня далеко не первые, да и в боевых действиях принимать участие мне тоже доводилось. В конце концов, у меня бумага есть, вот!

Конструктор вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Галину. Документ, отпечатанный на бланке ГКО, предписывал всем воинским начальникам оказывать всяческое содействие инженер-полковнику Ульянову В. И. в деле особой государственной важности. Под документом стояла подпись Сталина.

Галин свернул бумагу и протянул Ульянову. Потом участливо посмотрел на капитана.

– Извини, брат, но против такого лома даже у меня нет приёма! – Обращаясь к инженер-полковнику, указал рукой в сторону входа на лестницу, ведущую на колокольню. – Прошу!

Пропустив Ульянова вперёд, жестом остановил ринувшихся за ним офицеров.

– А вас, товарищи, попрошу остаться! На верхней площадке места и для троих-то мало, – и приказал часовому перекрыть вход.

Подымаясь по крутым ступеням следом за Ульяновым, Галин спросил:

– Товарищ полковник, вы сказали, что принимали участие в боевых действиях; можно узнать, в каких?

– К сожалению, нельзя, вы уж извините…

– Понимаю, – ответил Галин, – и, в свою очередь, прошу прощения за бестактный вопрос.

Помолчали. Потом Ульянов спросил:

– Павел Михайлович, вы стихи любите?

– А кто же их не любит? – осторожно ответил Галин.

– Тогда можно я прочту вам одно из последних стихотворений Эренбурга?

Не туманами, что ткали Парки,

И не парами в зелёном парке,

Не длиной, – а он длиннее сплина,

Не трезубцем моря властелина,

Город тот мне горьким горем дорог,

По ночам я вижу чёрный город,

Горе там сосчитано на тонны,

В нежной сырости сирены стонут,

Падают дома, и день печален

Средь чужих уродливых развалин.

Но живые из щелей выходят,

Говорят, встречаясь, о погоде,

Убирают с тротуаров мусор,

Покупают зеркальце и бусы.

Ткут и ткут свои туманы Парки.

Зелены загадочные парки.

И ещё длинней печали вёрсты,

И людей ещё темней упорство…

Голос Ульянова смолк. Галин ругнул себя: «Мог бы и допереть! Где до сей поры зенитчику вольготно было свои задумки испытывать, как не в Лондоне?»

Уже знакомый Галину наблюдатель их появлению был искренне рад, что выразилось в простецкой улыбке на добродушном конопатом лице.

– А ты что, сержант, так отсюда и не спускался? – удивился Галин.

– Так не положено нам, – простодушно объяснил боец. – Вдруг эти гады опять полезут?

– А как же обед?

– Так я тут подхарчился, – улыбнулся сержант. – Мне товарищ старшина по такому случаю двойную пайку отвалил! – Для убедительности боец потряс увесистым вещмешком.

– Ты вот что, следи-ка повнимательнее за небом, – приказал Галин, – есть сведения, что немцы на нас авианалёт готовят.

– Есть! – Сержант взялся за бинокль.

– Ты, Владимир Ильич, не пеняй мне, что я к сержанту на ты обращаюсь, – тихонько сказал Галин Ульянову. – Мы тут с ним давеча на пару атаку отбивали, каждый в пределах своей компетенции, так что теперь, считай, боевые товарищи.

Ульянов окинул глазом панораму прошедшей битвы и понимающе кивнул.

Галин взялся за бинокль:

– Пока супостаты не прилетели, дай-ка я на твой бронепоезд погляжу. Где он у тебя?

– Смотрите, чуть левее вон тех развалин, – скорректировал рукой Ульянов.

– То не развалины, – не отрывая глаз от окуляров, пояснил Галин, – то совсем наоборот, недостроенный форт. Там только фундамент заложить успели, да казематы построили, а стены едва-едва возводить начали, вот вам и показалось… а, вон, вижу!.. Какой-то он у вас не такой, бронепоезд-то. – Галин оторвался от бинокля и посмотрел на конструктора. – Две орудийные башни на концевых вагонах, а дальше сплошь пулемёты торчат. Где ваши зенитные установки-то?

– В походном положении они закрыты бронещитами, – пояснил Ульянов. – Хотя пора их уже изготовить в боевое положение. Сейчас узнаю, чего они тянут.

Ульянов извлёк из висевшего на ремне чехла какой-то прибор и выдвинул из него антенну.

– Это у вас радиотелефон такой? – удивился Галин.

– Ну да, – подтвердил Ульянов. – Вашим частям они ведь тоже по штату положены?

– Так они у нас и есть, – усмехнулся Галин. – Только размером с рацию.

– Старого образца, – сказал Ульянов. – Не поспевает промышленность за нами.

«Это-то и хреново, – подумал Галин. – Вроде и есть у нас новое вооружение и необходимые армии приборы, а вроде и нет их!»

– Сейчас начнут! – сказал Ульянов, закончив говорить.

Галин хотел уточнить: кто и что начнёт, но тут всё увидел сам. На двух броневагонах разом отодвинулись верхние щиты, и в образовавшихся отверстиях показались платформы с установленными на них многоствольными орудиями, по четыре ствола в три ряда.

– Ух ты! – восхитился Галин. – На «Град» похожи.

– Есть сходство, – согласился Ульянов, – только у тех направляющие трубы больше и по длине, и по диаметру, а принцип, да, тот же.

– То есть стрельба ведётся не снарядами, а ракетами? – уточнил Галин.

– Точно так! – подтвердил Ульянов. – Специальными зенитными ракетами.

– Неуправляемыми?

– Самонаводящимися. Управляемые ракеты пока в стадии разработки. Но они и размером будут много больше, и старт у них иной.

– Вот тут я не понял. – Галин посмотрел на Ульянова. – «Град» он как, накроет площадь, есть там что – уничтожит, нет ничего – впустую добро перевели. А здесь как? Ваши ракеты, что, сами цель находят? А как?

– В боеголовку ракеты вмонтирован датчик инфракрасного излучения. А как известно, любой самолёт в полёте является сильным источником этого самого инфракрасного излучения. Вот одно другое и находит. Это если совсем просто.

– Погоди. Вот, положим, ваша установка дала залп двенадцатью ракетами, а в это время вблизи от места пуска стоят танки с заведёнными двигателями – тоже ведь источник инфракрасного излучения? И что, ваши ракеты клюнут носом и будут долбить наши танки?

– Не клюнут и долбить не будут. Причин тому несколько. Но, чтобы не углубляться в теорию, назову лишь одну. Инфракрасный датчик самонаведения включается с задержкой по времени, где-то на подлёте ракет к заданной цели.

– А как вы определяете время подлёта?

– Честно говоря, пока никак, – смущённо улыбнулся Ульянов. – Просто пока наши ракеты летят всегда в одно и то же место, которое можно скорректировать лишь по дальности и высоте.

– Не понял… – протянул Галин.

– Сам не понял. Давай по-другому. Пуск ракет производится по данным, полученным с радара. Видел антенну на одном из вагонов? Радиолокатор захватывает цель и ведёт её по высоте и дальности. Ракетчики наводят установки на определённую точку и ждут команду с локатора. Пуск производится с таким расчётом, чтобы ракеты и самолёты достигли заданной точки одновременно.

– И датчики самонаведения начинают работать тоже на подлёте к этой точке, – добавил Галин.

– Молодцом! Суть уловили.

– А если ракета не попадёт в цель, что тогда?

– Тогда сработает датчик самоуничтожения, – пояснил Ульянов.

– А если в том месте рядом с вражескими окажутся и наши самолёты?

– Могут быть сбиты, – неохотно ответил Ульянов.

– Глупые у вас ракеты! – сказал Галин.

– Ну, извините, других пока нет! – развёл руками конструктор.

У Ульянова затрещал радиотелефон. Тот поспешил поднести устройство к уху.

– Так… Так… Попросите их повисеть пока в сторонке. После третьего залпа дадите им отмашку. Удачи!

– Летят, – сказал Ульянов Галину, убирая радиотелефон обратно в чехол. – Идут одной группой двумя эшелонами: ниже пятьдесят два бомбардировщика, над ними истребители прикрытия.

В посёлке взвыли сирены воздушной тревоги.

– Ты что-нибудь видишь? – спросил Галин у наблюдателя.

– Пока нет, товарищ полковник! – ответил тот, шаря биноклем по небу.

– А кого это вы попросили повисеть? – спросил Галин теперь уже у Ульянова.

– На подлёте наши истребители. Мы попросили их пока в драку не лезть, чтобы не попасть под удар своих же ракет, – пояснил Ульянов.

– Понятно… – протянул Галин. – А залпов вы дадите всего три?

– Больше не успеем, ведь это всего лишь испытания, – извиняющимся тоном ответил Ульянов.

– Семьдесят две ракеты тоже неплохо, – свеликодушничал Галин. – Если все попадут в цель, то зенитчикам и летунам совсем работы не останется. Кстати, мои зенитчики с вами в доле?

– Связь с вашими зенитчиками мы поддерживаем, – ответил Ульянов, – но по взаимной договорённости каждый действует сам по себе. А ракеты… Нет, все не попадут. А те, что попадут, могут несколько поразить один самолёт. Так что…

– Ну, будем поглядеть, – подытожил Галин.

– Летят, – крикнул наблюдатель. – Летят, товарищ полковник!

– И наши «ласточки» пошли! – воскликнул Ульянов.

Галин повернул голову. Правее колокольни небо прочертили двадцать четыре светлые полоски, которые быстро уходили вдаль, навстречу невидимому пока невооружённым глазом врагу.

Залп ракетных установок видели и лётчики истребительного полка Юго-Западного фронта, что барражировали теперь в небе над Узловой.

Немецкие лётчики раньше зенитных ракет не видели. Им говорили: у русских они пока на стадии разработки, так что встретить их в воздухе они никак не рассчитывали. Строй бомбардировщиков рассыпался…

«Мессершмиттам» повезло. До их верхнего эшелона ракеты не долетели вообще. Зато под ними творилось нечто невообразимое. Пикировщики Ju-87, кто как мог, уворачивались от мелких бестий, налетевших на них как рой бешеных ос. Если в какой самолёт попадало сразу несколько ракет, его разрывало на части. Те, в которые попало всего по одной ракете, частью устремились к земле, чтобы через секунды зажечься на ней факелом, частью повернули назад, освобождаясь на ходу от смертоносного груза.

С колокольни всё это наблюдали в бинокли.

– Семь самолётов сбито, одиннадцать повернули назад! – доложил Ульянов, приняв сообщение по радиотелефону.

– Так, глядишь, и не долетит ни один, – одобрил Галин, следя за тем, как вторая группа ракет подлетает к вражеской эскадре. Но немцы, видимо, как-то приспособились. После второго ракетного залпа на землю упало только четыре «Юнкерса» и ещё семь повернули назад. Третий залп накрыл пикирующие бомбардировщики, когда они готовились выйти на боевой курс. Может, поэтому результат оказался лучше, чем в предыдущей серии. Ещё семь Ju-87 посыпались на землю, зато назад не повернул ни один.

Командир авиаполка, получив команду с земли, отдал приказ:

– Первая, вторая эскадрильи занимаются «Юнкерсами», остальные – «Мессершмиттами». Вперёд, сынки!

– Минус тридцать шесть, совсем неплохо для начала! – констатировал Ульянов. Глянул в небо и покачал головой: – А теперь нам лучше укрыться внутри колокольни!

– Сержант, вниз! – скомандовал Галин.

Когда наблюдатель скатился внутрь колокольни, полковник Ульянов последовал за ним. Уже наполовину спустившись в люк, обернулся. Комбриг стоял, замерев на месте и устремив взор в небо. Оттуда, казалось, прямо на колокольню, пикировал «Юнкерс», ведя огонь сразу из обоих пулемётов. Так близко смерти в глаза бывалый воин Павел Михайлович Галин в своей жизни ещё не заглядывал. Его охватило какое-то непонятное оцепенение. Он, не отрываясь, смотрел на вращающийся пропеллер и на два подмигивающих ему огненными вспышками пулемётных дула. Правая рука его повторяла давно, казалось, забытые движения. Командир бригады, коммунист, полковник Галин крестился.

– Твою бригаду! – Полковник Ульянов рывком выкинулся из люка, обхватил руками ноги Галина и, что есть силы, рванул комбрига на себя. Не успели оба исчезнуть в люке, как церковные колокола откликнулись мелким перезвоном на удары кусочков горячего свинца. Ещё миг – и от фюзеляжа «штуки» оторвётся бомба, неся смерть и самой колокольне, и людям, в ней находящимся…

Откуда-то сверху соколом упал краснозвёздный истребитель, длинной очередью разбил ветровой колпак, изрешетил пулями тело немецкого лётчика. Тот, не успев сбросить бомбу, разом выпустил штурвал. «Юнкерс» клюнул носом и вскоре с ужасным воем врезался в землю рядом с колокольней, уйдя в неё по самый хвост. Так открыл счёт победам лётчик-истребитель старший лейтенант Василий Сталин.

Ещё не пришедшие в себя Галин и Ульянов услышали взрыв, ощутили, как вздрогнула колокольня, но на этом всё и кончилось…

Спускались молча. Выйдя на свет божий, были сразу окружены подбежавшими офицерами. Галин трясущимися руками достал из кармана портсигар, сунул в рот папиросу. Недоуменно посмотрел на огоньки сразу от нескольких зажигалок, потом прикурил. Он уже год как бросал курить, постепенно снижая дневную норму выкуренных папирос. Эта была сегодня «лишней», но Павел Михайлович не сомневался, что Оленька ему этот грех простит.

Ульянов выглядел бодрее. Покачивая головой, осмотрел торчащий из земли хвост «Юнкерса», подошёл к сидевшему в сторонке наблюдателю. Тот попытался вскочить, но полковник его остановил, присел рядом.

– Ну, как вы? – спросил. – Не сильно этого чёрта испугались? – Кивнул в сторону торчащего из земли хвоста.

– Испугался, товарищ полковник, врать не буду, – честно признался сержант. – Но, видно, не зря мама мне ладанку на шею повесила. Не допустил Господь погибели в храме своём!

– Будешь домой писать, передай маме от меня поклон, – сказал подошедший Галин. Негромко предложил Ульянову – Отойдём?

Отведя полковника в сторону, поблагодарил:

– Спасибо!

Пожимая протянутую руку, Ульянов негромко спросил:

– Ты что, под бомбёжкой не бывал?

– Выходит, нет, – ответил Галин. Потом позвал сержанта: – Пойдём!

– Куда вы? – поинтересовался Ульянов.

– Туда, – кивнул Галин в сторону колокольни. Кивнул на небо, где удалялся на запад воздушный бой, пояснил: – Там они обосрались, теперь на земле попрут. Ничего, теперь уж точно и здесь обсерутся!

– А я пойду на бронепоезд, – сказал Ульянов, и добавил, себе в оправдание: – Всё одно запас ракет исчерпан.

Галин, пожимая на прощание конструктору руку, сказал: – Побольше своих установок на фронт присылайте. С ними меньше нашей крови прольётся!

* * *

Гитлер слушал доклад Кейтеля, сцепив по обыкновению руки чуть выше причинного места. Когда генерал-фельдмаршал закончил, фюрер окатил его водянистым взглядом и уточнил:

– То есть, вы считаете, что фон Боку удалось выполнить поставленную задачу?

– Да, мой фюрер! – подтвердил Кейтель. – Стремительное наступление наших войск, входящих в группу армий «Неман», сделало реальным потерю русскими плацдарма на правом берегу одноимённой реки, а также взятие в полукольцо, или даже полное окружение крепости Гродно. И хотя форсировать Неман войскам фон Бока не удалось, русским пришлось перебросить в этот район все имеющиеся у них к настоящему времени резервы, и, что самое главное, начать переброску части войск с плацдарма западнее крепости Гродно. Результаты авиаразведки подтверждают. Теперь пришло время войскам фон Бока перейти к активной обороне, постоянно грозя русским угрозой прорыва.

– Отдавайте приказ, – глаза Гитлера лихорадочно блестели. – Путь фон Бок правее Гродно и фон Лееб на всём протяжении «Прусского вала» держат противника в напряжении, в то время как войска Манштейна приступят к выполнению завершающей стадии операции «Тевтонский меч». Пора отсечь русскому медведю лапу, которой он замахнулся на Великую Германию!

* * *

На одном из заседаний высшего генералитета Адольф Гитлер заявил: «Пруссия – железная перчатка на лапе русского медведя, которой он держит нас за горло!»

Генералы не забыли высказывания фюрера, и в день его триумфального проезда по улицам заплаканного Парижа положили перед рейхсканцлером на стол план войны против России, который в тот же день получил кодовое название «План Барбаросса». Впрочем, этим его сходство с одноимённым планом ТОГО времени и ограничилось.

* * *

По случаю прибытия на фронт председателя ГКО Жукова срочно отозвали из Волковыска…

После запрета на курение в ходе любых заседаний Сталин строго придерживался закона, во время голосования за принятие которого сам когда-то воздержался. Однако от привычки тискать трубку не отказался, да и не хотел. Она и теперь грелась в его руке, пусть и пустая. Доклад Жукова он слушал, сидя рядом с Рокоссовским, внимательно следя за указкой в руках докладчика.

… – Таким образом, войскам 5-й армии без привлечения каких-либо значимых резервов удалось остановить наступление германских войск левее Гродно на рубеже реки Неман. Особо хочу отметить командование 54-й мотострелковой бригады, которая в одиночку остановила продвижение эсэсовской дивизии «Мёртвая голова»! В связи с этим прошу товарища Сталина поддержать моё представление о присвоении командиру 54-й мотострелковой бригады полковнику Галину звания генерал-майор. Генерал-лейтенант Жуков доклад закончил!

Наступила тишина. Все ждали, что скажет Сталин, а он не спешил с ответом. Привычка держать паузу такой продолжительности, чтобы в конце её все присутствующие испытывали неловкость, осталась у Кобы и в ЭТОМ времени. Наконец, председатель ГКО сказал:

– Неверно раздавать награды и звания, когда мы добились лишь промежуточного результата. Но это ваше представление, товарищ Жуков я, пожалуй, поддержу! Передайте бумагу моему секретарю, завтра же лично положу её на стол перед президентом!

Следующим докладывал командующий Западным фронтом генерал-полковник Рокоссовский.

– Активная оборона и умелое маневрирование войсками, которые продемонстрировало командование 5-й армии, позволило создать у противника иллюзию использования на участке наступления группы армий «Неман» всех наших резервов. Для поддержания этой иллюзии, в ближнем тылу наших войск организована ложная переброска больших воинских соединений с одного участка фронта на другой. По сведениям, полученным одновременно из нескольких источников, противник поверил: правый фланг нашей обороны значительно ослаблен, в то время как на самом деле правее Гродно сосредоточены наши основные силы.

– Всё это хорошо, товарищ Рокоссовский, – своим знаменитым размеренным тоном произнёс Сталин. – Я бы даже сказал: всё это очень хорошо. Но вы абсолютно уверенны, что немцы теперь нанесут удар всеми имеющимися резервами там, где вы их ждёте: правее Гродно?

– Как известно, товарищ Сталин, абсолютную гарантию даёт только государственное страхование, – отважился на шутку Рокоссовский. – Но вероятность наступления войск противника именно на этом направлении и именно в ближайшие часы очень велика!

Поднялся с места Жуков:

– Генеральный штаб поддерживает такую уверенность командования Западным фронтом, товарищ Сталин!

– Хорошо, товарищи, – улыбнулся Сталин. – Я полностью удовлетворён вашим ответом!

* * *

Как бы вы ни ждали вражеского наступления, и как бы верно ни была организована ваша оборона, выдержать удар танковой армии, наступающей к тому же на узком участке фронта, вряд ли возможно. И даже тот факт, что из трёх корпусов, входящих в состав этой армии, два являются моторизированными и только один действительно танковым, мало что меняет…

Командующий группой армий «Курляндия» генерал-полковник Манштейн быть остриём «Тевтонского меча» назначил 2-ю танковую армию под командованием генерал-полковника Хайнца Вильгельма Гудериана. Со своей задачей «Быстроходный Хайнц» на начальном этапе операции справился более чем успешно…

Как всегда ранним утром – и чего им не спится? – передовые позиции союзных войск примерно на равном удалении от крепостей Гродно и Алитус (восточный форпост Прусского вала) подверглись массированному артобстрелу и авиаударам. После этого вперёд двинулись одновременно все три корпуса 2-й танковой армии. Впереди, давя оборону, шли танки, следом ломились бронетранспортёры и пехота. Не успела осесть пыль, поднятая тысячами гусениц, колёс и сапог, как в образовавшийся прорыв устремились две общевойсковые германские армии, разворачивая наступление одновременно в направлении Гродно и Алитуса.

Впрочем, их продвижение не было ни стремительным, ни долгим, и по очень простой причине. На обоих вспомогательных направлениях танков было задействовано по минимуму: вся бронетехника сосредоточена на направлении главного удара. Как только крепостная артиллерия стала доставать до переднего края, наступление на Гродно и Алитус остановилась. Вермахт вовсе не собирался штурмовать хорошо укреплённые твердыни. Перед обеими общевойсковыми армиями из состава группы «Курляндия» стояла более простая задача: поддерживать образованный в результате прорыва 2-й танковой армии коридор, через который шло снабжение ударной группировки топливом, боеприпасами и едой, через него же она (группировка) пополнялась резервами.

Начальник Генерального штаба объединённых вооружённых сил СССР, маршал СССР Абрамов вызвал к аппарату командующего Северо-Западным фронтом генерала армии Слащёва.

– Яков Александрович, доложи обстановку!

– Пока всё идёт по плану, товарищ маршал! Гудериан без боя овладел переправами через Неман и городом Друскининкай. В настоящее время его войска движутся вдоль шоссе Друскининкай-Вильнюс. Были с их стороны попытки перерезать железнодорожную ветку Гродно-Вильнюс, но там мы их шуганули.

– Не слишком быстро идёт? Я имею в виду: Гудериан далеко не дурак, может почуять ловушку.

– Обижаешь, Глеб Васильевич! Мы ведь не совсем без оглядки драпаем, огрызаемся помаленьку. К тому же Гудериан привык к блицкригам.

– Так-то оно так, но ты всё-таки держи ухо востро!

– Слушаюсь, товарищ маршал!

Абрамов положил трубку, хотел подойти к карте. Звонок. Адъютант:

– Товарищ маршал! Пять минут назад звонили из приёмной президента.

– Вызывает к себе?

– Никак нет, хотел переговорить по телефону.

– Почему не соединил?

– Не было велено. Президент сказал: пусть закончит разговор со Слащёвым, потом срочно перезвонит мне.

– Ну, так соединяй!

Президент ответил почти мгновенно. Видимо, ждал у аппарата:

– Здравствуйте, Глеб Васильевич!

– Здравия желаю, товарищ Президент!

– Что там Слащёв?

– Держит обстановку под контролем!

– Уверены? Мне недавно звонил президент Литвы. Он очень обеспокоен продвижением германских войск к столице республики.

– Они скоро повернут! Но даже без этого для беспокойства нет никаких причин. Вильнюс прикрыт надёжно!

– Я, собственно, так ему и сказал. – Последовала небольшая пауза, потом Александрович спросил:

– Глеб Васильевич, как скоро вы рассчитываете остановить продвижение германских войск вглубь нашей территории?

– В ближайшие часы, товарищ Президент! Как только армия Гудериана окажется в центре треугольника Вильнюс-Каунас-Алитус – ловушка захлопнется! После этого наступать будем только мы!

Мощный «Хорьх», недовольно ворча, самоотверженно преодолевал ухаб за ухабом. И пресловутое русское бездорожье здесь абсолютно ни при чём: дорога разбита гусеницами танков – его танков. Солдату, да ещё танкисту, не пристало жаловаться на тряску, особенно если у тебя под седалищем мягкое сидение. Впрочем, справедливости ради надо сказать, Хайнц Вильгельм Гудериан на такую мелочь вовсе и не заморачивался. Мыслями генерал ещё был на том не лишённом привлекательности поле, на стыке литовских и прусских земель, где теперь догорали останки доброй трети его танковой армии. Потери могли быть много больше, не прикажи он вовремя отступить. И всё равно он чувствовал себя пастухом, который обещал стаду тучные пастбища, а привёл в итоге на бойню. А как ещё прикажете называть то, что произошло на усыпанном цветами поле, куда он привёл свою стальную армаду?

Накануне ночевали в небольшой литовской деревушке. В отличие от покинутых населением белорусских деревень, местные жители предпочли встретить германское воинство на пороге своих домов. Смотрели молча, без особой радости, но и без ненависти.

О размещении на постой с местным старостой договорились быстро. Мародёрство и какое-либо насилие над мирным населением он загодя запретил под страхом смертной казни. Так что ночь прошла спокойно.

Гудериан отлично отдохнул на пуховых перинах, потому утром дух его стремился куда-то ввысь, и генерал полез на колокольню. Небольшая церквушка, увенчанная католическим крестом, облюбовала под себя холм на краю деревни. Армейская разведка, которая единственная, если не считать часовых, провела эту ночь без сна, отрапортовала: «Впереди свободное от войск противника пространство!»

Теперь с колокольни Гудериан оглядел это пространство в бинокль. Оглядел и улыбнулся. Чёрт возьми! Кажется, сегодня у его парней исполнится тайная мечта любого танкиста: врубить на полную и мчаться вперёд по равнине, карабкаться на холмы и скатываться с них в долины, давя гусеницами всякую встречную мелочь – пусть не лезет!

Гудериан посмотрел назад. Сверху было отлично видно, как выползают за край деревни боевые машины, выстраиваясь в ударный ордер. Чем-то эти лязгающие гусеницами и взвывающие на разной тональности двигателями творения рук человеческих напоминали рвущуюся с поводков перед началом псовой охоты свору борзых собак. Разве мог он заставить их дольше томиться? И поводок был отпущен!

Гудериан ещё несколько минут наблюдал за тем, как цветущее поле превращается в массив мелко вспаханной земли, потом повернулся и направился к лестнице, ведущей с колокольни. Обернуться его заставил непонятный звук, который нарастал с каждой секундой. С той поры Гудериан на всю жизнь запомнил, как «поют» летящие к цели реактивные снаряды, выпущенные русской установкой залпового огня «Град». А тогда он не успел удивиться странной музыке, как его продвинувшиеся на значительное расстояние передовые батальоны накрыл шквал из огня и стали.

Больше всего в этом кошмаре пострадала пехота, броня БТР оказалась плохой защитой. Для танков урон от обстрела был менее значительным. Они, хоть и перешли на более низкую передачу, упорно продолжали ползти вперёд, оставив сзади лишь несколько чадящих собратьев. Обстрел реактивными снарядами прекратился так же внезапно, как и был начат.

К этому времени Гудериан спустился вниз, и с церковного порога продолжал руководить боем. Он уже понял, что последние до заветного рубежа километры лёгкими не будут. Что ж, тогда его армия пройдёт их с боем!

Обстрел установками залпового огня был неприятным сюрпризом, но дальнейшие действия русских вполне предсказуемы, и Гудериан вызвал авиацию. Вовремя! С начала войны солдаты вермахта успели познакомиться со штурмовой авиацией русских, даже успели прозвать этих летающих монстров «чёрной смертью». Однако до сих пор штурмовики летали небольшими группами и нападали исключительно на маршевые колонны. Здесь они впервые атаковали наступающие бронетанковые части, атакуя большим количеством самолётов, волна за волной. «Мессершмитты» прилетели вовремя, но помочь, увы, не смогли. Русские истребители прикрытия связали их боем и стали постепенно оттеснять на юг. Пришлось отбиваться от штурмовиков своими силами.

Гудериан с мрачным выражением слушал доклады о растущих потерях и даже сведения о подбитых русских самолётах не делали его лицо добрее.

Штабные офицеры в очередной раз передвинули линию продвижения его войск на несколько километров вперёд, и Гудериан велел штабу собираться. Пора переносить командный пункт вслед за наступающими войсками.

Как раз в этот момент и пришло сообщение о том, что противник нанёс фланговые удары по его передовым частям одновременно с двух сторон. Вновь расстелили уже было убранную карту.

Небольшие рощицы подступали к полю, по которому двигалась сейчас его армия. Ещё ночью противника в них не было. Гудериан вполне доверял своим разведчикам. А теперь оттуда атаковали русские БМП. Всё это напоминало… Гудериан решительно ткнул в карту пальцем:

– Сюда. Разведку на мотоциклах. Срочно!

Штаб остался на месте. Все напряжённо ждали сообщений.

Первое пришло от командира передового танкового корпуса. Генерал сообщал, что прямо по фронту замечено большое скопление русских танков. По предварительной оценке, не менее дивизии. Корпус вынужден остановиться, чтобы дождаться отставшую мотопехоту, перегруппироваться и изготовится к атаке. Генерал просил прислать резерв.

Гудериан одобрил всё, кроме отправки резерва, приказал генералу по готовности к наступлению доложить, но без особого распоряжения не атаковать. Начальник штаба армии, продолжая заниматься текущими делами, нет-нет да и бросал на командующего тревожные взгляды. Он никак не мог взять в толк, что же так беспокоит обычно уверенного в себе патрона?

Разгадка пришла вместе с донесением от разведчиков. В заданном квадрате они напоролись на колонну русских танков. Пасьянс сложился! Начштаба вновь увидел прежнего Гудериана.

– Немедленно отправьте весь резерв в квадрат, где наша разведка обнаружила русские танки! – голос Гудериана звучал твёрдо и властно. – Передайте командиру резерва: любой ценой сдерживать русских до получения особого приказа, и срочно соедините меня с Манштейном!

Выслушав доводы командира 2-й танковой армии, командующий группой армий «Курляндия» ответил коротким «Ждите!» и положил трубку. Отдав несколько распоряжений, Манштейн приказал адъютанту обеспечить ему полчаса абсолютного покоя, после чего опустился в глубокое кресло и прикрыл глаза. Если то, о чём сообщил Гудериан, в полной мере соответствует действительности, русские заманили его ударную группировку в котёл, вот-вот накроют его крышкой, после чего начнут планомерное уничтожение попавших в окружение частей. Нет, каков Слащёв?! Как он ловко дал понять, что поверил: целью Гудериана является Прибалтика, сделал вид, что лихорадочно стягивает все имеющиеся под рукой войска в районе Вильнюса, ослабляя тем самым направление на Кёнигсберг в обход Прусского вала.

В своё время Манштейн входил в круг генералов, которым фюрер поручил дать экспертную оценку плану силового возврата Пруссии, получившему кодовое название «Тевтонский меч», и являющегося составной частью плана «Барбаросса», разработанного офицерами Генерального штаба сухопутных сил под руководством генерал-лейтенанта Паулюса. В целом план Манштейну понравился, хотя отдельные его моменты ничего, кроме потаённой усмешки, не вызывали. Например, изначально провальной казалась идея сразу после начала боевых действий поднять восстание в тылу мятежного анклава, нашпигованного коммунистами, не хуже чем набивают салом-шпик знаменитого зайца, жаренного по-берлински.

Теперь становилось очевидным: в плане допущен куда более серьёзный просчёт, который не заметили ни разработчики, ни авторитетная комиссия. В чём он состоит? О, желающих порассуждать на эту тему будет предостаточно. В чём в чём, а в этом можно не сомневаться! Но всё это потом, а пока…

Невесёлые размышления командующего прервал осторожный стук в дверь. Манштейн открыл глаза:

– Войдите!

На пороге возник адъютант:

– Полчаса прошло, господин генерал-полковник!

– Спасибо, Фриц! Данные авиаразведки поступили?

– Так точно! Только что принесли.

Просмотрев сообщения, Манштейн снял с аппарата телефонную трубку и попросил соединить его со Ставкой.

– Как?! – Гитлер потрясал кулаками перед лицом вытянувшегося по стойке смирно Кейтеля. – Как такое могло произойти?! Как план, одобренный моими лучшими генералами, в самый последний момент превратился в смертельную ловушку для наших отборных частей?! И что вы теперь от меня хотите? Чтобы я разрешил Гудериану, в тот момент, когда он уже одной ногой ступил на прусскую землю, повернуться к противнику спиной и бежать?!

– Осмелюсь заметить, мой фюрер, – сверкнул моноклем Кейтель, – если отдать приказ об отводе армии Гудериана немедленно, то это будет не бегство, а планомерный отход на заранее подготовленные позиции.

– Действительно, это меняет дело, – саркастически усмехнулся Гитлер. Приступ бешенства прошёл, и тон, которым он теперь говорил, был уже вполне нормальным.

– Передайте Манштейну, что я разрешаю ему отвести войска на линию Гродно-Алитус.

19-май-41. Петроград

«И чего ему не сидится? Вертится на стуле, как карась на сковородке. Еле уговорил не вскакивать следом за мной. Теперь вот хожу по кабинету, рассуждаю, а он за мной и глазами, и головой, и телом норовит последовать. – Ежов посмотрел на молодого конструктора с живым лицом и острым взглядом, и устыдился собственных мыслей. – Чего ты, Ёрш, в самом деле? Не привык ещё парень к «большим» кабинетам. Ничего, станет главным конструктором – обвыкнется!» Эти мысли главного куратора оборонной промышленности СССР, председателя КГБ Ежова, относились к руководителю КБ-1 ГИКиРТ (Государственного института Космической и ракетной техники) Сергею Павловичу Королёву.

Меж тем вводная часть беседы, которая происходила тет-а-тет, вступила в завершающую фазу. Оставалось сказать ещё пару фраз и переходить к теме, ради которой Ежов, собственно, и посетил с визитом ГИКиРТ.

– … Так что, дорогой Сергей Павлович, полёты в космос – наше, пусть и вполне достижимое, но всё-таки будущее. Что касается настоящего, – Ежов в упор посмотрел на конструктора, – то оно, как я понимаю, далеко не блестяще. И это при том, что в КБ-2 продвинулись много дальше. Я хочу услышать от вас: в чём причина?

Королёв набрал в грудь воздуха…

Через час в том же кабинете, на том же стуле, где недавно сидел Королёв, расположился руководитель КБ-2 того же ГИКиРТ Вернер фон Браун. В отличие от импульсивного Королёва, фон Браун был спокоен, как только что пообедавший удав. Сидел ровно, за начальством глазами не водил. Покончив с вводной частью, Ежов, который в это время находился за спиной фон Брауна, произнёс, глядя в затылок инженера:

– Так что вас всё-таки связывает со шведским журналистом Хансом Улссоном, на поверку оказавшимся агентом германской разведки?

Не поднимаясь со стула, Фон Браун сделал пол-оборота туловищем в сторону Ежова.

– Так вам, Николай Иванович, всё наверняка доложили ваши сотрудники? – лицо его при этом осталось совершенно спокойным.

– Доложили, – кивнул Ежов. – Но мне бы хотелось услышать об этом от вас лично.

– Хорошо, – коротко вздохнул фон Браун. – Мы были с Хансом приятелями, даже выпивали иногда вместе, разумеется, до той поры, пока он не навёл на меня пистолет.

– И всё? – уточнил Ежов.

– Я не очень понимаю суть вашего вопроса, – предпочёл уйти от прямого ответа фон Браун.

– Я имею в виду, не были ли вы осведомлены о том, что Улссон является офицером абвера?

Вот теперь фон Браун слегка дрогнул. Но только слегка. Пожав плечами, он ответил всё так же спокойно:

– Не буду скрывать, о чём-то я, конечно, догадывался…

– А вот Улссон на допросе показал, что представился вам именно как агент абвера, и как раз в тот день, когда передал вам письмо от Дорнбергера.

Фон Браун брезгливо поморщился, лицо его заметно побледнело, но он хорошо держался.

– Тогда он должен был рассказать и о том, что я не принял приглашения.

– На самом деле он сказал нечто иное, – продолжая буравить фон Брауна взглядом, – сказал Ежов, – но у нас есть сведения и из других источников, на основании которых мы сделали вывод, что вы действительно не были склонны к побегу.

Было заметно, что фон Браун с трудом сдержал вздох облегчения:

– В таком случае какие у вас могут быть ко мне претензии, ведь работой моей вы, кажется, довольны? Или, – фон Браун настороженно взглянул на Ежова, – мне хотят инкриминировать недоносительство?

– Могли бы, – подтвердил Ежов, – сложись обстоятельства несколько иначе. А так ценность вашей работы превышает ущерб от того, что вы сами назвали «недоносительством».

– То есть, у спецслужб ко мне претензий нет? – уточнил фон Браун.

– Будем считать, что нет, – подтвердил Ежов.

– Тогда к чему все эти вопросы?

– А вот к чему…

Ежов выхватил ближайший стул и уселся на нём верхом, лицом к инженеру.

– В Германию вы бежать не хотели – это правда. Но насколько охотно вы работаете на СССР? Подумайте. От правдивости ответа будет зависеть ваша дальнейшая судьба!

Фон Браун послушался совета и с ответом не спешил. То ли от раздумий, то ли от страха, на его лбу выступила испарина. Инженер достал чистый платок и промокнул лоб.

– Чёрт с вами! – решился он, наконец, на ответ. – Да, я не стремлюсь попасть в нынешнюю Германию, это вы верно подметили: не люблю, знаете ли, господина Гитлера, и всё, что с ним связано. Но и господина Тельмана я, поверьте, люблю немногим больше. И что получается? Мне, немцу, нет места на немецкой земле! Остаётся жить и работать в качестве иммигранта. Мне неплохо живётся в Петрограде. Я занимаюсь любимым делом и стараюсь делать его хорошо – иначе не приучен! Но есть вещи, которые меня беспокоят и не дают работать в полную силу…

Фон Браун замолк. Ежов подождал немного, потом решил прийти инженеру на помощь:

– Вас тревожит то, что ваши ракеты будут использоваться против немцев, так?

Фон Браун кивнул.

– Ну, что ж, – сказал Ежов. – Ваши откровения совпали с теми выводами в отношении вашей персоны, к которым пришли наши аналитики.

– И что это может означать? – вскинул голову фон Браун.

– Только то, что мы можем вам доверять, – улыбнулся Ежов. – Что касается вашей дальнейшей работы, то у нас есть к вам предложение. Только сначала ответьте вот на какой вопрос: как вы относитесь к японцам?

– К кому? – удивился фон Браун. – К японцам? Какое мне до них дело?

– Вот и хорошо, что никакого, – продолжил улыбаться Ежов. – В ближайшее время во Владивостоке открывается филиал вашего института, где будут создаваться крылатые ракеты для Тихоокеанского флота. Как вы смотрите на то, чтобы возглавить этот филиал?

Москва

– … И он согласился? – взмахнув трубкой, которая в последнее время всё чаще была пуста, спросил Сталин.

– Не только согласился, а, по-моему, ещё и обрадовался, – ответил Ежов.

– То есть вопрос с трудоустройством товарища фон Брауна решён? – спрятал в усах усмешку Сталин.

– На ближайшее время, да, – подтвердил Ежов.

– Как на ближайшее? Не понял… – насторожился Сталин.

– Есть у меня предчувствие, что через некоторое время мы, может быть, обменяем Брауна у американцев на один очень важный секрет…

– Ты опять про ядерную бомбу? – спросил Сталин. – Скажи, это что, действительно такое мощное оружие?

– Настолько мощное, – подтвердил Ежов, – что его и оружием-то назвать нельзя. Скорее это одна из ипостасей смерти для всего человечества, выпускать которую на волю никак невозможно.

– Ну да, помню, – кивнул Сталин, – оружие сдерживания, гарант от всех последующих мировых войн, и тому подобное.

– Ты ещё сомневаешься? – спросил Ежов.

– Да как тебе сказать? – опять взмахнул трубкой Сталин. – Не верить тебе, как ты понимаешь, я не могу, но поверить до конца мне тоже сложно. Я же, в отличие от вас, ничего подобного не видел.

В кабинете председателя ГКО на время установилось молчание. Сталин посасывал пустую трубку, а Ежов рисовал на листе бумаги чёртиков. Сталин зашёл ему за спину, посмотрел на рисунки и констатировал:

– Не Репин!

– Согласен, – Ежов отложил карандаш.

– Скажи мне, Николай, – перешёл Сталин от оценки художественных способностей Ежова к продолжению прерванного разговора, – Ты действительно считаешь, что можно предложить американцам обменять ракетные секреты на атомные?

– Как вариант, почему нет? Тем более что Брауну с крылатых ракет не так легко будет перестроиться на межконтинентальные.

– Те, которые ты поручил проектировать Королёву? – уточнил Сталин.

– Ну, да, – подтвердил Ежов. – Королёв обеспечит нашему ракетостроению преимущество перед всеми другими странами и откроет человечеству дорогу в космос!

– А фон Браун, стало быть, американцев слегка притормозит? – лукаво улыбнулся Сталин.

В ответ Ежов только рассмеялся.

* * *

Мало объявить «Большой сбор», надо ещё подгадать под него время. Когда на дворе война, сделать это оказалось непросто, поскольку, за исключением Михаила Жехорского, его жены Евгении, и Наташи Ежовой, все остальные участники носили на плечах погоны.

Позже всех о предстоящем мероприятии узнала Ольга. Утром она прилетела из командировки и, минуя дом, велела везти себя на работу. Пока отчитывалась, пока разбиралась с текучкой – вот он и вечер! Спускаясь по лестнице в вестибюль, Васича даже и не высматривала – не будет маршал торчать у всех на виду: не по чину, да и не к чему!

А вышла на улицу, и высматривать не пришлось: мягко шурша шинами, подкатила знакомая машина, и не менее знакомый офицер предупредительно распахнул перед ней дверцу. Поздоровавшись с порученцем мужа, юркнула в салон, где сразу оказалась в объятиях начальника Генерального штаба – ничего, Васич и одной рукой обнимал, будь здоров! Стекло, отделявшее салон от передних сидений, предупредительно поднято, так что общаться можно свободно. То, что говорит в основном она, а Васич, наоборот, отмалчивается, Ольга заметила не сразу, как и то, когда машина свернула на Садовое кольцо. Заметила – удивилась:

– Это мы зачем? Это мы куда?

– Это мы в «Яр», – улыбнулся Васич.

– Ах, даже так? – ещё больше удивилась Ольга. – Ну, надо же! Давненько я, Ёшкин каравай, с корабля на бал не попадала. – Резко повернулась к мужу. – А может, ну его? Я имею в виду: отложим, скажем, на завтра, а?

– Не получится, – покачал головой Васич. – Нас там будут ждать Жехорские и Ежовы.

– «Большой сбор»? – присвистнула Ольга. – Кто инициатор?

– Я.

Ольга внимательно оглядела мужа:

– Причину, конечно, не раскроешь?

– Раскрою, но позже.

– Ладно, интриган, потреплю, но припомню. А сейчас вот что, прикажи-ка отвезти нас для начала домой!

– Зачем? – искренне удивился Васич.

– Тебе что, фуражка за день так голову натёрла, что сам не допетришь? Я что, вот так, в генеральской форме, в ресторан и попрусь?

– А что, – теперь уже Васич окинул жену оценивающим взглядом, – тебе даже очень идёт!

– Про то мне ведомо, – кивнула Ольга. – В казарме, на полигоне, в штабе, даже на улице – согласна, идёт. Но в ресторан любая нормальная баба должна являться в платье – лучше в вечернем, усёк?

– Так точно, – вздохнул Васич и включил связь с водителем.

В квартире Ольга сразу заявила:

– Я – в душ!

Васич и не спорил, лишь предупредил:

– Только недолго.

– Пять сек, – заверила Ольга. На ходу бросила через плечо: – Тебе, кстати, тоже переодеться не мешает.

– Зачем?

Ольга на секунду задержалась у двери ванной комнаты:

– Нет, тебе точно фуражка давит. Сам что, не понимаешь? Друзья будут в цивильном, а ты, как свадебный генерал – пардон, маршал – будешь лампасами сверкать?

– А с чего ты решила, что ребята будут в цивильном, я имею в виду Ерша?

На столь дремучий вопрос Ольга отвечать не стала, скрылась за дверью. Васич постоял, пока в ванной не зашумела вода, потом направился к гардеробу, на ходу расстёгивая пуговицы на кителе.

В ресторан Абрамовы явились, разумеется, последними, а, значит, и выслушали причитающуюся по такому разу порцию подначек. Стол сервировали в отдельном кабинете, и на нём уже присутствовали лёгкие закуски и вино. Как только Абрамовы заняли своё место, словно из воздуха возник официант и разлил янтарного цвета жидкость по бокалам, после чего так же незаметно испарился.

Первый тост подняли за генерала Слащёва и его Северо-Западный фронт. О победе над танковыми полчищами Гудериана знали, разумеется, все. Особо закусывать не стали, выпили по второй. Все нет-нет, да и бросали взгляды на Абрамова, когда он поведает: зачем позвал? Но тот не спешил, о чём-то призадумался – решал, как начать?

Из этого состояния Васича вывел лёгкий тычок в бок.

– Ты послушай, что Шеф заливает, – шепнул Ежов.

Абрамов прислушался.

– … подходит она ко мне и говорит: вы, Михаил Макарович, давеча говорили про «котёл». А я хоть и женщина, но понимаю: никакого «котла» не получилось: вытекли немцы-то. Или генерал Слащёв крышку забыл закрыть?..

– Это он к твоей бочке мёда со своей ложкой дёгтя подбирается, – пояснил Ежов.

– Да понял я, – усмехнулся Абрамов, и уже громче спросил, обращаясь к рассказчику: – И что ты ей ответил?

– Ничего, – пожал плечами Жехорский, – сказал: у друга спрошу.

– Тогда передай своей сослуживице следующее. Нанести врагу поражение – дело важное. Но не менее важно людей при этом даром под пулями да снарядами не класть. Мы Гудериану той крышкой погрозили, чтобы он сам решил, как ему быть? Попёр бы вперёд – захлопнули бы крышку к чёртовой матери! И сейчас, можете не сомневаться, от хвалёной 2-й танковой армии остались бы рожки да ножки, и те изрядно покоцаные! Но и наши потери возросли бы многократно, ибо загнанный в ловушку враг, что та крыса, дерётся отчаянно. А так попятился Гудериан, ну и ладно. Мы его драп сопровождаем, бьём при этом нещадно, но без лишнего фанатизма, оттого и убытки наши, слава богу, невелики.

Жехорский поднялся с места:

– Предлагаю поднять бокалы за генералов, которые и врага бьют, и солдат берегут!

Дальше тосты следовали привычной чередой, и только когда подали горячее, Васич попросил, наконец, слово.

– Если вы ждёте от меня какой-то пространной речи – напрасно. Скажу кратко: я подал прошение об отставке с должности начальника Генерального штаба!

Финальную сцену из «Ревизора» помните? Так вот, глядя на то, что творилось сейчас в кабинете, Гоголь бы нервно курил в сторонке.

Первой как-то отреагировала Наташа.

– Да как же так?.. – начала она, но тут опомнилась Ольга:

– Стоп, бабоньки. Чую, пора нам попудрить носики! – И увела подруг из кабинета, оставив мужиков одних. Молодец, сообразила: втроём им легче разобраться, а от неё всё одно не убудет, разве что потерпеть придётся.

После ухода женщин мужчины некоторое время сидели молча. Потом Жехорский спросил:

– Так ты с этим приезжал сегодня к Александровичу?

– В том числе, – кивнул Васич.

– И?

– И он меня выслушал, и прошение удовлетворил.

– То есть, ты не посоветоваться нас позвал, а перед фактом поставить? – возмутился Жехорский. – Спасибо за доверие, друг!

– Доверие тут совсем ни при чём, – спокойно ответил Васич. – Просто решение моё продуманное и окончательное, и тратить попусту ваше время я счёл неправильным.

– Он, видите ли, счёл! – фыркнул Жехорский, но Ежов его остановил:

– Погоди! – Потом обратился к Абрамову: – Хорошо, будем считать, что мимо этого мы проехали. Теперь объясни: откуда взялось такое решение?

– Не поверите, братцы, из прошлой жизни! – спрятав лёгкую грустинку в уголках губ, усмехнулся Абрамов. – А если точнее, то из биографии товарища Жукова, что была у него в ТОМ времени. Вспомнил, сколько он тогда солдат наших через свою жёсткость положил, и до того тоскливо мне стало, что…

– …Решил ты уступить ему свою должность? – закончил фразу Ежов.

Абрамов кивнул.

– Ты, Ёрш, я вижу, уже всё понял, – посмотрел на Ежова Жехорский, – а я так ещё не до конца въехал, потому прошу подробностей.

– Имеешь право, – согласился Абрамов. – Ты ведь верно заметил, что Жуков и в ЭТОМ времени стал стремительно по службе продвигаться?

– Заметил, – согласился Жехорский. – Но мне показалось, что ты его под Рокоссовским держишь?

– Держал, – уточнил Абрамов, – пока было можно. А теперь – всё! Вот-вот вырвется Георгий Константинович на оперативный простор, станет фронтом командовать.

– А специально гнобить ты его не желаешь… – рассудил Ежов.

– А основания? – спросил Абрамов. – У него на самом деле полководческий талант! Вот пусть он теперь его в Генеральном штабе и применяет, ко всеобщей пользе!

– От непосредственного управления войсками в стороне, – кивнул Жехорский. – Толково! А мы уж, все втроём, проследим, чтобы он с Генштаба до конца войны не слез!

– Сталин в курсе? – спросил Ежов.

– Разумеется! Или ты думал, я через его голову со своим прошением к президенту полез?

– И что ты ему такого наговорил? – спросил Жехорский.

– Да уж, наговорил, – усмехнулся Абрамов. – Рассказал, как они с Жуковым в ТОМ времени «дружили».

– Ну, хорошо, – сказал Ежов. – Жукова ты пристроил, а с тобой-то теперь что будет?

– Пока не знаю, – пожал плечами Абрамов. – Да, если честно, мне как-то без разницы.

– Ну, это ты брось! – нахмурился Жехорский. – Если тебе без разницы, то нам-то нет!

Вернулись женщины, и вечер продолжился, уже без сюрпризов и треволнений…

На следующее утро Абрамову позвонил Сталин:

– Меня вызывают в Кремль на заседание Госсовета. Думаю, на нём будет обсуждаться и твой вопрос. До его решения все остаются на своих местах!

Ближе к обеду пришло сообщение: Сталин едет в Генштаб.

Как известно, Иосиф Виссарионович любил носить одежду военного образца, но без погон. На этот раз председатель ГКО облачился в генеральский мундир. Скомандовав «Товарищи офицеры!», Абрамов сделал шаг навстречу гостю:

– Товарищ генерал армии, руководящий состав Генерального штаба по вашему приказанию собран! Начальник Генерального штаба маршал Социалистического Союза Абрамов!

– Вольно! Прошу садиться, товарищи.

Сталин занял предложенное ему место во главе стола:

– Как вам известно, товарищи, до сегодняшнего дня боевые действия на нашей западной границе велись без формального объявления войны. Германское руководство упорно продолжает называть вторжение своих войск на территорию Союза ограниченной военной операцией. Из-за особой позиции, занятой правительствами отдельных государств, входящих в состав СССР, союзное руководство также не могло определиться с окончательной позицией по данному вопросу. Однако сегодня в Кремле состоялось заседание Госсовета, на котором принято решение о разрыве дипломатических отношений с Германией со стороны всех, входящих в Союз, государств, и о поддержке на союзном уровне государств, членов Союза, объявивших Германии войну. В настоящее время такими государствами являются Российская и Белорусско-Литовская федерации. В связи с этим образовано верховное военное управление – Ставка Верховного Главнокомандования. Приказом Верховного главнокомандующего, президента СССР Александровича, генерал-квартирмейстером Ставки и заместителем Верховного главнокомандующего назначен маршал СССР Абрамов. Этим же приказом маршал Абрамов освобождён от должности начальника Генерального штаба. Ещё одним заместителем Верховного главнокомандующего назначен председатель ГКО Сталин. Исполняющим обязанности начальника Генерального штаба назначен генерал-лейтенант Жуков.

– Не успел вступить в новую должность – и уже на фронт? – удивилась Ольга.

– Так надо, – коротко ответил Абрамов.

– Ты ещё добавь: мы с тобой люди военные, куда прикажут – туда и едем.

Абрамов подошёл к жене, взял за плечи, заглянул в глаза:

– Мы с тобой, любимая, люди военные, куда прикажут – туда и едем!

– Ага, – вздохнула Ольга. – Только, сдаётся мне, в этот раз ты сам себе приказал.

– А хоть бы и так, – улыбнулся Абрамов. – Приказ-то при этом всё одно остаётся приказом, нет?

* * *

Вслед за короткими тяжёлыми боями в районе Узловой установилось затишье. После трёпки, которую задала им бригада Галина, «мёртвоголовые» с этого участка фронта исчезли. По неподтверждённым (но и не опровергнутым) разведданным дивизию Каплера отозвали с фронта. Место эсэсовцев заняла обычная пехота, которая усиленно окапывалась сейчас километрах в десяти западнее Узловой.

Бригаде же Галина было приказано оставаться на прежних позициях. Образовавшаяся таким образом буферная зона позволяла противникам вести разве что артиллерийскую дуэль, но подобных вызовов до сей поры друг другу никто не бросил. Пока же «ничейную» территорию освоили только разведчики обеих армий, которые промышляли тем, что следили друг за другом, и за тем, чтобы к их позициям не подобрались вражеские снайперы. Впрочем, было одно исключение…

Первой ночью после окончания боёв Галин почти не спал. Да и как тут выспишься, если Морфей, сука, посылал одни лишь дурные сны в виде выползающих из леса танков с крестами на башнях? А поскольку отражать атаки во сне Галин не привык, то тут же просыпался. Вставал, пил воду или выходил на свежий воздух, чтобы сделать пару-другую затяжек. Возвращался. Ложился. Засыпал. И почти сразу же снова просыпался. И так всю ночь!

Потому с утра бродил по расположению с красными глазами, злой, докапываясь до всяких мелочей. В конце концов, начальник штаба лично смотался в медсанбат, а когда вернулся, то протянул Галину горсть таблеток:

– Пей!

– Что это? – нахмурился Галин.

– Снотворное. Пей добром, или я тебе эти таблетки лично в глотку запихаю!

От такого напора Галин слегка охренел, потому без дальнейших пререканий употребил предложенное лекарство, и через несколько минут сладко посапывал, к вящему облегчению подчинённых.

Через два часа затрезвонил телефон. Начальник штаба снял трубку. Звонил командарм:

– Где Галин?

– Спит, товарищ генерал-лейтенант!

– Какого хрена?!

Начштаба объяснил.

– Всё одно буди! – прорычал Прошкин. – Будет с него двух часов! – И даже когда начштаба бригады, матерясь под нос, пошёл выполнять приказ, продолжал бурчать в трубку: – Я не сплю, а он спит! Ишь, цаца какая…

С трудом разбуженный, находящийся под действием снотворного, Галин произнёс в трубку:

– Галин у аппарата…

– Чего ты там мямлишь?!

Начальственный окрик включил выпестованный годами армейской службы инстинкт и Галин разом приободрился:

– Товарищ генерал-лейтенант! Командир 54-й мотострелковой бригады полковник Галин у аппарата!

– Так-то лучше, – буркнул Прошкин. – Доложи обстановку.

Начштаба подсказывал, Галин, как попка, повторял. Кое-как доложились.

– Ладно, – проворчал командарм, – достаточно. Чувствую, толку от тебя сегодня не будет. Твоё счастье, что обстановка на фронте тому благоволит. Скажи-ка мне вот что. Судя по сводкам, у тебя на переднем крае скопилось много подбитых вражеских танков и бронетранспортёров?

– Так точно! – подтвердил Галин. – И самолётов тоже!

– Я так понимаю, – игнорируя замечание про самолёты, – продолжил допытываться Прошкин, – что останки те в том числе и на минном поле обретаются?

– Что-то от минных полей осталось, – осторожно подтвердил Галин.

– Ну, так ты это «что-то» сними. Чтобы завтра к 10–00 ни одной мины возле подбитой техники не было! Усёк? – заметив, что Галин мешкает с ответом, спросил: – Что-то неясно?

– Никак нет! То есть, так точно! Ясно, что надо снять минные поля, неясно – зачем?

– Первого «ясно» пока достаточно, – изрёк Прошкин. – Остальное узнаешь завтра. – И положил трубку.

– Слыхал? – спросил Галин у начальника штаба, кивая на трубку, которую держал в руке.

– Насчёт минных полей? – уточнил начштаба. – Конечно, слышал, у нашего командарма громкий голос.

– Раз слышал – исполняй! – Галин присел на койку, зевнул. – Ещё какие-то проблемы?

– Да вроде нет, – пожал плечами начштаба. – Можешь спать дальше.

– Правда? – Сползающая в сон улыбка осветила лицо Галина. – Вот спасибо! – Он ткнулся головой в подушку и почти мгновенно заснул, теперь уже до утра…

Утром Галину было стыдно. Заснуть в штабном блиндаже на «дежурной» койке… Кто, кроме командира бригады, мог себе такое позволить? Есть же вполне нормальная квартира, чай не в поле стоим – нет, надо было отнять койку у дежурного офицера. Впрочем, тот вполне мог для себя что-нибудь сообразить. Если не дурак, конечно. А дураков он у себя в штабе не держал (на передовой они и без него не водились).

Крайняя мысль добавила бодрости. Галин сел на кровати. За занавеской, которая отделяла спальное место от стального помещения, слышались негромкие голоса. Один был Галину незнаком. У них гости? Явно не начальство, иначе бы разбудили. Галин быстро обулся и прошмыгнул в дальний угол, где над жестяным тазом висел рукомойник. Приведя себя в порядок, комбриг явился почтеннейшей публике. Её оказалось немного: дежурная смена и какой-то майор инженерных войск.

Выслушав доклад дежурного по штабу, Галин обратил взор на майора. Тот сделал шаг вперёд и чётко доложил:

– Командир отдельного инженерного батальона майор Стряпчий! – после чего протянул Галину бумагу.

В бумаге, за подписью начальника штаба армии, отдельному инженерному батальону предписывалось вывезти из расположения 54-й бригады всю оставленную противником технику (во – формулировочка!), а командованию бригады предлагалось всячески этому процессу содействовать.

Ознакомившись с документом, Галин посмотрел на майора:

– Какой конкретно помощи вы от нас ждёте?

– Основное вы уже сделали, товарищ полковник, – улыбнулся майор. – Обеспечили нам фронт работ на несколько дней!

«Изящно изъясняется, собака», – с уважением подумал Галин.

– Я с утра побывал на передовой, пообщался с вашими сапёрами. К 12–00 предполагают закончить разминирование. К этому времени мой батальон закончит выгрузку, после чего техника и личный состав начнут выдвигаться к месту работ. От вас в дальнейшем потребуется лишь обеспечить охрану.

– Добро! – кивнул Галин. – Дежурный! Передайте мой приказ командиру штурмового батальона: выдвинуться в заданный квадрат для обеспечения прикрытия действий инженерного батальона!

* * *

Жуков был в Звёздочке (русский Пентагон) своим человеком, и передача дел много времени не отняла.

– Ну, что, Георгий Константинович, – произнёс Абрамов, пожимая Жукову руку, – поздравляю со вступлением в должность. Искренне верю в то, что приставка и. о. скоро отпадёт за ненадобностью!

– Спасибо, товарищ маршал! – Жуков вовсе не выглядел довольным.

– Мне совсем не нравится ваш вид! – нахмурился Абрамов. – Извольте объясниться, товарищ генерал-лейтенант, чем вы недовольны?

Жуков вздёрнул подбородок:

– Товарищ маршал! Я рассчитывал, что мне лично будет доверено претворить в жизнь план, разработанный под моим руководством!

– Ах, вот оно что? – голос Абрамова приобрёл металлический оттенок. – То есть вы считаете, что сможете курировать операцию на месте лучше, чем я?!

– Я этого не говорил, товарищ маршал. – На лице Жукова не было раскаяния – одно лишь упрямство.

– Неужели? – саркастически усмехнулся Абрамов. – А мне вот показалось, что именно это вы и имели в виду.

Жуков стоял молча, и Абрамов чуть смягчил тон:

– Я мог пуститься сейчас в пространные объяснения, чтобы оправдать в ваших глазах принятое решение, товарищ генерал-лейтенант. К счастью, субординация избавляет меня от такой необходимости. Впрочем, – Абрамов посмотрел Жукову прямо в глаза, – вы можете обжаловать решение Ставки перед Верховным главнокомандующим. Желаете это сделать?

– Никак нет!

– В таком случае желаю успешного исполнения возложенных на вас обязанностей. Честь имею!

– Разрешите, товарищ маршал?!

– Да?

– Я достаточно долго общался с высшим командным составом 5-й армии и, если вы пожелаете, могу высказать на этот счёт свои соображения.

– Слушаю вас, Георгий Константинович!

Вертолётную площадку оборудовали рядом со станцией на территории недостроенного форта.

Галин во главе своего штаба ожидал прибытия высокого начальства. Сейчас все следили за недавно появившейся на горизонте точкой, которая по мере приближения всё отчётливее походила на винтокрылую машину.

– Интересно, – возбуждённо шептал на ухо Галину начштаба, который доселе видел вертолёты лишь на картинках да в хронике, – это уже серийные машины стали в армию поступать, или вертолёт специально ради маршала пригнали?

Галин, которому всё, что нёс теперь его помощник, казалось собачьим бредом, решил в отместку над ним подшутить:

– Семёныч! Ну, откуда мне про это знать? Выйдет сейчас маршал из вертолёта, сам у него и спросишь.

– Шутишь? – Начштаба кинул на Галина настороженный взгляд, тот марку выдержал, сохранил серьёзное выражение лица.

И всё же начштаба продолжил сомневаться:

– Нет, неудобно как-то… Лучше я про это у летунов спрошу!

– Летуны сразу улетят, – поспешил разочаровать его Галин. – А насчёт неудобно… Ты же на свадьбе моей дочери гулял?

– Было дело, – согласился начштаба.

– С маршалом там встречался?

– И даже за руку здоровался, – подтвердил Семёныч. – Только он тогда в штатском был.

– Я и не предлагаю тебе к нему запанибрата лезть, обратись по форме. На крайняк, что он тебе сделает? На фронт пошлёт? Так ты и так по уши в окопы врос!

Тем временем вертолёт коснулся колёсами земли…

После представления процессия двинулась в сторону штаба. Впереди шли Абрамов и Галин, о чем-то тихо беседуя. Начштаба, на лице которого отражались следы внутренней борьбы, отставал на пару шагов, остальные офицеры шли за ними. Наконец начштаба решился, быстро нагнал маршала и комдива:

– Товарищ маршал, разрешите обратиться!

Удивлённый донельзя Абрамов ответил:

– Разрешаю!

– У меня вопрос. Тот вертолёт, на котором вы прилетели, это уже серийная модель, или всё-таки пока ещё штучная машина?

Абрамов с подозрением посмотрел на майора: что это, изощрённая форма издёвки? Да нет, не похоже. На простоватом лице читается тот же вопрос, ничего более.

– Нет, товарищ майор. Серийные вертолёты начнут поступать в войска только со следующего месяца, и не факт, что сразу попадут сюда. А мой вертолёт это, как вы изволили выразиться, штучная машина, изготовленная по спецзаказу ГКО.

– Понятно… – разочарованно протянул начштаба. – Разрешите быть свободным?

– Если у вас больше нет вопросов, то я вас не задерживаю, – пожал плечами Абрамов. – Свободны!

Когда майор отстал, Абрамов спросил у Галина:

– У тебя все офицеры такие борзые? Никакого уважения к начальству!

– При чём тут уважение – неуважение? – пожал плечами Галин. – Вы бы, товарищ маршал, прибыли к нам по-простому, как делают остальные начальники: на автомобиле, как наш командарм, или, на худой конец, на дрезине, как Жуков. А вам вертолёт понадобился! А мы люди из глубинки, нам такая хрень в диковинку. Вот у моего начштаба тяга к новым знаниям и пересилила субординацию!

– Ладно, ему простительно, – сказал Абрамов. – Тем более, вспомнил я его. Меня с ним на свадьбе Петра знакомили. А вот твой тон, дорогой куманёк – мы ведь кумовья? Хотя настаивать не стану, я в этом вопросе не силен. Твой тон мне не нравится. Прошлый раз по телефону нехорошим словом меня обозвал, теперь вот грубишь. Что промеж нас не так?

– Всё так, товарищ маршал! – глядя перед собой, ответил Галин.

– Ну, так – так, так! – начал свирепеть Абрамов. – Нет, я, конечно, сам виноват. Хотел как лучше, а получилось: второй раз на одни и те же грабли наступил! У вас, товарищ комбриг, на этой колокольне что, НП?

– Так точно!

– Ну, так я туда, а ты меня сопровождать не смей! – Абрамов обернулся, крикнул начальнику штаба бригады: – За мной! – И крупным шагом направился к колокольне.

Абрамов с удовольствием избавился от кителя, расстегнул ворот рубашки. Денёк выдался во всех смыслах жарким! Снаружи его припекло дорвавшееся, наконец, до абсолютной власти солнышко, внутри всё кипело после словесной перепалки с этим чёртовым кумом! Хотя, почему чёртовым? Галин ведь его кум – а сам Абрамов при этаком раскладе, получается, чёрт? В дверь постучали.

– Войдите! – без особой охоты разрешил Абрамов.

Вошёл адъютант.

– Товарищ маршал, к вам просится полковник Галин!

Меньше других Абрамову хотелось видеть теперь именно этого человека. Но разве мог он сказать что-то иное, чем «Пусть входит!»

Вошедший, вместо положенного по уставу, выпалил, чуть ли не с порога:

– Глеб Васильевич, я, того, извиняться пришёл! – Без приглашения шагнул к столу и выставил на него бутылку коньяка.

У Абрамова на принятие решения ушли считаные секунды. Он указал Галину на свободный стул, потом вызвал адъютанта и велел сообразить какую-нибудь закуску.

К приятному удивлению Абрамова, коньяк оказался неплохим – он как-то привык к более дорогим сортам, – что способствовало образованию у маршала благодушного настроения. Галин, тот вообще пришёл с покаянием. В итоге примирение состоялось, и на это хватило всего одной бутылки. Впрочем, Глеб на правах хозяина предложил не останавливаться на достигнутом, но Галин решительно поднялся с места и стал застёгивать китель.

– Извини, Глеб Васильевич, но вынужден отказаться. Причину, я думаю, объяснять не надо?

– Не надо, Павел Михайлович, – подтвердил Абрамов, поднимаясь. – Тем более что и мне завтра на построении полагается выглядеть огурцом.

– Кстати, о построении. Награды, что ли, будешь вручать? – нарочито небрежно поинтересовался Галин.

– А есть за что? – хитро прищурился Абрамов и тут же добавил: – Угадал, командир, с наградами, я имею в виду. И вот что… начну-ка я прямо сейчас!

Абрамов достал из портфеля небольшой свёрток и протянул его Галину со словами:

– Носи, заслужил!

Тот принял свёрток, развернул упаковку, и у него в руках оказалась пара новеньких генеральских погон с одной звездой на каждом. Абрамов ждал положенной в таком случае благодарности, но Галин после непродолжительной паузы протянул погоны обратно.

– Не понял… – опешил от такого неожиданного жеста Абрамов.

– А чего тут непонятного? – усмехнулся Галин. – Вручишь завтра перед строем. Это-то я, надеюсь, тоже заслужил?

– Я просто подумал… – пробормотал Абрамов, принимая погоны и одновременно с этим испытывая неловкость. – В общем, завтра будет ещё чего вручать.

– Не журись, Глеб Васильевич, – придержал его за пустой рукав Галин. – Пойми меня правильно. Я ведь далеко не такой скромник, каким кажусь.

Сказав эту не совсем понятную фразу, комбриг лихо откозырял и вышел за дверь. Абрамов посмотрел ему вслед и задумчиво произнёс:

– Ну да… ну да…

* * *

Указ о присвоении 54-й мотострелковой бригаде 5-й Особой сибирской армии почётного звания «Гвардейская»…

Указ о награждении рядового и командного состава 54-й мотострелковой бригады.

За героизм и мужество, проявленные при отражении вторжения германских войск на территорию Социалистического Союза приказываю наградить…

…Орденом Красного Знамени – командира 54-й Гвардейской мотострелковой бригады гвардии генерал-майора Галина Павла Михайловича.

…Орденом Красной Звезды – командира мотострелковой роты 541-го мотострелкового полка, гвардии старшего лейтенанта Ежова Петра Николаевича.

* * *

Сообщение ТАСС.

Сегодня, 20 мая 1941 года, силами Особой ударной группы войск началась совместная войсковая наступательная операция Западного и Юго-Западного фронтов…

* * *

Эскорт, состоящий из трёх внедорожников, обгонял колонну крытых брезентом грузовиков. Шофёр переднего джипа то и дело подавал звуковой сигнал, заставляя тяжёлые машины уклоняться в сторону, оставлять для проезда командирских автомобилей более ровную часть дороги. Шофёры грузовиков, нехотя, наверняка при этом матерясь, но место уступали. Их можно понять. Дорога и так узкая, чуть что – и слетишь на обочину, а там всё изрыто гусеницами танков, БМП и прочей ползучей техники. Сейчас, правда, танков не наблюдалось. Так то ещё хуже: вытаскивать увязшие в чёрной жиже машины придётся своими силами.

Слева от дороги показались обгорелые развалины, возле которых копошились люди. «Погранцы заставу восстанавливают» – подумал Абрамов. В подтверждение его мыслей, как только внедорожник въехал на мост через небольшую речушку, сопровождающий из штаба ОУГВ сообщил, повернув голову с переднего сидения;

– Граница, товарищ маршал!

Абрамов кивнул, что понял.

На пепелище командир заставы Олесь Гончар, раздетый, как и все работающие, по пояс, распрямил блестящую от пота спину и посмотрел вслед эскорту…

19-июнь-41. Охота на «серых волков»

Телефонный разговор между сенатором США Джоном Болдуином и адмиралом ВМФ США Эдвардом Болдуином.

– Джонни, не буду скрывать, я одновременно и расстроен и разочарован, поскольку пребывал в полной уверенности, что тебе удастся отговорить Нору от этого безрассудства.

– Признаться, Эд, – даже на расстоянии в 700 миль, что разделяли Джексонвилль и Вашингтон, чувствовалось, как смущён сенатор, – мне тоже так казалось, ровно до того момента, как я принял в объятия свою дорогую племянницу. Сколько времени прошло с нашей последней встречи, чуть больше года? Вроде бы пустяк. Но этого срока вполне хватило, чтобы Нора из едва раскрывшегося бутона превратилась в распустившийся, в хорошем смысле слова, Эд, цветок, став удивительно похожей на свою покойную мать, унаследовав вместе с красотой, как выяснилось, и характер Лиз. Вспомни, часто ли тебе удавалось отговорить жену от того, что она накрепко вбила в свою очаровательную головку? Молчишь? Тогда отвечу я: ни разу. Опровергни это утверждение, Эд, если можешь!

Теперь пришёл черёд смутиться адмиралу.

– И рад бы, Джонни, – ответил он, – но не смею лгать старшему брату.

– Вот видишь, – усмехнулся сенатор. – Так не пеняй на то, что это не удалось и мне. И все, что остаётся в этой ситуации – максимально обезопасить Нору во время её безрассудного, тут я с тобой полностью согласен, вояжа.

Москва. Здание КГБ СССР. Кабинет Ежова

– Какие люди в наших палестинах! – Ежов шёл с протянутой рукой навстречу переступившему порог кабинета председателю Государственного комитета иностранных дел Виноградову. Стиснув руку, с улыбкой заглянул дипломату в глаза. – Колись, Паша, дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

– Да как тебе сказать… – решил подыграть Ежову Виноградов. – Еду. Время к обеду. Стал присматривать подходящую ресторацию, гляжу, дом знакомый, где мой друг в немалых чинах ходит. Вот и подумал: чёрт с ней, с ресторацией, загляну лучше к другу на чаёк!

– Вот и правильно, – одобрил Ежов, нажимая под столешницей кнопку звонка. – «Чайковского», как говаривал покойный Ильич, мы мигом организуем!

За чаем говорили о пустяках. Наконец, Виноградов отставил стакан в затейливом подстаканнике и довольно погладил себя по животу ладонью.

– Благодарствуйте, Николай Иванович, приютили, накормили, напоили…

– Могу ещё и спать положить, – предложил Ежов.

– Нет, – отгородился от предложения ладонями Виноградов, – увольте. Поговорим о деле.

Лицо Ежова враз сделалось серьёзным:

– Слушаю тебя, Паша!

Провожая через несколько минут гостя до дверей кабинета, Ежов ещё раз заверил Виноградова:

– Будь спок! К просьбе твоих заокеанских коллег мы отнесёмся и с пониманием, и с должным уважением. За девочкой, где надо, проследим, а где надо и поможем! От Стокгольма до Стокгольма, считай, она под нашим покровительством. Хотя стопроцентной гарантии безопасности, особенно на территории Германии и её союзников, дать не сможем, ты понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Виноградов, – и мои заокеанские коллеги это понимают тоже. Но…

– Будем надеяться, что никаких «но» не случится, – улыбнулся Ежов.

Когда за Виноградовым закрылась дверь, Ежов снял трубку внутренней связи:

– Трифон Игнатьевич? Зайди-ка ко мне…

Несколько слов о пользе воздухоплавания…

Молодой морской офицер, удивительно похожий на Кирилла Берсенева, стоя у огромного панорамного окна дирижабля, летящего в небе над Балтикой, своего восхищения ни от кого не прятал. С мостика корабля такого точно не увидишь! И как ему раньше не приходило в голову? Раскинувшийся на десятках крупных и не очень островов величественный каменный город, населённый среди прочих поэтов и художников моряками и корабелами, с высоты птичьего полёта сам напоминал флотилию больших и малых судов уже какое столетие плывущих, но так и не уплывших от болотистых невских берегов. Почти бесшумный полёт дирижабля в полной мере позволял насладиться этой иллюзией. Вот наплыл и прошёл прямо под гондолой, вспенивая мелкие воды Маркизовой лужи, остров Котлин. За ним в кильватере следовал огромный Васильевский остров, рядом, чуть поотстав, поспешали острова Крестовский и Петроградский, а за ними и по бокам – вся остальная эскадра. Где-то в районе 8-й линии дирижабль стал забирать к югу, пролетел над центральной частью города. Над тем местом, где Обводной канал соединяется с Невой, повернул на север, беря курс на Пискарёвскую воздушную гавань, специально построенную для приёма дирижаблей.

Строго говоря, большинство желающих добраться из Петрограда в Хельсинки (или наоборот) предпочитали пользоваться паромом. Кто-то преодолевал тот же маршрут по земле: поездом или автомобилем. А если по воздуху, то чаще всего самолётом. Использовать для этой цели дирижабль придумали в финском агентстве известной туристической фирмы «Томас Кук и сын». А всё потому, что возглавлял в то время агентство некий Матти Виртанен, страстный поклонник воздухоплавания. Начал он с простого: включил в обязательную программу пребывания в Хельсинки туристов, путешествующих по путёвкам его фирмы, полёт на воздушном шаре. Хотя полётом этот аттракцион по большому счёту назвать нельзя: в целях пущей безопасности пассажирская корзина соединялась с землёй длинным канатом, закреплённым на лебёдке. Вид сверху на столицу Финляндии и её окрестности открывался потрясающий. Туристы были довольны.

Мало того. Желающие посетить аттракцион нашлись и среди жителей и гостей столицы, не имеющих к конторе Кука никакого отношения. Почему нет? Агентство начало продажу путёвок «Полёт на воздушном шаре!»

А как же конкуренты? Неужели финны и на самом деле настолько инертны, что среди них не нашлось ни одного желающего подзаработать на выгодном дельце? Нашёлся бы, и не один, кабы господин Виртанен с этой стороны своё детище не обезопасил. Как он этого добился – пусть останется его коммерческой тайной, но ведомство, отвечающее в Финляндии за все виды зрелищ, издало циркуляр, из которого следовало, что полёт на воздушном шаре относится к туризму, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ну а дирижабль-то тут при чём? Ни при чём. Никто этот летательный аппарат ассоциировать с воздушным шаром не собирался, и циркуляров на сей счёт не издавал. Просто во время одного званого обеда встретились два старых приятеля: нам уже известный господин Матти Виртанен и руководитель одного из департаментов почтового ведомства Финляндии.

Во время беседы речь зашла о воздушных шарах вообще, и том, что парит ежедневно над Хельсинки, в частности. «Хорошо тебе, – сказал с кислой миной чиновник. – Ты вот со своего шара приличный доход имеешь, а мне мой приносит одни убытки» – «У тебя есть шар?» – удивился Виртанен. «Не у меня лично, – поправился чиновник, – у почтового ведомства, а мой департамент в ответе за его эксплуатацию. И не шар это вовсе, а дирижабль, дирижабль «Суоми», знаешь?» – «Как же, – кивнул головой Виртанен. Серебристая сигара с огромной надписью Suomi на оболочке, изредка проплывающая над городом, не могла остаться им незамеченной. – Только вижу я его в последнее время нечасто» – «В том-то и беда, – вздохнул чиновник. – При наших объёмах почтовых грузов использовать гидропланы куда дешевле» – «Погоди, – прервал приятеля Виртанен, – а если с почтой ещё прихватывать в глубинку пассажиров?» – «Начёт глубинки ты правильно сообразил, – усмехнулся чиновник. – Где есть налаженная транспортная инфраструктура – там дирижабли не нужны. А насчёт пассажиров мы думали. Посадить-то в гондолу мы их посадим, а как высаживать? Так, мы опускаем груз на лебёдке, а для высадки пассажиров нужны как минимум причальные мачты. Притом пассажиропотоке, на который мы можем рассчитывать, их строительство просто нерентабельно. Другое дело в России! У них там полно дикой земли, которую они принялись интенсивно осваивать. Вот там дирижабли более чем рентабельны».

В тот день всё этим и кончилось. Нашлись у приятелей и другие темы для беседы. Однако Виртанен разговор не забыл. Два дня думал, а на третий позвонил приятелю и изложил идею совместного использования дирижабля «Суоми» на маршруте Хельсинки – Петроград – Хельсинки.

«Расстояние между двумя столицами по прямой 300 километров, – говорил Виртанен, обосновывая свой проект. – «Суоми» на максимальной скорости полёта преодолеет его за два часа. Это намного быстрее, чем по воде или по суше. Правда, медленнее самолёта. Но так с самолёта что увидишь? А с прогулочных палуб гондолы откроется поистине сказочный вид. Чуть удлиним маршрут. Пусть дирижабль пройдёт на малой скорости сначала над Хельсинки, а в конце полёта и над Петроградом. Пусть полёт длится не два, а вместе с посадкой и высадкой пассажиров пять часов. Всё равно это достаточно быстро, а главное, комфортно!»

Почтовому ведомству Финляндии идея Виртанена пришлась по вкусу. Правда, пришлось вложиться в постройку новой гондолы, но маршрут так быстро набрал популярность, что затраты окупились очень скоро.

Начало Второй мировой войны чуть было не поставило на предприятии крест: поток туристов из Европы сошёл практически на нет. Но тут голову Виртанена посетила ещё одна гениальная идея. Он объявил о предоставлении серьёзных скидок на перелёт для офицеров союзной армии, а два первых рейса вообще сделал бесплатными. И ведь сработало! Высокое военное начальство отнеслось к идее финского коммерсанта благосклонно. Отсутствие даже в обозримой дали вражеских истребителей делало полёт на «Суоми» абсолютно безопасным, а позволить подчинённым, за их, разумеется, счёт, провести несколько часов в условиях повышенного комфорта, начальство сочло только за благо. Наибольшим успехом маршрут стал пользоваться у морских офицеров, особенно – у подводников…

Прирастать будет Сибирью… Новосибирск. Сибирский научный центр

– Сашка, ну как?

Александр Седых, к которому были обращены слова товарищей, слабо улыбнулся, и вяло взмахнул рукой:

– Всё нормально, «отлично»!

– Молодец!

– Поздравляю!

– Кто бы сомневался! – неслось со всех сторон.

– А чё такой смурной?

Тут рукопожатием или улыбкой не отделаешься, пришлось отвечать:

– Просто устал…

– А…

От него, наконец, отстали, и Саша медленно побрёл прочь от аудитории, где шла защита. В ушах ещё звучали слова председателя комиссии: «И всё же я бы посоветовал вам, молодой человек, оставить ваше увлечение хотя бы на время войны. Сейчас Родине нужны конкретные дела, а не ваши игрушки…»

– Саша!

Его догонял руководитель проекта:

– Не расстраивайся, право, не стоит. Председатель человек пришлый, от науки давно далёкий, да чего там говорить: обыкновенный бюрократ. Только и умеет, что правильные слова говорить. Главное, что оценку не зарубил. Диплом с отличием по-прежнему открывает тебе дорогу в аспирантуру. Будем вместе двигать науку, а? – заглянул профессор в лицо бывшего студента.

Тот через силу улыбнулся и выдавил из себя:

– Будем.

– Вот и отлично!

Профессор похлопал Сашу по плечу и побежал назад в аудиторию.

– Вот именно, что правильные, – пробормотал Саша, казалось, себе под нос, но его услышали.

– Это ты про то, что теперь не время заниматься робототехникой?

Сказавший эти слова парень на вид был немногим старше Саши, но держался очень уверенно. Тем не менее Саша не счёл это достаточным поводом, чтобы говорить незнакомцу «вы».

– Ты был на защите? – не слишком дружелюбно поинтересовался он.

Парень отрицательно помотал головой.

– Выходит, просто подслушал мой разговор с профессором? – ещё менее дружелюбно предположил Саша.

Но парень явно хотел избежать конфронтации. Он рассмеялся. Легко так рассмеялся, можно сказать, рассмеялся легкомысленно.

– Подслушал самую малость, – признался он. – Но, зная вашего председателя комиссии и тему твоей дипломной работы, тут же сделал правильные выводы, или нет?

– Скорее, да, – вынужден был признать Саша. Он вдруг поймал себя на мысли, что неожиданный собеседник ему нравится, да и неприятные ощущения после защиты стали таять, как облака в июньском небе. – Саша, – протянул он руку.

– Саша, – представился тот, пожимая руку, и оба рассмеялись совпадению.

– Тебе, тёзка, верно, интересно, откуда и что я про тебя знаю? – спросил новый знакомый.

– Скорее, зачем, – улыбнулся Саша.

– Ого! – удивился молодой человек. – Далеко пойдёте, юноша, ибо умеете зрить в корень. Отвечу и на этот вопрос, но чуть позже. А пока «что». Седых Александр Витальевич, 1920 года рождения, русский, комсомолец, пять минут назад окончил Новосибирский государственный университет. Тема дипломного проекта: боевые роботы. Всё верно? Или рассказать твою биографию более подробно: там, спортсмен, холост и тому подобное?

– Не стоит, – сухо ответил Саша. – Вы из органов?

– А если из органов, то сразу на «вы»? – рассмеялся Александр. – Нет, Саша, я не из органов, хотя там служат мои отец и брат. Я из… – Александр достал из кармана удостоверение и развернул корочки перед Сашиными глазами, – читай!

– Александр Ежов, старший лейтенант-инженер, СпецКБ, – прочитал тот, – круто!

– А то! – согласился Александр. – Только ведь и у тебя в кармане в скором времени может появиться такое же, если примешь наше предложение.

* * *

О таком Саша Седых и не мечтал. Вернее, о чём-то подобном и мечтал, но не мог представить, что такое с ним случится наяву.

«Работать, скорее всего, будешь в Новосибирске, – говорил Александр Ежов, быстро шагая по тротуару и жуя на ходу мороженое. Саша минуту назад от такого же отказался. – Тут у нашего КБ в скором времени появится филиал, – пояснил Ежов, держа руку с мороженым на расстоянии, чтобы сладкие капли не попали на модные брюки. – Если, конечно, пройдёшь собеседование», – добавил Ежов, бросая пустую обёртку в урну. «А когда состоится собеседование?» – поинтересовался Седых. «Завтра», – коротко ответил Ежов. «А где?» – «В нашем КБ, в Петрограде, где же ещё?» Они как раз дошли до стоянки такси. Ежов наклонился к приоткрытому окошку: «Шеф, до воздушной гавани подбросишь? Ну, чего встал? – эти слова были адресованы застывшему столбом Седых. – Давай, садись!»

В воздушной гавани Ежов забрал у Саши паспорт и, бросив «Жди здесь!» куда-то умчался. Вернулся минут через пять с билетами. «До вылета двадцать минут, – сообщил Ежов, – так что двинули!»

Почтово-пассажирский дирижабль «Сибирь» сообщением Новосибирск-Петроград был пришвартован к четвёртому стапелю. «Не «Россия», конечно, – говорил на ходу Ежов, – но тоже ничего. К утру доставит на место». А Седых и на таких не летал…

Охота на «серых волков». Петроград. Новое назначение

Старший лейтенант Берсенев бросил взгляд в сторону Благовещенского моста, за которым виднелись корпуса его родного училища, и решительно шагнул к Адмиралтейству, где с петровских времён располагался Главный морской штаб. Теперь он именовался «Главный штаб ВМФ СССР».

Дежурный офицер, возвращая Кириллу документы, не без зависти покосившись на новенький орден «Красной звезды», сказал:

– Вам на второй этаж, товарищ старший лейтенант, комната 254.

Перед дверью с нужным номером Кирилл одёрнул мундир, постучал и, приоткрыв дверь, произнёс:

– Прошу разрешения!

Услышав в ответ «Войдите!», так и поступил. В небольшом кабинете, выходящем окнами на Неву, находились два человека: один в форме капитана 2 ранга по-хозяйски расположился за столом, другой, капитан 3 ранга, сидел на гостевом стуле. Выслушав доклад, кап-два предложил Берсеневу стул. Кирилл пододвинул к столу свободный, осторожно присел на краешек.

– Кирилл Вадимович, – кадровик хотел показать таким способом, что беседа будет носить доверительный характер, – разговор о вашем назначении я позволю себе начать несколько издалека. Во время пребывания в училище, вы наравне с примерной учёбой отличились ещё и участием в работе СКБ, это так?

– Так, товарищ капитан второго ранга, – подтвердил Кирилл, – за исключением того, что слово «отличились» как бы выделяет меня из рядов товарищей по учёбе, с чем я согласиться не могу!

– Вы настолько скромны? – осведомился молчавший до той поры кап-три.

– Я вас не представил, – поспешил вмешаться кадровик. – Старший лейтенант Берсенев Кирилл Вадимович, капитан третьего ранга Скороходов Валерьян Всеволодович.

Мужчины встали и обменялись рукопожатием. Присев на место, Кирилл произнёс:

– На ваш вопрос, товарищ капитан третьего ранга, я отвечу: не в скромности дело. Я просто пытаюсь быть объективным.

– Достойный ответ! – похвалил кадровик. – Итак, вернёмся к вашей работе в СКБ. Из вашего личного дела явствует, что в составе группы курсантов вы работали над проектом подводной лодки нового поколения. Я не ошибаюсь?

– Никак нет, – ответил Берсенев, – раз это отражено в моём личном деле, то так оно и есть.

– А вот следующая информация в вашем личном деле отсутствует, – сказал кадровик, – потому я не буду требовать от вас её подтверждения. Ваш проект занял первое место на конкурсе подобных работ и получил «добро» от председателя конкурсной комиссии Рудницкого. Поскольку это событие произошло накануне выпускных экзаменов, Михаил Алексеевич предложил всей вашей группе распределиться в возглавляемое им КБ. Тогда согласие дали все, кроме вас. Вы, воспользовавшись правом, которое давал «красный» диплом, выбрали службу на одной из подводных лодок Балтийского флота. Ответьте честно: теперь об этом не жалеете?

– Никак нет! – не задумываясь, ответил Берсенев.

– Что ж, для такого ответа основания у вас есть, – кивнул кадровик. – Теперь в вашем послужном списке несколько боевых выходов и блестящие рекомендации от ваших командиров, я уже не говорю про орден. И всё-таки, – кадровик улыбнулся, – пройдя полный цикл, вы вернулись к тому же назначению, которое отвергли, будучи выпускником училища. Только теперь у вас нет права на отказ, права, которое дал вам тогда диплом с отличием. – Заметив, как нахмурился Берсенев, кадровик поинтересовался: – Вас что-то не устраивает, Кирилл Вадимович?

Берсенев встал, машинально одёрнул китель:

– Разрешите говорить откровенно, товарищ капитан 2 ранга?

– Разрешаю!

– Если речь идёт о моём переводе с флота в КБ Рудницкого, то я приказ, конечно, выполню, но уже сегодня подам рапОрт о переводе меня обратно на флот!

– Ещё один достойный ответ, как вы считаете, Валерьян Всеволодович?

Капитан 3 ранга согласно кивнул.

– Однако, Кирилл Вадимович, присядьте. – Кадровик дождался, пока Берсенев сядет, потом продолжил: – Вы истолковали мои слова слишком буквально. Речь идёт не о вашем переводе на берег, а о назначении на новейшую подводную лодку, недавно спущенную на воду. Эта дизель-стирлинг-электрическая подлодка, не имеющая аналогов в мире, сконструирована в КБ института, который ныне возглавляет Рудницкий, причём в этом проекте применены и ваши разработки.

Капитан 2 ранга поднялся с места, следом встали Берсенев и Скороходов.

– Товарищ старший лейтенант! – голос кадровика звучал теперь так, что стало ясно: доверительная беседа окончена – настало время беседы официальной. – Приказом главкома ВМФ вы назначаетесь на должность старшего помощника командира подводной лодки «КМ-01»! Кстати, – голос кадровика опять стал будничным, – капитан 3 ранга Скороходов является вашим командиром.

На улицу Скороходов и Берсенев вышли вместе.

– Вы в общежитие? – спросил Скороходов.

– Нет, не сейчас… у меня есть ещё дела…

– Добро, – кивнул Скороходов. – Ну, если вечером в общежитии не пересечёмся, тогда до завтра, Кирилл Вадимович! Встретимся утром на подъёме флага.

Скороходов откозырял, повернулся и пошёл прочь, и Берсенев пошёл, только в другую сторону. До знакомого дома на канале Грибоедова отсюда минут пятнадцать ходьбы, и Кирилл решил прогуляться. По дороге посетил «гастроном» и цветочный магазин.

На пороге квартиры он стоял с букетом и увесистым пакетом.

Дверь не открыли ни на третий звонок, ни на пятый. Кирилл вздохнул. Он, конечно, не очень рассчитывал застать Машаню дома, но всё же… Выйдя из парадного, остановился в нерешительности. Куда это всё теперь? Нет, с пакетом из «гастронома» в офицерское общежитие даже самое то, а вот букет…

Кирилл осмотрелся по сторонам. Подарить цветы, что ли? Хотя бы вон той нарядно одетой девушке, что вышла сейчас из такси. Кирилл уже сделал шаг к стоящей к нему спиной незнакомке, когда заметил, что в такси есть ещё кто-то в военной форме. «Хорошо, не успел встрять со своим букетом, – успел подумать Кирилл, – неудобно бы получилось…»

В этот момент девушка обернулась, и Кирилл узнал в ней Машаню.

– Кирька! – воскликнула девушка и бросилась ему на шею, закрыв причёской своего спутника, который, рассчитавшись с водителем, покидал салон автомобиля.

– Нет, ну вы только посмотрите на них! – добродушно и весело прозвучал знакомый голос. – Не успела замуж выйти, а уже виснет на шее у другого. И всё это, замете, на глазах у законного супруга!

Кирилл аккуратно стряхнул Анну-Марию с шеи, сунул ей букет и, улыбаясь, сделал шаг навстречу статному капитану с лётными петлицами и орденской планкой на парадном кителе.

– Привет, Глебка! – воскликнул он, разводя руки в стороны.

– Привет, Кирюха! – принял его в объятия Глеб Абрамов.

И тут до Кирилла, наконец, дошло. Он отпрянул в сторону и подозрительно уставился на счастливых Машаню и Глеба.

– Постойте-ка… – произнёс он. – Кто тут за кого замуж вышел?

– Мы! – дружно ответили Анна-Мария и Глеб, и оба рассмеялись.

– Я, – пояснила Машаня, – замуж вышла, а он – показала на Глеба, – на мне женился. Понятно?

– Так что твой букет очень кстати, – сказал Глеб.

– Представляешь? – сделала огромные глаза Машаня. – Глеб забыл купить для загса цветы, и я получилась невеста без букета!

– Но ведь кольца-то не забыл, – нашёл неуклюжую отмазку Глеб.

– Ещё бы ты кольца забыл! – возмутилась Машаня. – Да я бы тогда!..

– Что ты бы тогда? – улыбнулся Глеб. – Замуж за меня не пошла?

Машаня на секунду задумалась, потом отрицательно помотала головой:

– Пошла бы. И без колец, и даже без платья…

– Стоп-стоп-стоп! – предостерёг Глеб. – Остановись, иначе далеко зайдёшь.

– Да я свадебное платье имела в виду, а не вообще, – принялась объяснять Машаня, потом посмотрела на улыбающихся Глеба и Кирилла, и надулась: – Да ну вас!..

Глеб подхватил Машаню и скомандовал Кириллу:

– Открывай дверь! – Так с женой на руках и вошёл в парадное.

Кирилл, улыбаясь, подобрал пакеты: свой и те, что привезли Глеб и Машаня, и стал подниматься по ступеням следом за новобрачными.

Машаня заявила сразу:

– Я, мальчики, не великий любитель стоять у плиты вообще, а в такой день не встану и подавно. Да и есть, честно говоря, хочется не абы когда, а прямо теперь. Потому достархан накрываем «по-походному»: вываливаем на тарелки всё, что принесли с собой, моем руки – и за стол!

Сказано – сделано. Получилось если и не очень эстетично, то, благодаря обилию различного рода деликатесов, вполне празднично.

– Водку пить будем? – покосился на Кирилла Глеб.

– Я бы лучше выпил вина, – признался тот. – А то меня от одного её вида слегка подташнивает…

– Меня, знаешь ли, тоже! – рассмеялся Глеб. – Значит, пьём вино? Машаня, не возражаешь?

– Мне без разницы, – беззаботно улыбнулась Машаня. – Что нальёте, то и буду пить!

После тоста за павших, про войну больше не вспоминали, как и не было её…

… – Петька женат, он первым подсуетился, сама на его свадьбе гуляла, – загибала пальцы Машаня. – Николка точно не женат. Сашка… не скажу, от этого тихушника всего можно ожидать. Ритка – нет… А твои сестрички, Киря?

– Обе замужем.

– Здорово! А ты, значит, отстал? Хотя женишок вполне ничего, как думаешь, Глеб, вполне?

– Не знаю, – пожал плечами Абрамов-младший, – я как-то не по этой части…

– Ну да, ты по моей части… А сознайся, Киря, – Машаня подняла чуть осоловевший взгляд на Берсенева, – наверняка ведь есть какая русалка на примете, а? Они вокруг тебя небось хороводы водят?

– Не поверишь, – деланно вздохнул Кирилл, – всех русалок надводники расхватали, ничего не оставили…

– Ой, ли? – не поверила Машаня. – А вот мне сдаётся, что ты темнишь… Темнит? – обратилась она за поддержкой к мужу.

– Темнит! – уверенно кивнул Глеб.

– На то я и подводник, чтобы темнить, – отшутился Кирилл. – Специфика службы…

Ещё сегодня утром, шагая по булыжным мостовым Хельсинки, Кирилл Берсенев был абсолютно уверен в том, что сердце его свободно. А теперь…

Она вышла на обзорную галерею дирижабля «Суоми» в сопровождении старших флотских офицеров: холеная брюнетка с нездешней внешностью. На какой промежуток времени встретились их взгляды: на секунду, на две? Потом взгляды разошлись, чтобы в этот день больше не встречаться. Почему только в этот день, почему не никогда? На этот вопрос у Кирилла не было ответа. Он просто знал, что между их сердцами в тот миг протянулась незримая нить. Более того, он также знал, что и она это знает…

Когда вторая бутылка марочного вина опустела более чем наполовину, а тарелки с закусками пришли в полное расстройство Кирилл задал вопрос, который некоторое время не давал ему покоя:

– Ребята, вы что, так и собирались отмечать своё бракосочетание вдвоём, без гостей? Я ведь не в счёт, я подоспел к столу случайно.

– Понимаешь, брат! – пустился в объяснения Глеб. – Мы ведь, признаться, не рассчитывали, что нас сразу распишут. Думали: подадим заявление, а там к назначенному сроку и будем огород городить. А тут оказалось, что с началом войны кое-что в этом вопросе поменялось. Людям военным можно теперь жениться и без испытательного срока. Согласись, своя суровая логика в этом есть. А если, как сказала тётка в загсе, оба брачующихся (брр, ну и словечко!) носят форму, то и все документы оформляются в течение часа. И что, отказываться? Ага, счасс! Тем более что собрать всех близких одновременно по нынешним временам всё одно нереально. Вот мы, посовещавшись накоротке, большинством в два голоса против незначительных угрызений совести, и решили: бракосочетанию быть! Метнулись в салон, купили Машане шикарное платье (я и так был в парадке), потом она отправилась делать причёску, а я помчался за кольцами…

– И за цветами, – вставила Машаня.

– И за цветами, – согласился Глеб. – Но, по причинам, о которых я сейчас говорить не хочу, ограничился кольцами. Встретились вновь у загса, и… остальное ты знаешь!

– По крайней мере, догадываюсь, – кивнул Кирилл. – Ну а родителей-то хоть известили?

Глеб и Машаня переглянулись с таким видом, словно им самим такая мысль в голову и не приходила.

– Точно! – воскликнул Глеб. – Кирюха, ты гений! Мы, правда, хотели перенести все звонки на завтра… Но ты прав, лучше сделать это сегодня. Да что сегодня – прямо сейчас! Кто первый? – обратился он к жене.

– Давай я.

Машаня встала и вышла из комнаты. Вскоре из прихожей, где стоял ближайший телефонный аппарат, раздалось: – Привет, пап…

Глеб встал и прикрыл дверь.

– Не будем им мешать, – пояснил он, разливая вино по бокалам.

Машаня вернулась в прекрасном расположении духа.

– Я отстрелялась! – заявила она. – Теперь твоя очередь радовать предков.

– Я готов! – воскликнул Глеб. – Только сначала один вопрос: как дядя Миша отреагировал на сногсшибательную новость?

– По-моему, обрадовался, – не очень уверенно ответила Машаня. – По крайней мере, поздравил, и приветы передал, кстати, вам обоим.

– Спасибо, – поблагодарил Кирилл, тогда как Глеб только кивнул. – А как отреагировала Евгения?

– Понятия не имею, – нарочито беззаботно ответила Машаня. Потом пояснила: – Я ведь отцу на работу звонила, так что мачеха если и в курсе, то только сейчас. И как она реагирует, на то мне плевать!

Глеб встал из-за стола:

– Ну, вы тут празднуйте. Разрешаю тебе, Кирюха, слегка поухаживать за моей женой, пока я буду искать по телефону родителей. Найду ли? – Глеб в сомнении покачал головой и вышел из комнаты, не забыв прикрыть дверь.

– Киря, налей вина, – попросила Машаня.

Исполнив просьбу, Кирилл спросил:

– Ты с ней по-прежнему в контрах?

– С Евгенией? – догадалась Машаня. Вопрос, казалось, её слегка озадачил. Она наморщила лобик, слегка подумала, потом отрицательно помотала головой:

– Нет. Уже нет. Это я так, по инерции…

Вернулся Глеб.

– Быстро ты, – заметил Кирилл.

– Представляете – повезло! Мама оказалась дома. Сказала, что только вернулась из командировки. А отец где-то на фронте. Обещала сообщить ему при первой же возможности. А, вообще, она за нас рада. Велела тебя поцеловать. – Глеб обнял и поцеловал жену. – И тебя…

Глеб встал, явно намереваясь подойти к Кириллу, но тот отгородился руками:

– Нее… не люблю целоваться с мужиками!

– Ну и сиди не целованный! – Глеб вернулся на место.

– Что значит не целованный? – промурлыкала Машаня. – Разве не первейшая обязанность невестки исполнять пожелания свекрови? – Она пододвинулась к Кириллу и нежно поцеловала его в щёку.

– Приревновать, что ли?.. – как бы рассуждая сам с собой, произнёс Глеб.

Машаня поднялась, с улыбкой подошла к Глебу, оставаясь к мужу лицом, оседлала его колени и впилась в губы долгим поцелуем.

Кирилл с небольшой долей грусти подумал, что срок его пребывания на этом празднике жизни, кажется, истёк. Он встал и сказал в сторону милующихся молодожёнов:

– Ну, мне пора! – Машаня, не отрываясь от своего занятия, махнула в его сторону рукой, типа «пока!», а Глеб так же рукой изобразил нечто, понятое Кириллом, как «дверь сам захлопнешь!»

Прирастать будет Сибирью… Петроград

Седых давно мечтал побывать в столице России, но утренний Петроград ему как-то не глянулся. Может, потому, что рейс из Новосибирска прибыл совсем рано, и на улицах было ещё темно? Саша долго пытался разглядывать через стекла дребезжащего на стыках рельсов трамвая серые дома с блестящим от влаги стенами, потом спросил у сидящего рядом Ежова:

– Тут всегда так?

– Как так? – не понял Ежов.

– Серо.

– Серо? – удивился Ежов. – Сыро, да, а серо… как-то не замечал. Да ты не огорчайся. Солнышко выглянет, веселей станет!

Солнышко с рассветом так и не выглянуло, осталось за тучами, но урбанистический пейзаж всё же изменился в лучшую сторону – или глаз у Седых пообвыкся?

Ежов вёл его быстро, и Саша совсем не запоминал дорогу. Вот они прошли под арку меж двух домов, и во дворе подошли к огороженной металлической оградой одноэтажной кирпичной постройке. «Похоже на какую-то базу» – подумал Седых. На проходной документы предъявил один Ежов, про Седых сказал «Это со мной!», и их пропустили. Дальше была дверь с кодовым замком. Шифр Ежов ухитрился набрать так, что Седых не подсмотрел ни одной цифры. За дверью обнаружилась крутая лестница, больше похожая на трап, которая вела в подвал. Там находился ещё один пост, на котором дежурили уже не ВОХРовцы, а гебисты. Тут документы проверили и у Седых. Потом их пропустили к лифту.

Внизу, как только раскрылись двери, Саша почувствовал знакомый специфический запах и почти рядом послышался шум проходящего поезда.

– Метро? – спросил он у Ежова.

– Метро, – подтвердил тот, с интересом глядя на Седых. – Приходилось пользоваться? Где?

– Покатался в Москве, – признался Саша. – Был там после третьего курса. Как победитель студенческого конкурса месяц работал в нашем павильоне на ВДНХ.

– Понятно, – кивнул Ежов.

Вскоре они оказались на перроне, к которому примыкал всего один путь.

– А в московском метро везде два, а то и три пути, – заметил Саша, – да и станции покрасивее.

– В Питере тоже два пути, и станции красивее, – сказал Ежов. И, усмехнувшись Сашиному удивлению, пояснил: – Это спецветка, не для всех.

Подошёл поезд, состоящий всего из трёх вагонов, и они поехали. Минут через десять покинули вагон на таком же неброском перроне, как тот, который раскритиковал Саша, и направились к лифту. Наверху Ежов сказал:

– Это и есть наше КБ!

– Объясни, к чему так сложно, – попросил Саша. – Ведь можно подойти к окнам, и понять, где находишься?

– А ты подойди, – посоветовал Ежов.

Саша так и поступил. За окном высилась высоченная стена дома, которая оставляла вид разве что на клочок неба высоко вверху.

– И такой вид из всех окон, – пояснил подошедший Ежов. – Так что, брат, понять можно одно: ты в Питере, а вот где именно…

Собеседник, представившийся Данилой Андреевичем, «пытал» Седых, наверное, с час, задавая самые разнообразные вопросы от сугубо научных до чисто бытовых. Потом поблагодарил за беседу и проводил до двери, где с порога крикнул маявшемуся в коридоре Ежову:

– Зайдите! А вы, Седых, подождите, пожалуйста, здесь.

Саша присел на стул и, от нечего делать стал разглядывать снующих туда-сюда сотрудников. От этого увлекательного занятия его отвлёк весёлый голос Ежова:

– Подъём, товарищ младший лейтенант, пошли оформляться!

Через час довольный Ежов говорил слегка ошалевшему от свалившегося на него счастья Седых:

– На сегодня всё! Остальное доделаешь в Новосибирске, а потом, пока филиал не начнёт функционировать, милости просим снова сюда, на стажировку.

Возвращались тем же путём. Ежов посоветовал: «Запоминай дорогу. Теперь это будет твой маршрут» – «А что, с другого входа на спецветку зайти разве нельзя?» – удивился Седых. Ежов отрицательно покачал головой: «При нашем уровне допуска вход разрешён в строго определённом месте».

Уже после того, как они покинули территорию «базы», Ежов сказал:

– Ты подожди минутку, мне надо позвонить. А потом буду показывать тебе Питер!

Пока Ежов говорил по телефону-автомату, Саша стоял в сторонке. Разговаривал Ежов достаточно громко, не таясь, так что Седых всё было слышно.

– Мама, привет! …Сегодня утром. …Как только освободился, так сразу и звоню. Как там наши? …Петька на фронте? А Колька? …Понятно. …Что отец? …Ясно. …Как малая? …Да ты что! Она дома? …Гуляет? Передавай привет. О ком ещё что скажешь? …Да ладно! …А когда? …Как вчера? Вот свинтухи, подождать не могли. …Ну да, не знали. …Конечно, теперь же и позвоню. Всё, мама, пока, целую!

Крутя пальцем диск, Ежов крикнул Седых:

– Ещё один звонок!

А до Саши только сейчас начало доходить, с сыном какого отца свела его судьба. Умел бы свистеть – присвистнул. А Ежов меж тем, похоже, дозвонился:

– Привет молодожёнам! …Да, уже в курсе. …Да, в Питере. …Нет, вернулся из командировки сегодня утром. …К вам? Сейчас? – Ежов бросил взгляд на Сашу. – Еду, то есть, едем. …Сама увидишь. Пока!

Ежов вернулся к Седых. Выглядел он слегка смущённым, но говорил твёрдо:

– Так, прогулка отменяется! Питер ты ещё посмотришь. А теперь мы едем в гости!

– Не мы, а ты, – стараясь не выглядеть расстроенным, ответил Саша. – А я всё-таки погуляю по городу.

Пару минут каждый пытался настоять на своём, потом Ежов сдался.

– А ты упёртый, сибиряк!

– Не упёртый, а упрямый, – поправил Саша. – А это, согласись, немного разные вещи.

– Соглашусь, – Ежов протянул руку. – Но из воздушной гавани обязательно позвони!

– Позвоню, – пообещал Седых.

Охота на «серых волков». Подводная лодка по имени «Светлана»

Кирилл спешил к проходной завода, где у одной из стенок находилась лодка.

– Берсенев!

Окрик заставил его остановиться и оглядеться по сторонам. На площадке возле проходной находилось несколько автомобилей. Около одного стоял капитан 3 ранга Скороходов и делал ему знаки рукой. Ещё на подходе Берсенев заметил, что командир чем-то очень недоволен.

– Садись! – приказал Скороходов, постучав рукой по крыше авто.

– Но… – растерялся Берсенев.

– Лодки на заводе нет, остальное узнаешь по дороге. Садись!

Скороходов скрылся в салоне, и Берсеневу ничего не оставалось, как сделать то же самое. Пока он устраивался на заднем сидении рядом со Скороходовым, машина тронулась с места и, набирая ход, влилась в общий поток движущихся в сторону центра машин. Морской офицер, сидящий рядом с водителем, сделал к Берсеневу пол-оборота корпусом.

– Привет, Кира!

– Привет, Влад! – обрадовался Берсенев, узнав в капитан-лейтенанте однокашника по училищу, с которым вместе трудились и в СКБ, Владислава Неструева. – Разрешите, товарищ капитан 3 ранга? – Кирилл посмотрел на Скороходова.

– Не имею оснований препятствовать, – буркнул тот. – Общайтесь, – и передвинулся ближе к дверце автомобиля.

Друзья, неловко поручкались через сидение, после чего Влад пустился в объяснения:

– Это мы угнали вашу лодку, – сказал он. – Перед Валерьяном Всеволодовичем я уже извинился от имени Рудницкого, – покосился Неструев на нахохлившегося Скороходова, – теперь готов сделать то же самое и перед тобой.

– Не утруждай себя, – улыбнулся Кирилл, – Ты объяснился с командиром – для меня этого достаточно. Лучше скажи: в чём причина?

– Срочно потребовалось провести дополнительные испытания, – пояснил Неструев. – Нет, с вашей лодкой всё в порядке. Испытания касаются новой лодки – упрощённого проекта вашей, которая предназначена для запуска в серию, как эскадренная подводная лодка.

– На замену «Катюшам»? – уточнил Берсенев.

– Ну, да, – кивнул Влад. – На смену крейсерским лодкам типа «К» придут крейсерские лодки типа «КЭ». Перед окончательным утверждением проекта потребовалось кое-что уточнить, так сказать, в реалии. А кроме вашей, другой подходящей лодки под рукой не оказалось.

– Понятно… Но ведь наша лодка, если я ничего не путаю, единственная в своём роде? – Кирилл пытливо посмотрел на друга.

– Так оно и есть, – подтвердил Влад. – Просто те параметры, которые потребовалось уточнить, у вашей и новой лодки совпадают. А в остальном ты прав: вам достался уникальный корабль. Но об этом мы поговорим, когда прибудем на место, в НИИ Подводного Кораблестроения.

Оставшуюся дорогу, пока машина добиралась до центра, а потом везла их чуть ли не через всю Петроградку, друзья посвятили частной беседе…

НИИПК находился в одном здании с НИИ Военного Кораблестроения при ГКО СССР. До недавнего времени оба института составляли единое целое. Однако условия задач, которые ставились перед создателями подводных лодок на текущий момент и, особенно, на перспективу, показали: одних КБ для их успешного решения будет мало, нужен отдельный институт.

Как и во всех учреждениях закрытого типа, знакомство с институтом началось с бюро пропусков, где вежливый сотрудник забрал у них документы, а самих попросил подождать на мягком диване, возле которого стоял низкий стол с разложенными на нём свежими номерами газет.

– Похоже, ждать придётся долго, – заметил Скороходов, беря в руки «Правду». На что Берсенев пожал плечами и потянулся за газетой «Спорт».

Документы им вынесли минут через десять. В каждый был вложен узкий лист тонкого картона, который напомнил Кириллу билет в кино: он также имел отрывной корешок, правда, не один, а два. Все три части пронумерованы. На самом пропуске, перечёркнутом с угла на угол жёлтой полосой, помимо названия учреждения, пропечатаны: дата посещения, ФИО посетителя, название и номер служебного удостоверения. Внизу две предупреждающие надписи: «Без предъявления указанного удостоверения личности пропуск недействителен!» и «Перед выходом сдать!» На крайнем корешке проставлена большая цифра «2», на другом большая буква «Д».

Расписавшись в получении, подводники вышли в вестибюль, где маялся в ожидании Неструев (Оказывается, по заведённым здесь порядкам, вход в бюро пропусков штатным сотрудникам института был заказан).

Корешок с цифрой «2» оторвали от пропусков при входе на второй этаж. Длинный коридор устлан ковровой дорожкой. По обе стороны немногочисленные двери с надписями. Возле каждой стоит охранник.

Возле двери с надписью «Сектор «Д»» Неструев остановился. После того, как от пропусков оторвали корешок с буквой «Д», дверь отворилась.

– Добро пожаловать в демонстрационный зал! – пропустив подводников вперёд, Неструев прошёл следом мимо посторонившегося охранника.

Демонстрационный зал был огромен и занимал, верно, пол-этажа. Оконные проёмы тщательно задрапированы плотными шторами. По стенам развешаны чертежи и увеличенные фотоснимки. На дальней торцевой стене висел экран. Напротив экрана в несколько рядов поставлены стулья, позади которых стоял кинопроектор. БОльшую часть зала занимал длинный стол с установленным на нём огромным макетом подводной лодки, у которого лёгкий и прочный корпуса с одного борта были выполнены из прозрачного материала, чтобы видеть то, что находится внутри.

– Любуйтесь, товарищи! – Неструев сделал широкий жест рукой. – Всё в этом зале посвящено нашей, вернее, теперь уже вашей, «Светлане»!

– Светлане? – удивился Скороходов.

– Так уж вышло, что сдача проекта совпала с рождением дочери у ведущего конструктора. Потому отмечали оба события вместе, ну, и…

– Понятно… – улыбнулся Скороходов. – Спасибо, что ваш «ведущий» дочь Фёклой не назвал. Нет, нет, – заметив обиду на лице капитан-лейтенанта, поторопился оправдаться кап-три. – Лично я не против. Как вам, Кирилл Вадимович? Если есть «Катюша», почему и не быть «Светлане», а?

– А что, пусть будет! – великодушно согласился Берсенев.

– Ну, что, приступим к демонстрации? – сказал повеселевший Неструев. – Отвлекитесь от стен. Чертежи и фото – это так, для наглядности. Основное вот, прошу!

Все подошли к макету.

– Точная копия в масштабе 1:10! – Неструев явно гордился предметом демонстрации.

«Уж не сам ли Влад приложил к этому чуду руку?» – подумал Кирилл.

– Нравится? – Влад положил руку другу на плечо.

– Очень!

– Раньше макеты получались много хуже. И Михаил Алексеевич поручил мне найти подходящего мастера. И я его нашёл! А что? – Влад с вызовом посмотрел на Кирилла. – Думаешь, легко найти не просто рукастого человека, но и такого, который прошёл бы все положенные проверки? Ты же осознал, какая у нас секретность?

– Секретность у вас на самом высоком уровне, – согласился Кирилл. – Только думаю я совсем о другом… С ребятами понятно. Они, ты сказал, работают в КБ, и теперь ушли в море на нашей лодке что-то там проверять. Это нормально. Да и в звании они со мной одном, так?

– Так, – кивнул Неструев, начиная догадываться, куда клонит Кирилл.

– Так. А с тобой нет, не так. – Кирилл заглянул другу в глаза. – Ты вон и звёздочек на погоны больше нахватал, и встречаешь нас по приказу Рудницкого, и другие его поручения выполняешь. Колись, брат, в какие-такие начальники выбился?

Пока шла беседа, Скороходов неторопливо обходил макет. Дружеский трёп его интересовал мало, но и прерывать ребят он не собирался – время позволяло.

– Так в чём мне признаваться, когда ты меня сам практически расколол? – улыбнулся Неструев.

– Вот тут не понял… – нахмурился Кирилл.

– Ну, как же. Ты же сказал, что я выполняю поручения Рудницкого?

– Ну…

– Гну! Задачку практически решил, а ответ записать забыл. Порученец я. Офицер-порученец при персоне Рудницкого. Чего тут непонятного? И капитан-лейтенанта я получил, считай, автоматом. Когда прежний начальник института пошёл на повышение и был переведён в главк, его место занял Рудницкий. По этому случаю дали ему контр-адмирала. А разве может при контр-адмирале состоять в порученцах лейтенант, пусть и старший? Вот мне ещё одну звёздочку на погон досрочно и добавили. Так что завидовать тут вовсе нечему!

– Да я и не завидую… – смутился Берсенев.

– И правильно, – встрял в разговор Скороходов. – Тем более что звёздочек у вас, считай, поровну, – кап-три указал на орден на груди Берсенева. – Ладно, хорош травить, давайте по делу!..

– …А в дополнительном отсеке, как я понимаю, расположены воздухонезависимые двигатели Стирлинга? – уточнил Скороходов.

– Точно так, – подтвердил Неструев.

– В качестве рабочего тела используется вода?

– Обижаете, товарищ капитан третьего ранга – гелий!

– Даже так? – удивился Скороходов. – Занятно…

– А здесь, пониже ходового мостика, в рубку встроена…

– Спаренная автоматическая артиллерийская установка, – помог Берсеневу Неструев. – С углом поворота в 180 градусов. Такая же установка, но с углом поворота 360 градусов находится на корме лодки.

– Вижу… – кивнул Берсенев. – Здорово. В нашем проекте таких не было…

– Так таких тогда вообще ещё не было, – заметил Неструев.

– Угу… А это что, неужели реактивные установки?!

– Да, брат, – подтвердил Неструев. – Универсальные многоствольные установки для стрельбы неуправляемыми реактивными снарядами по морским, наземным и воздушным целям! На подводных лодках устанавливаются впервые. Две штуки. Расположены в специальных прочных шахтах над вторым и шестым отсеками. В походном положении находятся внутри шахт, в боевое положение приводятся специальными подъёмниками, которые доставляют их на палубу.

– А это что за козявка? – ткнул пальцем Скороходов.

– Эта, как вы изволили выразиться, «козявка», товарищ капитан 3 ранга, ваше секретное оружие – сверхмалый торпедный катер! В походном положении хранится в специальном прочном ангаре в лёгком корпусе. А в случае надобности… – Неструев нажал кнопку на макете, – открывается боковой люк и… – капитан-лейтенант нажал соседнюю кнопку, – катер по специальному слипу опускается в воду.

– Эффектно! – одобрил Скороходов. – А на настоящей лодке для этого тоже кнопки используются?

– Разумеется, нет! – воскликнул Неструев. – Кнопки есть только на макете, чисто для демонстрации. А на настоящей лодке… – Тут каплей словил насмешливые взгляды Скороходова и Берсенева, и осёкся. – Ловко вы меня купили, товарищ капитан третьего ранга, – вздохнул он.

– Не сердитесь, товарищ капитан-лейтенант, на флоте шутят и покруче, – сказал Скороходов.

– В курсе, – кивнул Неструев, – потому и не обижаюсь. Будем продолжать?..

– …Самая большая подводная лодка в мире? – уточнил Скороходов. – Верю! А вот насколько прыткая? Погодите, дайте сам угадаю… При таких обводах, да трёх силовых установках… Думаю в надводном положении узлов 20 даёт, верно? А вот под водой 10–12 не более.

– И да, и нет, товарищ капитан 3 ранга, – улыбнулся Неструев. – То есть в надводном положении всё так: 20–22 узла. А вот под водой… те же 20 узлов!

– Но каким образом? – удивился Скороходов, а Берсенев недоверчиво посмотрел на друга, стараясь понять: в чем подвох?

– Смотрите… – Каплей потянулся рукой к очередной кнопке. – Предупреждаю заранее: на корпусе настоящей лодки такой кнопки нет…

После нажатия кнопки с лёгким корпусом лодки начала происходить трансформация. По бортам листы обшивки стали сползать вниз – оказывается, они там двойные. На носу стал образовываться обтекатель. Когда процесс закончился, корпус лодки стал напоминать по форме огурец с заострённым концом.

– Теперь верю! – сказал Скороходов. – Однако насколько такой механизм надёжен, и как это удорожает стоимость строительства лодки?

– Насколько надёжен механизм – и этот и все остальные – будем судить по вашим отчётам после окончания похода, – ответил Неструев. – Что касается стоимости… Вы ведь уже поняли, что лодка лишь внешне напоминает «Катюшу», а так на ней всё штучное, чего нет на других лодках, и, уверяю вас, долго не будет, как бы ни закончился ваш поход. И вооружение, и навигационное оборудование, и всё остальное. Я ведь вам ещё не рассказал про сверхмалую подводную лодку. Вот она, пришвартована к специальному прочному шлюзу между корпусами у четвёртого отсека. Она, как и большая лодка, пока единственная в своём роде. Управляется экипажем из двух человек, вооружена двумя торпедным аппаратами для стрельбы сверхмалыми торпедами и крупнокалиберным пулемётом. А жильё? Весь экипаж живёт в каютах. Три душа. Холодильники для хранения продуктов. Сказка! Теперь насчёт стоимости. То, что я вам сейчас скажу, является, наверное, самой большой военной тайной, связанной с вашей лодкой. Точную цифру называть не буду, но на те деньги, что ушли на постройку и оснащение вашей лодки, можно построить дивизион крейсерских лодок.

После всех восторгов это сообщение оказалось сродни холодному душу. Подводники некоторое время подавленно молчали. Потом Скороходов спросил:

– Но для чего понадобилось строить такую дорогую лодку?

Неструев пожал плечами:

– Точно не скажу, ибо сам всего не знаю. Да вам объяснят, не беспокойтесь – те, которые сидят выше меня и смотрят на много лет дальше. А от себя скажу. Нам, конструкторам, поход вашей лодки – от всей души желаю, чтобы он был успешным! – позволит избежать многих ошибок при создании лодок следующих поколений, и совсем не для этой войны!

Будни контрразведки

По территории судостроительного завода, где на стапелях одновременно строились несколько подводных лодок, в ногу шагали два морских офицера.

– Чистенько тут у них, – заметил тот, на чьих погонах имелась одна продольная полоса и отсвечивали три мелкие звёздочки, расположенные треугольником.

– Да, метут… – согласился его спутник. На его погонах полос ровно вдвое больше, а вот звезда имелась всего одна, правда, размером поболее.

– А, может, не сорят? – лукаво улыбнулся старлей.

– Может и не сорят, – согласился кап-три. – Пришли!

Крайний стапель был отгорожен от остальной территории дополнительным забором. Именно здесь строились головные подлодки новых проектов.

На проходной офицеры предъявили пропуска и удостоверения. В одном значилось «Старший лейтенант Берсенев Кирилл Вадимович», в другом «Капитан 3 ранга Скороходов Валерьян Всеволодович».

Читатель, погоди! Не спеши листать страницы взад. Оба события: посещение НИИ подводного кораблестроения и засекреченной верфи происходили одновременно. Только в НИИ были настоящие Скороходов и Берсенев, а на завод прошли ряженные под них офицеры из контрразведки Балтийского флота. Могли бы, кстати, и встретиться возле заводской проходной, но такое не было предусмотрено сценарием, разработанным контрразведчиками.

А началось всё с того, что в Петрограде гебисты вычислили германского радиста. До войны такового в Питере не было. Все сообщения разведывательного характера немцы передавали прямо с антенны посольства. А вот кто и как передавал их туда, многие годы оставалось головной болью контрразведчиков.

Однако с началом военных действий между Германией и Россией посольство прикрыли, и вскоре в Петрограде заработал вражеский передатчик. Очень быстро выявили две закономерности: радист выходил в эфир только по выходным дням, и все места, откуда велась передача (в городе или за его пределами), давно были облюбованы питерцами для проведения досуга на свежем воздухе. Время выхода в эфир постоянно менялось, и места, откуда велась передача, как мы уже говорили – тоже. Поди, найди среди сотен отдыхающих врага.

Однако нашли. Вражеский агент не учёл пристрастия горожан отдыхать, как правило, в одном и том же месте (а, может, учёл, но ничего не мог с этим поделать). Так или иначе, но постепенно стал вырисовываться круг лиц, которым претило однообразие. Их-то и стали просеивать через мелкое сито, на дне которого, в конце концов, осталась добропорядочная финская семья, всего пару лет назад перебравшаяся на жительство в Петроград. Двое детей по малолетству в шпионы не годились, а вот их родители очень даже да.

Взяли их тихо, по дороге домой после очередного сеанса связи. Для соседей, знакомых и сослуживцев они срочно уехали отдыхать по горящей недельной путёвке на юг. Впрочем, там они и оказались. Дети радовались неожиданному счастью, не обращая внимания на то, что родители по очереди куда-то исчезают. В Петроград шпионы вернулись уже перевербованными агентами, и рьяно принялись замаливать грехи. Для начала они избавили гебистов от застарелой головной боли: помогли выйти на германского резидента. Ни арестовывать, ни перевербовывать того не стали. Если радисты оказались людьми в этом деле в общем-то случайными, то резидент был кадровым разведчиком. С таким решили вести до времени тонкую игру, тем более что шифр его к тому времени уже разгадали.

Постепенно выявили сотканную резидентом агентурную сеть. Были тут и добровольные помощники, но в основном безответственные болтуны. Один из таких болтунов работал на известном нам заводе, и проболтался о том, что на секретном стапеле готовят к спуску подводную лодку новой серии. Берлин тут же приказал резиденту во что бы то ни стало внедрить своего человека в экипаж.

Личность «внедренца» сразу выяснить не удалось, и тогда решили разыграть немного громоздкую комбинацию. В те дни, когда новая лодка проходила сдаточные испытания, из плавучего дока на базе подводных лодок в Куйвасте вышла после ремонта и небольшой модернизации на ходовые испытания серийная «Катюша». В море подлодки встретились и обменялись экипажами (за исключением представителей института) и номерами на рубке. А поскольку очертания корпусов обеих лодок в надводном положении очень схожи, то непосвящённый глаз подмены и не заметил. Новая лодка спряталась в док на Куйвасте – якобы в ходе испытаний выявились некоторые недочёты, а «Катюша» заняла место у заводской стенки, где её в спешном порядке стали рядить под новую серию. «Получай, фашист, гранату!», как уже говорили в это время в ТОЙ реальности, но ещё не говорили в ЭТОЙ.

Так что рассказ Неструева об экстренном выходе новой лодки на дополнительные испытания был неправдой, о чём, впрочем, ни Скороходов, ни Берсенев никогда и не узнали…

Разведёнка (игра разведок). Любимая игрушка Фюрера

Хроническая ненависть взращивается годами взаимной неприязни, становится важной частичкой бытия; теряя её, личность рискует утратить важную составляющую самоё себя, потому во внешнем проявлении это порой становится похожим на дружбу…

Начальник РСХА Рейнгард Гейдрих и глава абвера Вильгельм Канарис, оба во фраках, под обстрелом десятков любопытных глаз вели дружескую беседу в дальнем углу зала одного из венских замков, где нынче австрийские власти устроили приём в честь рейхсканцлера.

– Хорошо, Фюрер не балует Вену своими визитами, – лишь уголками рта обозначив улыбку, говорил Канарис, – иначе нам с вами пришлось бы забросить остальные дела и заниматься только тем, что решать шарады, пришедшие в голову вашему австрийскому другу.

– Оставьте его себе, адмирал, – без тени улыбки парировал Гейдрих, – вместе с его шарадами!

– Ну, уж нет, обергруппенфюрер. – Канарис поставил на столик бокал с недопитым шампанским. – Фюрер поручил это нам обоим, так что решать шараду придётся либо совместными усилиями, либо каждому по отдельности, это уж как мы с вами сейчас решим.

Речь руководители двух могущественных ведомств, отвечающих одновременно и за разведку, и за контрразведку, вели об инциденте, который произошёл какие-то минуты назад за обеденным столом. Сидящий по правую руку от Гитлера командующий СС и полиции в Вене группенфюрер СС Эрнст Кальтенбруннер на сетование Фюрера о том, что провал операции «Тевтонский меч» обусловлен среди прочих причин ещё и нехваткой в войсках командиров, способных принимать дерзкие решения, откликнулся словами:

– Вы правы, мой Фюрер! Как бы пригодился при освобождении Пруссии от коммунистического отребья и русских оккупантов оберштурмфюрер СС Отто Скорцени, который столь блестяще отличился в Польше! И если бы не предательский удар в спину…

В этом месте Кальтенбруннер сделал трагическую паузу, в которую тут же вклинился голос Гитлера:

– Вы тысячу раз правы, Эрнст! Где мой бедный Скорцени? Отвечайте, Гейдрих!

И начальнику РСХА, поёживаясь под немигающим взглядом Гитлера, пришлось признаться, что оберштурмфюрер Скорцени находится, по-видимому, в русском плену, и что более точными данными он не располагает. После этого Фюрер кричал, брызгал слюной, стучал крепким кулачком по столу минут где-то пять. В конце чуть успокоившись, объявил:

– Приказываю вам, Гейдрих, найти Скорцени, где бы он ни находился, и доставить его в Рейх. Даю вам на это полгода, и ни дня больше! Вас, Канарис, это тоже касается!

– Так как будем возвращать Фюреру его любимую игрушку? – спросил Канарис.

Гейдрих мрачно усмехнулся:

– Предлагаю поделить обязанности. Абвер добывает сведения о местонахождении Скорцени, а СД обеспечивает его вызволение и возвращение на территорию Рейха. Как вам такой расклад?

– Договорились! – Канарис протянул руку, которую Гейдрих с охотой пожал.

* * *

Чуть позже, в машине, отделившись стеклом от места водителя, Канарис делился наболевшим со своим другом и помощником:

– Шельма! Он уверен, Вальтер, что поймал меня в ловушку. Ведь СД уже давно безуспешно пытается обнаружить место, где держат Скорцени. Теперь задержку по срокам Гейдрих свалит на меня, мол, это абвер затянул с выполнением своей части работы, а у СД для освобождения Скорцени всё давно готово. Хорошо, что СД ничего не известно о существовании агента Флора, иначе Гейдрих не чувствовал бы себя столь уверенно!

* * *

– Твои аналитики, что, всерьёз считают этот приказ Гитлера блажью?!

Ежов от удивления даже привстал, опершись о столешницу обоими кулаками. Бокий, сохраняя непринуждённую позу, смотрел на друга с улыбкой.

– Я поначалу так же вскинулся. Вы что, говорю, у них все спецслужбы на уши поставлены, а вы мне, мать вашу, про блажь талдычите?! Однако разъяснили, доказали, убедили.

– Твою конармию! – Ежов тяжело опустился на сидение. – И как нам теперь со всем этим поступать?

– Блажь, не блажь, что это, по сути, меняет? – пожал плечами Бокий.

– Не скажи, – покачал головой Ежов. – В ТОМ времени Скорцени обладал славой супердиверсанта. Только слава эта была с приличным душком, ничем таким особым не подтверждённой. Ну, была у него за плечами пара-тройка дерзких операций, удачных больше от фарта, чем от головы, да и выхлоп с них сомнительный. Я это к чему? Если Скорцени действительно обладает талантом диверсанта, то отпускать нам его никак нельзя, а вот если это всего лишь пшик с ногами…

– Ты хочешь вернуть Скорцени фашистам? – удивился Бокий.

– А что? – весело улыбнулся Ежов. – Чай, не Браун. А если присовокупить к нему ещё и довесок, то может образоваться весьма занятная комбинация… Вот что, вызову-ка я на семнадцать ноль-ноль Захарова и Судоплатова, и ты подтягивайся. Посидим, помозгуем…

– А Судоплатова-то зачем? – удивился Бокий.

– Узнаешь…

* * *

– Оригинальный способ заброски агента, – покачал головой Захаров.

– Я бы сказал: весьма оригинальный, – поддакнул Судоплатов.

– А ты чего молчишь? – посмотрел Ежов на Бокия. – Давай, лей свою бочку мёда на мою ложку дёгтя!

– Не наоборот? – уточнил Бокий. – Впрочем, неважно. Мне всё нравится. Мы подселяем к Скорцени товарища по заключению, а германская разведка, организуя побег главному фигуранту, прихватывает за одним и нашу подсадку. Нет, я вовсе не ёрничаю, вполне может сработать! Особенно если мы для пущей убедительности подставим Скорцени не только нашего, а ещё и пару-тройку настоящих германских агентов!

– Так, а я про что! – воскликнул Ежов.

– Ну а меня вы, товарищ маршал, пригласили, чтобы сообщить: на роль нашего агента вы наметили своего сына Николая?

– Боишься, не справится? – прищурился Ежов.

– Не боюсь, справится, – не тушуясь, ответил Судоплатов. – Тем более что капитан Ежов совсем недавно выведен из операции по зачистке Пруссии от диверсантов из полка Бранденбург-800 и фашистских боевиков. Многие из арестованных до сих пор держат его за своего – чем не легенда для сближения со Скорцени, тем более что в ходе операции Ежов неоднократно ссылался на личное с ним (Скорцени) знакомство.

– Соглашусь, – поддакнул Захаров. – В Пруссии Ежов сильно рисковал, и заработал надёжную легенду для внедрения в окружение Скорцени, но тогда это была краткосрочная операция с хорошо видимой целью. Теперь же цель размыта: главное – внедрить агента, а там видно будет, я неправ?

– Прав, Трифон Игнатьевич, – похлопал его по плечу Ежов, – кругом прав, но и упустить такого случая мы не вправе. Пробраться в ближнее окружение Гитлера нам пока не удалось.

– Не факт, что удастся и теперь, даже если операция по внедрению закончится успешно, – заметил Бокий.

– И ты прав, – повернулся к нему Ежов, но попробовать стоит! Или нет?

Маршал по очереди оглядел собравшихся.

– Да, стоит! – подтвердил Бокий.

– Я не против! – кивнул Судоплатов.

– Хороший план! – согласился Захаров.

– В таком случае попрошу вас троих представить соображения по составу группы, которая будет готовить и проводить операцию. Завтра в 11–00 списочный состав группы должен лежать у меня на столе! Все свободны!

Ежов по очереди пожал вставшим с мест генералам руки.

* * *

– Агент Флора, это задание чрезвычайной важности! – Про важность куратор напоминал, кажется, в четвёртый раз. И что в этом Скорцени такого? – В случае необходимости можете привлечь агента Розу.

Оперативный псевдоним Роза Машане категорически не нравился. «Это они твои шипы отметили, – поясняла Евгения. – Прекрасная и колючая, как роза!» – «Иди ты со своими немцами!» – сердилась Машаня, а Евгения лишь смеялась…

Слава богу, что от неё никто не требовал детального отчёта, как она добивается того или иного результата! Видно, действительно считали, что она делает это либо в постели, либо роясь в бумагах мужа. Какая гадость! Евгения даже передёрнула плечами от омерзения. А действительно, как бы она добывала сведения, не являясь двойным агентом? Всё, хватит, так и до нервного срыва недалеко!

– Ну что, удовлетворила куратора?

Этими словами встретила её Машаня, точно зная, что сейчас они в квартире одни. Подслушивающих устройств они не опасались. Чужим в этих домах такое точно не под силу, а своих они почему-то в расчёт не брали.

Уловив в слове «удовлетворила» двусмысленность Евгения поёжилась. Неприятно, хотя пора привыкнуть. После того, как вышла замуж, Машаня стала позволять себе шутки ниже пояса.

– Я его, как ты изволила выразиться, удовлетворила ещё в прошлый раз, когда сообщила место, где содержится Скорцени. – Евгения прошла из прихожей в зал. – Теперь твоя очередь. Слушай задание! Тебе передадут два дела. Надо их срочно закончить, и сделать так, чтобы после суда оба фигуранта оказались в учреждении, где находится сейчас Скорцени. Вот фамилии фигурантов и координаты учреждения. Сможешь?

– Барахло вопрос, гражданин начальник! – съёрничала Машаня. – При содействии двух таких разведок? – в лёгкую!

– Смотри, не заиграйся! – нахмурилась Евгения. – Ты когда в Питер?

– Завтра. В обед отмечу командировку и вечерней лошадью в Петроград!

– Я дома! – раздался из прихожей знакомый голос.

Продолжение следует

Content

Александр Антонов
Звёзды против свастики

Часть первая. Посеешь ветер…

19-сентябрь-39. Кое-что об американских ценностях…

«Псовая охота»

19-декабрь-39. И жизнь, и слёзы, и любовь…

19-январь-40. И жизнь, и слёзы, и любовь…

19-апрель-40. Разведёнка (игра разведок)

19-май-40. Битва за Британию

19-июнь-40. Битва за Британию

И жизнь, и слёзы, и любовь…

Разведёнка (игра разведок)

19-Август-40. Не пыли, пехота…

19-сентябрь-40. Москва. Начало Бабьего лета…

Двумя неделями раньше, где-то под Омском…

И опять сентябрь, Москва, начало Бабьего лета…

19-март-41. Разведёнка (игра разведок)

19-апрель-41

Служили два товарища, ага…

Не пыли, пехота…

19-май-41. Петроград

Москва

19-июнь-41. Охота на «серых волков»

Москва. Здание КГБ СССР. Кабинет Ежова

Несколько слов о пользе воздухоплавания…

Прирастать будет Сибирью… Новосибирск. Сибирский научный центр

Охота на «серых волков». Петроград. Новое назначение

Прирастать будет Сибирью… Петроград

Охота на «серых волков». Подводная лодка по имени «Светлана»

Будни контрразведки

Разведёнка (игра разведок). Любимая игрушка Фюрера