Ангелина Прудникова

Воровские истории города С

Волк — всего лишь волк. Одинокий

Слыхано ли, чтобы брат пошел с ножом на сестру? Видано ли, чтобы мать вздохнула с облегчением, отправив сына за решетку? И слыхано, и видано…

Мужик потерялся

В кого Валерка уродился таким? Ну уж, во всяком случае, не в сестрицу, Светку: та белая, пышная, как плюшка, налицо красавица; а он худосочный, чернявый, нос длинный, под глазами круги — ну антипод человеческий, да и только. А вот батенька, точно, своей дурной крови ему не пожалел. Как он, бывало, гонял мать: то с цепью, то с топором за ней бегал, — такой же, видать, и Валерка вырос. Помнит то, как мать их, детей, из окошка дома выбрасывала, чтобы, не дай Бог, на них гнев отца в виде побоев не излился; а потом уже себя помнит: как с ребятами печника с дояркой чуть до смерти не избили, когда еще пионерами были, — уже тогда давала себя знать дурная кровь. Отец самолично лепту в воспитание вносил: все попытки сына помочь матери по хозяйству пресекал. «Не твое это дело — бабское. Стиркой занялся! А они на что? Ты хозяином должен быть!» Хозяин утверждался кулаками, Валерка это прочно усвоил. Потом, в юности, драки не раз случались, но все как-то с рук сходило, ни разу до суда дело не дошло.

После армии женился; жену взял тоже Светку, хоть на сестрицу она мало была похожа. Родились сын и дочь. Но еще раньше стал Валерий кулаки в ход пускать: совсем дикий стал, заводился с полоборота; уж и мужики его, драчуна, колотили — два раза сотрясение мозга получал; один раз сам нож выхватил, да на каратиста нарвался, не повезло. Зато жене, чуть что не по нему, — в морду кулаком, а то и сапогом. У жены на подбородке, шее, груди шрамы не заживали. Но — спустила ему один раз, другой, а потом стала «мальчиком для битья». Да и попробовала бы иначе: с Валеркой не зашуткуешь, тотчас нож достанет, раскроет, а большего и не надо. «Я — диктатор, — любил родственникам пояснять, — и все, всегда будет по-моему».

До каких-то пор так оно и было: ходил на работу, получку домой таскал, был как все. У сестры муж внезапно умер, она с детьми к матери уехала, в деревне стала жить, а Валерий со своим семейством материнскую городскую квартиру обживал. Через пару лет хуже стало с работой в городе: работа вроде есть, а зарплаты никто не платит. Обидно Валерию. Он уволился. А куда с его профессией вентиляционщика еще пойдешь? Все теплые места в городе давно заняты. Пришлось любую работу искать. Поиски затянулись: то ему что-то не подходило, то он не подходил. Пить стал безбожно, а по пьянке просто бешеным становился и все, естественно, на жене вымещал, на Светке. Та отвечала той же монетой: пила, хамила, держала что-то на уме.

А тут и сестрица из деревни припожаловала, мать, с ее больными ногами, тоже оттуда привезла — не оставлять же ее одну. К тому времени отношения с женой у Валерия совсем разладились, она на развод подала, как и мать Валерки когда-то. Потом оказалось — другого нашла. Валерий от ревности чуть не убил ее тогда! Так и в дневнике своем записал, что чуть не убил, да слава Богу — тот отвел его руку.

Мать по приезде стала с одиноким, одичавшим дитятей жить: все безработному подмога, да и грусть-тоску как-никак скрашивала. Зато сама стала объектом частых нападок сына, которому уже и слова нельзя было сказать. Она ему: «Валерочка!» А он ей: «Заткнись, стерва, убью!» Причитаний и сюсюканий матери он не любил, они всегда казались ему насквозь фальшивыми. А когда однажды заметил в глазах матери неподдельный страх, — понял, что он, действительно, хозяин, даже над ней. Зверь.

Сестра тем временем свое дело развернула, челночить начала и неплохой заработок стала иметь. Она, баба, устроилась кое-как, а он, мужик, никак пристанища найти не мог: уж очень быстро все его раздражать начинало. Никто его больше за хозяина, кроме матери, признавать не хотел. Зато из нее он деньги вышибал частенько, что и стал вконец считать своим основным заработком: попробуй-ка из скупой старухи пенсию вытрясти! Сколько нервов на это затратить надо, сколько усилий! Чем не работа?

Один раз стал Валерий требовать у нее на бутылку, она — ни в какую. Валерий: «Гони деньги, а то вены себе вскрою!» Когда уже над ванной с ножом встал, тогда лишь старуха смилостивилась, в сберкассу дунула. Спросил потом: «Ну неужели, мать, из-за этого каждый раз вены резать?» Молчит, только скулит. А вот к чужим людям не мог Валерий с ножом к горлу пристать и денег от них потребовать, и украсть не мог — патологическая честность не давала.

Дочь и сын его, которые с женой после развода остались (он их содержать не мог: безработным был), жить с матерью не захотели: она замуж вышла, ей стало не до них. К отцу вернулись: вроде с ним ладили. Думали, обогреет отцовской заботой… Где там. Валерий еще сам не вырос. Пришлось ему самолично детей в интернат пристраивать: кормить-то не на что, ходить за ними — кому?

А сестрица своих чад как надо содержала. Да и мать к ней частенько бегала — помогать — и деньги, естественно, на внуков отстегивала. Валерий ревновал ее к удачливой сестре страшно. Как только мать задерживалась в гостях, тут же приходил, возвращал ее назад. Один раз чуть ли не силой заставил ее домой вернуться, ножом пригрозил: «Что ты у нее забыла? Деньги ей все таскаешь? У нее и так их навалом! А меня кто кормить будет, мне кто будет помогать? Вон, опять ноги пухнуть начали…»

Он не прикидывался жалконьким — действительно, его здоровье в последнее время дало трещину. И жить на что-то надо было, и скучно Валерию было одному… Без матери скучно, а с ней муторно: частит, частит, поучает, причитает… «Опять за тебя штраф заплатила… На поруки тебя взяла… Шел бы работать!» Убил бы ее.

Стал Валерий рявкать на мать, а запричитает если, то и ножом припугнет: «Еще раз пойдешь куда-нибудь или в полицию заявишь — нож в спине будет!» Хлеборез с наборной ручкой на журнальный столик положил — чтоб видела и помнила, кто в доме хозяин, а кто нет. Терпеть не мог, когда мать за сестру вступалась, а то, того хуже, ее в пример Валерию ставила. Это ж надо такое удумать! Чуть не придушил ее однажды; а сестрица вступилась за свою мамочку, так и ей нос проломил…

Отношения их натянулись до предела: а все неустроенность Валерия. Работы нет, душевного тепла нет, женка бывшая, как в насмешку, ребенка родила — а их общие дети в интернате живут… «Несложившийся микроклимат в супружеской и личной жизни» привел к отдалению близких родственников от него, к взаимной неприязни.

Мать не выдержала частых угроз и рукоприкладства, сбежала к сестре. Пришлось Валерию ходить к Светке — кормиться хотя бы, на бутылку чуть ли не слезно выпрашивать. (Унижение какое! Едва за родственника признают!)

Тогда он и записал в своей тетрадке (от одиночества дневник завел): «Убью сестру и мать. Сестре кишки выпущу!» Даже ножи на каждую в отдельности ладил. Не только родственники у него в тетрадочке значились. Но это были фигуры № 1 и 2…

Развязка

Восьмого марта Валерий пришел к женщинам как хороший сын и брат — поздравить с праздником. Пришел поздно — они уже веселые, поддатые были в честь праздничка. Сестрица не отказала, бутылочку водки выкатила, распили на двоих, как полагается. Валерий посуду помыл: уходить в пустую квартиру не хотелось. Но сестра стала гнать: «Иди домой!» — знала, что пройдет еще полчаса, и вспыхнет обычная ссора с взаимными оскорблениями и претензиями. Брат обиделся и пошел одеваться. Вернулся:

— Бухала хоть с собой дайте, а то ведь сдохнуть с тоски дома можно…

— Какого бухала, — запричитала сестра, — а ты заработал на бухало-то?! Кормят его, денег дают — ему еще мало!

— Заткнись, а то ты уже покойник! — мгновенно «вспыльнул» Валерий.

— Ха напугал, кому ты нужен со своими угрозами! Устали уже от них — хоть бы раз решился! Только пугаешь, катись отсюда, неудачник долбаный!

Этого Валерий стерпеть не мог. Рука в кармане нащупала складной нож. Его затрясло:

— Ты что, думаешь, я без ножей хожу?!

Он прикрыл за собой дверь в кухню. Глаза его дико горели. У матери застрял кусок в горле…

Вот тут-то я вас обеих и прирежу!

Мать, с трудом ходившая, резво вскочила на ноги:

— Что ты, Валерочка, я же тебе мать!

— Пошел отсюда, кому сказала! — взвизгнула сестрица, надвигаясь на Валерия.

Брат сделал движение рукой, лезвие без натуги вошло в мягкий белый живот Светланы, видневшийся через неплотно запахнутый халат… Мать с криком выскочила из кухни; слышно было, как беспорядочно возится с замком в коридоре. Сынишка Светланы помог бабушке открыть дверь…

Спьяну Светлана не почувствовала боли, не поняла опасности; продолжала выталкивать брата из квартиры. Он схватил полотенце:

— Смотри, у тебя дырка в животе!

Крови почти не было. Светлана прикрыла рану полотенцем и принялась выхватывать у брата нож. В пьяном азарте они продолжали ругаться, осыпая друг друга оскорблениями, — что-то хотели доказать друг другу… Светлана тянулась к ножу, Валерий поднял его над головой…

Мать причитала уже на лестничной площадке: «Люди, да что это делается! Убивают! Убивают!» Племянник сбегал за подмогой, позвал соседей; позвонили в милицию. В квартиру набился народ. Валерий кинулся к дверям, сестра за ним; порезав руку, все же выхватила у него нож…

Проклиная себя и весь белый свет, Валерий рванул домой. «Убил! Убил все-таки!» Дикий азарт охватил его, но, пока он добирался до дома, пыл пропал. Открылся весь ужас содеянного. Его мучило то, что уже ничем не поправить произошедшего. Не простят его родственники. Да и кто бы простил! Хуже того: посадят, это точно.

Так ему и надо! В тюрьму, в тюрьму! Но наказать себя хотелось прямо сейчас, сейчас, а не ожидать расплаты. Сравняться по ощущениям с сестрицей. Так как он ее? Ножом? Вот так взял, и…

Валерий схватил хлеборез с наборной ручкой и поднес его к горлу… Вот так? Провел с нажимом… Нож был зазубрен. Противно!

В дверь постучали.

— Откройте, Астафьев, милиция!

— Я сам! — крикнул через дверь несчастный преступник. — Я знаю, что виноват, я убью себя!

Он привалился к стене и воткнул нож в живот — решительно, но не сильно… Испугался. И вытащить страшно, и умереть… Жалея себя, кое-как стал открывать дверь, она не поддавалась… Снова испугался, что останется в квартире один, что ему не успеют помочь, выдернул нож, открыл дверь милиции.

— Вы нанесли ранение Денисенко?

— Я!

— Она ваша сестра? Зачем?

— Она мне не верила, и я доказал…

* * *

«Дур-рак!» — скажешь ты, читатель, и будешь прав. Дурак, доведший себя и сестру до больничной койки (оперировали их в одно время и в одном месте), а себя и до тюрьмы. Желал он этого? На поверку оказалось, что не желал. Зачем же тогда, чего добивался? Хотел доказать, что не «тварь» он «дрожащая»? Или устал бороться с зеленым змием? Или совершенно одинокий и заброшенный человек хотел таким образом обратить на себя внимание родни, да, может, и общественности? Такой ценой!

Быть может, его психическое расстройство давно надо было лечить, но кому он был в этом городе нужен? Ни родне, как видно, ни общественности, ведь позже Валерий был признан экспертизой вменяемым, а значит, и лечение ему никакое не требуется, и пусть он живет так дальше, пока кого-либо не убьет… Зато свои пять лет отсидки в местах не столь отдаленных Валерий схлопотал: суд не учел его попытки саморасправы.

А давайте представим другой финал этой истории: человек, так сильно страдающий от одиночества, без любви, забирает из интерната своих уже подросших детей, воспитывает их (ведь они-то к нему тянутся), и бабушка активно помогает ему, мужчине, справляться с детьми, своими внуками. Валерий зарабатывает для них необходимые средства к существованию: устраивается на хорошую работу, бросает пить… Вот тут-то и начинается сказка, несовместимая с нашей жизнью.

Не правда ли, читатель? А так хотелось бы в нее верить.

Но жизнь нелепее сказок. На вопрос судьи, откуда у Валерия такая неприязнь к сестре и матери, он ничего не смог ответить. А мать и сестра, узнав решение суда, вздохнули с облегчением…

Полпылесоса

Делать с утра, как всегда, было нечего, и компания решила собраться у Славика — размочить вчерашнее. За скудной закуской созрел план, как достать бабок, — у Славика, естественно: он все знал и обладал неистощимой фантазией на этот счет (как никак семнадцать лет из своих сорока, в общей сложности, отсидел за «воровайку» — больше, чем некоторые успели прожить, — скажем, Дениска с Леником, которые делили с ним сегодня трапезу). Молодые ребята: за двадцать чуть-чуть перевалило, но ушлые — Славику они подходили; подучить их только надо…

Годы отсидки наложили свой след на внешний облик Славика: тело его было испещрено наколками и выглядел он на все пятьдесят с гаком. Работать ему было «в лом»: зачем, когда кругом так много добра, и все оно — твое, потому что раззявы, которые к нему приставлены, живут по каким-то, ими выдуманным, законам, которых в природе не существует. Вот он всю жизнь ворует — и пока что не пропал, да и своей новой семье пропасть не дает. Потому что он — мужик, добытчик.

— В общем, так, — Славик отставил стакан, — едем на Ягры. Там, недалеко от церкви, магазин хозяйственный есть, я его давно приметил, в нем один лопух все время торчит. Отвлечь его — как два пальца… Надо только подумать, куда потом вещицу девать, чтобы далеко с ней не бежать. Толканём на рынке — вот и деньги… Я думаю, самое лучшее место — церковь. Там никто искать не будет. Постоишь в стороночке, служба кончилась — и свободен. А?

— Ловко придумал! — подхватил Дениска. — А если службы сегодня нет, тогда как?

— Ну, если нет, подумай, пораскинь мозгой, куда можно еще.

— Да у тебя же родственница там живет, свои хоромы имеет! -

напомнил Леня товарищу.

— Светка! Точно! — обрадовался Денис.

— Нехорошо родню забывать, особенно со своими хоромами! — упрекнул Дениса Славик.

— Да какая она мне родня! Седьмая вода на киселе. Материн сожитель ей то ли брат, то ли сват…

— Вот-вот, я и говорю: близкая. Так что рванули на Ягры.

День был довольно жарким, и выпито было немало. Лишнего на себя надевать не хотелось. Сумку пустую брать — подозрительно будет. Дениска перекинул через руку курточку: нормально, пойдет!

* * *

Церковь оказалась, действительно, на замке. А вот и магазин. Сосредоточились!

Славик сразу стал обрабатывать продавца, который, действительно, был в магазине один — он стоял за прилавком недалеко от входа; стал ему зубы заговаривать: якобы выбирать своей лахудре утюг в подарок! Дениска ее видел: всю жизнь помятая ходит; да она погладится — ее и не узнать будет! Леня недалеко от входа стал разглядывать газовые плиты, а Дениска прошел вглубь магазина и стал зыркать по сторонам… Проклятье! Все громоздкое, а что поменьше — то ненужное: хрен сбудешь. Тут его внимание привлекли пылесосы, сиротливо (и ничем не привязаны!) стоявшие в центре зала в качестве украшения: компактные, небольшие, блестящие, точно елочные игрушки; особенно тот, красный, — «джяпэн», или «корея», на худой конец… Вот этот будет сбыть не проблема — предел мечтаний любой хозяйки! Денис остановился на пылесосе.

Славик на том конце магазина все еще распылялся перед продавцом на предмет утюга. Дениска посмеялся про себя: да его лахудре и гладить-то им нечего! Он вернулся в начало магазина и «отсоветовал» Славику: «Да брось ты, плохой утюг!» Потянул его за собой: «Прикрой, нашел, кажись!»

Дружно они потопали в дальний конец зала и, через какое-то время, так же стройно двинулись к выходу. Бдительный Леня, оторвавшись от безумно дорогих плит, двинулся к выходу чуть раньше.

Продавцу видны были только головы посетителей: все остальное закрывали холодильники, стоявшие ближе к входу. Плотным косяком мужики выходили из магазина. И вдруг под курткой, которую один из них нес, прижимая к животу, блеснуло яркое красное пятно. Пылесос! Продавец гаркнул пятну: «Стой!» — но оно продолжало уплывать к выходу. Вот оно скрывается в дверях… За ним неотступно следуют «покупатели»… Парень преодолел наконец столбняк и успел оттолкнуть от дверей последних двоих: «Вы были вместе, подождите!» Подождать Славику и Лене было не в лом — они-то без поличного, к ним претензий быть не может, а пылесос уже уплыл.

Высунувшись из дверей, продавец напрасно просил покупателя вернуться: тот словно онемел и тут же оглох. Зато ногами двигал довольно шустро… Бросить магазин неудачливый продавец не мог: эти двое не моргнув разграбят его, ищи потом. Пришлось пожертвовать пылесосом…

— Вы его знаете, значит, будете ждать милицию!

Продавец нажал кнопку звонка и попросил появившуюся из подсобки девушку вызвать наряд милиции.

— Зачем милицию ждать, пойдем, поищем его: далеко он не ушел, может, еще догоним. А этого паренька в залог оставим, он меня знает.

— Славик кивнул Лене, и тот скорчил кислую мину.

Бедный продавец клюнул на затею хитрого мужика — недостачу с него высчитают, а кому хочется…

Оставив послушного Леню, Славик увел продавца. Надеялся: Леня найдет способ выбраться из магазина. А тогда ему, Славику, все — трын-трава: он калач тертый, что делать и что говорить — наперед знает.

Денис уходил, как договорились, в сторону Светкиной хибары, а Славик повел продавца во дворы — в противоположную сторону. Обойдя пару-тройку пустых детских площадок, они вернулись по настоянию продавца в магазин. Дениса уже нигде не было видно, а вот Леню, к прискорбию Славика, уже допрашивал сержант, и Леня чего-то там ему говорил…

Взволнованно, но четко, продавец поведал милиционерам о хищении, попросил задержать подельников. Парочка от всего отпиралась: они зашли подарки любимым женщинам выбрать, а что там прихватил Дениска, они не ведают.

— Да хоть бы знали, чего тащить! — возмущался продавец. — Все причиндалы к пылесосу: шланги, насадки, паспорт — у нас в магазине остались; что уж мы — совсем дубье: пылесос в комплекте в салон выкладывать?

— Значит, он украл только… корпус? — чуть не застонал Славик. -

Ну и ну!

— Да вот то-то и оно! — нервничал продавец. — Бессмысленная затея! Зальют бельмы — и что творят, не ведают!

* * *

Денис в это время пересек сквер и перелез через трубы. До дома Светки оставалось чуть-чуть. Там он спрячет поклажу — погони как будто не наблюдалось.

Во дворе деревянного дома он увидел Светку — женщину лет эдак пятидесяти трех; но отношения между ними были свойские — ведь они были почти родней.

— Дениска, ты откуда? — удивилась «родственница».

— Мешок давай! Пылесос спрятать надо!

— Ты где его взял?

— Где взял, где взял… Купил!

Светлана, посмеявшись удачной шутке, скоренько нашла на крылечке пыльный мешок из-под картошки:

— Пойдет?

В сенях Денис освободил пылесос от куртки.

— Ох ты! Японский?

— Почти.

Светке, хоть была она женщиной небогатой, с пылесосом иметь дело все ж таки приходилось.

— А где же трубки?

— Какие еще трубки?

— Ну шланг, насадки всякие…

— А что, еще что-то должно быть?

— А как же, без них он — зачем? Воздух только гонять?

Денис пьяно схватился за голову:

— Вот дур-рак! Пол пылесоса украл!

— А где крал-то?

— Да… Ладно, подержи мешок.

Они запихали блестящий корпус в мешок из-под картошки и засунули его подальше под лестницу.

— Пусть полежит. Потом заберу, часа через два.

— Ну ладно, — отозвалась Светка, мысленно прикидывая, где можно приспособить в хозяйстве полпылесоса. — Пусть лежит.

К магазину Денис подойти побоялся. Задами вышел к автобусу и поехал домой — дожидаться мужиков.

Не позже чем через полчаса к Светке нагрянула милиция.

— Соломинцев вам знаком?

— Ну знаком.

— Был он здесь?

— Был, мешок оставил. Вон, под лестницей.

— Что в нем?

— Не знаю. Я собаку выгуливала, прихожу, а он уже здесь. Можно, говорит, мешок похранить? Через два часа заберу. Я говорю: можно, чего ж.

— Через два часа обещал сам зайти?

— Да.

Милиционер опустился на табуретку.

* * *

Денис уже успел соснуть, когда явились дружки — взбудораженные, протрезвевшие.

— Нас прихватили, допрашивали, мы — молчок. (Леня при этих словах опустил глаза). Не знаем, где живешь, и все. Одно запомни: повяжут — все на себя бери. Один, мол, брал, и все. Чуть-чуть, условно дадут — ты ж несуцим. Лишь бы групповухи не было, тогда — по полной. Запомни: сам взял, спьяну. Да хоть бы путем увел-то: шланги все в подсобке остались! Не скумекали мы. А сейчас получишь судимость за это, если заметут, — поучал и утешал Славик.

— Надо от пылесоса избавиться. Все равно не продать. А Светка заложит еще. — Денис собрался и рванул на Ягры.

К Светке он приехал значительно позже, чем обещал, но все равно не опоздал: там его ждали и взяли под стражу.

* * *

Во время дознания Денис, подумав, написал отказ: «На периуд дознания и придлявления обвинения в услугах адвоката не нуждаюсь», — денег все равно не было, да и запираться он не собирался. На суде вел себя, как научил его Славик: «Зачем взял, не знаю, пьяный был, ни с кем не сговаривался, все осознал, прошу не лишать меня свободы». Славик так разволновался, что на суд явился пьяным, и за неуважение к суду был определен на десять суток под арест. Учтя молодость подсудимого и ранее не запятнанную его биографию, суд счел нужным ограничиться условным наказанием, как и предсказывал Славик. Дениса освободили прямо из зала суда, и он тут же рванул вместе с родней до ближайшего магазина — истосковался за месяц по светленькой. Дома, обмывая первую его судимость и счастливое освобождение, поминали добрым словом и мудрого Славика, который плохому мальцов не научит…

Смертельные вензеля (Смерть на Пеньках)

Иван Драчев «гулял» на даче уже целую неделю. Сначала приехала знакомая — загудели, потом братец Колька подвалил, спирта привез. Были и деньжонки кой-какие, и продукты — из соседских погребов. Что не зарабатывал помощью соседям, то приворовывать мог Иван — жить на что-то надо. А вот вкалывать на заводе он не хотел; так и пробавлялся чем Бог послал. Дело уж чуть ли не к пенсии двигалось, а он — по зонам да по дачам. Как в молодые годы отсидел пять лет, так быстро усвоил, что работают насилу только дураки и лошади. Восемь раз уж Иван побывал на зоне; пять раз, правда, за нарушение пограничного режима: все после отсидки в родной город возвращался, к матери приезжал, а вот жить тихо не умел. За ним и Колька, младший, вслед подался. Слабоват, конечно: два раза только судим, — ну так у него труба пониже да и дым пожиже.

Пять дней беспробудного пьянства (еще братец, двоюродник Вовка, помогал: его «родовое гнездо» напротив; сам тоже неработь еще та, хоть уже и на пенсию по возрасту вышел) привели компанию в весьма жеванное и уморщенное состояние. И так-то они на людей, из-за своего лесного жительства, стали мало походить. Хорошо хоть, постоянных жителей в поселке в апреле месяце, кроме них, не было: приезжают дачники лишь на выходные, дачки свои посмотреть. И все-таки один житель недавно появился — вторые сутки дрова в лесу заготавливает. Мужичок с ноготок, женкин подкаблучник. «Как только жена его одного-то на даче оставила? Надо бы его пощипать на предмет продуктов или деньжат», — размышлял Иван: спиртного у братьев оставалось «на донышке тазика».

Собрались, пришли к нему — оказалось, мужичок ногами слаб: трудно ему по лесу ходить, боится идти далеко. Договорились, что помогут ему дрова из лесу вытащить. Подрядили на это Вовку — как самого «молодого». Он безотказный, все что надо сделает.

* * *

Когда Стародубцев сгружал во дворе Уткина с саней бревнышки, подошли и оба Драчевых.

— Ну что, Виктор, работу обмоем? А там и о плате в процессе договоримся, — Иван показал соседу литровку спирта. — Закуска у тебя найдется?

— Да найдется, заходите, а за помощь продуктами отдам, только с женой надо б посоветоваться.

Братья переглянулись: вот подкаблучник, ничего сам не может решить! Так они и без оплаты, чего доброго, останутся… Ну да там видно будет, еще не вечер.

Разместились в кухне за столом, налили по «чистому». Виктор пораскрывал консервы: помидоры, рыбку. Хлеба — сколько душе угодно. Завязался разговор. Сосед оказался инженером, правда, «в отставке». У Николая появился интерес: сын его закончил техникум, надо бы пристроить парня. (Сам он давно нигде не работал). Уткин что-то мямлил: времена не те пошли, сокращают сейчас больше, чем принимают на завод, хотя попробовать можно… От «чистяшки» быстро все хмелели.

Расчет Драчевых был — «расколоть» Уткина на продукты, пока Добрый, до его разговора с женой: та, как известно, баба прижимистая. Подливали, не скупились. И сами захмелели быстро.

«Вовка», как всегда, стал цепляться к Ивану: «Давай силами померяемся!» Ну куда этому пигмею мериться силой? Ан нет, как бельма зальет, так поди ж ты.

— Что, струхнул? — орет пьяный Вовка, хватает Ивана за грудки. — Ты не смотри, что я на десять лет тебя старше!

Сцепились, завозились, покатились на пол… Затрещали, рассыпаясь, хлипкие дачные стулья. Иван рассвирепел, выломал, схватил ножку стула: «Убью, гад, бесишь!» — и врезал Вовке «между рог», пробил башку. Снова схватились, кинул Иван низкорослого двоюродничка на кровать, тут Николай с Виктором вмешались, оттащили. Вовка сел на кровати, утер пододеяльником кровавые сопли.

— Уходи, пока не кончил гада, — прохрипел Иван. Схватил его за шкирку, толкнул к выходу. Виктор успел сунуть в карман Стародубцеву заработанную банку консервов, нахлобучил ему шапку. Вовка перестал огрызаться, скатился с крыльца. Поплелся на свой участок.

Раздосадованный Иван повернулся к хозяину.

— А ты, рожа, почему за него вступился? Интеллигент вонючий, да?!

— Да уж не лагерник! — задиристо крикнул Уткин.

— Кто-о?

Кулак Драчева обрушился на голову Уткина. Тот упал на Николая. Николай небрежно стряхнул с себя очумевшего хозяина.

— Ребята, ребята, — залопотал Виктор, — вы что это? За что это?..

Иван молча сунул в валенок кирпич. Ударил Уткина по башке раз, другой — синяков этот увесистый снаряд, Иван знал, не оставляет. Бил его с ожесточением: инженер, туда его, гнилая интеллигенция, звания себе зарабатывал, пока они по зонам гнили, всеми благами пользовался, пенсионер гребаный!.. Николай, почуяв недобрый замысел, схватил ножку от стула… Сбитый с ног Уткин безотчетно прикрывал голову руками. Иван в порыве ярости схватил табуретку…

Отрезвились, когда Уткин, бесформенной грудой лежа на полу, тихо застонал.

— Добивать надо, — угрюмо сказал Николай. — Дачу жечь.

Иван провел грязной рукой по лицу.

— Не будем убивать. И жечь не будем. Сам все сделает…

Он сдернул стекло с керосиновой лампы, затушил огонь. Запах разливаемого керосина пошел по комнате.

— Дай-ка, где-то тут газовый баллончик стоял. Газ откроем. Только спичкой чиркнет — все взлетит, и никаких следов.

Матерясь, Николай нащупал в развале баллон, открыл вентиль. Чертыхаясь, стали впотьмах искать дверь.

— А картошку? Будем брать? Консервы? — загундел Николай. — для чего и шли?

— Сесть из-за мешка картошки хочешь? Найдут — все сразу ясно станет.

— Так ведь пшик — и нету… — напомнил Николай.

— А вдруг — не пшик? Живой он там? Где дверь, хозяин? — крикнул Иван. — Тут в сенях хоть глаз выколи…

— По стенке… — прохрипел из комнаты избитый, но на удивление живучий Уткин. — Направо…

— Ну, счастливо тебе, извиняй, так получилось…

* * *

Утром соседка Уткина Анастасия Макарова приехала проверить свой домишко. С Надеждой Уткиной они дружили, часто помогали друг другу. Знала, что Уткин оставался на даче один.

Виктора она увидела во дворе его дома. Он стоял, держась за забор, и тихо плакал, как ребенок. Лицо его трудно было узнать — сплошная синяя маска.

— Кто тебя побил?! — ужаснулась Анастасия. — Тебя что, одного и на день оставить нельзя? Ведь тебя могли убить!

— Хотели… — еще больше скривился Уткин. — Младший братец говорил: надо убить и дачу сжечь, да Ванька не дал.

— Это бомжи, что рядом-то живут? Ты что, пил с ними? Пойдем-ка! — Анастасия потянула его в дом.

Уткин замотал головой: «Боюсь!»

— Да что с тобой: твой дом, чего тебе бояться?

Он оторвался от забора и пошел вслед за соседкой.

— Давай-ка собирайся и езжай к жене, тебе к врачу надо, но сначала домой, понял?

— У меня деньги отобрали… Часы вот тоже…

— На тебе на билет. — Анастасия порылась в кармане. — Закрывай дом, и сейчас же к жене! — она осуждала Уткина за пьянку и разговаривала с ним сурово.

Внутри дачи был беспорядок: стулья, табуретки опрокинуты, сушки, продукты рассыпаны, белье на кровати скомкано; сильно воняло бензином. Уткин надел пиджак. Проверил в кармане: «Хоть Документы не взяли… Бандиты…» Закрыл входную дверь на ключ.

— Закурить не найдется? Я-то бросил, с собою не взял курева…

— Нет, не найдется, иди давай.

Макарова посмотрела вслед медленно удаляющейся тщедушной фигурке в ушанке и валенках.

* * *

Рано утром Стародубцев приперся к домику Драчевых. Иван был на ногах, Николай валялся на койке не раздевшись.

— Ты за что меня вчера саданул? — осведомился Вовка у Ивана.

— Пойдем-ка лучше часы толканем, — Иван показал ему наручные часы на черном ремешке. — Дурак ты по пьянке, вот и получаешь постоянно.

Они пошли по шоссе. Шоферу тормознувшей машины продали часы за пять тысчонок. Иван добавил десять тысяч — на бутылку — и дал Вовке на дорогу:

— Мотай в город. Одна нога здесь — другая там.

Спровадив Вовку за спиртом, братья пошли к дому Уткина: удостовериться, что там происходит. Пожара утром не наблюдалось. Значит, или мертв, или… надо добить. А может, газом отравился?

Придя к даче, обнаружили, что она закрыта. Насторожились, заволновались. Где он там? Живой? Мертвый? Выбили стекло на веранде, потом в тамбуре… Хозяина нигде не было видно. Дальше не полезли: будь что будет. Кажется, ушел отсюда. А им уже никак не уйти: иначе — сразу вину признать свою.

Когда вернулся Вовка, Николай, как более неуравновешенный, все еще тревожась, за выпивкой рассказал, что ночью били Уткина, что Ванька ударил его табуреткой по башке…

* * *

В тот день, 9 апреля, водители на загородном шоссе встречали не однажды подгулявшего бомжа. Он неуверенно шел посредине дороги и голосовал проезжающему транспорту. Водитель грузовика, остановив машину, увидел синее, избитое лицо, затуманенный взгляд; мужчина попросил отвезти его в город, хотя сам шел по дороге на Кудьму. Водитель объяснил ему, что он не прав, и тронул машину дальше.

Видели и другие проезжающие, что мужчина, одетый в фуфайку и валенки, стоя на дороге, как ненормальный, голосовал машинам, идущим в противоположные стороны. Шофер самосвала, притормозив возле него, услышал, что мужчине хочется к жене Наде, которая живет в городе по такому-то адресу, но испугался его устрашающе-синего лица и не стал связываться. Затем мужичка, напоминавшего бомжа, видели идущим по узкоколейке к Водогону, а там кондуктор дежурки, следовавшей до Белого озера, не пустила его в вагон, так как ехать мужчина хотел в город…

К вечеру ему удалось сесть в автобус, но оказалось, что он идет на Солзу, и кондуктор посоветовала сильно побитому, но не пьяному бомжу выйти из автобуса, перейти на другую сторону дороги и дождаться попутного транспорта. А что бы — повезти его в город через

Солзу!..

В шесть часов вечера Уткин окончательно свернул в лес и, потеряв всякую ориентацию, остановился возле накатанной лыжни. Он еще мыслил, но мыслил затуманенно и, как таракан с оторванным усом, уже кружился на одном месте…

Мимо проходил лыжник. Остановился. Спросил мужчину с синим лицом, кто он и что тут делает. Тот назвался: «Виктор». Показал документы: пенсионное удостоверение и паспорт. Лыткин все равно решил, что перед ним бродяга. Или хорошо подгулявший дачник: домики рядом — везде, кругом. «Дорогу найдешь?» Тот кивнул. И лыжник ушел. А Уткин двинулся в лес.

* * *

Десятого апреля Анастасия Макарова, вновь приехав на дачу, не застала в доме Уткиных никого: никто не наводил порядок, все было так, как и вчера. Вечером она, встревожившись, позвонила Надежде и спросила, где Виктор. Последовал ответ: «На даче».

— Как «на даче»? Он не пришел домой? Я же его еще вчера на автобус отправила, денег ему дала. Он был сильно избит, сказал, что его братья побили, ну, знаешь, эти… Они одни там живут.

Надежда встревоженно закричала.

В тот же день лыжник Лыткин (он же бывший работник милиции) снова шел своей знакомой лыжней и не поленился свернуть по следам вчерашнего странного субъекта в лес. Через пару километров он увидел его стоящим у дерева. Весь снег вокруг был утоптан следами — мужчина ночью не садился и не ложился, но в темноте, видно, не знал, в какую сторону ему податься. Хотя, пожалуй, ему это давно уже было безразлично. Мысленно он стремился только домой, к жене, — Да, куда его и направляли; но ноги, и без того плохие, ему уже отказывали — под утро он уцепился руками за ветку, да та и стоял. Опять на вопросы Лыткина он мычал и кивал головой, попросил даже закурить, но у Лыткина сигарет не было. Отцепляться мужчина тоже не захотел, а захват его был неосознанно-мертвым. Лыткин видел, что он не пьян, что избит, что не в себе, что, наконец, ночь здесь провел, но куда и как его отсюда тащить? Такая обуза! В конце концов, кому-то нравится стоять посреди леса, вот и пусть себе стоит… Лыткин продолжил свой путь.

Надежда металась в поисках мужа, ей помогал зять. На даче они обнаружили погром; видно было, что хотели поджечь: даже постельное белье керосином облили и пустой баллончик из-под газа зачем-то открыли, посреди комнаты оставили… О Викторе никто ничего не знал.

* * *

Одиннадцатого апреля Николай, вернувшись из магазина, Ивана на даче не застал: он как сквозь землю провалился. Пожаловался на это Вовке Стародубцеву. А Ивана в это время уже допрашивали.

К допросу Иван подготовился четко: знал, что показания должны быть последовательными. Поэтому и в первый, и во второй, и в третий раз повторил всю легенду с точностью до запятой: «Сидели, пили, разговаривали, не дрались, Николай прилег отдохнуть, я его разбудил; уходя, наткнулись на стенку в темноте, с Виктором разговаривали, он сказал: «Держитесь правее». Ушли к себе. Кто его побил — не знаю». Почти все это было правдой, поэтому Иван давал показания без натуги, но — только часть правды… Николая он очень хотел исключить из этой истории, чтобы групповухи не было, но как-то не удавалось.

И вообще: этот упор на темноту в сенях, на усталость и сон брата, на последний благодушный разговор с Уткиным прошивал все его показания белыми нитками.

* * *

Четырнадцатого апреля по городскому каналу телевидения прошло сообщение о пропавшем мужчине с сильно избитым лицом. А утром пятнадцатого Лыткин сам явился в органы милиции; откликнулись, позвонили многие водители, кондуктора, видевшие пропавшего. В тот же день отряд спасателей, ведомый всезнающим Лыткиным, обшарил лес в том районе, где он видел побитого мужчину последний раз. Уткина нашли недалеко от той березы, лежащим лицом вверх, уже мертвого. Лицо и кисти рук трупа были багрового цвета…

Через день были арестованы Стародубцев и Николай Драчев. Стародубцев по простоте проговорился, что братья, со слов Николая, побили сильно Уткина; что наутро вместе продавали чьи-то часы. Николай держался на допросах версии Ивана и рассказывал все то же, почти что слово в слово.

Все долгие следственные месяцы до суда Иван бомбардировал инстанции письмами, написанными каллиграфическим почерком (девичьи песенники таким заполнять), где, с употреблением выражений: «нить Ариадны», «служители Фемиды», «ядущий хлеб», «обнаженною душою», последовательно доказывал их, братьев, невиновность; а затем, уже на суде, урезонивал судей, что если он однажды за два часа вынес полностью дачу своего собутыльника (от каши «геркулес» до лодочного мотора и пилы «Дружба»), а здесь не взял ни соринки, то надо сделать соответствующие выводы… Но вот это-то как раз и настораживало и заставляло судей делать выводы прямо противоположные.

Драчевы же упорно твердили, что когда они расставались с Уткиным, он был еще жив, а значит, они не при чем; что за три дня с ним могло случиться все что угодно, что показаниям свидетелей верить нельзя, что Вова Стародубцев вообще слабоумный. На суде, который состоялся в августе, они упрямо твердили свою легенду (точнее, романтик Иван ее твердил, а Николай только ему поддакивал): «…выпили… Николай уснул… в темноте выход найти не могли… Спички… спичек не было…»

Были спички: оба Драчевы курящие. Но зажечь огонь они, действительно, не могли: за свою жизнь боялись.

Суд счел, что показания свидетелей сходятся не в пользу Драчевых, а Уткин, хоть и находился после побоев трое суток в полусознательном состоянии, скончался от сдавления мозга гематомой, которая образовалась в результате многочисленных ударов тупыми предметами по голове.

Вскрытие трупа показало ужасную картину: при наружной целостности, кожный лоскут головы изнутри представлял сплошной кровоподтек, ткани мозга от излившейся крови разрушились на глубину до одного сантиметра. Во время драки братцы переломали Уткину девять ребер… И все же он двигался, что-то понимал, разговаривал. Чувствовал ли Виктор Уткин боль, какие он испытывал страдания во время своего трехдневного одинокого путешествия по Дорогам и придорожным кустам, что за вензеля он начертал своим последним путем — уже никто никогда не узнает. Но воля его, стремление вырваться из смертного круга поражают.

Поражает и то, до какой же степени братьям надо было вызвериться, чтобы нанести малознакомому человеку такие увечья. И ведь не замечались раньше Драчевы в этом… Винить водку? Так ее ведь насильно в глотку никто не льет.

Только для мамы Драчевых приговор суда — двенадцать лет лишения свободы Ивану и семь лет Николаю — прозвучал как смертный. Остальные присутствовавшие на суде восприняли его как должное.

Ночные бирюльки

Милицейский автопатруль обследовал отдаленный район города в поисках поживы. Час ранний — ночь шла к утру: прохожих нет, лишь двое юнцов шустро движутся вдоль тротуара. Чем они привлекли внимание Семевского — может, тем, что шли, боязливо оглядываясь, но он велел остановить машину рядом с ними. Завидев патруль, юнцы не попытались скрыться — негде было, но в снег полетело что-то темное.

— Стоять! — милиционеры, остановив парней, разглядели на снегу динамики от автомобильной аудиотехники — три штуки: один возле длинного парня, два — возле того, что пониже ростом. Дело пахло кражей. — Лежать! — наручники защелкнулись на запястьях пацанов. Правая рука длинного была в крови.

Семевский принял сигнал по рации: неизвестный сообщил в дежурную часть о том, что во дворе двое вскрыли чью-то машину. Это был его участок.

— Ну, рассказывайте, где вскрыли автомобиль?

Длинный заканючил:

— Нас заставили… Четверо мужиков… Угрожали ножом… Велели добыть динамики и принести их к детскому саду, сейчас не помню, к какому…

От длинного попахивало спиртным. Второй молчал, независимо глядя в сторону.

А где машину грабили, помните?

— Помним… Здесь недалеко…

Приехали на место преступления. Форточки в «жигуленке» Разбиты, панель разворочена.

— Здесь, что ли, руку поранил?

Длинный врал отчаянно:

— Нет, это я три дня назад…

— А кровь сегодня течет? — Снова пошла…

* * *

На допросе длинный по фамилии Морковкин сменил показания: сказка про четырех мужиков с ножом отпала сама собой. Но все равно получалось, что он только помогал Горкину нести домой динамики. С его слов выходило, что они встретились у одного приятеля, выпили, пошли вместе домой — было по пути. Завидев в одной из машин динамики, Горкин сказал, что ему неплохо бы присоединить их к своему магнитофону, на что Морковкин стал его отговаривать: «Кончай давай, пошли!» Но Горкин уперся, они повздорили, Морковкин махнул рукой и пошагал дальше; а уже на улице Лебедева Горкин его догнал и попросил помочь поднести одну колонку. Так что вины его ни в чем нет — он только помог товарищу.

Горкин на допросе вел себя не лучше: все валил на товарища, но своей частичной вины не отрицал: он де на стреме стоял в то время, пока Морковкин добывал колонки. С его слов выходило так: после того как посидели у приятеля, пошли домой — обоим надо было в одну сторону. Заглянув в какую-то машину, Морковкин увидел колонки и сказал, что нехудо бы их достать и присоединить дома к магнитофону. Горкин согласился постоять на стреме, а Морковкин нашел камень, разбил форточку, открыл машину и выдрал одну колонку из панели; вторую достать не смог — она сидела крепко. Пошли дальше, снова увидели машину с динамиками…

— Так что, машин было две?! — возопил допрашивавший Горкина милиционер.

— Конечно. Ведь динамиков-то у нас изъяли три. Один из первой машины, два из другой…

Уточнили место стоянки первого, неизвестного автомобиля.

Дальше у Горкина показания повторялись: Морковкин предложил ему посторожить, он не отказался. Разбив форточку, Морковкин достал два динамика, причем поранил руку, и они отправились дальше.

Через какое-то время, одумавшись (обстановка СИЗО располагала к тому), Морковкин снова изменил свои показания, но все равно получалось, что хотя это и он добывал динамики, но нужны они были все же Горкину.

Сам Горкин придерживался своей прежней версии.

Следствию все было ясно: Морковкин был виноват во всем, недаром и крутился, как уж на сковородке. Во-первых, он был старше Горкина на пять лет: ему уже стукнуло двадцать; он нигде не работал; а Горкин оказался вообще несовершеннолетним, несмотря на свой внешний вид. Этому вину не предъявишь. Ясно, что инициатива грабежа принадлежала старшему, что и подтверждалось показаниями Горкина. Вскрыть две машины, да еще вовлечь в преступление мальца! В общем, мало Морковкину не светило. Горкин был отпущен на поруки родителей.

* * *

На суде мать своего Женьку не узнала: три месяца, проведенных в каталажке, дали себя знать. Обрит, исхудал, глаза ввалились, стали черными, как уголья, нос вытянулся, под глазами круги, — хоть портрет преступника с него пиши! А ведь жениться собирался — и надо же такое! В зал она не пошла: знала, что не выдержит, уревется, глядя на свое великовозрастное дитятко.

Суд начался с допроса приятеля, у которого пили в тот вечер Морковкин и Горкин. Оказалось, что знали они Андрея порознь, в тот вечер встретились у него впервые, случайно, там же, за распитием спиртного, и познакомились. Выходило: о том, что Горкин, который так же лихо опрокидывал водочку, — совсем молодой, Морковкин вряд ли мог догадаться.

Далее допрашивали вовлеченного в грязное дело молодого парнишку. Он, уже по привычке, затянул старую песню:

— Когда мы возвращались домой, я увидел в одной машине колонки и попросил Морковкина помочь мне их достать. Он согласился, разбил стекло камнем, достал одну колонку и отдал ее мне. Мы убежали оттуда и пошли дальше. В «Жигулях» на проспекте Морском я увидел две больших колонки и снова попросил помочь мне, Морковкин разбил стекло, достал колонки и передал их мне…

— Постой, постой, как — ты попросил? — встрепенулся судья. — Морковкин попросил тебя посторожить! Так ты показывал на предварительном следствии.

Горкин сбился, помолчал, но потом снова затянул свое:

— Я говорил, но меня не поняли… Я попросил его достать колонки.

Папа Горкина, бывший на суде защитником сына, аж подскочил:

— Он же тебя просил!

Но парень упорно твердил свое:

— Я просил и у первой, и у второй машины, моя была инициатива, мне нужны были колонки, я так и говорил следователю, но он не так записал…

— У тебя что, магнитофона, колонок нет дома? — отчаявшись, с упреком сказал сыну отец.

— Он тихо играет, — ответствовал упрямец-сын.

Обвинение Морковкина рушилось прямо на глазах. Враль й растлитель в три минуты оказался застенчивым парнем, готовым для нового друга пойти на преступление. А может, хотел в его глазах — он, слабосильный и слабохарактерный, — «крутым» показаться… А сегодня Олегу Горкину хватило чести вытащить своего нового знакомца из тюрьмы.

Вопрос адвоката Морковкину довершил картину:

— Ты открыл машину, значит, умеешь обращаться с ней?

— У отчима есть «Жигули», шестая модель.

— Но ты ведь мог похитить из двух салонов еще что-нибудь, необходимое для автомобиля?

— Мне ничего не нужно было. И магнитофонов у меня дома два. Так что я никого не вовлекал…

* * *

Мама Женьки плакала от радости: благодаря суду, умелым действиям адвоката, правдивым показаниям «подельника», ее тютя-матютя, пожелавший показаться «крутым» (это мать сразу поняла, да ведь следователям не объяснишь), избежал тяжелого наказания. Но урок оба пацана получили на всю жизнь.

Что свело этих мальчишек на скользкой дорожке? Уж, конечно, не то, что они родились в один день, только с разницей в пять лет. Только вот вместе свой день рождения они вряд ли когда-нибудь будут отмечать…

Порвать сети Мазоха

От любви до ненависти — шаг. От безысходности до отчаяния — того меньше. Когда все это переплетается да еще замешивается на алкоголе — получается трагедия.

Елена мужа уже не любила. Ее к нему тянула другая страсть — страсть раба к хозяину, униженного к обидчику, собаки к палке. За годы совместной жизни он ее к этому приучил. Чем больше ее поколачивал (а поколачивал чуть ли не походя и сильно), тем более она хотела доказать, что достойна его, что нужна ему. Да и он замечал, что жена после побоев ласковее становится, тянется к нему, как обиженный ребенок за подтверждением любви.

Аникин был крепким хозяином, и на работе его ценили: всегда в передовиках, уважаемый человек. А она что — так, горничная в гостинице. Работа по сменам. Жил не вытягивала, наоборот, Расслабляла. Чего греха таить: после ночных смен иногда не все следы бдений могла Елена скрыть, вот и стал муж подозревать ее в неверности, перестал доверять; а она работу менять не хотела: привыкла к такой. Вот и пошли побои да скандалы, за каждый свой упрек мужу синяк от него получала. «Сука, проститутка, шлюха…» Обратное не докажешь, справок и свидетельств не приведешь. Гордая Елена была — северянка, ничего не доказывала, да и чего ради семьи не стерпишь?

Сын их родился больным — букет болезней. По пьянке зачали, или уж наследственность такою оказалась, — только больной ребенок, с поздним развитием, нужен ему уход да уход: то он в стационаре, то дома. Скандалы с мужем были Елене как нож по сердцу: сознание разрывалось между болезнями сына и претензиями мужа. Чувствовала: уплывает из рук, уходит куда-то в сторону Николай — может, другую себе завел? Брак их держался уже только на поддержании здоровья сына: к нему муж благоволил, нянчился, в помощи никогда не отказывал. И сын отца любил больше, чем мать…

Но брак их все равно дал трещину. Пришлось расстаться. Муж ушел в свою однокомнатную квартиру, оставшуюся от родителей, уже около трех лет жил отдельно; но все равно постоянно приходил на ночь к сыну, когда Елена работала в ночную смену, — мальчика одного они не оставляли. Так и мыкались: то встретятся, то снова разбегутся, — и отношения их лучше не становились. Убежденность мужа в том, что Елена в гостинице не только работает, не проходила, свою уверенность он нет-нет да и припечатывал на лице бывшей жены очередным синяком. Но иной раз что-то и человеческое вспоминалось — как-никак двенадцать лет вместе…

* * *

Однажды Елена вернулась с работы — была суббота: муж, который оставался с Игорем, лишь недавно проснулся и пошел выгулять собаку. Вернулся с бутылкой водки — оказалось, что именно в этот день годовщина смерти его отца: «Надо бы помянуть».

Помянули — потянуло на воспоминания. «Пойдем ко мне, фотографии посмотрим», — позвал ее Николай (после развода муж свой фотоальбом забрал с собой).

Оставив сына одного, под ручку, как в старые добрые времена, пошли к Николаю домой. По дороге купили вина — Елене, мужчине — коньяка…

Елена приготовила трапезу, хорошо посидели. Не успели расположиться с фотографиями — пришел знакомый мужа Соколов Александр, тоже с бутылкой. Сели вместе, усугубили. Тут еще один паренек, дружок мужа, припожаловал. Присоединился. Пили, пели песни. Потом Аникин сломался: слаб был, спать отправился, а Елена еше сидела с собутыльниками. Соколов вскоре тоже устал, решил домой податься. С Кожиным за столом вдвоем остались — тот сбегал за бутылкой.

— Что это за дела у вас с Аникиным? Молод ты больно, — с подозрением выпытывала у Кожина Елена. — По бабам молодым вместе пойти собирались?

— Да какие бабы, по бабам в одиночку ходят, — отнекивался Кожин. — Есть у нас с ним дела…

— Какие это дела у него с таким молодым? — Елена, польстив парню, пьяно с ним пококетничала. — Сколько тебе? Лет тридцать будет? — она закинула руку Кожину на плечи.

— Будет, будет, — Кожин не отодвинулся: Елена была баба не противная, домашняя такая, располагающая. — «То-то Аникин отстать от нее не может, от такой мягкой…»

— Слушай, пойдем ко мне, — неожиданно предложила Елена. — Все равно Аникин спит, до утра уже не встанет… — без мужика, без какой-то опоры, Елена не могла. — Поцелуй-ка меня… — чтобы закрепить уверенность в мужчине, она потянулась к нему влажными губами. Кожин не отвернулся…

Растрепанный Аникин появился некстати. Увидел за столом повеселевшую жену и собутыльника. Показалось, что Елена отпрянула от Кожина. Застарелые подозрения зашевелились в похмельной голове.

— Ах, проститутка, опять парня цепляешь? Мало тебе кобелей заезжих? К друзьям моим снова липнешь? И так со всеми меня уже перессорила! Пошла вон, пошла, уходи отсюда, — Аникин взбесился, — шлюха!

— Ты че, Коль, ополоумел совсем, это же твой гость! — пыталась образумить его Елена.

— А ты уходи! — ерепенился Аникин. — Мне собираться надо. Мы сейчас уходим с Александром. Дай-ка, кстати, на бутылку, за мой счет сегодня пили.

Обиженная Елена пошла в прихожую одеваться.

— Баб поить, а меня гнать? Хрен те, а не бутылка будет!

— У, сука, тварь подколодная… — лаялся не прекращая Аникин.

Кожин пытался урезонить разошедшегося хозяина, но тот спросонья рассвирепел:

— Сам разберусь, отстань тоже!

— Куда это вы собираетесь вдвоем, на ночь глядя? К бабам опять? Жены мало? — ревниво допрашивала Елена из прихожей. Она уже стояла, надев пальто и, покачиваясь, пыталась натянуть на голову пушистую норковую шапку.

— Тебе что за дело? Проваливай, а то… — Аникин едва сдерживался.

— Пошли вместе… Дома сын один… Ну Коль, пошли, а? Он по тебе так скучает…

— Пошел бы, если б не ты, сука… Сколько ты мне будешь душу травить? Вот найду себе хорошую, не шлюху…

— Да где они, хорошие-то? Пошли, Коль… — Елена все еще не могла справиться с шапкой. Аникин выхватил шапку у нее из рук и унес в кухню, где у окна курил Кожин.

— Раскошелишься — тогда получишь. А то так иди, не замерзнешь.

Елена поплелась вслед за Аникиным.

— Отдай шапку, Коль, да пойдем со мной, хватит тебе без семьи шататься…

— Почем ты знаешь, что без семьи! — Аникин выскочил из кухни. — Пойдем, Александр, одевайся!

Кожин обернулся от окна и увидел, как Елена, схватив с холодильника хлеборез, молниеносно взмахнула им перед появившимся в дверях Николаем. Тот ничего не понял… В следующую секунду нож вошел в его грудь, как в масло…

— Ленка, что ж ты наделала! — вскрикнул Кожин и выхватил нож из рук Елены. Она отдала хлеборез без звука. Аникин удивленно посмотрел на оторопевшую Елену и медленно стал падать.

— Александр, скорее скорую! Зарезала меня, гадина…

Он потерял сознание. Аникина упала на колени перед телом и вдруг пронзительно закричала.

Кожин заскочил в ванную и первым делом ополоснул нож. Потом вытер его насухо — ведь на нем были его отпечатки! Засунул нож в стиральную машину. И лишь потом побежал искать телефон…

* * *

Приехавший по вызову врач увидел на полу аккуратной, чистой кухни мужчину, валявшегося в луже крови, и рядом — голосящую без слов женщину. Успокоить ее не удалось: она билась в истерике (о себе или о муже сожалела в этот час Елена?). Аникин был жив, его госпитализировали: нож проник ему в легкое — его пришлось ушивать. По счастью, Елена ударила его с правой стороны груди. Саму Аникину даже не взяли под стражу: кто-то должен был ухаживать за больным ребенком.

Показания следствию она, протрезвев, давать отказалась: во-первых, берегла себя — не хотела все заново переживать; во-вторых, ей казалось ужасным, что все это произошло с ней, что не ее, а она на этот раз изувечила кого-то, что вообще оказалась на это способной — ей хотелось все забыть, забыть — тогда ничего не станет, все вернется на свои места.

Но бывший муж ходил с дыркой в груди, и суд состоялся через три месяца, летом. Аникин не потребовал сурового наказания для бывшей жены: уж слишком не просты и глубоки были корни их конфликта, ребенку нужна была мать, да и сам он был потрясен случившимся. На суде к тому же выяснилось, что отличный производственник неоднократно побивал раньше жену и, тянувшуюся к нему снова, уже после развода, даже истязал: связывал, мучил, порвал жгутом из полотенца рот…

Суд был снисходителен к вполне, как оказалось, вменяемой преступнице, такой милой и приятной, плачущей женщине с расшатанными нервами, определив ей наказание условно: что ж, бывает так, что и собака иногда кусает руку, в которой зажата истязающая ее палка…

Хобби, ставшее опасным

В расцвете лет стать преступником, псу под хвост — трудовую биографию… Это ли не примета нашего времени? История эта не так давно произошла с нашими заводчанами.

* * *

Трое детей — это вам не баран чихнул. Их кормить надо. И Александр был кормильцем семьи: на заводе вкалывал, в передовиках ходил, грамоты получал, да еще инструмент кой-какой на продажу изготавливал — это уже на пропой, чтобы от семьи не отрывать и чтоб женка — ох, строга! — не знала. Но настали тяжелые времена: с зарплатой задержки, платят по чуть-чуть, — и стал Александр только продажей инструмента спасаться. Дисциплины на заводе никакой не стало: хочешь — на себя вкалывай, хочешь — пьяным ходи, хочешь — воруй, чем многие с удовольствием и занимались. А Александр наш — всем понемногу: на пропой-то уже приворовывать пришлось. Украл — продал — выпил, украл — продал — выпил. В общем, не пропадал.

Как он в феврале рубашку у товарища из шкафчика, в раздевалке, вытащил — и сам не понял. Может, выпивши был. Да и не подошла ему рубашка-то, свояку пришлось ее подарить. Но на этот раз с рук не сошло: дознались, кто украл, судили, исправработы ему определили, а после отпуска с завода поперли. А ведь двадцать три года Александр родному заводу посвятил. Был кузнец — стал безработный. С горя так Александр надрался — своих не узнавал. «Свои» же, наверно, у него из кармана «отпускные» и вытащили. Домой, к семье, ни с чем пришел, а там — дети… Ну, с Галиной разговор короткий вышел: «Я тебя, забулдыгу, кормить не буду. Денег нет — и жранья тебе нет. Катись куда хочешь и где хочешь питайся». Крутая у него женка, Галина, из глухих северных районов. А Александр — человек мягкий, южный (в Ташкенте родился), но вспыльчивый, горячий. Обликом на чечена больше похож, хоть и русский — Лесников по фамилии. Но в темном углу с ним, мягким, тоже не приведи Бог кому встретиться…

Унывать сильно после «изгнания» Александр не стал. Слово жены — закон, да и то: виноват он сам. И решил он «покатиться» на собственную дачу — инструмент кой-какой взять, продать его. На даче зимой, вообще-то, и прожить можно: у соседей полные погреба, он их уже досконально изучил. Не сеял, не пахал, а картошкой свою семью всю зиму баловал.

Перед отъездом встретил Александр Еремина Леху — тоже пьянь и неработь: устроиться два года никуда не может; но парень он покладистый, увалень такой, хоть и тощий. С ним вдвоем на дачу и поехали — тот литровку шила где-то раздобыл.

На даче расположились — красота: выпивка есть; дернули по стаканчику, да жрать тоже охота. И инструмент, как оказалось, у Александра весь кончился: нечего продать — продан уж давно.

В поселке дачном никого — март, середина недели. Лишь один мужик дрова заготовляет, стучит топором где-то в лесу. Дернули еще по стаканчику.

— Ну что, Леха, пойдем промышлять? — Александр похлопал по ладони ржавым гвоздодером. Как он у него в руках оказался, Алексей заметить не успел. — Закусь найдем и еще чего-нибудь прихватим — мужики вокруг справные живут, инструмент у всех имеется, сам их когда-то недостающим снабжал. Зачем его сейчас изготовлять, когда кругом инструмента навалом? Зря раньше ломался, давно бы поумнеть…

— Ты что, у них в домах был?

— Приходилось иногда — соседи ведь. По делам, а то и так, выпить. Да они мне все знакомые, в одном цехе работали.

— Что, у своих брать будешь? — испугался Алексей.

— Все мы свои, советские, — осклабившись, отпарировал Александр. — Бывшие, правда. Здесь чужих дач нет — все свои строились, так что без вариантов. Ты скажи: жрать хошь? — Леха кивнул. — Тогда пошли.

Был белый день, но на улице не было никого. Встретили «лесоруба», спросили закурить и отправились дальше. У крайней Дачи Александр скинул с плеча мешок и взялся за гвоздодер. Хлипкая дверь, жалобно скрипнув, быстро поддалась.

Из продуктов они не нашли ничего, кроме банки консервов, но зато забили мешок и рюкзак инструментом, прихватили газовую плитку и баллон — в общем, все, что можно было сбыть на рынке. Вернулись, довольные, на дачу, продолжили начатую трапезу. С килькой и попойка веселее пошла.

Быстро стемнело. Александр, разохотившись, предложил дружку пошуровать в дачах еще разок. Никого нет, никто за руку не возьмет — чем не жизнь!

На этот раз взяли с собой санки, фонарики. Далеко не пошли — вскрыли тем же манером дачу напротив и, засунув в мешки тот же набор предметов, прихватили еще лампу, стекла к ней, будильник и одеяло. Будильник понравился Александру, а Лехе притянулось ватное одеяло в розовом пододеяльнике — тепло, и дом напоминает.

* * *

На утренней дежурке друзья отправились в город, оставив двери двух вскрытых дач полыми. На рынке в тот же день продали половину товара за бесценок, поделив добычу меж собой: каждому досталось по сотне рублей. Остальное отвезли на Ягры, в Лехину убогую комнату.

А в поселке сосед-«лесоруб», который еще с вечера заметил, что приезжие шатались по улице с фонариками, утром, словно Нат Пинкертон, осмотрел те дачи, к которым по глубокому, нетронутому снегу вели характерные следы «чуней» — обуви от костюма химзащиты, в которые был обут «чеченец», и следы валенок тощего, тащившего за собой сани с поклажей. Двери оказались взломаны, хозяев на дачах не было. Подозревать больше было некого — ведь в поселок никто, кроме «чеченца» и его дружка, не приезжал… Когда в конце недели появились наконец владельцы домов, он им рассказал о своих наблюдениях.

А мужики тем временем пропивали награбленное. Леха на радостях загулял так, что куда-то пропал. Когда Александр наконец нашел его и снова стал звать на рынок, чтобы продать очередную партию «товара», тот виновато закуксился: ни плитки, ни баллона у него уже не было. Все, включая инструмент, у него похитили бомжи, с которыми он пропивал на неделе вырученные денежки. Делать было нечего: вор у вора дубинку украл… Александр отступился от подельника.

Вскоре Лесников и Еремин были задержаны. Им предъявили обвинение, хотя и оставили на свободе.

На скамье подсудимых их тандем смотрелся комично: этакие Дон Кихот и Санчо Панса; только на этот раз экстерьерами поменялись: Лесников приземистый, Еремин длинный и тощий.

Во время суда Лесников вел себя уверенно, повествовал четко и исчерпывающе, не позабыл попросить прощения у ограбленных дачников. Его «оруженосец» что-то мямлил вслед за ним. Потерпевшие к ним были настроены не агрессивно, но на Лесникова смотрели с омерзением, как на крысу: свой же, работали вместе, жили рядом, — и у своих украл…

Ни Еремин, ни Лесников ранее судимы не были, если не считать недавнего (месяца не прошло) досадного случая с рубашкой; у Лесникова был семилетний ребенок (остальные успели вырасти). Половину вещей они вернули мужикам, остальное Лесников, который за период следствия устроился на работу, клялся отработать в ближайшее время… Они оба рассчитывали на снисхождение судей: за что их сурово наказывать — они ничего такого не сделали…

Приговор грянул, как гром с ясного неба: Лесникову — три, Еремину — два года реального лишения свободы. Кузнец стоял, этим громом словно пораженный, с остановившимся взглядом. Еремину, казалось, вот-вот станет плохо: лицо его исказила плаксивая гримаса… Немая сцена в зале без аплодисментов. Нет, не для рыцарских подвигов объединились эти два человека. Взлом, грабеж, а Лесников вообще обнаглел — мало, видно, был наказан; да еще вовлек в грязное дело человека…

Но почему к сорока годам жизнь труженика взяла и покатилась по иному руслу? Зачем?.. Не найдете ответа.

Горячая любовь возле остывающего тела

Что руководило поступком Олега Зайцева — великая любовь, феноменальная разнузданность, чувство собственника, знает, видимо, только он да, может быть, его жена. Но в один из летних дней на улице Советской разыгралась драма.

Месяц со дня развода с женой Алик решил отметить своеобразно: завалился к ней в гости, да не один, а с только что приобретенным приятелем. Конечно, с Оксанкой они развелись — она настояла, да только вовсе отношений не порвали: не мог от нее Алик так просто отстать и после развода иногда устраивал набеги. Не больно-то радостно его тут встречали, но месяц холостой жизни, ему казалось, надо бы обязательно отметить; а заодно, тая подленькую мыслишку, хотел он посмотреть, не клюнет ли Оксана на «свежатинку»: как отнесется к дружку его (все-таки свободная дама теперь!)? Неужто совсем его разлюбила?

Познакомил жену с приятелем за столом: Сергей только что освободился из заключения, не Бог весть за что и сидел — что-то украл по пьянке; а в городе еще не освоился, ночевать ему было негде. Посидели, выпили; спать Оксана уложила мужчин в маленькой комнате, сама ушла к себе. Через некоторое время Сергей выскочил из комнаты: «Я на кухне лучше посижу, он ненормальный какой-то!» Может, Алик с некоторых пор и к мужчинам стал неравнодушен? Пришлось Оксане бывшего муженька к себе в комнату забрать, чтобы гость смог отдохнуть.

Наутро мужчины ушли на рыбалку. А Оксана, в самом деле, «наживку» заглотила: приглянулся ей Сергей. Хоть и такого же ростика, как бывший муженек, но симпатичный и тихий, мухи не обидит, не то что взрывной Зайцев (сколько «по психу» в доме посуды перебил, стекол, а как-то даже собаку, беззащитное животное, из окошка выбросил!). Уже через неделю она предложила бездомному Сергею жить у нее: ночные неожиданные визиты бывшего мужа (он по газовой трубе влезал на второй этаж, через плохо державшуюся раму проникал в квартиру и притязал на бывшую жену, которую таковой не считал) ей уже надоели. Хотелось защиты, поддержки, нормальных человеческих отношений. Оксана торговала на рынке вещичками и двоих пока содержать могла. Дочка (начались летние каникулы) была отправлена к бабушке и началу новой супружеской жизни не мешала. От глаз Алика, который три-четыре года перед разводом появлялся дома когда хотел, а после развода усердно «пас» бывшую жену, это начинание не укрылось.

Третьего июня Зайцев пришел к Оксане на рынок и потребовал ключи от квартиры: «Мне надо кой-какие вещи собрать, уезжаю в Вологду». Оксана закусила губу: единственный ключ был у Сергея. Взбешенный Зайцев направился к дому. Позвонил, но никто ему не открыл. Путь по газовой трубе он хорошо знал, и через две минуты уже был в квартире. Оксана, почуяв неладное, оставила прилавок и побежала вслед за Зайцевым. Сергея дома не было, а Зайцев орудовал в квартире. Но сама она попасть туда не смогла, даже когда пришел Сергей: бывший муженек в сердцах навтыкал в замочную скважину иголок, чтобы ни жена, ни ее «любовник» зайти не смогли. То, что у Оксаны появился мужчина, было очевидно: в ванной и кухне висели выстиранные мужские вещи — чужие вещи.

Вышел из квартиры Алик тоже по газовой трубе, волоча за собой огромную сумку. Оксана кинулась за ним: «Покажи, что забрал!» Зайцев огрызнулся, дико сверкнув глазами: «Ну, я тебе еще устрою!»

* * *

Той же ночью, уже под утро, Зайцев влез по знакомой трубе в квартиру, из ванной прошел в комнату. На софе мирно спали двое: мужчина — он узнал Сергея — с краю. Жена у стенки. Зайцев откинул одеяло и вскипел яростью: какая вольность — спят голыми! Сомнений в предательстве не оставалось. Он с силой ударил спавшего Сергея и выхватил припасенный нож.

От шума проснулась и закричала Оксана. Сергей вскочил было и пошел на Зайцева. Тот не отодвинулся. И Оксана увидела, как, сделав пару шагов, Сергей вдруг стал слабеть, завалился на бок и рухнул на пол. Алик в злобе пару раз пнул лежащего ногой.

— Что он тебе сделал, Сережа? — Оксана вскочила и нагнулась над Сергеем. И тут же отшатнулась: две раны зияли на груди, одна — сквозная — на руке, выше локтя. Она закричала: «Надо позвать скорую!» — и принялась натягивать халат.

— Поздно, ему уже ничем не поможешь, — дьявольски улыбнулся довольный Алик. — Он труп!

Глаза его, почти почерневшие от ярости, чуть ли не налезали друг на друга — такими они показались Оксане дикими. Она задрожала от страха. Труп! И в руках у Алика окровавленный нож… Оксана кинулась было из квартиры, но бывший муж перехватил ее, затащил на кухню, толкнул на табуретку:

— Сядь и не ори, а то и тебя прирежу! — сам сел напротив, зажав ее между столом и холодильником.

Оксана вжалась в стену: глаза Алика дико горели и, казалось, занимали пол-лица. Ножом он распахнул полы ее халата:

— Что ж ты, Оксана, со мной так в лифчике спала, а с ним — голая? — укоризненно спросил Алик и вдруг ударил острием в поверхность старого лакированного стола. — Видишь, какой я ножичек припас на вас? Сам точил…

Сердце Оксаны зашлось и, казалось, остановилось.

— Думаешь, Оксана, убить человека трудно? — Оксана взглянула в его шальные глаза. — Это сделать очень легко!

Алик взмахнул ножом, целясь в голое бедро жены… В последний момент одумался, развернул нож и ударил по ноге рукояткой. Понял: прошьет раз — начнет кромсать без остановки. А страшно….

— Я тебя не убью… Не трону… Танюшку кто-то воспитать должен…

Оксана перевела дыхание. Алик пожирал глазищами голое тело жены, видневшееся между полами халата.

— Так как вы с ним любовью-то занимались? А, Ксюша?

— У нас с ним ничего не было, — быстро проговорила, пытаясь успокоить его, Оксана. — У него долго не было женщин, он ничего не смог…

— Вре-ошь! — кулак Зайцева с зажатой в нем рукояткой обрушился в лицо жены. Губы ее стали раздуваться, Оксана заплакала.

— Ну рассказывай, рассказывай, как вы тут с ним баловались? — нож Алика все глубже втыкался в поверхность стола, потом переключился на деревянную ножку. — А труп я тебе оставлю, — царапина, — выпутывайся как знаешь. А у меня алиби, — царапина, — меня вчера в Коноше кое-кто видел… Я в тюрьму не пойду, — глубокая царапина, — лучше харакири себе сделаю…

Мягкие округлости жены и сейчас сводили Алика с ума. Как она могла, как она могла?! С первым встречным!

— Вставай! — он дернул ее за халат. — Иди в комнату!

Оксана повиновалась, прошла в комнату дочери.

— Раздевайся!

Оксана медлила.

— А он как тебя раздевал? Покажи! — стоя в дверях, Алик воткнул нож, на этот раз в косяк. — Ложись!

— Ты что, Алик, там же Сергей… Может, еще не поздно скорую позвать?..

— Раздевайся! — Алик снова разъярился. — А то я сейчас притащу его сюда! — нож снова врезался в дерево. — Не зли меня, Ксюха, не зли!

После недвусмысленных угроз Оксана разделась и села на диван. Тотчас же разделся и Зайцев и встал перед ней. Она увидела: как всегда, во всеоружии… Попытался поцеловать ее. Она отвернулась.

— Ах, так! Тогда целуй его…

Оксана захныкала: губы болят… Но Зайцев нож держал наготове: «Ну!» Она послушно разомкнула губы, он с силой пригнул ей голову к своему паху…

Потом заставил ее лечь. Нож положил рядом, на табуретку. Оксана подчинялась требованиям похотливого бывшего супруга, а сама видела страшное тело, что лежало совсем рядом, за стенкой. Взгляд ее остекленел.

Взяв таким образом верх над женой, Зайцев ее покорность принял, видимо, за полную свою победу. Вот теперь, решил, она приняла его, поняла, кто в этом доме хозяин. Да и как не покориться ей такому крутому герою? Он ей свою любовь только что доказал: ведь это он ради нее, из-за нее… Значит, оценила?

— Одевайся! — по-хозяйски распорядился Зайцев. — Пойдешь со мной. Я снял квартиру, в ней поживешь пока, а труп я разделаю и вывезу, все тут приберу…

Он взял нож и отправился в соседнюю комнату. Когда Оксана вошла туда, чтобы забрать одежду, Зайцев… заправлял кровать.

— Что, Оксана, холодно было? — то ли любовно, то ли насмешливо спросил он жену, аккуратно разглаживая морщинки на покрывале.

Оксана опасливо обошла труп, что лежал посредине комнаты. Зайцев склонился над ним с ножом… Она выскользнула за дверь.

Почему Олег был в ней так уверен? Принял за соучастницу? Оставшись без пригляда, Оксана лихорадочно открыла входную дверь и бросилась из квартиры. На первом этаже жила ее подруга. Белая как мел, дрожащая Оксана забилась к ней. От подруги и позвонили в милицию..

Когда вышли встречать машину, в тамбуре подъезда увидели Зайцева. Стоял и дико смотрел на Оксану. Повторного «предательства» он не ожидал. «Пойдем со мной!» — требовал. Но та, стоя подальше от новоявленного убийцы, не реагировала. Вскоре появился милицейский уазик. Зайцев решил спастись бегством. Уже сидя в автобусе, заметил, как на него смотрит какой-то мужик. И тут только оглядел себя: руки в крови, куртка тоже вся в пятнах… Выскочил из автобуса, побежал неведомо куда…

* * *

Зайцева искали недолго: скрывался на квартире у бывшей тещи. На следствии, когда понял, что, кроме убийства, «шьют» изнасилование в естественной и извращенной формах, стал отрекаться: никакого насилия не было, все было полюбовно — они с женой как любили, так и любят друг друга; а убил мужика потому, что не смог стерпеть его предательства. Но по материалам допросов, отобранных у пострадавшей, выходило не совсем так: Оксана была зла на Зайцева за то, что разбил ее новое супружество, длившееся четыре дня, что жизни ей не дает, да еще повесил на нее этакий камень вины — до конца жизни… На суде узнали, что убитый Сергей был последним сыном у матери: старшего она похоронила за полгода до этого…

Судебных заседаний было несколько, разбирательство длилось почти два года. Преступник решил «закосить» под невменяемого. Но экспертиза за экспертизой подтверждали: несмотря на то, что Зайцев легко возбудим, вспыльчив, груб, любитель драк и хулиганских выходок (что и привело его на преступную дорожку), но вполне вменяем и убийство совершал не в состоянии аффекта, поскольку после содеянного был так же агрессивен, зол (что подтвердили многочисленные зарубки на столе и косяке), сил хватило даже на изнасилование, да и последующие действия были вполне разумными. Так что снисхождения ждать не приходилось.

…Доброе женское сердце… Или неразумное? За два года многое сгладилось, и позабыла Оксана то, что было в ту страшную июньскую ночь, перестала жалеть малознакомого тридцатилетнего погибшего мужчину. Повернулась лицом к бывшему мужу. Стала многое «забывать», на суде доказывая обратное… «Оценила» его поступок? Значит, «победил» он ее? Когда в марте 1999 года бы оглашен — может быть, излишне суровый — приговор: пятнадцать лет лишения свободы, кинулась писать кассационную жалобу, где доказывала, что не занимались они с мужем извращенной любовью; что для них оральногенитальный секс — явление обычное; что она сама во многом виновата, а Зайцева они с дочерью любят и будут ждать его возвращения домой… Просила снизить наказание. Но областная судебная коллегия сочла эти откровения несостоятельными и надуманными. Каждый волен в своей спальне принимать любую, даже унижающую собственное достоинство позу. Но только не стоя над трупом…

Воров было двое

Милицейская патрульная машина около двух часов ночи приближалась к стадиону «Строитель». Хрустящая ледяная крошка разлеталась из-под колес, вжикали в стороны незамерзшие лужи. Навстречу машине по разным обочинам дороги двигались две мужские фигуры. Обе несли в руках немалую поклажу. Один из мужчин, завидев машину, резко свернул во двор, другой повернул за угол и зашагал быстрее. Обогнув квартал, уазик скоро въехал во двор и высветил из темноты фигуру. Поставив громоздкую сумку на землю, мужчина, преждевременно почувствовав себя в безопасности, справлял рядом с ней естественные надобности. Не дожидаясь, пока он закончит, милиционеры осветили сумку: сверху лежали газеты, журналы. Глянцевые, новые.

— Куда следуем? — ухмыльнулся молодой сержант, показывая на поклажу. — Что несем?

— Макулатуру вот… — пробурчал в ответ мужчина.

— В два часа ночи… На сдаточный пункт никак? — еще хитрее ухмыльнулся сержант.

Мужчина тупо замолчал.

— Поднимите: что внутри? — потребовал милиционер.

Мужчина молча приподнял кипу журналов и газет. Под ними навалом лежали тюбики зубной пасты, куски мыла, карандаши, ручки, прочая пестрая мелочь.

— А с этим вы не в баню отправились среди ночи? — продолжал донимать мужика непонятливый сержант. — Полотенце вот только забыли.

Он посерьезнел:

— Забирайте это и пройдемте в машину. Вы нарушили правила общественного распорядка, — он кивнул на зияющую в снегу лунку.

Мужчина сгреб свою поклажу и влез в уазик. Тот резво тронулся с места и выкатил на улицу. Второй фигуры уже нигде не было видно.

— Здесь где-то. Далеко не мог уйти. — предположил сержант.

— Надо подъезды проверить.

Второго «юного пионера» обнаружили, действительно, в подъезде. Он стоял, прижавшись спиной к дверям квартиры. А под лестницей, чуть в отдалении, была припрятана сумка с почти таким же набором новых, пахнущих магазином, рисовально-мыльно-подтиральных принадлежностей.

«Пионер» действительно оказался юным: совсем мальчиком. От сумки он тут же отказался, но ее все равно прихватили с собой: слишком схожим был ассортимент содержимого, слишком новым и разнообразным — издалека попахивало ограблением.

Встретившись в машине, ни один из «пионеров» не стал далее запираться: они ограбили киоск, вину свою признают, украденное готовы вернуть до последней соринки.

Патруль проехал к месту преступления: киоск без сигнализации, фанерка, закрывавшая окошечко, отодвинута — стоит себе, сиротинка ограбленная, а хозяева и не знают.

— Ну, как вы действовали? — не без умысла поинтересовался сержант у старшего.

— Я отжал фанерку, он пролез вовнутрь, подавал мне сюда, а я укладывал в сумки.

— Понятно. Ну, пройдемте в машину, покатаемся.

По рации доложили в часть об ограблении, разыскали хозяев киоска. Прибежали две испуганные, всполошенные женщины, стали подсчитывать ущерб: киоск был обчищен основательно.

Грабителям, покатав, учинили допрос. Мальчишке оказалось только четырнадцать лет, звали его Максим Трифонов. На вопрос сержанта: «Учишься, работаешь?» — ответил:

— Нет. Нет.

— Образование какое?

— Что?.. Пять классов.

— Почему так мало?

— Из школы выгнали: я клеем дышал.

— Та-ак.

Фамилия сорокалетнего мужчины оказалась тоже Трифонов.

— Вы что: родственники? — удивился сержант.

— Отец и сын.

— Что-о? Это папаша, значит, сынка в уголовное дело втянул? Воровать стал учить? Молоде-ец! Ну, рассказывайте по порядку: кто задумывал, как осуществляли.

* * *

Поживиться: за счет ларька Владимир придумал давно: сигнализации в нем нет; окошко довольно приличное по размерам, считай, не закрыто, — худенький в него пролезет. Худеньким был его сын. Такой лоб вымахал, кормить его надо. Сам Владимир два года уже не работал — подходящая работа не попадалась. Жена с младшей дочерью уехала в деревню, там и жила, наезжала изредка. Вдвоем с Максимкой они перебивались здесь кое-как; помогала не умереть с голоду старшая дочь — она была уже замужем. Постоянная работа Владимиру все не подворачивалась, а подростка пристроить было вовсе невозможно: кому нужен малолетка-неуч? Только кушать все равно обоим хотелось. И поплотнее.

Киоск он заприметил с месяц как. Все продумал, в голове прокрутил. Столько добра забрать да продать — можно и пожить, ни о чем не думая. Поговорил осторожно с Максимкой, объяснил выгоды, и тот сразу согласился. Все казалось так просто, надежно.

В ту ночь выпили с соседом по квартире, посидели допоздна. Трифонов поднялся наконец:

— Ну что, сынок, пора.

Взяли две дорожных сумки, гвоздодер, отправились.

Все было спокойно, как и предполагалось. Владимир отжал в сторону фанерку, Максим быстро пролез внутрь ларька, стал подавать ему через окошко все, что под руку попадалось: бумагу, ручки, книжки, сигареты, пестро обернутую жвачку, открытки и прочие мелочи. Владимир быстро наполнял сумки.

— Все, вылезай, больше класть некуда, — позвал он сына.

Тот еще набил мылом целлофановый пакет, подал отцу. Выбрался из окошечка, и они быстро пошли домой. Все было вокруг по-прежнему спокойно.

Дома высыпали товар на стол, кровать, подоконник — ах ты, какая красота! Изобилие: мыло, сигареты, туалетная бумага… Развеселились: получилось-таки! И комар носа не подточил — все вышло!

— Ну, как я, сын, операцию спланировал? Вышло? То-то и оно! А ты думал, твой батька ни на что не годится! Учись, пока я жив!

— Да, пап, — захохотал Максим. — Я струхнул сначала, а сейчас — ничего! А может, второй раз еще завернуться? Сколько там всего осталось! Не пропадать же!

— Айда! — Владимир, задумавшись на минуту, схватил сумку — безнаказанность его окрылила.

И во второй раз никто им у киоска не помешал. Выгребли остатки, набили ими сумки. Сверху Владимир кинул кипу журналов…

Успех мероприятия так расслабил, что он почти не среагировал на патрульную машину. Решил, что везти сегодня будет до конца.

* * *

— Так это была уже вторая ходка? — оторопело уточнил сержант. — Что ж вы раныне-то молчали? Сокрыть хотели?

— Да нет, мы все отдадим, у нас все дома…

Тут же поехали к месту жительства. (Покатались Трифоновы в тот день на машинке!) Дверь в их квартиру открывалась оригинальным способом: изнутри, путем залезания через форточку, что малец проделал с удивительной ловкостью. «Не отсюда ли вытекла идея ограбления ларька? — отметил про себя сержант. — И кто из них на самом деле был инициатором? Мальчишка-то — хоть куда…»

— Ключей у нас нет, мы так… — пояснил Трифонов-старший.

В комнате, где жили неудачливые воры, награбленного не оказалось. Ни на столе, ни на кровати — лишь на подоконнике горка мыла… Трифоновы оторопели. Потом старший кинулся в комнату к соседу.

Тот вылез, якобы спросонья, и сделал непонимающее лицо, но, увидев в коридоре милиционеров, выволок на божий свет сумку.

— Не все! — сразу же определил Трифонов.

— Да ладно, я вас напугать хотел… Проснулся, смотрю: в комнате у вас куча барахла, подумал: куда вам столько? Решил припрятать, ради шутки…

— Гони остатки! Мы с тобой потом поговорим, шутник…

Сосед выгреб из платяного шкафа еще целый ворох красивых ненужностей. Милиционеры их оприходовали.

Значительно позже Трифонов вернул властям календари, блокноты и кой-какую мелочь, забытую впопыхах, — кроме того, конечно, что было затоптано в киоске во время ограбления.

Так через три месяца, впервые в жизни, они и предстали перед судом — семейным дуэтом: папа и сын. Кто из них у кого учился и кто кому урок преподал — до конца осталось неявным. Трифонов-старший всю вину взял на себя, клятвенно пообещал «завязать» и устроиться на работу. Остался вопрос: «завяжет» ли сын? Но ему поверили. И наказание обоим определили условно: три с половиной года отцу, полтора — сыну.

Хочется верить, что Трифонов-старший потом благодарил Бога, иной раз поглядывая на небеса, — за то, что патрульная машина оказалась тогда в нужном месте и в нужное время. Значит, не оставил еще Бог их семью без внимания. И если поняли они это — не оставит, наверно, до конца.

Холодно в ложе Прокруста…

Эта история произошла в нашем городе. Она мелькнула в газетах лишь несколькими скупыми строчками. Но и тогда чувствовалось, что за ними скрывается нечто ужасное. На поверку так все и оказалось.

* * *

— Давай сюда! — грубо скомандовал Толик, как только Александр налил в миску уху. Пришлось ее отдать и налить себе в другую.

Александр нервно зажевал губами: надоел ему этот чертов бомж. Вперся в его квартиру, чувствует туг себя хозяином, да еще командует! Убить его мало! Первый кусок — ему, лучшая рубашка — ему; радио включает на всю мощь, — оно орет не переставая; и слова поперек ему не скажи — сразу в драку лезет! Г ад!

Александр подсел к столу. На двоих они разлили бутылку водки и к концу ужина вроде поотмякли. Толик без ругани поперся в комнату смотреть телевизор, а Александр принялся мыть посуду: беспорядка он не любил, грязи после пьянок тоже. А этот бомжара… хрен чего приберет! Вот раскидать, пожрать — за двоих любит…

Толик в комнате врубил на всю громкость телевизор (глухой он, что ли: аж на кухне все слышно!) и, разлегшись на «своем» (его, Александра) раздвижном кресле, приготовился провести остаток вечера в кайфе. «Ну погоди, засранец, я те дам!» — обозленный Александр пошел в комнату и убавил громкость:

— Я спать буду!

Его кровать стояла рядом, у стены.

— Пошел ты!.. — Толик бодро вскочил и оттолкнул Александра в сторону. — Передача интересная, я смотрю. Еще раз сунешься — во… — Толик показал увесистый кулак и внаглую повернул ручку звука до отказа.

Александра снова затрясло: «Ханыга, долбанный в рот!» Он кинулся на кровать, а Толик снова разлегся на кресле.

Телевизор орал, Александр лежал, отвернувшись к стене и шептал ругательства. Вскоре Толик захрапел, хотя передача еще не кончилась. «А, сука, теперь посмотрим, кто кого». — Александр вскочил и выбежал на кухню: там у него за шкафчиком кое-что было припрятано…

Вернулся он оттуда с топором: лезвие сам точил. Два коротких взмаха — и мягкий висок Толика пересекла ровная красивая рана, которая тут же заполнилась кровью. Толик во сне лишь взбрыкнул руками и ногами и, так ничего и не поняв, затих навсегда.

Александр выдернул вилку из розетки: «Больше не будешь мой телевизор гонять! И приходить ко мне больше не будешь!..»

Толик появился в его квартире два месяца назад, когда началась настоящая зима, и за это время достал Александра конкретно: иногда выпивку приносил, а жранье — никогда; вел себя нагло. Ночевать стал оставаться, командовать начал; сам психованный какой-то, нервный. Радио вечно громко включал, телевизор гонял сутками — никакого покоя с ним не стало! Пытался Александр не пускать его в квартиру — так он двери выламывал, в форточку, гад, лез! Голым ведь сюда пришел, одежду не свою внаглую на себя напялил… «Нет, ты голым и уйдешь!»

Александр кинулся к теплому еще телу и начал стаскивать с него свои брюки и трусы: «Снимай, гад, это мое все, снимай!»

Рубашки на Толике не было, и вскоре он лежал на кресле совсем голый. На простыню натекала лужица крови, и это Александру совсем не понравилось. За ноги он сдернул бывшего собутыльника на пол. Челюсть Толика лязгнула, и Александру показалось, что тот ухмыляется в усы. «Ах, ты еще и ржать?!» Александр снова метнулся на кухню и лихорадочно выбрал там самый длинный из нескольких кухонных ножей. Вернувшись, он схватил ненавистного Толика за волосы…

* * *

В ванну Толик, и без головы, все равно не поместился — мешали ноги. А крови из него натекло море, и она все еще продолжала сочиться. Пришлось Александру применить топор: отчекрыжить ему ноги чуть не по колено. Мясником Александр никогда не работал, поэтому получилось не очень-то ловко — благо, лезвие было острым. Теперь упитанная туша Толика поместилась в ванну, и, предварительно ополоснув, Александр залил ее ледяночкой, а сверху бросил, всю в красных пятнах, простыню: пусть все думают, что у него тут бельишко замочено. В раковину он швырнул свою такую же пятнистую рубаху. Замочил. И пошел мыть пол в комнате — он любил, чтобы пол у него блестел…

Обрубки ног, с чуть ли не перегрызенными костями (дальше он будет справляться более умело), он сложил в целлофановый пакет с ручками, с намереньем выбросить их на помойку — грязные ноги ханыги, каковым он считал Толика, да еще с наколками на подошвах (не иначе как в заключении нанес клеймо — словно предвидел, что его ноги когда-то отделятся от тела), его мало прельщали. Он вынес их на кухню и поставил пакет на пол, прямо у двери. А голову (теперь она не ухмылялась, а лежала смирно, смежив веки) завернул в газетку, положил в целлофановый кулек и засунул в сумку, с которой обычно ходил в магазин за покупками. Затем вышел на ночную улицу и, как всякий разумный человек, заметающий следы, крадучись пересек двор. Остановился он у ограды родного профтехучилища (мальчиком заканчивал его) и, вытянув за волосья голову Толика из сумки, швырнул под трубы теплоцентрали, не поленившись прикопать ее снежком. «Сашка хи-итрый! Хрен кто найдет!»

Пустынный, заснеженный двор ПТУ к находкам действительно не располагал. «А весной кто эту головенку опознает? Да и никто этого Толика не хватится — он ведь бомж, откуда он пришел — неизвестно, куда ушел — неизвестно, да и кому он нужен, засранец! Сашка хи-итрый!» — Александр потер руки и направился назад, засунув между тем окровавленный мешок в сумку: дельная вещь, пригодится еще.

Возбужденный приключением, он пошел не домой, а к давней подружке и соседке Лиде Журавлевой. Несмотря на три часа ночи, она ему открыла и впустила в квартиру.

— Лидка, водка есть?

Как ни странно, водка у Лиды оставалась. Не пожалев, она налила ему.

— Ты откуда это?

— Да, дельце тут одно обтяпывал. — Александра так и подмывало проговориться, похвастаться Лиде, как-то намекнуть, что он расправился с надоевшим Толиком, но осторожность взяла верх.

Выпив водку, он пригласил Лиду на завтра зайти к нему: «Бутылку поставлю!» Лида пообещала.

Дома Александр, устав от тягот прошедшей ночи, решил кулек с ногами никуда не таскать: «Успеется. Стоит, есть не просит». Заглянув в ванную, он полюбовался на дело рук своих и, удовлетворенный, отправился спать.

* * *

Утром Татьяна, не успев умыться и причесаться, рванула на поиски спиртного: трубы горели и плавились. Встретила Николая, вместе пошли к Лиде. Лцда кормила сынишку. Водки у нее не оказалось:

— Ночью Сашка приходил, всю высадил. А сегодня к себе в гости приглашал. Пойдемте, у него всегда выпить есть.

— А нам можно?

— Да у него там фатера! Мать семь лет как умерла, он сам одинокий, и женат никогда не был, у него все запросто. Кто только ни бывал там! Жорик, собирайся! — крикнула она сыну.

Александр встретил их радушно, выставил на стол бутылку спирта — к соседке сбегал. Предупредил:

— В ванную только не заходите.

— Да надобности нет, — ответил Николай.

На старые дрожжи всем немного и надо было: Лида быстро захмелела, а мужикам потребовалось добавить. Снарядили экспедицию за деньгами: Татьяна, Николай и Александр пошли в сберкассу. А Лида прилегла на аккуратно застеленное раскладное кресло отдохнуть.

Ни Александр, ни собутыльники давно нигде не работали, но у Александра деньги были — накопилась пенсия за пять лет.

— И много у тебя денег? — закинула удочку Татьяна.

— Два миллиона.

— Да ну-у… За что такие деньжищи платят? — изумилась Татьяна.

— Я ведь инвалид второй группы. Психованный. Вот мне пенсию и перечисляют, — пояснил Александр.

— Да ну, врешь ты все. — недоверчиво оглядела его Татьяна. — В каком месте ты психованный? Говоришь нормально, на людей не кидаешься…

Александр криво усмехнулся:

— Говорю: псих — значит, псих. До нормальной пенсии мне ведь еще далеко, десять лет ждать, если так-то…

— Здорово! Нам бы такое привалило… — завистливо вздохнула Татьяна. — Вот так приходишь, денежки берешь, и все? — она покачала головой.

— Ладно, плевать нам, псих ты или нет. Снимай скорее деньги да пошли в магазин, а то там Лида заскучала небось.

Лида тем временем встрепенулась от сна: что-то с водкой долго не идут. В квартире никого не было, только Жорик смотрел телевизор. Лида отправилась в ванную — слегка ополоснуть опухшую от долгих пьянок физиономию. Включила в ванной воду, откинула мокнувшую простыню… И попятилась к двери. Потом придвинулась к ванне снова… Под простыней — ей не показалось — лежал труп, только чей — мужчины или женщины, она не могла понять, поскольку он был без головы. Завопив, она выскочила из ванной.

— Жорик, уходим, одевайся скорее!

Шестилетний Жорик опасливо заглянул в ванную…

Подхватив сына, Лида выбежала с ним на улицу.

* * *

Когда оживленная троица вернулась со спиртным, дверь в квартиру оказалась распахнутой настежь, а Лиды нигде не было видно. Татьяна нашла ее на улице — никуда Лида не ушла, дожидалась их в сторонке, и Жорик был при ней.

— Ты чего? — затормошила ее Татьяна. — Сбежать, что ль, хотела?

— Я туда не пойду, там у Сашки в ванне труп лежит.

— Даты че, откуда, какой, чего ты выдумываешь?

— Не пойду, и все, говорю тебе: труп. Пошли лучше к тебе.

— Ну пошли… — Татьяна побежала и позвала мужиков. Все вместе они отправились к ней на квартиру, где напуганная Лида немедленно устроила допрос Александру: что за труп плавает у него в ванне? Но над ней тут же посмеялись — все, а пуще всех Александр:

— Да у меня там белье замочено, померещилось тебе спьяну, только и всего.

— Нет, не померещилось, — уперлась Лида, — я сама видела: без головы…

— На-ка лучше выпей, да не сочиняй больше, а то у тебя уже вальты пошли, — протянул стопку Александр.

От стопки Лида не отказалась. После первой она усомнилась в себе, а после третьей забыла и про ванну, и про труп.

Вечером Александр снова всех пригласил к себе в гости, и они дружно пообещали назавтра прийти.

* * *

Наутро все собрались у Александра и едва дождались открытия сберкассы. Снова были снаряжены гонцы за деньгами: на этот раз пошли одни мужики. Женщины и малолетний Жорик остались ждать их в квартире. И тут протрезвевшая Лида снова забоялась: она вспомнила про труп, который видела в ванне.

— Да чего ты выдумываешь, замолоха, какой труп, откуда он здесь?

— Я видела его своими глазами! А ты поди-ка, сама посмотри!

— Ну пошли, убедимся, что у тебя вчера глюки начались, пошли!

Татьяна решительно направилась в ванную, за ней, любопытствуя и трясясь от страха, двинулись Лида и Жорик.

— Ну, где тут… — Татьяна откинула в сторону мокрую ржавую простыню и взвизгнула от неожиданности. Перед ней, спиной вверх, лежало белое, упитанное тело («Попка размера эдак пятьдесят второго», — почему-то про себя отметила Татьяна) без головы и ног — до колен; запаха, как ни странно, никакого не ощущалось… Через минуту Лида, Татьяна, а за ними и Жорик, схватив с вешалки одежду, выскочили из квартиры в подъезд.

— Говорила я тебе! — громко и возбужденно шептала Лида. — А ты не верила!

— Это он, наверно, бабу какую-нибудь пришил, — почему-то предположила Татьяна. — Она к нему ходила, а он ее… Господи!

Тут до обеих стало доходить, что Сашок-то, похоже, убийца… Убийца! А Николай с ним ушел…

— Колька! — вдруг всполошилась Татьяна. Ей показалось, что мужчин уже очень давно нет, и она кинулась к сберкассе — разыскивать их, надеясь еще застать Николая живым.

Вернувшись, мужики застали взволнованную Лиду в подъезде.

— Ты чего тут? — удивился Александр.

— У тебя в ванной покойник, я боюсь!

— Да померещилось тебе, я же говорю: белье у меня там замочено. — Александр сам явно верил в свои слова. — Пошли лучше выпьем! — он показал в сумке бутылку шила. Лида заколебалась… — Пошли!

Желание выпить быстро взяло верх. Да и новое, острое ощущение опасного, запретного — вот как еще можем! — странно притягивало и завораживало. Лида взяла Жорика за руку…

Татьяна застала всех троих мирно распивающими спиртное на кухне у Александра. Сама она едва дышала: запыхалась, разыскивая мужчин, — и раздеваться наотрез отказалась.

— Нам надо всем уходить, я здесь ни минуты не останусь, — твердила она свое. — Пошли, пошли отсюда, Николай, Лида, пошли, тут трупы всякие в ванне валяются…

Лида и Николай нехотя поднялись.

— Да останьтесь кто-нибудь со мной, чего вы все-то сразу пошли, — стал вдруг упрашивать Александр. — Ну, кто-нибудь!

Это «кто-нибудь» всех отрезвило. Никто больше «кем-нибудь» быть не хотел. И все рванули, обгоняя друг друга, из квартиры Александра. К тому же дело здесь явно запахло милицией, а встречаться с ней лишний раз никто не хотел.

Но Татьяне встретиться все же пришлось: к вечеру она так надралась, что была доставлена в медвытрезвитель. Эта ситуация ее чем-то даже обрадовала. Может, она и сама неявно желала этого. Во всяком случае, она решила поделиться со стражами порядка тем страшным, что узнала о Сашке.

— Слушайте, там у одного мужика, на Мира, в ванне труп плавает, — доверительно сообщила она подтянутому старшине. — Без головы и ног…

Но, как оказалось, своим сообщением фурора она не произвела.

— Проспись, пьянь! — презрительно оборвал ее старшина. — Допьют ведь до галиков, — пожаловался он своему товарищу.

Потом Татьяна попала в участок, где сделала еще одну бесплодную попытку обратить внимание стражей порядка на труп в Сашкиной ванне — над ней снова только посмеялись…

В тот же вечер и Лида позвонила в дежурную часть и, не называясь, сообщила о чудачествах своего соседа. Но все так и осталось неизменным.

* * *

Той же ночью Александр решил разделать труп Толика, который намозолил глаза уже нескольким соседям, заходившим к нему на огонек за эти дни. Угрызений совести он по-прежнему не испытывал и Толика ему было ничуть не жаль, скорее, наоборот: он решил ему отомстить — разделать на мясо за то, что Толик норовил его раньше объесть. Тем более что труп его уже так мало походил на человека, больше — на полуразделанную мясную тушу.

При помощи своего острого топора он разрубил тело поперек живота, а потом еще на несколько более мелких частей. Задницу Толика (вместе с «передницей») он откромсал одним цельным куском от остального тела и поставил, как скульптуру, под раковину в ванной. Остальные части тела вместе с принадлежащими им костями и кожей он запихнул в холодильный шкаф под окном на кухне, забив его мясом до отказа. Некоторые куски обернул целлофаном, на остальные не хватило. Кисти рук отправил в помойное ведро, что стояло в уборной, — там им как раз место.

Грязная задница бомжа, со всякими причиндалами и внутренностями, на мясо, по его мнению, не годилась. Ей он нашел надлежащее пристанище: даже не обернув чем-нибудь, выволок на улицу и бросил в ближайший мусорный контейнер возле дома, запихнув под картонную коробку из-под вина.

«Здорово я все распределил, — похвалил себя Александр, вернувшись домой. — Умно. Теперь с мясом: месяца на два хватит… Лидке можно кусок дать, да новой этой, как ее… Таньке. Завтра пир закачу, угощу всех свежатинкой…»

С этими, вполне здравыми мыслями, засыпал в своей кроватке удачливый охотник за черепами в эту ночь.

* * *

Наутро, в то время, как Александр, наполнив кусками мяса закопченую кастрюльку и поставив ее на огонь, снимал пенку с аппетитного варева, соседка его тетя Люба выводила на прогулку свою собаку. Их любимым местом была единственная открытая площадка поблизости — заснеженный двор ПТУ № 28. И в то время, когда Александр обгладывал первый, хорошо уварившийся кусок несчастного Толика, собака вырыла из снега под трубами округлый предмет. Женщина завизжала, увидев на нем щетку усов…

На обнаруженный предмет милиции пришлось отреагировать. Тут уже припомнились и анонимные звонки. И вскоре в квартире Александра Мариева работала следственная группа.

Хозяин встретил представителей власти равнодушно. Обыск показал наличие пятен бурого цвета на замоченном постельном белье, кресле, на одежде и стенах, бурой засохшей лужи в ванной под умывальником. Рваный пакет с небрежно обрубленными нижними конечностями так и стоял в кухне у двери, пакет с частями рук — в помойном ведре в туалете. Холодильник под окном был забит неосвежеванными кусками человечины: на одном куске — сосок, на другом — татуировка. На подоконнике — кастрюлька с сомнительным супчиком, на столе — обглоданная часть грудины…

Через два дня на городской свалке, в тридцати метрах от дороги, специально посланная группа найдет тазобедренную часть туловища мужчины, которая лежала на куче мусора прямо сверху.

* * *

Татьяна и Николай, гонимые привычным утренним похмельем, направлялись прямой наводкой к квартире гостеприимного Александра. Наличие трупа в этот момент их не смущало: за два дня как-то притерпелись уже, да и сколько можно о нем говорить! Тем более, что Николай убеждал, что это, скорее всего, манекен, а не труп: «Сама же говорила, что запаха не было!» Гораздо притягательнее для них было наличие угощения. А ведь в ванную можно и не заходить — действительно, нет в этом никакой надобности!

У подъезда Александра они увидели милиционеров, в квартире сновали какие-то люди… И враз у обоих проснулась совесть, с души словно камень упал. Вспомнили про гражданский долг, решились, подошли к милиционеру, рассказали про труп в ванне. На этот раз за них ухватились, отправили в участок — дать показания…

Суда над Александром Мариевым не было: его автоматически признали невменяемым (по психушкам он — с 1975 года), что освобождало его от уголовной ответственности. Но показания следствию он давал и сам их подписывал. Об убиенном Анатолии Шиловском ничуть не жалел: «Он мне надоел». На вопрос, каково оказалось мясо, ответил: «Ничего, понравилось». В общем, во времени, месте и своей личности полностью ориентировался.

Его определили на лечение в Санкт-Петербургскую психиатрическую больницу, под строгое наблюдение. Там он уже отбывал ранее два года: в 1990 году он так же, «в сердцах», порубил топором своего собутыльника за то, что тот не дал ему бутылку, — к счастью, не до смерти. Но есть подозрение, что когда-то Мариев закончит свое лечение, станет никому не нужным, и снова, отягощенный алкоголем, расквитается с кем-то, не понравившимся ему…

* * *

Тебя разочаровала развязка, читатель? Ты бы наказал людоеда суровее? Но его изоляцию и так курортом не назовешь — он больной человек. Хотя и действовал на удивление скрытно и логично, совершая преступление.

Эта история произошла в Северодвинске около пяти лет назад и к ней, казалось бы, нечего добавить. Но вопросы остаются, пусть и риторические. Например: в какой момент психически больные люди начинают понимать, что им «все можно», все дозволяется? Как быстро это происходит? «У меня справка, мне ничего не будет» — словно руководство к действию. И окружающие страдают, пусть даже такие «никчемные», как бомж Анатолий Шиловский. «Почему голову спрятал?» — «Чтоб не узнали?» Что-то все действия были слишком логичны. Или это и есть логика сумасшедшего?

А с другой стороны поражает та обыденность, с какой совершались хмельные возлияния людей без определенного рода занятий, рядовых северодвинских алкоголиков, в квартире рядом с изуродованным мертвым телом. Кажется, прошло бы еще три дня, и компания, сначала из любопытства, попробовала бы человечинки, а там и во вкус бы вошла, как уже случалось не один раз в стране нашей странной… Что же это: опустошенность, равнодушие, окончательно пропитое достоинство или приближение к краю?

Неудавшаяся гастроль, или Портрет домушника в интерьере

Кто такие домушники? Кто они, эти таинственные личности, что нет-нет да и чистят ваши квартиры и растворяются затем в небытие вместе с вашим драгоценным, годами нажитым скарбом?

Мне пришлось как-то познакомиться с целым «квартетом» молодых воров: нет, не страшные на вид, даже симпатичные, только страшно неприятным для горожан ремеслом занимаются.

Когда они появились в зале суда (а суд над ними все-таки состоялся), первым впечатлением было, что эти приятные с виду ребята могли бы, пожалуй, составить славу отечественному кинематографу, сыграй они главные роли в очередном сериале — скажем, «Гардемарины-3» или «Трое смелых, пятеро справедливых». Один из них, хотя и носил непрезентабельное имя Вася, очень сильно походил на короля рок-н-ролла Элвиса Пресли: тот же чуб, тот же экстерьер. Так и чудилось: сейчас запоет. Другой его подельник, несколько грустный и как бы даже досадующий на все происходящее, напоминал внешностью французского киноактера Жерара Филипа («Фанфан-Тюльпан»). Третьего можно было сравнить, скажем… с молодым Юрием Никулиным. А четвертого, самого молодого, — пожалуй, с крестовым валетом из колоды игральных карт. Добавьте к внешнему облику подсудимых возраст, едва переваливший за двадцать, — и вот вам полная картина домушников, таких приятных молодых людей… Только факты, которые вскрывались друг за другом на су медленно но верно разрушали их обманчивое обаяние.

Началось все с села Петровского, что в Ивановской области, откуда родом Вася-Пресли и его дружок Толя-Филип. Там они лишь год назад, летом, познакомились с девчонками из Северодвинска и, наслушавшись от них о нашем городе, решили именно в нем «приподняться». Грабанув на дорожку на три миллиона торгашей-кавказцев, они рванули вместе с одной из них, Настей, на Север, в надежде окопаться там на неопределенное время, — а может, и надолго: Вася уже вовсю «клеил» к одиннадцатикласснице Насте, и ее мама, ничтоже сумняшеся, позволила такому видному кавалеру, да еще «со товарищи», на первое время поселиться у них.

Вася-Пресли уже активно подбивал будущую тещу на размен квартиры (свадьба должна была состояться только после размена), но туг деньги кавказцев закончились и «теща» слегка отрезвела. Она вдруг вспомнила, что дочери только семнадцать лет, что у красавчика сомнительное прошлое, и вскоре искателям приключений ивановского разлива пришлось с квартиры съезжать. Остро встал вопрос и о прокормлении.

* * *

Вспомнили знакомое ремесло. И случай помог. Поздно вечером у одного киоска на Морском проспекте друзья заметили мужика: будучи в сильном подпитии, тот цеплял двух девчонок и, покупая им сигареты, раскидывал перед ними деньги веером. Мелькали между рублевками и зелененькие. Девчонок он повел к себе. А друзья двинулись следом.

Мужик, как оказалось, жил на первом этаже, в однокомнатной квартире. Подходяще. Решили подождать, пока девицы отчалят.

Время летело, а визит затягивался. Хорошо хоть, девчонки форточку догадались открыть, когда курили. Наконец одна свалила. Подождав положенное время, Толя-Филип влез в кухню через форточку. Вася-Пресли ждал в подъезде за дверью. Но открыть ее Толя не успел: мужик почуял неладное и вывалился на кухню. Филип схватил, что попалось под руку, и дико заорал: «Не подходи!»

Мужик был хлипче его, да к тому ж нажратый как зюзя. Филип заломил ему руки за спину и повел в коридор. Там стояла напуганная девчонка, а в дверь вовсю ломился Вася. После недолгой борьбы Толя откинул дверную цепочку, и, уже вдвоем с Васей, они кулаками уложили мужика на пол, накрыв его одеялом, чтоб не подглядывал (Вася ногой пару раз напомнил ему об этом).

В кроватке, что стояла тут же, спал ребенок. Это оказалось грабителям на руку. Мужик вскоре завопил: «Берите все, только ребенка не троньте!» Вася-Пресли пообещал: «Если будешь хорошо себя вести…»

Филип. Я стал выталкиваться, он не выпускал, я непроизвольно нанес удар, ну, задел локтем…

Судья. Сколько раз?

Филип. Один…

Судья. С ног сбивал?

Филип. Я его положил.

Судья. Аккуратно положил на пол?

Филип. Да.

Судья. А Вася бил лежачего мужчину?

Филип. Да, один раз положил.

Судья. Так он же уже лежал. Говорит, вы ударили его девять раз. А зачем накрыли одеялом? Холодно, что ли, в квартире было?

Из вещей друзья «взяли» денег 1400 рублей, имущества и ценностей на 4000 рублей, в том числе музыкальный центр, который, вынеся на улицу, бросили туг же на дороге, завидев приближающуюся «ментовку». И скрылись. А кто-то этот «неудобный и громоздкий» музыкальный центр сразу же найдет — во всяком случае, не его хозяин, которому в тот вечер из-за выпивки крупно не повезло.

* * *

К ноябрю месяцу ивановские гастролеры сменили уже несколько квартир: нигде денег хозяевам не платили, и они их быстро выставляли. В это же время Вася-Пресли познакомился с Ваней-Никулиным, и тот на время поселил своих новых знакомых у своей сожительницы; сам он дослуживал последние месяцы в рядах Российской армии. Ваня друзей за нестандартные занятия вовсе не порицал, а помогал Васе-Пресли сбывать награбленное.

Всю осень они промышляли грабежами: уложив в темном углу парой-тройкой ударов сильно пьяного прохожего, раздевали его чуть ли не до трусов. (На следствии потом ивановцы это честно признают, но им никто не поверит: жертвы их, видимо, считая себя виноватыми, а розыск бесполезным, так нигде и не объявлялись).

В конце ноября Пресли и Филип присмотрели очередной объект на улице Коновалова: первый этаж, да еще с балконом, квартира, естественно, однокомнатная (чтоб без неожиданностей), хозяин-челнок часто отсутствует. Выставив при помощи топора и стамески два стекла, они проникли в квартиру и похитили оттуда телевизор «Дживиси», магнитолу «Панасоник», телефонный аппарат, видеокассеты, 55 компакт-дисков, одежду, косметику, ботинки (правый был на один размер больше левого) и прочие мелочи — всего на 8000 рублей. (Через полгода к хозяину вернутся магнитола, 26 компактдисков и ботинки — один сорок пятого, а второй сорок четвертого размера).

Этот улов они снесли к сожительнице Вани-Никулина, у которой в то время квартировали — в соседний дом, и сказали, что им все это богатство отдали за долги. Ольга «поверила», но друзей вскоре спровадила жить на квартиру к своей подруге. Туда же ивановцы потащили и аппаратуру: расставаться с вещицами, которых у Васи-Пресли никогда не было, ему так быстро не хотелось.

Через десять дней они снова совершили кражу, прямо в том же доме, где и жили: отжали дверь и забрались в квартиру. Поживились там магнитофоном «Сони», не побрезговали и прочими вещичками: полотенцами, тюлевой занавеской, наручными часами, будильником, дезодорантом, стиральным порошком. С кухни увели 200 граммов крупы, 200 граммов сушеных грибов, сахар, масло, мясо.

Судья. А женские носки зачем взяли? Носить, что ли?

Пресли (улыбаясь). Ну, знаете, русский человек… Ему все пригодится. (Когда Васю арестуют, весь его прикид, вплоть до часов и крестика, будет состоять из украденных вещей).

В последней квартире ивановцы неосторожно наоставляли следов и даже отпечатков пальцев. Но выловить их группу все равно не было никакой возможности.

К Новому году очередная хозяйка выгнала их с хаты. Толя-Филип обиделся и решил вернуться домой, в Ивановскую область. Вася-Пресли поехал было с ним вместе, но с полдороги позвонил своей бывшей «невесте» — в надежде, что она снова призовет его в свои объятья. Номер не прошел, но решение уже было принято: Васю ожидало продолжение гастролей в Северодвинске, тем более что на смену Филипу оставались уже проверенные в деле Ваня-Никулин и Яша-Валет.

* * *

Ваня к тому времени закончил служить в армии, но на работу не спешил устроиться; не работал и его знакомый Яша, похожий чем-то на Иисусика. Зато они могли, имея кучу знакомых, быстро сбывать украденное — и не только сбывать. Мальчики оказались инициативными, и Пресли не задумываясь повел свою новую дружину на подвиги.

Начали со средины города — Вася к тому времени снял хату именно там. Присмотрели одну квартиру, стали ее вскрывать, — но мужик на «жигуленке» посигналил им, отпугнул. Они ушли — только затем, чтобы выбить дверь квартиры в соседнем доме (однокомнатной, первый этаж). Квартира оказалась пустой: кто-то недавно купил ее и делал в ней ремонт. Похитители унесли единственное, что в ней было, — дверной музыкальный звонок. Затем вернулись и вскрыли квартиру, от которой их отпугнули (также однокомнатная, первый этаж). В квартире брать было нечего: в ней, видно, жила пенсионерка. Только два ярко-красных паласа, словно специально свернутые для воров, лежали на полу. Прихватили с собой их, клубки пряжи, да на кухне сахар, — вместе с сахарницей. Вася-Пресли как человек верующий притырил цепочку с серебряным крестиком. (Потом пенсионерке Марковой возвратят паласы в изрядно затоптанном состоянии и один клубок шерсти). Через неделю из однокомнатной квартиры на улице Плюснина у пенсионерки Алмазовой воровская команда стырит 40 клубков шерсти, портмоне, духи, серебряные украшения, телефон и аппарат для измерения давления, соевые продукты (с инструкцией по их приготовлению), сто монет СССР, папку с материалами 26-го съезда Профсоюзов, шесть фотографий с этого же съезда, шкатулку с изображением Николая Чудотворца — для Васи-Пресли… Пряжу Яша-Валет как добрый сын всю отнесет своей маме, которая тоже давно нигде не работала. (Пенсионерка Алмазова из похищенных вещей не получит впоследствии почти ничего).

Вас удивляет, читатель, отчего так тщательно чистила квартиры наша воровская бригада? Многое из похищенного воры, конечно, использовали сами: продукты, одежду, косметику. Но ответ лежит гораздо дальше: в Ивановской области. Там Вася-Пресли и Толя-Филип во время своих похождений по чужим квартирам вовсе не были избалованы изобилием поживы. Промышляя в 1994 году по домам и дачам поселковых жителей, они нашли там следующее: у Печникова — один килограмм карамели, три бутылки разведенного спирта, старый спортивный костюм, четыре ножа. У Никитина — трое неисправных часов, две иконы и лампадку. У Лукиной — часы настенные с кукушкой и две пол-литровых банки варенья. У Лобачева не нашли ничего, у

Адлер — лампочку и пачку «Беломора», у Куликова — ничего, у старого деда украли медали. Так что, как видите, северодвинские квартиры чуть попривлекательнее будут, и Северодвинск в этом отношении, видимо, продолжает оставаться легендарным городом для воров.

* * *

В начале февраля воровской бригаде крупно повезло: открыли не квартиру, а целый «магазин». А помог им сам владелец (святая простота!), оставив в дверях записку брату: «Леша, я уехал». Предупреждением воспользовались как приглашением. Побывали в квартире дважды. Вынесли из нее телевизор «Хитачи», видеомагнитофон «Тошиба», аудио- и видеоплейер, телефонный аппарат, часы, утюги, свитера, куртки, джинсы, кассеты, сервиз на двенадцать персон, всю кухонную утварь, косметику, белье, две пачки патронов… (Из всех этих вещей владельцу Разину вернут впоследствии лишь дезодорант, рюкзак и кошелек).

Судья. Милиция уверяет, что вы сами выдали патроны, добровольно. Так?

Пресли. Раз лучше так, значит, я их выдал.

Судья. Действительно, не будут же работники милиции обманывать. Поверим им.

Пресли. Какая разница? Все равно: «Путем поглощения»…

Судья. Это раньше поглощали, а теперь все складываем. Можно до двадцати пяти лет сложить.

Пресли…. (Улыбается. Благодушный, пухлощекий.)

Воровала компания и всерьез, и походя. Однажды зашли к соседу Яши-Валета (дверь болталась на соплях) — пока он спал, пьяный, унесли телевизор. В другой раз напоили мужика у него же дома (он очень жаждал продать им свой телик), подсыпали снотворного, — унесли не только телевизор, но и квартиру обчистили, вплоть до книжки безработного (по ней потом милиция и вычислит потерпевшего, который от восьми таблеток димедрола почему-то не загнулся).

К отпускнику с улицы Гагарина (он догадался заколотить свою дверь снаружи гвоздями) наведались в квартиру тоже дважды: сначала вдарили по мелочевке, а потом разобрали и на руках вынесли всю мебель, благо Вася-Пресли хату снимал рядом. Затем ее собрали и сдали в комиссионку. А Яша-Валет облагодетельствовал всех своих знакомых дешевой аппаратурой (которую потом, в ходе следствия, у них конфискуют).

В общем, в середине февраля компания вошла в азарт: 11-го обчистили квартиру Разина, в ночь на 13-е «расправились» с мебелью на улице Гагарина. Утром 14-го решили «вынести» квартиру (зачем далеко ходить) соседа по площадке Вани-Никулина. Где жили — там же и гадили. Это им даром не прошло. Нашелся и на их голову Павлик Морозов.

* * *

Пока жена (сожительница) Вани и пасынок смотрели телевизор, Ваня и Вася, выйдя «покурить», подобрались к квартире соседа-моряка. Убедившись, что ничто им не угрожает, отжали дверь, предварительно, через щиток на лестничной площадке, отключив свет в квартире. Внутри их ждало изобилие — практически, повторение «магазина» Разина.

Решили сделать две ходки: часть вещей увезли на квартиру к Васе-Пресли и вернулись снова. А тем временем двенадцатилетний пасынок Павлуша решил проследить, куда это пошел их гость дядя Вася. (Дело в том, что Вася-Пресли в свое время «занял» у Павлика 80 рублей и обещал ему на них купить приставку «Сега». Но, как вы понимаете, не купил… Мальчик этого ему простить не мог.) Павлик-то и обнаружил, что дверь соседской квартиры открыта, а через нее виднеется приготовленный к выносу телевизор. Через десять минут он увидел, как отчим и дядя вышли из подъезда: один нес в руках телевизор, другой — пакет с вещами. Жадничать нехорошо… На другой день, когда участковый делал проверку по факту взлома дверей, он допросил в числе других и Павлика, который чистосердечно рассказал ему все что знал.

Ваню-Никулина арестовали в тот же день. Назавтра в Васином логове нашли и его самого — сидящего на куче ворованных вещей и ожидающего возмездия. Вскоре к делу привлекли и Яшу-Валета, а через месяц из Ивановской области этапировали недостающего члена шайки — Толю-Филипа.

Все были в сборе, и дознание пошло полным ходом. Возобновили все, отложенные было, бесперспективные дела по ограблениям квартир. Несчастные жертвы опознавали кое-какие уцелевшие свои вещи. По украденным документам находили тех, кто даже не решился заявить о грабеже, считая это пустым делом. И, хотя обвинения в хищении боеприпасов с умышленной целью и в организации преступной группировки отпадали сами собой, лоск с воришек облетал, как старая краска с водосточной трубы. Нет, никто их, молодых-красивых, к воровству не принуждал — они сами разворачивались уже довольно круто: до организованной группировки оставался только шаг. И Вася-Пресли неминуемо попал бы в лидеры, хотя на суде он ненавязчиво пытался переложить первенство на Ваню-Никулина, который «побоями заставлял» его, Васю, воровать. И хоть покаялась вся четверка «чистосердечно», да не во всем: часть вещей, изъятых на Васиной хате, так никто и не опознал. А урон обеспеченным и беспечным гражданам она нанесла огромный.

Васе-Пресли, как ни старался он предстать перед судьями простодушным, честным и справедливым парнем, рассчитывать на послабление не приходилось: к своим двадцати двум годам (в группе — самый старший) он уже три раза отсидел за воровство и грабеж; вовлек в преступную деятельность когда-то малолетнего Толю-Филипа (пока Вася отсиживал, Толя ни в чем таком замечен не был); как только освободился — втянул его снова; в общем, «на путь исправления не встал». Да и был он одиночкой: никто за его спиной из паханов не стоял.

Не помогли и остальным участникам прекрасные характеристики с мест их весьма кратковременной работы. Васино пышное «последнее слово» тоже не зачлось.

Услышав приговор: Валету — три с половиной, Филипу — четыре года, Никулину — пять, а Пресли — десять лет лишения свободы, сентиментальные Яша и Василий не смогли удержать слез. Плакали и родители Яши. От остальных родня давно отказалась…

Нет, прежнего лоска на наших «киноартистах» не осталось и следа. И, наверняка, когда обрили им чубы, в их физиономиях ярко проявились циничные и хищные черты, — черты преступников.

Лунный мальчик, или Чем тюрьма роднее мамы

Сестры собрались на кладбище — поправить могилу родственника. Юрка был при них в качестве бесплатного приложения — пришел вместе с отцом. Шмыгал между могилами, что-то вынюхивал, пока отец с дядей Игорем носили песок, а женщины красили оградку. Закончив работу, взрослые помянули покойника и пошли к вдове обедать. За столом пошли родственные разговоры — совсем не до ребенка стало. А Юрка не скучал: шнырял по комнатам, приглядывался. Потом исчез из квартиры, забыв даже прикрыть дверь.

Одна из сестер, Инна, была начеку: не раз проверила за тот вечер наличие денег в своем кошельке — отец племянника рассказывал за столом, что одиннадцатилетний Юрка начал бродяжить, исчезать из дома, что никакого сладу с ним не стало. Раз бродяжит, значит, и ворует. Но деньги по-прежнему оставались на месте, и Инна ослабила свою бдительность. Лишь дома обнаружила, что из наружного кармашка сумки пропали часы с браслетом, о которых она совсем забыла. Как потом оказалось, пропали часы и у брата Игоря — он забыл их рядом с умывальником. Племянничек все же перехитрил всех, и худшее — то, что он ворует, — подтвердилось.

Пришлось Инне звонить матери сорванца, сообщать о пропаже (Игорь предпочел расстаться с часами, но не портить отношения с родней).

— Ну что ты с ним будешь делать? — сокрушалась Елена. — Руки отрубать?

— Да хоть бы предупредили, что сын ворует, мы бы ухо держали востро!

— Всех не предупредишь, — вздохнула сестра.

— Но часы мне нужны, я без них не могу, — не отступала Инна.

— Хорошо, поищем, — пообещала Елена.

Через два дня Инна узнала продолжение душераздирающей истории: ее сестра Катерина, поздно вечером вернувшись домой, обнаружила Юрика спящим на ступеньках лестницы, у своих дверей. Она растолкала племянника, впустила в квартиру, накормила, уложила спать, а на другой день не досчиталась кольца с бриллиантом и наручных часов.

— Зачем ты его пустила? — расстроилась Инна. Случаев с воровством у них в семье еще не было. — Ты же знала, что он нас обчистил!

— Так он же ребенок…

Устоявшийся стереотип ребеночка, тем более племянника, никак не ломался. Снова пришлось звонить Елене.

* * *

Возвращение украденных вещей затягивалось. Юрка их сразу оприходовал — куда-то спустил. (Домой — ни-ни — ничего не приносил). Отец смог «отловить» только кольцо — в ломбарде. «Добрый дядя» сдал за паренька колечко, он же (с Юркиных слов) воспользовался и деньгами. Колечко отцу пришлось выкупать. А после того, как сестры заявили в милицию, пришлось папаше воришки раскошелиться и на часы. Матери инспектор сказал: еще одно такое заявление — и сына отправят в исправительное учреждение. Юрка написал инспектору объяснение и тут же был взят на учет. Своей вины он ни в чем не видел и не мог понять, почему на него все кричат.

Встала проблема: что делать в семье с вором? У молодых сомнений не было: горбатого могила исправит, в данном случае тюрьма. Старики жалели «ребенка» и не верили в то, что он сам, по собственной воле, ворует. Он де заблуждается, у него это пройдет. А «ребеночек» все лето «промышлял»: прикидываясь голодным, покинутым родителями, просился на постой к добрым родственникам и знакомым; кормился у них и непременно «благодарил» по-своему: воровал у каждого мелкие, но дорогостоящие предметы, которые можно было легко продать. Покупатель всегда находился… После очередного скандала дома он уходил от родителей и, являясь среди ночи к бабушкам — то к одной, то к другой, снова плакался. Его кормили и оставляли ночевать. На бранчливые замечания молодых — не приваживать вора и не устраивать для него «малину» — бабки отмалчивались, лишь регулярно сообщали родителям, где их чадо.

Чадо же тырило все подряд, особенно у знакомых и друзей родителей: там 500 рублей, там вставную челюсть с «золотыми» зубами, там колечко. Знало: свои закладывать не будут, пожалуются родителям; а с родителями разговор короткий: поругают, побьют; если к трубе цепью не прикуют (отцу для беглеца пришлось изготовить специальные «кандалы», потому что из закрытой квартиры он сбегал через окно, невзирая на этаж) — ищи ветра в поле…

* * *

Откуда нагрянула эта чума на семью? Где малец нахватался этой воли?

Поначалу Елена Петровна не больно-то и задумывалась: с мужем бы разобраться, семью сохранить, а дети как-нибудь вырастут. Старший сын — парень что надо: скромняга, помощник. Почему младший такой?

Верить в худое не хотелось. Когда узнала кой-какие факты: у деда стащил «брегет»; у тети, которая мыла его парализованную бабушку, — часики; у отца — деньги, — решила, что это, видно, с рожденья ему дано: еще из детского садика младшенький часто побеги домой устраивал. И потом с ним были хлопоты: в третьем классе начал дышать клеем — дружок у него такой завелся. Потом стал уроки пропускать и врать безбожно — бабушке, матери, особенно отцу, так как у того всегда разговор короткий был, недаром фамилия Кулаков. Приходилось сына и в школу отводить, и из школы встречать. А в шестом классе он совсем как с цепи сорвался.

Замечала Елена Петровна: не всегда он таким шальным был. То тихий мальчик, даже пугливый, дома сидит, маме помогает, чуть ли не за юбку ее держится — то глаза вдруг станут томными, «словесный понос» откроется (болтает что ни попадя, а то и невпопад), и храбрым сделается без удержу. Тут и жди снова чудес: побега, новых жалоб от потерпевших. Она это, оправдывая его, связывала с фазами луны: как, мол, полнолуние, так Юра шалеет. Потом снова сникнет, ходит как сонный. Но затем стала отмечать, что и в новолуние Юра может «ошалеть». Сходила к психотерапевту. Он посоветовал парня драть и за провинности не кормить.

Драли. Голодом, что было трудно устроить, дня по два морили — хоть бы хны. Связался с дружком, который кучу добра своей мамаши на рынок вытащил: хрустальные вазы, чайные сервизы, норковую шапку, серебро, золото. А «добрые тети» — рыночные торговки — все скупили у пацана за бесценок. И Юрка брал с него пример: папа лишился автомагнитолы, которую хранил в шкафу, мама — сережек и электроножа (да мало ли еще чего — за всем не усмотришь). В свои двенадцать лет ребеночек в открытую стал курить, родителями понукать, иногда напивался, а в пьяном виде принимал «секс по телефону» на огромные суммы — и не только дома…

* * *

С ребеночком, недавно достигшим тринадцати лет, мне привелось побеседовать.

— Юра, в чем же дело, откуда это в тебе взялось — тяга к бродяжничеству, воровству?

— Чтобы быть таким, как все ребята, с деньгами.

— Откуда у них деньги?

— Ребята берут на пляже у пьяных, грабят пьяных дядек во дворах. Спросят: «Дай денег». Потом — как двинут! Деньги отобрали — и айда.

— А клей какой нюхаешь? Столярный?

— «Момент»! Киря нюхает. От толстого тюбика не глючится, а от маленького — за 7.60 — нормально.

— А наркотики пробовал?

Юрка делает стеклянные глаза, чем сразу себя выдает.

— Нет…

— Не ври!

— Смотрите, я не колюсь! — показывает сгиб руки.

— А таблетки?

— Колесики-то? Пробовал. Так горячо внутри становится… Мне полтаблетки хватает…(труднопроизносимое название выпаливает без запинки).

— Так уж и хватает? Наверно, добавляешь еще что-нибудь?

— Ну, мочишь в спирте… Или добавляешь… (явно рисуясь, сыплет названиями наркотиков).

— А спирта сколько?

— Рюмку. От четырех меня вырвало…

(Вот она, причина затуманенного взгляда — половинка таблетки, а не половинка луны).

— А бродяжничаешь почему? Почему хочется уйти куда-то?

— Дома не кормят. Отец бьет — вон синяки.

— За что побил?

— Говорит: «Это ты, сын, у меня магнитолу украл». А я ее не брал! Не знаю, куда она делась. Придется ее за 150 рублей откупить.

— Кто ж тебе за такие деньги ее продаст?

— Ха! Киря их уже 300 штук снял с машин! Куда ему?

Далее Юрка делится со мной секретами, как открыть «иномарку» так, что она даже не пискнет, как «обезвредить» украденный сотовый телефон, где легче всего вскрыть машину; утверждает, что «половина ментов куплена бандитами». Показывает мне заживший след от «наручников».

— Что, только снимают оковы, ты — снова в бега? Там интересней?

— Отец сам гонит: иди, говорит, отсюда, сам в сугроб заройся.

— И куда ты идешь?

— К дяде Коле. Он кормит и требует, чтоб деньги шел во… клянчить.

— По карманам в автобусах шаришь?

— Нет, нас с Сашкой два раза хотели поймать, но мы отвертелись.

— А в те периоды, когда дома сидишь, что на тебя находит? Тихий, говорят, пугливый даже…

Юрка хитро улыбается:

— А куда я пойду — за углом меня коты поджидают. Если только как Рембо на них выскочить…

(Вот тебе и еще одна разгадка поведения «лунного мальчика»: до чего проста…)

— Отлеживаешься, значит?

— Ага…

— А если кто-нибудь все-таки обидит?

— Ха, меня тут все знают. Тут такие разборки начнутся! Один Алик, у которого 37 баров в Архангельске, чего стоит!

— Значит, вас пасут?

— Ага.

— И сколько вас, малолеток?

— Человек тридцать.

— А в гостях у бандитов был? (Кивает). Что делал?

— Ребятам деньги давали за снятые магнитолы. Много.

— А тебе?

— А чем я буду вскрывать? Окна, что ли, бить в машинах? У ребят инструмент, отмычки…

— Значит, ты уже большая фигура?

— Как пойду шнопаки ломать! Одного тут напоил, врезал — чуть косточку не разбил, деньги взял и убежал.

— Сверстника?

— Тридцать семь лет, из тюрьмы недавно.

— А тебе скоро четырнадцать…

— Скорей бы! В тюрьму хочу!

— Да ты что?! Думаешь, там санаторий?

— В одной камере хорошо…

— В одиночке? А кто ее тебе предоставит?

— Все равно. Все наши давно на Белке (Белой горе — А.П.), человек тридцать. Ментам надоело, отправили их туда.

— Как только исполнилось четырнадцать? И ты этого ждешь не дождешься?..

Я попыталась было вразумить Юрку: «А что будет с родителями, ты о них подумал?» И тут же нарвалась на классический психоз припертого к стенке подследственного: «Если не по мне — утоплюсь!..» Но истерика со слезой в голосе быстро закончилась.

— Но, Юра, чем тебя тюрьма привлекает? Представь себе: ты попадаешь в камеру…

— Ну не будут же меня в попу педрить! Там меня все знают! Зато из тюрьмы все такими навороченными выходят! На мотоциклах!

— Их прямо в тюрьме выдают?

— Нет, когда уже возвращаются. Вовка такой крутой вышел… Сейчас, правда, лежит, умирает. У него этот… туберкулез. А кто и исправленным возвращается…

— А ты хочешь исправиться?

— А что, я хорошо учусь — шесть троек всего!

— Может, прямо сейчас и начнешь, не дожидаясь тюрьмы?

…А Юркины глаза словно приросли к моей сумке, которая давно его гипнотизировала. Понимая, что разговор подходит к концу, он метался на этой ниточке взгляда, которая все укорачивалась и укорачивалась. Руки ходили ходуном… Пришлось его взять за плечи и просто оттолкнуть в сторону. Он лишь рассмеялся…

Бахвалился Юрка в разговоре со мной или все непосредственно излагал (он-то сам, конечно, «ничего не делал», только лишь «рядом стоял») — решайте сами. Но впечатление осталось такое, что разговаривала я не с маминым и папиным сыном-семиклассником, а с вполне самостоятельным обитателем преступного мира, хоть и маленьким. Как достучаться до его души? Что предложить ему поинтереснее его обыденных «занятий», его окружения, где он уже свой человек, чем отвлечь от легкого добывания денег, как укротить страсть к наживе? Вопросы остаются открытыми. А до четырнадцати лет Юрке осталось жить ровно год.

Жизнь «под мухой» горше смерти

Мать не звонила уже неделю. Не объявлялась, не спрашивала, как там внуки. Это могло означать только одно: темнит. Что-то скрывает от дочери, не хочет, чтобы та знала, поскольку на их стариковские «причуды» дочь всегда реагировала однозначно: раздражалась и ругала на чем свет стоит, пытаясь хотя бы криком пронять отупевших от жизни родителей. Те отбрехивались, злились, а крик оставался гласом вопиющего в пустыне, потому что не имел никакого действия: старики продолжали жить по-своему и хотели, чтобы им не мешали.

А чудили они не по-хорошему: отец, инвалид войны, последние пять лет почти не выходил из дома и смысл своего существования видел лишь в поглощении спиртного. Постоянном, пока деньги не кончатся. Мать долго боролась с регулярным пьянством мужа, но в последнее время и сама пристрастилась. Очень быстро у охочих до выпивки стариков появились новые друзья, по возрасту годившиеся им в дети и даже во внуки. Отец был «стойким оловянным солдатиком», а мать с гостями напивалась быстро и без удержу, до положения риз. Это было ужасно, но дочери остановить их пьянство не было никакой возможности: пока старики считались вменяемыми, их ничем нельзя было ограничить или взять их расходы под контроль. Государство предоставляло им полное право спиваться, ведь они «в своем уме и хозяева своим деньгам».

К ужасу Веры выяснилось, что мать страдает повышенным гостеприимством и не способна закрыть двери ни перед кем. Деньги у нее занимали все кому не лень. А свора алкашей, разнюхав про стариковскую «малину», уже ни на день, как Вера ни пыталась их прогонять, не оставляла «богатых» пенсионеров в покое. Бабушка Лида всех своих гостей за что-то, ей одной понятное, уважала и дочери в обиду старалась не давать.

Забрать, перевезти родителей куда-нибудь Вера не могла — у нее на это не было ни средств, ни сил. Да и был ли смысл? Ведь зло сидело в них. Старики, поняв, что их собираются лишить любимого пойла и привычной комании, несомненно, оказали бы отчаянное сопротивление. «Чудить», то есть принимать и угощать всякий сброд, стало для них единственной радостью в жизни и какой-то, непонятной Вере, философией. Во время попоек и внуки, и дети отходили для них на последний план…

Вот и сейчас Вера, позвонив матери, поняла, что не ко времени. Из неуверенных, сбивчивых и злых ее ответов она узнала, что старики который день ищут свою пенсию, которую получили на днях. «Пропали» все деньги, и мать, уже зная, что ничего не найдет, для очистки совести методично перерывала всю квартиру — надо же было что-то делать!

* * *

Узнав о пропаже, Вера так и села: тысячу рублей, всю пенсию! Утерять! За одну минуту! Нет, со стариками надо было что-то решать. Только что?..

Из неоткровенных пояснений матери Вера кое-как выловила, что пенсию, скорее всего, «свистнула» пропойца-соседка, что живет с родителями в одном подъезде. Повадилась к старикам эта Зеленкова — сошлись, естественно, на почве рюмки и бабкиного гостеприимства — и, можно сказать, поселилась у них. Сама не работает, до пенсии еще десяток годков «скрипеть», вот к старикам и «присосалась», на их пенсию и пьет, и кое-чем пробавляется. Сколько раз Вера выгоняла эту плосколицую, довольно крупную бабенку, но знала, что стоит только ей самой выйти за порог, как та сразу шмыгнет в квартиру. Знала, что эта вечно пьяная, но веселая и занятная Раиса стала для ее родителей роднее дочери.

Чем она взяла стариков? Во-первых, разделяла с ними каждую выпивку, а это в России более всего людей роднит… Во-вторых, была неплохим психологом, хитрой и увертливой, как змея. К деду она подходила всегда с одним и тем же: несла ему «в клювике» граммов двести спирта. И «Птроич», расцветая беззубой улыбкой, встречал ее как родную. Но Раиса пошла еще дальше: она стала называть его «папулькой», поведав, что «Птроич» очень похож на ее родного, давно умершего отца. Довольно быстро она доказала ветерану, что «интересуется» его военным прошлым, даже кое-какие военные термины неуклюже пыталась вворачивать… Польщенный старик млел от такого внимания, оказывал «сироте» отеческую заботу и за глаза называл Раису «хорошей девкой».

Деда она купила лаской и вниманием. А бабку — компанейской простотой, лестью и заботой. Если у стариков заканчивался хлеб — всегда приносила кусок. Сама. А такое не забывается. А то, что Раиса не раз, подпоив хозяйку до непотребного состояния, запускала руку в бабкины тайники, где та хранила пенсию, и знала их все наперечет— это в расчет не бралось: ведь за руку ее никто ни разу не схватил. Значит, и упрекнуть ее было не в чем. Деньги пропадали частенько, после каждой попойки, но бабка грешила на свою память, рассеянность («куда-то засунула»), даже на дочь, и, что удивительно, никогда — на Раису. Ее она жалела. Раиса отвечала тем, что во время застолий расхваливала бабку взахлеб, а «папульку» «полюбила» так, что старуха уже начала слегка ревновать ее.

Нет, против такой змеи Верины краткие рейды к родителям были бессильны. Старики соседке доверяли полностью (не могла она ничего плохого сделать, они же «вместе пили»!), а Веру не хотели даже слушать. Мать, стоило разговору зайти о Раисе, обрывала дочь безоговорочно, стыдила ее. Правда, до такого свинства — украсть у деда всю его пенсию, прямо из-под носа, в момент получения — Раиса раньше никогда не доходила. Но, хотя в тот день у стариков никого, кроме нее, в гостях не было, ведь и на этот раз никто ее за руку не схватил. Поэтому мать всячески защищала ее перед Верой, которая бесновалась и очень хотела придушить воровку или так хватить ее чем-нибудь по хребту, чтобы та окочурилась. Но, как вы понимаете, сделать этого она не могла, даже накричать на нее не могла; оставалось только мечтать, чтобы кто-нибудь (да хоть сам Господь Бог) наказал воровку за нее.

* * *

Раиса, оставив стариков без денег, после кражи надежно пропала. Вера тихо ярилась, когда представляла, как денежки ее родителей пропиваются и проедаются Зеленковой, которая к тому же имела на иждивении целое семейство: безработного пропойцу-мужа и пятнадцатилетнюю дочь. Дочь, надо надеяться, была самым светлым пятном в Раисином ободранном «царстве». Она даже, узнав о покраже и найдя в материном носке последнюю измызганную сотенную, совестливо принесла ее бабке Лиде, сочинив при этом, что «нашла денежку в подъезде». Но бабка — святая честность! — наотрез отказалась принять деньги, поскольку считала, «что девочке они тоже нужны, ей самой плохо живется»… В то, что Раиса украла у них всю пенсию, она не могла поверить. Она не представляла, что «близкие» люди могут быть такими бесчеловечными. Ну а о том, чтобы саму воровку замучила совесть и она хотя бы подкинула старикам рублишек несколько, не приходилось и мечтать. Деньги были похищены намертво.

Узнав от матери про «найденную в подъезде» сотенную, Вера как дважды два доказала ей, что деньги не сами пропали, что не мать их куда-то засунула, а увела их именно Раиса, которую дед в тот день на радостях посылал за пивом. Сдачу та вернула, а когда и откуда стянула все остальные деньги — никто не усмотрел. Да и не могли усмотреть — «по состоянию здоровья». Матери ничего не оставалось как согласиться с Верой: «Руками брано, это точно».

Но деньги все равно безнадежно пропали. Когда бабка осмелилась спросить у Раисы, не брала ли та деньги, «дочулька» сделала такое удивленное лицо, что бабке туг же стало стыдно. И когда Вера чуть ли не пинками (мать очень сопротивлялась) погнала ее в милицию, чтобы подать заявление о краже, она и там не могла «наговаривать» на человека, которого за руку «не взяла». Раиса же перед следователем держалась располагающе-уверенно. Никакие уверения дочери, что воров очень трудно схватить за руку, — на то они и воры, а косвенных улик вполне достаточно, чтобы прижучить Раису, не возымели действия. Бабка находилась в сомнении. В милиции, увидев такую неуверенность, дело прикрыли да еще и отругали: «Сами пускаете, вместе пьете, а потом жалуетесь!»

Кое-как семья стариков просуществовала месяц. Раиса не появлялась, обнаружилась только ближе к новой получке. Стала приносить голодающим дедке и бабке грибы и картошку, которые неизвестно где брала. И бабка эту помощь оценила. Снова Раиса стала вхожа в дом, снова главенствовала в застольях. Дожидалась получения следующей пенсии…

Деньги на этот раз удалось получить в ее отсутствие. Но, обмыв пенсию, дед с бабкой привычно заспорили, кому деньгами владеть. Дед обвинял бабку в том, что однажды она уже проворонила пенсию, бабка с не меньшим упорством обвиняла в пропаже денег деда. Слово за слово, дело дошло до рукопашной: дед порвал на бабке последний ее халат, а бабка, рассвирепев, пошла на деда с клюкой… Дед, струсив, не нашел ничего лучшего, как спасаться бегством и искать защиты у своей «дочульки». С трудом волоча обезножевшее тело по лестнице, он «убежал» двумя этажами выше, в квартиру Раисы. Бабка посылала ему вслед проклятия и грозила отделать его клюшкой. Она не знала, что в кармане дедовых штанов лежит вся его пенсия — больше тысячи рублей…

Когда к вечеру бабка Лида очухалась и рысью поскакала наверх, к Раисе, она застала деда храпящим на полу, чего с ним веком не бывало, а в кармане его штанов обнаружила лишь оставшиеся 400 рублей… Куда делись остальные деньги, Раиса «не знала». Но на этот раз воровка «постеснялась» взять все — взяла одну лишь (пятисотенную) бумажку… Остальные они за вечер пропили — от дедовых щедрот.

Протрезвев, бабка рвала на себе волосы, но Раису обвинять было бесполезно. Виноватым у нее оказался дед, который решил скрыться у воровки, лишь бы деньги не достались жене (несмотря на то, что она его постоянно обихаживала и кормила), и не уберег их. Он и был ею побит, да и не один раз. Дед терпел и молчал, понимая свою вину, лишь моргал под ругань жены глазами. А Вере, когда она узнала о пропаже, захотелось передушить уже всю троицу.

…За что ей такое наказание? Почему именно ее родители стали терять человеческий облик раньше, чем пришла дряхлость? Ведь с ними уже невозможно поговорить, чем-то поделиться, посоветоваться, тем более — найти у них понимания и защиты, простого человеческого сострадания! Почему именно ей привелось наблюдать, как они деградируют, из-за пьянства преждевременно теряют разум? Ну вот чем объяснить их последние поступки, если не безумием?

Вера тихо скрипела зубами и только радовалась, что воровка в своем доме «постеснялась» украсть все деньги. А мать снова оправдывала собутыльницу, твердя Вере, что дед мог вытрясти деньги где угодно… В милицию заявлять не стали. «Невинная» Раиса на правах друга дома преспокойно помогала старикам пропивать остатки денег…

* * *

Вера поклялась, что следующую пенсию украсть Раисе не даст, хотя отслеживать получение денег было нелегко: выдавали пенсию нерегулярно и с задержками. Поразмыслив, Вера уже понимала, на какие средства существует прохиндейка со всем своим семейством: водя крепкую «дружбу» с двумя-тремя престарелыми выпивохами и жертвуя обычно лишь стаканом спирта, она обкрадывает их в день получения пенсий и на эти средства существует. Байки ее про сбор и сдачу металлолома как основного «бизнеса» были просто блефом.

В один прекрасный день она просто почуяла, что именно сегодня деньги Раисой будут украдены.

Узнав, что пенсию старикам только что принесли, Вера бросила все и понеслась к родителям. В квартире она застала неразлучную троицу. Мать была совсем пьяна, а Зеленкова выглядела довольно бодро — как всегда. Наблюдая, как Раиса елозит по дивану, на котором большую часть времени проводит инвалид, Вера определила, что деньги отцом спрятаны именно там и пока что в целости. Смотреть, как пропойца прямо на глазах будет уводить деньги, вовсе не хотелось. Но выгнать ее из квартиры было делом нелегким. На Верины просьбы убраться восвояси воровка не реагировала: деньги гипнотизировали ее. Лишь когда дед, под напором Веры, попросил «дочульку» удалиться на время, она не посмела ослушаться.

Теперь Вера надеялась перепрятать деньги понадежнее: «сейф» отца был устроен прямо под покрывалом! (Не зря Раиса взволнованно утюжила диван своим широким задом). Но с отцом договориться ей не удалось: он расставаться с пенсией вовсе не собирался. На все увещевания Веры лишь перепрятать деньги подальше, он отвечал свирепо и, с ее точки зрения, безумно: «Еще чего! Мои деньги! Тебе отдать — чего захотела! Ну и пусть она украдет! Лучше Раиска, чем ты!» (С его-то точки зрения это было как раз умно: ведь Вера ему выпивку ни за что не принесет, а Райка когда-нибудь да «угостит»…)

Он замахнулся на дочку клюшкой… Этого Вера уже не снесла. «Ну и черт с вами! Живите как знаете! Лобзайтесь с ней!» Обида в тот момент затмила все. Она выскочила из квартиры… В тот же день вновь вернувшаяся к старикам Зеленкова ушла с добычей. На этот раз пропали не только деньги, но и паспорт, в котором они лежали, и книжка инвалида первой группы…

На следующий день все еще не протрезвевшие старики во всем обвиняли Веру: «Почему не забрала и сразу не спрятала деньги?! Надо было отнять!» Что Вера могла им ответить? Что все еще принимала их за своих благоразумных когда-то родителей, а их нынешний бред — за вполне обдуманные слова? Нет, нечего было ей сказать — все равно бы ее не поняли, да и не хотелось говорить.

Поход бабки в квартиру Зеленковой ничего не дал: «дочулька» делала удивленное лицо и не стеснялась божиться: дескать, ничего не брала. В милиции бабку Лиду и Веру даже слушать не стали: «Раз сами пускаете, сами и виноваты». Участковый, для очистки совести, все же сходил к Зеленковой. Побеседовал. Ничего нового не услышал. Муж и дочь всячески покрывали воровку и подтверждали ее алиби как могли.

Через три дня Вера снова застала Зеленкову у родителей… Та сидела за столом и в ус не дула. Бабка, зная уже наверняка, что это Раиска оставляет их на бобах, расставаться, как видно, с ней не желала… Вера сделала попытку самосуда и вытянула Зеленкову дедовой клюшкой по горбине, но мать тут же грудью кинулась защищать «невинную»… Та успела выскочить из квартиры невредимой.

* * *

Пропустив для верности пару недель, в преддверии следующего получения пенсии Раиса снова решила войти в доверие к соседке. Заявившись к бабке Лиде с безотказным «пропуском» — стаканом «шила», Раиса поинтересовалась, а где «Птроич», и услышала от бабки горестное: «Умер ведь дедко-то!..» Перекрестившись, Раиса попятилась из дверей…

…«Мать, когда ты бросишь пить, когда мы заживем, как все нормальные люди? Мне надоело жить как нищенке, просыпаться среди этого бардака, где вечно пахнет перегаром и ссаньем… Сделай что хочешь, только не пей. Ты не представляешь, как мне трудно с тобой. Если ты меня еще любишь, давай жить как все, как все нормальные люди!..» Такие или похожие слова не раз произносила дочь Раисы, пытаясь вернуть добрую, веселую свою маму к нормальной жизни. Но пути назад у Зеленковой уже не было. Легкая, безнаказанная нажива и зеленый змий привели ее к естественному концу. Свершился Божий суд, опередив беспомощный земной: «Птроича» Раиса пережила всего на год. Сколько-то стариков были наконец упасены от ее назойливой, убийственной «опеки», дочь — от позора, получив тихую могилку вместо вечно пьяной, опустившейся матери… Вере этот крест предстояло еще нести.

Не думаю, что «Птроич» и Раиса в мире ином вновь встретятся за «чекушкой» — скорее всего, они друг друга не отыщут. Но знаю точно, что в этом мире кто-то ежедневно продолжает идти за ними — упорно, след в след…

Как заработать any money[1]

Наконец Нина согласилась принять приглашение Николая Петровича, который неотвязно предлагал ей как-нибудь посетить его холостяцкую квартиру. С Николаем Петровичем Нина познакомилась недавно, и виделись они редко, но Николай Петрович, что называется, втюрился в Нину с первого своего холостяцкого взгляда, и это было заметно. Чтобы положить конец домогательствам (Николай Петрович ей был вовсе не симпатичен, но чувствовалось, что не отвяжется), теплым августовским днем Нина пришла по указанному адресу.

— Ах, Нина Павловна, дорогая, проходите! — хозяин необычайно оживился и сразу провел даму за стол, составленный из двух табуреток. Он был украшен бутылкой слабого сладкого напитка «Дары осени» и еще чем-то, накрытым тарелкой. Николай Петрович торжественно снял тарелку: под ней оказалась еще одна, на донышке которой уместился нарезанный кружочками зеленый огурец. Это было так трогательно, что в глазах Нины невольно блеснули слезы…

Николай Петрович, она знала, был нестарым пенсионером, из-за какой-то инвалидности, хотя руки-ноги у него как будто были на месте. Он оказался очень бедным, но галантным кавалером: наливал даме в рюмку и развлекал ее светским разговором о книгах, которых у Николая Петровича была целая полка, о Боге… Прихлебывая вино и покусывая огуречный кружочек, Нина потихоньку выведала, какой такой инвалид Николай Петрович. Оказалось — дистрофик. И действительно, изящность фигуры Николая Петровича граничила с истощенностью. Нине совсем стало жалко незадачливого кавалера, но не настолько, чтобы потерять голову.

Тем не менее липкая водица вскоре была ими выпита, огурец уничтожен, должное визиту отдано, и Нина засобиралась домой.

Николай Петрович вызвался ее проводить.

Дружно они покатили в автобусе на другой конец города, потом, слегка хмельные, зашли к Нине и добавили — за знакомство — по стакану портвейна. Потом Нине, заметившей неравнодушие партнера к выпивке, захотелось угостить Николая Петровича пивом, и она, вытащив из тайника последнюю драгоценную сотенную, повела его к ближайшему киоску. Николай Петрович, предвкушая «продолжение банкета», с достоинством сопровождал ее.

Пока Нина Павловна и ее худощавый кавалер брали в киоске пиво, за ними с расстояния двух шагов наблюдал антипод Николая Петровича — приземистый крепыш, несмотря на выпитые пол-литра «шила», еще довольно крепко стоявший на ногах. Оценив Нину и запав на нее, как бык на красную тряпку, он подошел и, крепко взяв ее за руку, предложил пойти к нему в гости — послушать «отличные записи». После «Даров осени» и портвейна Нина была в прекрасном расположении духа, компания бы сейчас никому не помешала, а «мужичок с ноготок» выглядел вполне безобидно, — поэтому, выяснив, где он живет, Нина дала согласие. Мужичок прикупил еще пивка и, все трое, они отправились к нему «на хату». По дороге у нового знакомого возник вопрос: «А зачем нам этот козел?» Но простодушная Нина, как ей показалось, все поставила на место, объяснив, что они с Николаем Петровичем «вместе» и компанию разрушать не следует.

Пройдя квартал, они повернули во двор — путь до «хаты» Никиты, как он представился, оказался неблизким. По дороге Никита клеил к даме, безудержно хвастаясь своими знакомствами в ФСБ и бывшей службой в спецназе. Дама, которая осторожно несла в своей сумке две бутылки пива, отстранялась как могла, но, видимо, недостаточно. Николай Петрович, шедший впереди, начал с подозрением оглядываться и, когда в очередной раз прозвучал вопрос про «козла», развернулся и, с каким-то даже подскоком, врезал «спецназовцу» прямо в бороду. Нина не успела даже охнуть, как мужики сцепились, но, под ее напором, разошлись, не причинив друг другу вреда. «Да вы что? Очумели? — вопрошала их дама, встав между ними и пошире расставив руки. — Мы же собрались посидеть, музыку послушать, чего ж вы?» Мужчины, казалось, одумались и мирно продолжили путь.

У Нины в этот момент искрой мелькнула светлая мысль: может, развернуться и, как в молодости, гордо удалиться, бросив «петухов» на поле боя? Ведь ничего хорошего после такой выходки Николая Петровича уже не будет! Но она была не так молода и порывиста, как прежде. И, понадеявшись на лучшее, обреченно потащилась вслед за мужиками, чтобы не сломать «компанию».

Вот и дом Никиты, высокое крыльцо. Нина открыла дверь в подъезд и, обернувшись на мужчин, увидела, что они снова сцепились. На этот раз не на шутку. Кто из них кому что сказал, кто ответил, было уже не выяснить: началась драка.

Нина бросилась к дерущимся. Никита прыгал на Николая Петровича, пытаясь дотянуться до физиономии, тот отдирал его длинными руками. У Нины в голове крутанулось: «Инвалида бьют!» И она бесстрашно кинулась разнимать мужчин, вопя Никите, чтоб не смел трогать болезного. Не получив удовлетворения в драке с длинным и цепким противником, разъяренный крепыш переключился на Нину…

Как он молотил ее, Нина не могла потом вспомнить: ее ослабевшее сознание, отягощенное алкоголем, в эти страшные минуты спасовало и отключилось. Вспоминала лишь, как он вырывал у нее из рук сумку с пивом и сдачей с сотни рублей… А мужичок-спецназовец бил ее со знанием дела: сделал захват, откинув ей голову назад, и молотил по голове и лицу. Когда она, потеряв сознание, упала на колени, разбив при этом содержимое сумки, пинал по ребрам и ногам, таскал ее по бутылочным осколкам. Когда Николай Петрович отбил Нину у озверевшего крепыша, тот кинулся в подъезд и исчез. Вызванная пострадавшими милиция, естественно, никакого Никиты не нашла…

* * *

Наутро Нина подсчитала потери: болело все тело, уши (как будто их отбили), колени и локти были порезаны, синяки на лице и всем теле, шишки на голове… Сходила, называется, в гости. Она проклинала себя, громилу, но больше всех злилась на Николая Петровича. Ведь это он, козел (Никита оказался в этом случае прав), затеял драку! Теперь-то она точно знала, по какой части он инвалид, — по части головки! Сам отделался несколькими синяками, а она… Тверди после этого, что ты «дурак», — дурак и есть! Хорошо (в другой момент не позавидуешь), что Нина с некоторых пор «временно безработная», на работу идти не надо, а если бы?.. Синяки и шишки, конечно, пройдут, глубокие порезы, хоть и жалко локтей, заживут, а вот уши… Рот открыть нет никакой возможности. Уж не челюсть ли сломал окаянный…? (Даже мысленно Нине не хотелось произносить имя Никиты.)

Как ни противно было Нине встречаться с Николаем Петровичем, но пришлось с ним идти в милицию и рассказывать, как дело было. Писать объяснение, подавать заявление. Производить медэкспертизу, идти к хирургу, который определил у нее сильный ушиб челюсти — она была просто выбита из своих седел…

Такого унижения Нина Павловна в жизни не испытывала. Она, дожив до своих сорока двух лет, никогда не бывала в подобной ситуации. Ее никто никогда не бил, тем более так зверски. Ей хотелось наказать обидчика — сейчас же, и если не смертельно, то очень ощутимо. Ей хотелось… она даже представить не могла, чего ей хотелось, но чего-то ужасного — мстить, мстить! И пусть суд определит наказание.

Но как только Нина представляла себе суд… О нем она думала с содроганием. Объяснять — женщине! — что была пьяна, где и сколько выпила, а по пьянке, как всегда, — «тут помню, тут не помню»… Вспоминать подробности избиения, смотреть на этого мерзавца… Ее сразу затрясет, она и слова не сможет сказать. Нет, никаких сил у Нины на это не хватит!

(Сколько судов не состоялось из-за этой ложной стыдливости! На это и рассчитывают преступники, избивая и обворовывая пьяных людей. Знают: постыдится человек к властям за расследованием и защитой обратиться. Решит: раз надрался — сам и виноват! И сколько преступников поэтому остались без наказания!)

Так и Нина: стыдилась и понимала, что будет неуверенной в себе, из-за опьянения в суде ее легко смогут сбить с толку. Чувствовала себя виноватой в том, что была поддатой и не могла контролировать ситуацию: разве она пошла бы в гости к незнакомому мужчине, если бы видела его трезвыми глазами?! Да никогда! В газете, спустя две недели, Нина сразу два сообщения нашла: там по пьянке собутыльников зарезали, здесь зарезали, — в том числе и женщин! А что было бы, если б драку мужики затеяли уже в квартире? Страшно подумать, — но тем бы и кончилось! Так что она с ужасом понимала, что еще легко отделалась. Кто он такой, этот Никита? Поверила его благообразной внешности! А может, он убийца записной? Так что, как это ни страшно, Нина даже определила полученные побои себе в наказание — наказание свыше: не жалей мужиков! Не пей с незнакомыми! Вообще не пей вина!

Но вставал и другой вопрос: наказывать бандита надо?! За что он так ее измордовал? Разве она ему что-то плохое сделала? Или слово плохое сказала? Разнять их хотела, больного защитить; а он походя ее избил — потому что кулаки здоровые? Не по-мужски, подло, по-бандитски — потому что до длинного не смог дотянуться… Нет, надо его наказать — в этом Нина не сомневалась.

А Николай Петрович — так люто возненавидела Нина в то время своего ухажера — был наказан чуть ли не на другой же день. То ли за свой «длинный» язык, то ли за драчливую натуру его так отделал какой-то работяга, что бедный дистрофик с сотрясением того, чего у него, по мнению Нины, никогда не было, оказался в больнице. Он звонил Нине домой и просил навестить, но она отмалчивалась. Слишком уж быстро он для себя выводы сделал, женишок тоже выискался! Присвоил ее уже! Отбивать начал! Да хоть бы у нее сначала спросил!

* * *

Никиту по заявлению и описанию потерпевших быстро вычислили — нашли именно в том злополучном подъезде. Оставалось одно — суд. Но видеть своего обидчика Нина не хотела. Знала: не сможет. Николаю Петровичу, который благородно предлагал ей свидетельствовать в суде, она тоже отказала. И вообще с ним поссорилась. Он ей был тошен не меньше Никиты. Так она милиционерам и объяснила: не сможет она на суд пойти. Разве что компенсацию денежную за причиненный ущерб не прочь с мужика получить… Деньги бы ей сейчас ой как пригодились.

Лейтенанту, что расследовал дело, только того и надо было. Вмиг организовал им встречу — чтобы договорились о размере компенсации и забрали назад заявления. (Никита еще похлеще телегу накатал: чуть ли не убить его эти двое — «бандитская шайка» — затеяли. Убить, квартиру ограбить!) Почитав его встречное заявление, Нина увидела, на кого напоролась. Честь, совесть, достоинство — о них Никита и не слышал. На вид мужичок-боровичок, а нутро гнилое. Когда Нина позвала его отойти в сторону — расписку написать, не пошел: боялся, как бы не побили Нинины защитники. Трус, трясущийся, мерзкий трус. Только баб бить. А у Нины защитников никаких, кроме родного государства, не было…

Не стала Нина с ним вязаться. Забрала заявление. И без нее Никиту накажут — да так, как и не снилось. Видеть она его не могла, и Николая Петровича тоже. Стыдно. Стереть все из памяти, как нелепый эпизод…

Зато Никита (как оказалось, работник предприятия «Арктика»), узнав ее адрес из заявления, в покое ее не оставлял: приходил с угрозами, просьбами — отказаться даже от той мизерной контрибуции (600 рублей), которую она на него наложила (семью пожалела, очень о семье плакалкся громила, о детях). Ровно год обещанных денег от него ждала. Когда через год Никита принес триста рублей и сказал, что больше не даст, этого для нее и то слишком много, Нина деньги взяла и попросила его навсегда исчезнуть с глаз. Мерзко одно его присутствие было: организм сам словно воспроизводил всю ситуацию вновь…

Свой долг перед собой она исполнила— наказала разнузданного хулигана и скрягу хотя бы рублем. Но вот деньгами воспользоваться не смогла, хотя и очень в те времена в средствах нуждалась. «Все-таки они тебе такою кровью достались… Именно поэтому!» — думала она, даже не смяв бросая деньги в помойное ведро.

Был бы мент — бандит найдется

Плохо быть невоспитанным

В этот день Олег Баевский взял на работе отгул: был намечен семейный поход на кладбище, на могилу отца, который погиб ровно двадцать лет назад. Олежке тогда было девять лет. Отметив скорбную дату, с кладбища Олег, расставшись с матерью, направился к товарищу еще со школьной скамьи, Диме Власову. У того тоже был повод для выпивки: через неделю он официально регистрировал отношения с фактической женой, которая уже носила ребенка и была на пятом месяце беременности. Пришел конец холостяцкой жизни, выбор был сделан, и его требовалось «спрыснуть».

После «мальчишника» друзья разохотились и пошли дальше, к Борису, где уже просто так нагрузились пивом. Домой возвращались не так уж поздно: около одиннадцати вечера. Оба побаивались нагоняя от жен. Олег провожал Дмитрия, потому что было по пути.

Они свернули во двор — Димкин дом был уже рядом — и столкнулись с молодыми ребятами, которые не уступили им дорогу да еще и огрызнулись. Такого наши разгоряченные вином герои стерпеть не могли. Они развернулись и схватились с неучтивой парочкой. Оба в детстве занимались карате, так что махаловка получилась знатной — тем более что парни не отступили.

Происходила эта схватка в темном промежутке между магазином «Октябрь» и главпочтамтом. Через какое-то время в драку вмешался посторонний, который, казалось, хотел парней разнять. Ему посоветовали по-хорошему: «Свали, мужик!» Тот же совету не последовал, а активизировал свои действия: вытащил пистолет и стал им угрожать дерущимся. Двое мальцов тут же ретировались — только пятки засверкали, а двое хорошенько принявших на грудь каратистов решили наказать мужика с пушкой. Они яростно запрыгали вокруг него и стали делать махи руками и ногами, иногда достигая цели…

Мужик пальнул для острастки в воздух, тогда и до пьяных стало доходить, что тут дело нешуточное. Дмитрий отправился за своим светлым плащиком, который скинул, чтоб не запачкать по случаю драки, а мужик сбил с ног Олега и навалился на него, успев неоднократно вразумить его рукояткой пистолета по темечку.

Дмитрий, заметив, что обижают его друга, не стал «делать ноги», а тут же пришел на выручку. Вооруженный мужик переключился на него. Дмитрий побежал к своему дому, до которого было совсем недалеко, а Олег, вскочив с газона, рванул в другую сторону. Тут ему наперерез бросился еще кто-то. Слабые ноги (выпито было порядочно) подкосились, Баевский упал, на него насел преследователь и, заломив ему руку за спину, ткнул носом в землю. Вытащил наручники и защелкнул их на запястьях. Увидев, что он уже в наручниках, драчун утихомирился.

После буйства наступил спад. Такой, что Баевский даже на ноги не мог встать — они были как ватные. Чуть ли не волоком его куда-то потащили и заставили лечь на землю. Как оказалось, рядом с Димкой. Тот лежал на газоне в луже крови и громко стонал.

А поутру они очнулись

Домой наши друзья в тот вечер не попали. Всю ночь Олега допрашивали в милиции. Инкриминировали сопротивление стражам порядка. Оказывается, два мужика — тот, что ввязался в драку, и тот, что повязал Олега, — были ментами, одетыми «по гражданке».

Олег ничего не мог вспомнить. Была какая-то драка: вся голова оказалась разбитой, руки в ссадинах, но чтобы драться с ментами? Не может этого быть: они ребята законопослушные! Это сколько же они тогда выпили?..

Баевский пригорюнился: по этой статье светило немало — как объяснили, до семи лет. А то, что менты постараются на них отыграться, сомнения не вызывало. За то, что он посмел поднять руку на милиционера, на следствии его бил майор лично, после чего у Баевского напрочь пропало уважение к родной милиции. Ладно бы сержант, молодой, ему простительно, но майо-ор… Впрочем, в камере, на Белой горе, благодаря этой статье, Олег снискал некое уважение у шпаны, — зато омоновцам, которые по средам проводили «профилактические» поколачивания заключенных, эту статью лучше было не называть: мордовали бы так же больно, как и насильников.

Как только из рациона в камерах исчезал белый хлеб, заключенные знали: вместо него заказали омоновцев, и жди плюшек похлеще. Омоновцы, многие из которых недавно вернулись из Чечни, в черных масках, налетали как черный смерч. Выгоняли из камер в коридор, ставили на полусогнутых лицом к стене и били ногами и дубинками. За те два месяца, что Олег провел на «Белке», омоновцы работали как часы, потому что незадолго до того с «Белки» был совершен побег. Олегу во время этих «профилактик» сломали ребро…

Один из сокамерников, возмущенный беспределом, пожаловался на ненормативные избиения. Для разбирательства его препроводили в кабинет с табличкой «Следователь». А там уже поджидали двое в масках… После такого урока парень «пошел в отказ» — забрал жалобу.

Олег, зная об этом, со своим ребром даже не рыпнулся. А под Новый год омоновцы повеселили зэков тем, что явились на «профилактику» в масках зайчиков и белочек…

* * *

Дима Власов в ту ночь угодил прямиком в госпиталь с пулевым ранением ноги. Он тоже спьяну ничего не помнил, хотя раньше провалов памяти за собой не замечал. Да еще долго находился в шоке. Поначалу решил, что на него кто-то напал с целью ограбления — снять золотые часы, золотую «печатку». Но вещи оказались на месте. Когда к нему приступили с допросами, понял, что махался на улице с переодетым милиционером, но это не имеет значения, потому что отвечать ему придется по всей строгости. На свадьбе с Ольгой был поставлен крест, да и какая тут свадьба, если сам он был чуть ли не на грани жизни и смерти: вся нога разворочена выстрелом…

Из медицинской справки: «Состояние тяжелое, давление 60/30, на левом бедре, на передне-внутренней поверхности ранение 2x2 см. Сзади рана 1 х 1 см. Мышцы бедра размозжены в диаметре 10 см; сквозное ранение бедренной артерии; две бедренные вены и седалищный нерв контужены».

Так, не побывав в Чечне, Дмитрий оказался серьезно раненным на улицах родного города. Жить из-за этой нелепости не хотелось…

* * *

По факту применения табельного оружия на командира роты батальона патрульно-постовой службы Александра Хмарина было заведено уголовное дело. Но поскольку потерпевший ничего не помнил, а показания давал только сам Хмарин, то выходило так, что оружие он был вынужден применить, поскольку предотвращал разборку двух бандитских группировок, а конкретно Власов пытался завладеть его оружием. Экспертиза не обнаружила у Хмарина алкогольного опьянения. А следователь прокуратуры признал действия Хмарина верными. Иного результата нельзя было и ожидать, потому что, как известно, ворон ворону глаз не выклюет. Осталось засадить бандитов на положенный им срок.

По заявлениям потерпевших Хмарина и Сонина (Сонину был нанесен «моральный вред») завели дело на измордованного в камере Баевского и полуживого Власова. Им, подсудимым, надеяться было не на что: они, сами того не ведая, подняли руку на святая святых — милицию.

У ментов память хорошая

Суд состоялся в конце декабря. Потерпевшие против побледневших в камерах подсудимых. Подсудимые трепетали от ужаса и прощались с белым светом; потерпевшие, надо думать, тоже трепетали от благородного гнева и желания наказать обидчиков.

Только чем дальше длилось заседание суда, тем более вырисовывалось, что на этот раз что-то не сходится. Не на тех милиция нарвалась: не то что бандитами, даже средними хулиганами парней нельзя было назвать. Оба работали на заводе: Баевский — слесарем-сборщиком, Власов замешал иногда мастера, заканчивал институт и готовился к защите диплома. Школьные, а вслед за ними пэтэушные биографии их оказались настолько чисты, что даже ни одного привода в милицию не наскреблось. Оба занимались в школьные годы каратэ. Оба прошли армию. Мать Баевского получала благодарственные письма от командования, а Власов закончил службу в чине сержанта, после чего в цехе был секретарем комсомольской организации. Баевский был нежным сыном, дарившим маме цветы к каждому празднику, примерным семьянином, на производстве имел постоянные поощрения от руководства цеха за перевыполнения планов, а его бригада просила суд передать Олега ей на поруки… Да, на бандитов они походили мало, приходилось с этим считаться.

Из показаний Хмарина на суде картина преступления представала такой: он, старший лейтенант Хмарин, 20 сентября собирался негласно проверять работу нарядов батальона ППС, но был одет в гражданское — имеет право. Договорился встретиться со своим заместителем Сониным на углу магазина «Октябрь». Там заметил во дворе драку. Подошел, предъявил удостоверение, потребовал прекратить махаться. Применил «Черемуху». Но безуспешно. Зато Баевский и Власов переключились на него и стали наносить удары руками и ногами, стараясь попасть в грудь. Он достал пистолет, сделал два предупреждающих выстрела вверх, крикнул: «Я вас задерживаю!» Ему ответили: «Попробуй задержи!» Стали расходиться, он побежал за Баевским, свалил его, бил пистолетом по голове, чтобы успокоить, пытался ограничить наручниками. В это время подбежал Власов, стал его избивать, навалился на него сзади, тянулся к оружию… Хмарин прострелил ему ногу. Власов стал было уходить, он сбил его с ног. Баевский бросился бежать, его догнал подоспевший на помощь Сонин и, ограничив его действия, вызвал патрульную машину.

На вопрос судьи Хмарину, почему он не воспользовался сразу рацией, чтобы вызвать патрульную машину, тот ответил, что в этом районе пользоваться рацией невозможно: ее тушат помехи. На вопрос, почему он, разрядник по силовому троеборью и дзюдо, не применил приемы, а предпочел разрядить оружие, ответил, что был сбит с толку агрессивностью подсудимых. На вопрос, нападал ли кто-нибудь на него в то время, когда он был одет по форме, ответил: «Нет».

Потерпевший Сонин подтвердил, что, действительно, ему позвонил Хмарин, они договорились встретиться; Сонин тоже был одет в гражданское. Когда он подходил к магазину, услышал выстрел, увидел борющихся. Баевский стал двигаться в его сторону. Сонин окликнул его, тот побежал, но упал, стал отбиваться ногами. Сонин навалился на него и смог надеть наручники. Тут Баевский стал понимать, что его задержали. По рации Сонин вызвал патруль.

На вопрос судьи: «Когда Баевский понял, что перед ним милиционер?», — Сонин честно ответил: «В тот момент, когда я надевал ему наручники. Он сразу прекратил сопротивление. К тому же на мне была рация, и, когда от борьбы куртка у меня распахнулась, можно было слышать переговоры по ней».

Выступил в суде и свидетель со стороны потерпевших: его милиция «обнаружила» позже в доме, возле которого происходила драка. Он, оказывается, сидел 20 сентября у раскрытого окна и все слышал. Свидетель, как механическая игрушка, пробубнил свои показания: «Видел, как милиционер предъявил удостоверение; слышал два выстрела; видел, как двое бросились в разные стороны; слышал предупреждение «Стрелять буду!» и что милиционер побежал за кем-то…»

Память виртуальная

А на мой взгляд не очень просвещенного обывателя, картина эта, если б милиционеры были до конца честны, выглядела бы несколько иначе. Предполагаю, что она была такой.

Разумеется, никакого удостоверения личности группе дерущихся людей милиционер в кромешной тьме (во дворе не было освещения) не предъявлял. И наличие «свидетеля» этого факта не выдерживает никакой критики. Единственное, что мог предъявить милиционер, одетый в гражданское, но экипированный для несения службы, если хотел привести кого-то в чувство, — это оружие. А теперь представьте, что вы — пьяный каратист, и вам в полной темноте кто-то сует под нос пушку. Естественно, вы принимаете боевую стойку и начинаете обороняться. Возможно, даже попадаете вооруженному (грабителю, бандиту?) ногой в грудь. Тут он, будучи на самом деле старшим лейтенантом милиции, свирепеет и начинает «гнуть пальцы веером». Возможно, что и сам он в такое время, да к тому же «по гражданке», слегка выпивши. (Ну какая экспертиза в Северодвинске подтвердит а.о. у милиционера? Вы в это верите?) Милиционер видит, что двое начинают разбегаться (еще двое уже давно ретировались). Кругом ни души. Драка во дворе закончилась. Что же, так и оставаться побитым?! Оскорбленное самолюбие и грязный отпечаток на груди взывают к отмщению. В ярости он пуляет вслед уходящему Власову (всего из оружия было произведено три выстрела) и прошибает ему ногу. (Характер ранения говорит о том, что выстрел был произведен сзади, чего во время следствия и на суде никто «не заметил». Или придется допустить, что Власов, пытаясь «отобрать оружие», наваливался на Хмарина… спиной).

Не промахнувшись, но сделав в запале промашку, отличный службист Хмарин понадеялся на незавидные, скорее всего, биографии драчунов. Но ошибся. Более ему помогло то, что у каратистов по пьянке отшибло память.

Суд был суров и справедлив. Не признав злостного хулиганства (заявления от убежавших с поля боя «пострадавших» не поступило), признал факт сопротивления переодетым милиционерам и назначил сроки наказания подсудимым большие, чем их определил прокурор. Правда, с отсрочкой исполнения на два года. То есть подсудимых освободили прямо из зала суда.

Радости подсудимых, которых сам прокурор, оговорившись дважды, назвал «пострадавшими», не было конца. Самолюбие пострадавших, надо думать, было тоже удовлетворено. Счастливый Баевский, нюхнувший тюрьмы и омоновской «профилактики», вернулся к жене и двум дочкам — шести лет и шести месяцев. Он за свою необузданность был достаточно наказан. Но более всех в этой истории пострадал Дмитрий Власов, не оставивший товарища на поле боя. Став жертвой необузданности людей с оружием и властью, на суде он еще раз подвергся унижению, когда, до начала процедуры, состоялось-таки его бракосочетание (чем закончится суд для обвиняемых, никто не мог знать). Акт о соединении брачными узами Дмитрий скрепил подписью, просунув руку сквозь решетку. Покинуть скамью подсудимых, даже на минуту, ему не разрешили. Брачный поцелуй застыл у врачующихся на губах…

Решетка, разделившая их, — не самый лучший символ для дальнейшей жизни. Но что делать? Сам виноват. Не дерись с сильными мира сего. Даже с переодетыми под народ. Им ведь и стрелять в общественных местах разрешается. А тебе — и ногу выше пояса там же задирать нельзя.

Плыл пакет по речке

Сенокос в районе речки Солзы начался с неожиданной находки. На взгорке, недалеко от воды, на правом берегу лежал сверток — длинный, объемный, завернутый в брезент. То ли бросил кто, маленько до воды не докинув, то ли весенним половодьем на берег выкинуло. Скорее последнее. А поскольку такие здоровые свертки просто так по лесам не валяются и по речке не плавают, люди заподозрили неладное. При ближайшем рассмотрении так и оказалось: хоть много брезента сверху наверчено, а очертания человеческого тела все равно проступают. И запашок имеется. Труп, значит.

У моря утопленников нередко находят. Только вот такие упакованные не часто встречаются. Ясно: дело тайным убийством пахнет. Но с покоса страшную находку все равно надо убирать. Зарочили мужики веревку за охватывающую сверток проволоку и при помощи катера сплавили труп ниже по течению, к мосту. Там выволокли на берег. Теперь дело милиции разбираться: кто там, откуда, как сюда попал.

В морге криминальный труп, свободно плававший по речке, осматривали дотошно, последовательно разоблачая его и фотографируя. Видно было, что покойник — молодой мужчина довольно высокого роста — не свежий: лицо, уши деформировались от долгого нахождения в закрутке, волосы вылезали от прикосновения, мозг при трепанации вытек серовато-зеленой кашицей… На груди, животе трупа патологоанатом насчитал шесть ножевых ранений. Кто-то неплохо над парнем поработал месяца три-четыре назад… Надо было проводить опознание.

* * *

По приметам (высокий рост) среди числившихся в розыске быстро выявили родственников. По наколке на руке, внешнему сходству труп уже через два дня был опознан. Когда-то он был Иваном Копытовым, двадцати пяти лет, без особого рода занятий, борзявкой то есть. В апреле месяце его увели, вызвав из дома, незнакомцы (с ними была собака), и больше он не появился.

Следственная группа сняла допросы с родственников, кое-кого из друзей Ивана. Сергей Родин показал, что Иван любил поиграть в карты, что за год до гибели сделал крупный долг — сто миллионов, проиграв по пьянке какому-то мужику, который два раза ходил на зону. Иван рассказывал, что отдал мужику три миллиона, и надеялся, что отвязался от него, но тот еще дважды приходил к нему требовать деньги. Однажды Сергей видел, как к Ивану подходил кто-то на улице, они разговаривали. Потом он спросил у Ивана, кто это. Тот ответил: «Страшный человек, лучше тебе его не знать».

* * *

Картежников, дважды ходивших на зону, было не так уж много. Вскоре сестра убитого по фотографиям, предъявленным ей, опознала одного из них — Виктора Телицына. Через месяц его отследили и взяли прямо в автобусе вместе с молодым, крупным двадцатипятилетним парнем Жориком Петуховым.

Побои, примененные к Телицыну в качестве средства дознания, ни к чему не привели. Да, это он заходил к Копытову; да, это у него была собака — он ее выгуливал, а по дороге зашел к товарищу. Да, требовал у него вернуть долг, но небольшой — за партию консервов, которую он заказывал Копытову, но не получил от него ни консервов, ни денег. Да, они играли когда-то с Копытовым в карты, и он проиграл около пятидесяти миллионов, но ведь это — «деньги из воздуха», и он не мог требовать с Копытова этих денег, а долг простил ему. Да, в тот вечер они вызвали Копытова из дома, и он пошел с ними — но только до телефона-автомата: Копытов хотел позвонить кому-то, перезанять денег. У автомата они и расстались, так как Копытову дали отлуп. Больше они не встречались.

Молодого, неопытного Жорика Петухова следователям удалось взять на испуг. Попросили рассказать, что помнит о весне 1996 года. Располагая только фактами об убитом, о картежном долге и предположениями, они дали понять Петухову, что им известно все. Облегчая свою судьбу признанием, Жорик начал колоться.

* * *

О событиях того страшного для семьи Копытовых дня следствие частично знало со слов родных Ивана.

Вечером — было уже темно — Ивана вызвала из квартиры девушка. Незнакомая. Выйдя на площадку, Иван увидел поднимавшегося по лестнице Телицына. Разговор произошел бурный. Телицын требовал пойти с ним. Ниже этажом ожидали еще двое, среди них и Жорик Петухов. Они схватились с Телицыным, но Ивану удалось вырваться и вернуться в квартиру. Телицын не дал закрыть дверь и вошел за ним. Копытов растерялся: чуял недоброе. Трусливо спросил: «Можно, мама со мной пойдет?» Телицын поднял его на смех: «Детский сад! Будь мужиком! Мы ненадолго, поговорить надо», — успокоил он мать Ивана, вышедшую на шум. Но глаза Ивана умоляли мать о помощи… Она видела, что сын боится до ужаса, но он так ничего и не сказал. А она не догадалась остановить. Телицын потащил его из квартиры… Иван повиновался. Из подъезда — он еще пытался упираться — его вытолкнули. Сестра, выглянув в форточку, видела, как его повели в сторону поселка. Она окликнула брата — он не услышал. Никто не обернулся. Больше она брата не видела.

Что дальше произошло с Копытовым, следователи могли только предполагать. Дальнейшую картину прояснил Жорик Петухов. Его показания снимались на видеопленку.

Копытова повели к гаражам за пивзаврд. В одном из гаражей, редко посещаемом своим хозяином, и состоялся разговор Телицына с должником. Впрочем, говорить им было уже не о чем: ясно, что огромный долг в сто миллионов, который Телицын умело слепил «из воздуха», Копытов отдать никогда не сможет. А три миллиона отмазкой тоже не назовешь. Но из-за этого поганца страдал авторитет шулера.

А этого допускать было нельзя. И, взвинтив свои и без того трепаные нервы, Виктор трижды воткнул нож в живот Копытова. Потом, разгорячившись, три раза пырнул его в область сердца и легких. Это якобы вышедший на время Петухов наблюдал уже собственными глазами.

Копытов скопытился. Подергался немного и затих. Сняв с него верхнюю одежду (куртка и кроссовки были новые и не пострадали), сопровождавшие Телицына упаковали свежий труп в брезент, закрепили его проволокой, на машине вывезли на Солзу и спустили в полынью возле моста…

Свои слова Петухов подтвердил на проведенном безотлагательно следственном эксперименте, который тоже фиксировался на пленку. Указал блок, в котором был гараж, указал место, где спустили под лед труп. Рассказывал и показывал без надсады, без особых волнения и охоты, просто повествуя. Следователи радостно потирали руки, и Петухова тут же… отпустили на подписку: опасались, что в СИЗО Телицын найдет возможность повлиять на него. Протокол дознания Петухова не вели: решили продублировать его с видеопленки. Когда снова вызвали Петухова, чтобы он подписал показания, он не пришел. С тех пор его никто не видел.

Следователи рвали на себе волосы. Дело, с поиском единственного, как оказалось, свидетеля, затягивалось.

* * *

Телицын в воровской среде считался авторитетом. Полностью «отвязанный» с детства, куражившийся тем, что заставлял мальчишек сосать свои гениталии, Телицын к тридцати пяти годам побывал на зоне не два, а четыре раза. На жизнь зарабатывал шулерством, на эти деньги кормил и семью. Убив должника, Виктор переступил следующую грань, значительно укрепив тем свой авторитет в криминальной среде. Теперь ему сам черт был не брат. Конечно, когда повязали в автобусе, испугался так, что даже расписаться под показаниями не мог, — так рука прыгала. А потом — ничего, оклемался. Картами он мог зарабатывать как на воле, так и в камере — одинаково. К тому же знал: свои не покинут, надолго сесть не дадут.

Так и получилось. Криминальная верхушка, специально выученные юристы очень сильно влияли на ход дела. Вопрос стоял в открытую: кто кого? Судебная система — против криминалитета. Поэтому, как только Петухов явился к жене Телицына и повинился, что он сдал ее мужа, маховик завертелся. Петухову предложили тут же скрыться, а его повинную суду о том, что он «оговорил» Телицына, с просьбой «не искать его» наутро жена Виктора лично представила защитнику.

Вообще же, хотя дело и казалось очевидным, в самой системе городского следствия на примере этого конкретного расследования наблюдались регулярные проколы и катастрофические несоответствия. Даже непонятно, как суд добрался все-таки до какого-то конца и приговора. Безалабернее расследование нельзя было провести. Не было, например, досконального описания трупа, протокола его опознания; невыясненными остались такие вопросы, как несоответствие одежды убитого и одежды, представленной следствию; куска брезента, в который был завернут труп, и брезента, который пропал у владельца гаража, где предположительно и разворачивались события. Потом вещдоки были вообще утеряны. Описание гаража Петуховым также не соответствовало действительности (впрочем, он мог ничего в тот момент и не замечать вокруг себя). Следственный эксперимент был проведен нечисто (Петухов не указал точно на гараж), «не помнил», куда в машине положили труп. Протокола допроса Петухова не существовало, глупость отпуска его на подписку казалась беспредельной… В общем, дело несколько раз отправлялось на доследование и рассматривалось в течение двух с половиной лет (пытались разыскивать Петухова); а за это время пропали куда-то все основные свидетели, и даже семья Копытовых, запуганная «соратниками» Телицына, выехала из города в неизвестном направлении…

От свидетеля, заявившего на суде, что он де в камере слышал, как Телицын хвастался тем, что «мочканул» должника, концы в воду, а сам пошел в отказ, потому что единственный свидетель протокол не подписал, а самого его никогда уже не найдут, — за версту несло липой, да и к концу следствия он также «успешно» исчез. Пропал и друг Ивана, знавший о его карточном долге; не нашли понятого, присутствовавшего при следственном эксперименте с Петуховым; а сам Петухов, похоже, либо уже два года гнил в земле, либо столько же кормил рыб, утопленный более надежно, чем Копытов.

Адвокат тянул дело как мог, то пытаясь доказать, что труп всплыл в неположенном месте (выше по течению), то что опознали его плохо и труп не тот (то есть не Копытов), что вообще труп более свежий, чем должно быть (не отделились «перчатки смерти») — и так далее и тому подобное, пытаясь запутать судопроизводство и вытянуть побольше денег из подсудимого.

Прокурор «по собственному почину» затребованный срок наказания снизил с десяти лет сначала до восьми, а потом вовсе предложил суду квалифицировать убийство Копытова как убийство без отягчающих обстоятельств, то есть не из корыстных целей, не из-за денег(!), а из личной неприязни, и «скостил» срок до пяти лет…

На том наконец и остановились: получил Телицын пять лет «строгача» и отпраздновал свою победу вместе с могучей своей поддержкой из криминального мира.

Мать украли

Деда Николая недели две как разбил паралич. Сначала перестала захватывать чашку рука, потом стала подгибаться нога. Два раза он пытался вставать с дивана, чтобы, далеко не ходя, пописать в ведерышко, и два раза падал — никогда с ним раньше такого не случалось. Хотя дед сам, первый, понял, что с ним что-то неладно, но все же хорохорился — не может, дескать, его никакая напасть взять (да и не привыкать ему уже было) — и сам продолжал кое-как добираться до стола и до уборной. А бабка Шура новыми симптомами и без того больного деда не очень-то и обеспокоилась. Говорила, что все пройдет, если она к похолодевшей и посиневшей руке мужа тряпку, пропитанную мочой, привяжет. Она и привязывала, хотя повязка ничуть не помогала. Но бабке было все равно: она была с похмелья, и ей казалось, что еще одна напасть к давней болезни деда ничего не добавит: у него уже лет пять как плохо действовали ноги. Ну не будет еще работать рука — и Бог с ней. А может, все и обойдется.

Протрезвев, бабка начала ухаживать за дедом по-прежнему: до уборной доволакивала, чашку подавала. А по поводу плохо действующей руки и ноги не беспокоилась: не считала это за паралич. И врача не вызывала: зачем? На дедке и так, словно на собаке, все заживает. А чтобы его врачу показать, надо ему хотя бы сраную жопу для начала замыть, а затолкать полуподвижного, закостенелого и упрямого мужика в ванну было проблемой. Он соглашался на это очень редко, мылся сам, не допуская бабку, а как уж он там помоется? Тяп-ляп да и все. Вот когда удастся его помыть, тогда и врача можно будет вызвать. А это, считай, недели две на уговоры уйдет; да и не любит Николай врачей, не позволяет их вызывать. Что ты с упрямым Дедом сделаешь!

Так — как ни в чем не бывало — бабушка Шура и продолжала жить, пока старшая дочь Настасья о недомогании отца не узнала и «скорую» ему на дом не вызвала. Пришлось деду Коле немытым врача принимать. И когда дочь с него стащила верхнюю рубаху, месячный запас перхоти так и посыпался со старика. Дед в чем ходил, в том и спал; мылся редко, а шелушился изрядно.

Но перед врачом он продолжал хорохориться — бодро встал: дескать, я совсем здоров, чего это вы приехали? Врач, издалека осмотрев его, запретил старику даже двигаться: нельзя. Хотя диагноз так и не поставил, пробурчав что-то себе под нос: ему-то, может, и было все понятно.

Но как же деду не двигаться! Дед Коля не такой. И он двигался куда хотел, пока мог. А через неделю совсем слег. Он лежал на раздвинутом по такому случаю широком диване, часто дрыгал почему-то правой ногой и вспоминал свою жизнь, начиная с детства. То, как, еще пацаном, придавил в деревне трактором девушку, и она стала от этого инвалидом. Видимо, сейчас он ее жалел. Рассказал об этом дочери — покаяться решил, что ли? И захотел вдруг написать книгу о своей богатой событиями жизни. Только поздненько уж спохватился…

* * *

Младшая дочь деда Николая, Клавдия, собиралась в это время уезжать в Пермь: задумала увезти детей к мужу. Не на летний отдых, потому что был лишь апрель и ребята учились, а насовсем.

Два года назад она сбежала из Перми, куда они с мужем ездили счастья искать, в родной город. У нее здесь оставалась хоть и плохенькая, но квартира. Думала, что муж, любя, рванет вслед за ней. (Она им помыкала всю жизнь — думала, во всяком случае, что помыкала). Но на этот раз просчиталась. Муж и не подумал последовать за благоверной, но решил, что руки у него теперь совсем развязаны. Может, даже Богу свечку поставил за такой подарок жены. Старшего сына он к осени благополучно отослал к Клавдии вместе с машиной, которая привезла мебель и прочий скарб. А младшего — к бабушке, своей матери, в Челябинск. И, пообещав Клавдии на старшего платить алименты, занялся устройством личной жизни.

Клавдия месяц-другой исправно получала деньги, но ее душила жаба: казалось ей, что Сечкин высылает своей матери денег гораздо больше, чем ей, оправдывая это содержанием младшего сына. А она хотела получать все. Так что месяца через два она собралась и рванула в Челябинск, где выкрала у бабки парнишку: боялась, что его так просто не отдадут. Но бабка в погоню не кинулась — так была ошарашена.

Только расчеты Клавдии на деньги не оправдались: перестал Сечкин крупные суммы, о которых они условились, ей высылать. У него в Перми уже своя жизнь налаживалась: он успел жениться, у него родилась малютка-дочка… Новая семья тоже средств требовала.

И тогда Клавдия решила от детей избавиться: не хочешь платить — корми-ка их сам, дорогой! На уговоры старшей сестры не бросаться так легко детьми, с твердой уверенностью заявила: «Да ты мне завидуешь! Тебе своих просто некуда сплавить, а то бы давно избавилась!» Настасья отшатнулась, ушла домой в слезах. В последний момент перед отъездом Клавдия позвонила Сечкину: встречай, еду, везу детей. Не встретишь — оставлю их на вокзале. И повезла. Судьба детей, не приносящих ей дохода, ее не волновала. То, как они сами воспримут ее поступок, — тоже.

Деду о том, что его внуков отправили на воспитание к отцу и он их больше не увидит, ничего, чтобы не волновать его, бабка не сказала: он и так пластом лежал, а в ребятах по-стариковски души не чаял. Как сама она к поступку дочери отнеслась, Настасье было не ясно. Видимо, поддерживала, раз своих внуков так легко в чужие края отправила. Настасью такое поведение матери удивило: раньше бы она, как раненый зверь, вступила бы в борьбу до победы против такой бесчеловечности. Но сейчас, видно, безденежье и ее доконало: ведь заботы о внуках ложились, в основном, на ее плечи. А пенсия ее, по сравнению с доперестроечными временами, была смехотворна. Если раньше на всю свою пенсию бабка могла купить три-четыре пары кожаных туфель, то сейчас — только одну. Потому она ее и не покупала. А вот спирт — всегда пожалуйста: он стоил чуть ли не дешевле хлеба. Кто их, стариков, обокрал под конец жизни и споил — она не понимала. Виновных рядом не было, а жить как-то все равно надо. Потому бабка сама донашивала все то, что было приобретено еще в советские времена. А детишкам-то ведь надо все по новым ценам покупать. Так что она, скорее, поддерживала идею Клавдии избавиться от детей, чем порицала. И вообще, она младшей своей дочери доверяла полностью: говорить убедительно та умела, регулярно давая матери понять, что та пожизненно перед ней виновата. И мать всю жизнь эту какую-то вину перед дочерью заглаживала. Какую? Она не знала. Но комплекс вины искусственно поддерживался и заставлял все время идти на поводу у самых неестественных желаний дочери.

Дед лежал не вставая, но вина просил не переставая: он без него уже не мог и дня. Это ведь из-за неумеренного питья он «без ног» остался: передвигался все хуже и хуже, только держась за косяки и скобы. Клюшка ему не помогала: оторваться от стенки он боялся. Он был крепкий, очень крепкий, хотя был фронтовиком, бывал ранен; а сейчас водкой губил свое здоровье, но уже не осознавал этого и не мог ничего предпринять: он стал рабом спиртного, просто зомби. Вид бутылки только и возвращал его к жизни. Все остальное время он проводил в ожидании появления выпивки и, очень когда-то разборчивый в людях, сейчас был рад каждому, кто ему эту «живительную» влагу принесет. И этот человек имел у него непререкаемый авторитет и был на правах самого близкого друга.

Дед многое теперь путал, но слово «вино» произносил отчетливо. И все время просил его у бабки. Хотя врач строго запретил употреблять деду спиртное, но бабушка Шура считала, что «немножко можно»: нельзя же так сразу у старого человека любимый напиток отбирать — помрет еще, чего доброго! И она тихонечко подпаивала его, разводя ложку спирта в кружке чая. Дед все время и просил у нее «мою кружку», хотя вряд ли мог уже различить вкус вина…

Клавдия, уехав, оставила ключ от своей квартиры матери — чтобы не прерывать торговлю спиртом, которой занималась втихомолку: этот бизнес сейчас, когда спивались все, приносил немалый доход. А бабке того и надо было: обиходив деда, она в тот же день отправилась в квартиру дочери, чтобы распродать хотя бы литр спирта и выручить для дочери деньги, а заодно взять в долг и себе граммов пятьсот (в магазине-то водка стоила в пять раз дороже). Но поскольку она «на радостях» тут же и «приложилась», то большая пластиковая бутылка вдруг выскочила у нее из руки, и целый литр спирта пролился на стол и на пол.

Чтобы поправить такое горе, бабушка вытянула губы трубочкой и начала отсасывать с клеенки, а потом с пола драгоценную жидкость. Ей до смерти жалко было, что такое добро пропадет впустую: все равно за этот литр ей уже придется расплачиваться с дочерью, так уж надо хотя бы слизать с пола то, что не успело растечься!

И так, слизывая с пола неразбавленный спирт, бабушка успела крепко нализаться. Она еще кое-как помнила, что обслужила двоих-троих постучавшихся в дверь ханыг — налила им несколько граммов «шильца», а вот куда подевались ключи от квартиры дочери, когда она собралась домой, понять не могла. Она принялась суматошно искать: дверь-то просто так не захлопывалась; чтобы закрыть, обязательно нужен был ключ. А он — как сквозь землю провалился. Бабушка искала, и от горя все «добавляла» и «добавляла». И когда обыскала все, была уже совсем пьяна. Ключ словно кто украл — нигде его не было, а открытой квартиру ведь не оставишь!

* * *

Дед тем временем, покинутый и оставленный без надзора, не переставая звал бабку. Ему потребно было, чтобы она постоянно находилась рядом с ним или хотя бы откликалась на его зов. Но она не откликалась уже очень давно: вот уж и ночь прошла, и в окошке забрезжило утро. Дед не мог двигаться, но сучил ногами и сумел чуть-чуть развернуться на диване. Теперь он, запрокинув голову назад, мог видеть, как брезжит в окне сине-серый рассвет…

В квартире дочери был телефон. Бабка Шура могла бы позвонить кому угодно и, объяснив ситуацию, позвать на помощь. Но она этого не делала. То ли она одурела от спирта, то ли боялась признаться дочери или сестрам в том, как она опростоволосилась: дед там один, ключ потерян, а, самое главное, она «нажралась» ни с того ни с сего. За это ей от несдержанных на язык родственниц могло влететь. Хотя помогли бы, все уладили. Но бабка, как партизанка, предпочитала все скрывать и выпутываться сама. А может, счет времени потеряла…

Обезумевшую от горя, обнаружил ее к вечеру второго дня в этой нечаянной ловушке племянник, зашедший к Клавдии в гости — он не знал, что та уехала. Из несвязных бабкиных речей понял одно: беспомощный дед дома один, а сама она пьяная и квартиру дочери оставить не может. И, хотя бабушка Шура просила его «никому об этом не рассказывать», позвонил все-таки Настасье. Та отреагировала немедленно: прибежав к матери, смерила ее, посиневшую и опухшую от выпитого спирта, мало что соображающую, испепеляющим взглядом, отобрала ключ и помчалась к отцу. Страшные мысли по пути одолевали ее: как он там? Жив ли еще? Что он там думает? Ведь бабка вышла на минутку… и пропала. Воображение рисовало Настасье все что угодно, ведь отец уже больше суток находился один. Не совсем, конечно: вместе с ним в квартире были закрыты кошка и собака. Когда Настасья открыла дверь, оба кинулись из квартиры как ошпаренные. А она бросилась внутрь.

Отец лежал на диване неподвижно и, задрав голову, смотрел в окно, которое находилось сзади. Когда Настасья подошла к нему, так все и глядел. Потом перевел взгляд — совершенно ничего не выражающий. «Жив!» — Настасья успокоилась. «Пить, есть хочешь?» — спросила. «И того, и другого», — ответил. Значит, все понимает, значит, еще человек. У Настасьи отлегло от сердца. А мать она готова была уничтожить. Партизанка чертова! Не могла сразу позвонить! Пришли бы к деду, а она сидела бы там, сторожила эту квартиру!

На отца было жалко смотреть. Он, как огромный, худой ребенок, лежал, весь обкаканный, описанный; рот послушно открывал, но жевать и глотать почему-то не мог. Настасья была подавлена этой картиной: таким беспомощным и жалким отца она никогда не видела. А главной его обидчицей представлялась мать. Как она могла о нем забыть? После такого стресса отец вряд ли выживет… Но, ошарашенная и придавленная, не зная, что делать, и мало что осознавая в этот момент, Настасья понимала одно: отца так оставлять нельзя. Ему нужен присмотр, уход. На мать, как оказалось, надежда плохая. А ведь она всегда была самым надежным человеком. И вот из-за вина сорвалась…

Настасья вызвала «скорую». На вызов приехал знакомый врач, и с ним она отправила отца в больницу — иначе бы парализованного старика туда было не пристроить.

* * *

Ключ бабушке Шуре помогли найти поднятые на ноги ее младшие сестры: оказалось, он свалился со стула в коробку с обувью. Так закончилось ее бесславное заточение, и она, все еще отравленная алкоголем, выругав по-всякому дочь за то, что та отправила отца в больницу, на другой же день поскакала туда покормить и помыть мужа — персоналу старик там был совсем не нужен. Вся последующая пенсия деда Коли ушла на лекарства, которые ему нехотя стали вливать. Врачи-то видели, что уже поздно, что не поможет, и деду лучше не становилось. Он лежал тихо и ничего не требовал, кроме… вина.

Клавдия, удачно сплавив детей, вернулась в город и, узнав, что отец в больнице и весьма плох, сходу насела на мать. Теперь главной задачей ее стало — не проворонить родительскую квартиру.

— Ты видела, как я живу? — истерично кричала она матери.

— Трубы лопаются, вода в них застывает, зимой ноги к полу примерзают! Дети вечно болеют! Дом садится, все рушится, что я там одна могу сделать?! Как мне там жить?!

Мать свое младшее чадо жалела. С младенчества Клава была ущербна: в плаче заходилась до судорог и синевы, потом начались всякие операции — аденоиды, аппендицит, щитовидка, опухоль в груди, кесаревы сечения… Может, виновата в этом подводная лодка, которая в год, когда она младшую вынашивала, пришла к пирсу грязной — после аварии; а может, пьянство мужа — к тому времени еще умеренное, но уже регулярное… Бабушка Шура отказать младшей ни в чем не могла, хотя та и не скрывала от матери свое к ней крайнее пренебрежение. Она считала мать хитрой и подлой и, как сама признавалась Настасье, ненавидела ее. Настасья только ужасалась: для нее лучше и непогрешимее матери человека до сих пор не было. А у Клавдии стиль жизни, видно, был такой — осуждать и ненавидеть. Ненавидела она многих, но использовала в своих целях всех, причем довольно беззастенчиво, если не сказать «нагло».

— В общем, так: забирай отца из больницы и вези его прямо в мою квартиру. Будете жить там! А я поеду в вашу!

Мать промолчала. Так — значит так. Может, так и лучше. Внуки должны жить в тепле. А с дочерью ужиться они ни за что не смогут. Характер у нее — чуть что, сразу в драку. Хоть муж перед ней, хоть мать… С детства нервная.

Но дед Коля до новоселья не дожил. Умер тихо, безропотно и неожиданно: через час после того, как бабушка Шура, покормив его, ушла домой…

В их семье это была первая смерть. Родственники умирали довольно часто, но чтобы муж, отец… Бабушка Шура, хоть и была, казалось, к этому готова, но совершенно потеряла голову. Сорок семь лет вместе… Она ничего не соображала и только ходила следом за старшей дочерью по всем похоронным инстанциям да механически подписывала бумаги. Не забывала и горе заливать. А младшая дочь в это время тоже занималась кипучей деятельностью: вычищала родительскую квартиру от вещей отца, чтобы они не напоминали о покойнике. Все: от старых носков и штанов до шапок, шляп и зимнего пальто — было ею вынесено на помойку. Вещи тут же расхватали прохожие. Вернувшаяся из очередного учреждения бабушка Шура успела вытащить из мусорного бака только парадное пальто деда, с каракулевым воротником. Но на ругань с дочерью у нее не хватило сил. Да и что можно было сказать? Ведь та чистила квартиру для себя.

После похорон отца, на которые Клавдия не сочла нужным явиться, она поторопила мать с оформлением квартиры в собственность и завещания. И как только завещание в ее пользу было составлено, тут же перевезла мать в свою большую, сырую и темную квартиру, а сама обосновалась и зажила припеваючи в родительской.

* * *

Настасья узнала о сделке сестры и матери лишь после их переезда. И коварство сестры, и бездушие матери по отношению к ней больно ударили: а она, значит, третий лишний; ни родней, значит, ни дочерью уже не является? Тайный сговор самых близких людей неприятно открыл ей глаза. Значит, мать лишь прикидывалась перед ней матерью? Значит, лишь кое-как терпела ее? А сестрица видела в ней врага № 1 — соперницу на владение имуществом? И сейчас радуется, что так удачно обштопала сестру?

Настасье показалось, что в этот черный день она потеряла обеих — и сестру, и мать. Особенно убивал их «блок» против нее и то, что все делалось скрытно… С ней обсуждать завещание ни до ни после «родня» не имела никакого желания, и Настасья оскорбленно отступилась.

…Кончилось лето, наступила осень с ее дождями, и бабушка Шура стала вкушать все прелести своего нового жилья. Отопления долго не давали, и в квартире она сидела в пальто, платке и валенках и боялась даже нагреть себе чаю, так как газ в этом доме был привозной и очень дорогой. Она не могла обогреваться электропечкой, что Клавдия делала не раздумывая, потому что экономила электроэнергию. Потом, когда наконец дали отопление, начали лопаться труба за трубой, и бабушка Шура жила то без горячей, то без холодной воды. К зиме у нее обрушилась штукатурка с потолков в кухне и в комнате, открылись щели, в которые можно было просунуть руку (стена садилась) и из которых страшно сквозило, и целых три месяца бабушка Шура добивалась в жилконторе ремонта, так как за квартирой числился огромный долг: дочь не платила за жилье уже года два. Со своей пенсии бабка Шура пыталась выплатить хотя бы часть этого долга (она вовсю помогала дочери!), в то время как дочь, живя в благоустроенной квартире матери, платила за жилье и телефон лишь половину стоимости, поскольку бабушка Шура была заслуженным ветераном труда и все еще оставалась прописанной в своей квартире.

Когда в очередной раз бабушке ремонтировали лопнувшую трубу, сантехник уронил ключ и разбил фаянсовый унитаз вместе с бачком. Из-за долга за квартиру унитаз бабушке Шуре, с полным правом, не устанавливали полтора месяца, и все это время она ходила какать на бумажку посреди пола, а потом выносила ее во двор, в мусорный бак. На своем семьдесят первом году жизни бабушке Шуре пришлось все это стоически переносить; впрочем, после разбоя, который власти учинили над народом, — не только над стариками, но и над молодыми, которые поголовно остались без работы и без средств к существованию, она уже ничему не удивлялась. А разбой дочери был вполне оправдан: она не то что купить квартиру, даже за жилищные услуги со своей учительской зарплаты платить не могла. (Чтобы получить квартиру по очереди, как было в советские времена, — об этом уже и мечтать не приходилось). Так не жить же ей в таких нечеловеческих условиях!

Иногда бабушка Шура все-таки робко жаловалась Клавдии, которая мать теперь дальше порога ее собственного дома не пускала, а та злорадствовала: «A-а, теперь узнала, как мне там жилось?» Бабушка Шура приходила к старшей дочери и рассказывала ей про свои напасти, но та отвечала ей неизменно: «Ты сама этого хотела». А потом разражалась бранью, пытаясь прояснить, почему мать решила облагодетельствовать «эту кукушку», которая даже от детей избавилась, поскольку привыкла жить на широкую ногу, и живет сейчас припеваючи; почему не стала спокойно доживать в своей квартире и совершила эту глупость? Мать отвечала одно: «Я только ради детей старалась». «Каких детей? — орала Настасья. — Где они, эти дети?!» Мать сокрушенно умолкала, потом осуждающе и назидательно говорила: «Не завидуй, не считай чужое добро». «Да ведь оно и мое тоже! — вопила Настасья. — Вы ведь с Клавкой меня обокрали! Ты это понимаешь? У меня ведь тоже дети растут, скоро на выданье! Разве им жилье не нужно будет?!» Но мать упрямо замолкала, собиралась и уходила в свой «подвал». Потом приходила снова, снова жаловалась: жутко холодно, ванна опрокинулась (пол вздыбился), некому поднять, вода замерзает, дверь (первый этаж!) поджег кто-то…

Настасья видеть ее не могла с этими жалобами. Какая нелепость! Как она могла так поступиться собой на старости лет?! Бросить свою квартиру! Но потом (прошел уже год) стала понимать, что мать, которая самоотверженно отдала дочерям, мужу, внукам всю свою жизнь, видимо, действительно, совершила под конец подвиг: подарила теплую квартиру детям, своим внукам (спустя год родственнички «подкинули» их назад), а сама ушла жить в разваливающуюся, холодную нору, чтобы охранять ее от разграбления. И иначе она не могла. А жаловалась только так, для проформы. Все равно бы ничего менять не стала. Ведь у Настасьи квартира есть, в кирпичном доме. А то, что по завещанию у Клавдии их потом будет две, — так далеко мать не заглядывала. Две так две. Какие мшуг быть обиды между сестрами?! «Туда я ушла умирать, — говорила она Настасье. — Вот посторожу квартиру, сколько могу, и помру. Мама моя на семьдесят втором году умерла, и я так же умру». Разубедить ее Настасья не могла: мать почему-то на нее злилась, эта злость у нее иногда прорывалась, и она обвиняла Настасью в явных нелепостях. Настасья поняла наконец: сестрица на нее клевещет как может, себя обеляя, ее очерняя. Да и мать уже, по слабости старческого ума, что-то свое измышляла и сестре верила. А с некрепкими мозгами чего воевать? Их не переубедишь. Оставалось надеяться на просветление…

Ох, как жаль было Настасье, что мать вдруг стала поворачиваться к ней такой невыгодной стороной!.. Да она и подозревать не могла, что мать у нее такая… Вовсе не идеальная. Права, что ли, была сестрица?

* * *

Вскоре квартиру, в которой ютилась баба Шура, признали-таки негодной для проживания: дом садился больше именно на том конце, и трубы «летели» одна за другой. В ближайших кварталах многие «деревяшки» уже были снесены за ветхостью. Старый, «деревянный» город постепенно превращался в пустырь. Да и то: дома там уже по два срока отслужили.

Бабушка Шура все чаще приходила к старшей дочери: то, чтоб «убежать» от гостей-собутыльников, которые к одинокой и приветливой старухе повадились, а не впускать их она так и не научилась; то просто потому, что ей было «неловко» одной (ни радио, ни исправного телевизора у нее не было, а деньги все уходили на оплату долгов Клавдии). Она рассказывала, что в жилконторе ей уже предлагали переехать из рушащейся квартиры в коммуналку, с девятью соседями… Настасья, продолжая сердиться на мать, сухо советовала ей не делать очередной глупости. Но мать страшно боялась зимнего холода в квартире, боялась одиночества…

В один из октябрьских вечеров в квартире Настасьи раздался телефонный звонок: звонила сестра, с которой они давно не общались: «Настя, мать умерла. Вчера или позавчера. Дети ее нашли. Инсульт, наверно. А я ей уже квартиру подыскала для переезда…»

Настасью словно пригвоздило к полу. Как так? Почему?? Не имела права! Ведь она еще не старуха! Крепкая, шустрая… На дороге за ней не угонишься! Как она смогла их бросить?! В состоянии войны… И… как теперь жить?!.

Но для нее все было уже поздно. Не вернуть. Не помириться. Не поговорить… У нее украли мать! А для сестры — все в самый раз… Пора вступать во владение наследством. И выкидывать из квартиры вещи матери.

С противоположных сторон повлеклись они к той страшной квартире, где лежала давно остывшая, ничего уже не чувствующая, породившая их мать…

Примечания

1

any money — немного денег (англ.)

Content

Ангелина Прудникова
Воровские истории города С

Волк — всего лишь волк. Одинокий

Полпылесоса

Смертельные вензеля (Смерть на Пеньках)

Ночные бирюльки

Порвать сети Мазоха

Хобби, ставшее опасным

Горячая любовь возле остывающего тела

Воров было двое

Холодно в ложе Прокруста…

Неудавшаяся гастроль, или Портрет домушника в интерьере

Лунный мальчик, или Чем тюрьма роднее мамы

Жизнь «под мухой» горше смерти

Как заработать any money

Был бы мент — бандит найдется

Плыл пакет по речке

Мать украли

Примечания