Игорь Воеводин

Последний властитель Крыма

© Воеводин И., 2015

© ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора: Большинство из описываемых в этой книге событий мною не выдуманы и произошли. Увы.

Предисловие

Что объединяет эти две истории – белого генерала, кумира юнкеров, водившего батальоны в психические атаки, и никому не известную девушку из заштатного сибирского городка, которую в округе считают сумасшедшей и безжалостно травят, пользуясь всеобщим равнодушием?

Прежде всего то, что истории эти невыдуманы.

Второе – неизбежный, неизбывный, вечный и беспощадный, всегда кончающийся примерно одним и тем же конфликт личности и планктона. Впрочем, давайте ограничимся политкорректным словом «социум», а там уж пусть каждый определит себя сам, «тварь ли он дрожащая, или повелевать смеет».

Третье и, наверное, главное – любовь. Вот такая уж, как есть, не из глянцевых журналов и не с экранов мелодрам. Такая же, как и жизнь, – без камуфляжа.

В книге о генерале Слащове я оставил за бортом повествования большую часть из того, что сумел раскопать в архивах и забытых изданиях белогвардейцев – правда эта была невыносима. Достаточно сказать, что, работая над маленькой этой повестью, я исследовал восемьсот с лишним источников информации – в основном мемуары непосредственных участников Гражданской войны, опубликованные в эмигрантских журналах двадцатых годов двадцатого столетия.

Они, бывшие офицеры и солдаты той бойни, главным делом своей жизни считали те бои и, работая чернорабочими по всему миру, на скудные копейки содержали своих беспомощных друзей и издавали только ими и читанные журналы, в которых до мельчайших подробностей воссоздавали то, чему были свидетелями.

Надю, героиню повести второй, я знал лично. Я своими глазами видел, что над ней творили. Я снял о ней фильм. Я пытался остановить тот каток, что грозил ее раздавить.

Остановил ли?

Пусть за меня ответит Пастернак:

Я один. Все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

Но есть и четвертое, что роднит героев двух книг, а с ними – и меня, и вас.

Надежда. Потому что, если вы прочли эту книгу, значит вы – неравнодушный человек. Нетеплохладный.

Следовательно, никто не один.

«Ты не один» – вот что я то шепчу на страницах, то хриплю в теле– и радиоэфир.

Ты не один.

Знай это, помни – иначе мир не устоял бы ни мгновения.

Аминь.

Точка невозвращения. Книга усталости

Повесть написана по реальным событиям

0 градусов по Цельсию, точка замерзания

Безразличие. Оно приходит на смену усталости, холодком остывающей души. Не жаль никого, и с полуусмешкой вспоминаешь, как совсем маленьким ты мог всерьез страдать из-за случайно раздавленной неосторожным прохожим козявки. Непоправимость – вот что владело тогда крохотной душой, осознание непоправимости происшедшего, и ясное понимание того, что мир уже никогда не будет прежним, полноценным, совершенным, из-за того, что кто-то, даже не заметив, прервал чью-то жизнь, уничтожил чью-то маленькую вселенную.

И еще я знаю – старость приходит тогда, когда перестаешь летать во сне. Сколько бы тебе ни было, семнадцать или пятьдесят. Ты еще молод и силен, все краски мира свежи, женщины приветливы и обольстительны, горизонты ясны, но ты уже постепенно забываешь это странное, мучительное и легкое одновременно, непостижимое наяву и такое само собой разумеющееся во сне ощущение – когда ты паришь над землей.

Последний раз, когда я летал – в сонме иных, – меня и во сне не покидало чувство безысходности, непоправимости, потери и потерянности – навек, навсегда, без просвета и надежды.

Куда мы летели?

Я хорошо знал, что оттуда уже нет возврата. Да. И было темно. Обычно во сне не замечаешь – день, ночь ли. Но тогда не было света. Не Солнца. Света.

С тех пор я больше не летаю. По-прежнему передо мною стелются дороги и по обочинам всегда готовы для меня кров и приют. По-прежнему я живу в пути, планирую, но не парю, горячусь, а не горю. Меня не удивляет седина, я привыкаю к холодку ощущений и пустоте встреч – все более и более скука и безнадежность овладевают мной.

Сжимаются дни, растягиваются ночи. Привыкаешь и к чувству стыда – как за содеянное, так и за несовершенное.

Не знаю, мой друг, не помню. Не помню, летел ли тогда и ты со мной в этом медленном вихре, нескончаемом хороводе душ.

Если да, то скорее проснись.

3 градуса по Цельсию

Не дойти до этих мест, не доехать, не доскакать, а только долететь или доползти. От БАМа, проткнувшего Восточную Сибирь стальною струной, сотни верст на север по грунтовке через Муйские хребты, и тот, кто ни разу не бродил, не пробирался, не плутал российским бездорожьем, да еще в местах безлюдных, диких, где каждый встречный – либо друг, либо враг, и никак иначе, да еще через горы, где каждый шаг – как по минному полю, шагни, не осмотрясь, на край, отвернись, зазевайся, отвлекись, прикуривая в ладонях извечный российский «Беломор», как раз и попадешь на промоину, что подточили, расковыряли горные ручьи, да дожди, да снега, и рухнет душа в пятки, когда зависнет колесо над пропастью. Жми тогда пяткой – тормоз ли, газ ли, – мир сожмется для тебя в окружность руля с четким распятием посередине…

А вокруг – только горы, только они, под высоким синим небом, по которому плывут хлопья облаков, безразличных ко всему, холодных, отчужденных, сколько хватает глаз, – только облака и горы.

Тяжеленный «БелАЗ» трое суток ползет по этой грунтовке от станции Таксимо до городка со средней скоростью пять километров в час. Шофер, если останется живой, трое суток потом не человек, а варенье.

Плохие эти места, гиблые, тунгусы, пока еще себя помнили, пока еще не разбавили себе кровь водкою так, что только один химический анализ и может теперь определить, течет ли кровушка по жилам или нет ее, а одна только белая водка и бежит по венам, – тунгусы в этих местах никогда не останавливались на ночлег, это еще в долине Таксимо, а уж в глубь хребтов вообще никогда не совались. «Борони Бог! – скажет тунгус. – Однако, шибко плохой это место…»

Только и пути сюда, что по Угрюм-реке, а это еще крюка в триста верст давать, да жить захочешь – крюк этот тебе закорючкой покажется, лишь бы обойти стороной мрачные эти хребты, где драм одним и место и куда доброму человеку соваться негоже.

Да и доплывешь – вряд ли будешь рад, разве уж только самая горючая нужда погнала тебя в путь…

Нужда эта спокон века одна и зовется наживой. Потому что напичканы, набиты туго, под завязку, окрестные горы золотом, так, что стекает оно ручьями с хребтов, не смотрись, пришлый человек, в хрустальные эти воды с конопушками золотинок – ослепнешь, забудешь себя, затмит тебе глаза жадность, задурманит голову, и навек ты пропадешь среди гиблых топей, среди чахлых сосенок, среди лысых гор, как без счету до тебя пропало здесь народу, и каждый знал, верил, чувствовал – уж он-то не сгинет, он-то уж подержит в руках птицу-удачу, всласть поерошит ей непокорный хохолок, надергает волшебных ярких перьев из хвоста и будет кум королю.

Многих, шибко многих, однако, навеки приютила, приголубила эта долина, где ляг во мхи, и ртом, ртом собирай голубику, где грибы косят косой, а не ищут, где и медведь, пока с избытком лосося в реках, не тронет человека, но тронет его человек… Но коли подфартила тебе судьба, коли рассыпала перед тобой несказанные свои россыпи, напоила допьяна хмельными своими медами, постелила тебе в изголовье духмяное разнотравье – спи, удачник, и видь счастливые свои сны, будто снова и снова бредешь ты через Муйские горькие хребты и впереди сияет и манит тебя прохладная и тихая Золотая река – Подай Бог! – молились тунгусы, радуясь, что пришли неведомо откуда непохожие на них люди с рыжими волосами под лицами и принесли много, шибко много хороших, славных вещей, и брали они за эти вещи так, пустельгу, совсем, однако, пшик – тот тусклый и желтый металл, что без счету и меры валялся кругом, – совсем, однако, плохой тот металл, шибко мягкий, не сделаешь из него ни ножа, ни крючка…

– Подай Бог! – молились они. – Жаловаться грех…

Так и закрепилось это имя за центром Ленских приисков – Бодайбо, так и осталось.

И закрыл свои глаза Господь, увидев, что делает человек с человеком за золото, и ушел из этих мест, и только темные духи Муйских хребтов все морочат да дурманят человека, все обводят его вокруг пальца и влекут его к Золотой той реке, иже несть ни печали, ни воздыхания…

– Подай Бог!

А еще сотни и сотни верст, все севернее да восточнее, стоит городок старателей да шахтеров, и имя ему – Алмаз, ибо немерено рассыпано в тех местах самоцветов, день и ночь лопатят там горные речушки трехэтажные, пятиэтажные драги, рыча, отплевываясь, злобствуя и огрызаясь, крутятся они посреди ручейков, перейти которые человеку – плевое дело, и делают из тех ручьев запруды, на десятки метров вглубь и вбок перемалывая берега.

На самом верху железной этой махины, что дробит и пережевывает землю и валуны, в самом конце матерчатой ленты ее конвейера, остаются протрясенные, промытые, пропущенные через сита невзрачные блеклые камушки – бриллианты. Каждый весом в карат, и каждый – человекоубийца, ибо за них, покуда вида не имеющих, будут убивать.

Правит город Алмаз всей округой, и мало, мало осталось не прельстившихся игрой его граней, не поклонившихся ему, не принявших на душу клейма его огранщиков.

И рассыпает Алмаз среди подданных своих дурман успеха – кому на грамм, кому на карат, кому на осьмушку…

– Какой-такой обман?! – скажет тебе здесь всяк встречный-поперечный и махнет рукой: – А, пустые твои слова…

– Так-то да… – призадумается кто порассудительней и добавит: Ну, а как без денег-то прожить, мил человек?

И только стон над тайгой, да вой над тундрой, да скрежет зубовный, да тьма в ослепших глазах.

– Борони Бог!

А кто живет по-иному, кому иные видны горизонты, быстра тому вода на стремнинах, холодна тому она на глубинах. Потому что не горы круты, а души черствы да слепоглухи.

Надя сняла трубку. Телефон звонил полчаса с короткими перерывами.

– Рыжая! Выдь на час! – услыхала она.

1 градус по Цельсию

– Эй, Рыжая!

Она не слыхала.

– Рыжая!

Герольды уже протрубили сбор на Торговой площади – их горны еще торчали из-за зубчатых башенок замка. Солнце вставало в зенит. И на площади весело стучали молотки и топоры – это королевские плотники готовили сцену для заезжей труппы.

– Представление! Вечером будет веселое представление! – гомонили в толпе. – Это будет совсем новая пьеса!

Торговки и белошвейки, мастеровые и ландскнехты, рыбаки, горшечники, менялы, часовщики, мамаши, солидные горожане в выходных костюмах в будний день, сводня, проезжие – все были в радостном предвкушении праздника.

И герольды его объявили – большой праздник, трехдневный.

– Слушайте все! – далеко слышный, разносился над площадью зычный голос глашатая. – Слушайте!

Турниры и застолья – вот что ждало город в ближайшие три дня, и веселье, веселье без конца и без края, ибо сватать королевскую дочку съехались женихи со всех концов земли, и народ дивился тяжелым латам иноземных рыцарей, богатству шатров, шелкам и парче, верблюдам и ослам бедуинов, васильковой красоте славянских князей, бездонности и черноте глаз женихов из Валахии.

– Это будет славный праздник! – говорили в толпе. – Пива сварили без меры, и Толстый Томас, главный придворный пивовар, так и не отлип в своих кожаных штанах от очередной скамьи, проверяя варево… – Да здравствует король!

– Ты чё, шалава, оглохла?!

Она словно очнулась. Развалились крепостные стены, исчезли герольды и мулы, простолюдины и вельможи, истаял, будто вовсе и не был, старинный город с узкими кривыми улочками между лепившимися друг к другу домами под красными черепичными крышами, стекавший к морю с холма.

Вместо беленых домов нависли сопки, подернутые кое-где, как ряской, тайгой, кое-где лысые. Грязные дома, позабывшие тряпку и кисть маляра, щербатая мостовая, ларек.

Перед ней стояли двое. Один был смутно знаком – тот, что щерился полуулыбкой, и сверкала фикса в полуденном мареве. Второй, пожиже, был странно напряжен, и глаза его жгли угольями.

– Сударь, это вы мне? – спросила она и машинально поправила светлый локон, что так и норовил выбиться из-под беретки.

«Может быть, это одни из тех чужестранцев, что прибыли искать моей руки. И они совсем не знакомы с нашим этикетом?» – думала она. – Но какое же все-таки безобразное слово – “шалава”!»

– Ну чё, Надюха, куда пробираисси? – спросил высокий и как бы невзначай притиснул ее к себе.

– Я понимаю, незнакомец, что вам невдомек наши приличия, – отстраняясь, но оставаясь дружелюбной, промолвила она. – Но неужели там, откуда вы прибыли, благородный господин, принято дотрагиваться до королевны?!

Высокий заржал.

– Ну, Колян, а я те чё говорил?! В натуре, да?! – спросил он товарища.

Низкий не ответил, но потом вытолкнул звук с видимым усилием:

– Вы… Это… Королевна! Может, прогуляемся, поговорим?

Она милостиво улыбнулась:

– Конечно, господа, ваши манеры оставляют желать лучшего, но поведение ваше простительно, учитывая ту честь, что вы оказали нашему городу своим приездом. Охотно познакомлю вас с нашими традициями и окрестностями, а вы, господа, надеюсь, просветите меня относительно вашего происхождения и подданства!

– Ништяк! – заговорил было длинный, но умолк, получив тычок от низкого.

– Вот тут… Неподалеку… – бормотал низкий, слегка подталкивая ее к скамейке за стеной Дома творчества, что еще совсем недавно был Домом пионеров. – Вот тут…

Ветер трепал линялую афишу с несмываемыми буквами: «Вечер отдыха молодежи». Возле скамейки валялись битые бутылки, окурки, воняло мочой.

– Какое, однако, странное место, господа! – удивилась она. – Надо будет наказать будочников за весь этот беспорядок! Но позвольте! – попыталась высвободиться она от внезапно обхвативших ее рук. – Сударь, да вы шутите!

– Ничё… Ничё… Ща, ага, – гомонили оба враз, валя ее на скамейку. – Ща, погодь…

– Но позвольте, чужестранцы! – Она оттолкнула низкого. – Если уж таково ваше желание… И ваше нетерпение… А! Мне понятно – вы просто желаете знать, хороша ли невеста без покровов? Что ж, это естественно, хотя и несколько странно… И совершенно не принято, позволю заметить, в наших краях! Но, господа, из уважения к вашим, без сомнения, высоким родам я могла бы удовлетворить ваше любопытство…

– Во дает! – в восторге прошипел длинный. – А чё те, в натуре, базлал?! Сама дает!

Она улыбнулась снисходительно – о, эти иностранцы, какие необычные! – и повела плечами. Не горностаевая мантия, но легкая «кислотная» курточка упала с ее плеч.

Солнце застряло на сопке, зацепившись за сосну. Тень скользнула по городку, будто его, забытого Богом, накрыл своими крылами ангел. Тень прошлась над бараками, свалками, горами шлака и отработанной породы, над шахтами и Угрюм-рекой. Это заходил на посадку огромный ТУ-95, стратегический бомбардировщик с ядерным оружием на борту, – неподалеку от городка находилась промежуточная база Дальней авиации. Диковинные эти птицы из двух оставшихся у России дивизий, когда им давали горючее, барражировали над Сибирью и Дальним Востоком.

Враги их не боялись. Они знали, что боевого приказа летчики не получат никогда. Но оставалась вероятность, что какой-нибудь сошедший с ума экипаж решит отомстить за поруганную честь страны, и потому спутники-шпионы и все станции слежения то ли друга, то ли врага буквально впивались в каждый борт, стоило ему подняться в небо над Благовещенском или над Тикси. Друзья-враги знали по именам все экипажи, всю их подноготную, все самое сокровенное этих вечно похмельных людей, и, высылая им в сопровождение свои самолеты, инструктировали летчиков:

– Разговаривать! Разговаривать! Обязательно разговаривать в воздухе с русскими, если не отвечают – это тревога!

– Привет, Иван! – неслось из наушников над Камчаткой и Таймыром, Охотским морем и Северным полюсом. – Как там дочурка, скоро в школу?

Самолеты шли и шли над океанами, тайгой и тундрой. Струилась в кабинах музыка сквозь попискивание и бормотание эфира, планета пила и гуляла, ревновала и влюблялась, а над вечно хмурыми волнами и над нехожеными пространствами бок о бок шли два самолета. Враги пили кофе. В русских машинах не было туалетов, экипажи возили с собой ведра, и иногда, откинув фонарь, опорожняли их – над волнами или континентами.

Рев двигателей заглушил возню на скамейке.

– Но позвольте, господа! Не будьте же так стремительны!

Она лежала на заплеванной скамейке, закрыв глаза. Герольды, юные герольды трубили сбор, фанфары и горны, начищенные до нестерпимого блеска, слепили всякий взор. Старухи и молодки, оруженосцы и лакеи, торговцы и кожевники, мальчишки и подмастерья в длинных фартуках толпились поодаль.

– Выбирает! – приглушенными голосами делились они друг с другом. – Королевна выбирает самого достойного! А как же? Она должна нарожать ему кучу ребятишек, и это государство станет побратимом нашего королевства!

– Тише, тише, мои подданные! – ласково уронила она, не открывая глаз и чуть поведя рукой: эти странные чужестранцы могут испугаться и так и не узнать, сколько ласки и любви может подарить супругу их госпожа!

– Я ласковый мерзавец, тра-ля, ля-ля, ля-ля, – донеслось из динамика над ларьком.

«Какие они все-таки милые, – подумала она, – позаботились о музыкантах… Наверное, этот тот, чьи глаза горели такой мукой и страстью…»

Самолет тяжело коснулся полосы, взревели двигатели. Шасси чиркнули по бетонке, оставляя черный след. Огромная машина, все сбавляя и сбавляя ход, покатилась навстречу КП. Рыжие окрестные сопки над студеным заливом, уже кое-где покрытые ранним в этом году снегом, приветливо кивали.

Машина встала.

– Ну, господа хорошие, с посадкой! – произнес командир, молодой ясноглазый подполковник, и достал фляжку. – Ура!

– Ура! Ура! Ура! – откликнулись штурман и радист. – Ура! Фляжки встретились и тряхнули друг друга.

От КП рулил уазик с командиром аэродрома. Чайки с визгом пикировали в воду в наступившей тишине.

«Слава СССР!» – было выложено железными бочками на главенствующей высоте. Бочки выкладывали с вертолетов.

Спирт перехватывал глотки. Его заедали солеными огурцами и чавычой.

Командир откинул фонарь. Ветер взъерошил его льняные волосы и швырнул в лицо пригоршню водяной пыли, подхватив ее с залива.

– Ну чё, мужики, норма? – спросил подъехавший полковник в два раза толще принятой в авиации нормы.

– Порядок, – ответил командир. – Рыба есть?

– А как же! И нельма, и муксун, и осетра найдем…

Экипаж спускался по алюминиевой лесенке на поле. Следующий полет мог быть, а мог и не быть. В дивизии было немало летчиков, прослуживших от лейтенанта до капитана и подавших рапорта на дембель, так ни разу и не поднявшись в небо.

А оно было рядом, вот оно, угрюмое, нависшее, брюхатое, душившее сопки своими ватными объятиями, и не было сил оттолкнуться от земли, стремглав прорваться сквозь тучи и взмыть в бездонную и вечную синеву.

4 градуса по Цельсию

– Ну, Иван, с прилетом!

За столом было шумно. Командир аэродрома, летчик с ТУ-95, экипажи вертолетчиков, штабные, офицеры роты охраны – все собрались сегодня, поскольку редкими гостями и в небе, и на земле алмазинского гарнизона стали летуны Дальневосточной дивизии.

«Шила» – по-севернорусски спирта – на столах было выставлено щедро. Да и казенная водка виднелась то тут, то там среди ведерок икры, гор копченых рыб, вареной картохи. Алмаз – одно из немногих мест в России, где водка только дешевеет. Во-первых, потому, что и так все пьют дармовое «шило», а торговлишку надо вести; во-вторых, чтобы совсем не разбежалось отсюда население, чтобы не остались только пришлые, сезонные, что вахтами приезжают сюда с Материка, как называют в Алмазе весь остальной мир, поработали да разъехались.

Вернутся ли?

Бог весть, но возвращаются. Может, и не только за деньгами. Да, душой чтоб не кривить, отнюдь не за деньгами. А зачем?

Спроси, московский человек, у вольного ветра, у чистого поля, у быстрой реки.

Попробуй – узнаешь. А объяснять бесполезно. И тот, кто не пил, не хлебал всласть, взахлеб воли и тишины, кто не целовал горячими губами в студеные здешние ночи близкие и колючие звезды, кому не рвали душу ветра, а сердце – смертная, непреодолимая потребность любить, у кого не костенел позвоночник до невозможности согнуться при одной мысли, что надо кланяться, кланяться, чтобы выжить, – без толку тому объяснять.

Были такие и за этим столом.

Сколько их?

Сосчитай…

Молодой, год как из училища, лейтенант Нефедов, штурман с залетевшего в Алмаз ТУ-95, больше слушал и смотрел, отвечал, если обращались, передавал, если просили, наливал, если подставляли.

А послушать было что, ибо сидели за столом все люди бывалые, судьбину знавшие и в хвост и в гриву, повидавшие, полетавшие. Асы, волки, зубры, послужившие на своем веку. Каждому было что вспомнить да рассказать, все знали друг друга подолгу, по разным гарнизонам, все хлебнули лиха да помыкались по белу свету.

За столом, кроме Нефедова, помалкивал еще один человек, майор Зубаткин, лишь недавно переведенный в Алмаз, да не откуда-нибудь, а из Приволжского округа, из самых что ни на есть европ, из цивилизации.

В залетный этот гарнизон абы как ни попадали, только проштрафившись, либо у кого блата не было, либо совсем мозги лишь Устав гарнизонной и караульной службы только и воспринимали. Летуны – дело особое, куда ж их, раз Дальней авиации в России только и осталось, что на Дальнем Востоке. А остальные все наземные да вертолетные, это смотри выше.

Вот и поговаривали, что случилась с майором в Приволжском военном округе какая-то история с какой-то школьницей, вот и загремел он комендантом в славный Алмазинский гарнизон.

Но как бы то ни было, службу Зубаткин тащил исправно, больше других не воровал, сильнее не запивал. Попривыкли к нему здесь, а чё, человек как человек, жена в музыкальной школе преподает…

– А чё говорят, что на бэтрах с кручи нельзя прыгать? – дождавшись паузы и осмелев, попробовал счастья втереться в высокий круг Зубаткин.

Повисла пауза. Толстый полковник только что рассказывал, как лихо они насвистались пива и шнапса в Дрезденской галерее, когда он служил в еще ГДР, и как командующий лично выручал их с немецкой гауптвахты.

Все повернулись к заговорившему, потому что голос за столом Зубаткин подал впервые.

Польщенный общим вниманием, майор выпил стопарь, подцепил вилкой белый грибок, отправил его в рот. Выждав паузу, он хитро посмотрел на слушателей.

Все смотрели на него.

– А чё? – сам себя спросил Зубаткин и сам себе ответил: – Да ничё, я прыгал…

Сидящие за столом еще несколько секунд рассматривали майора.

– Ну и как, Гордеич? – обратился командир роты охраны к полковнику. – Навешали вам там немцы беляшей?

– Это еще кто кому навешал! – гордо ответил полковник. – У них там такая водка есть, «Голдвассер» называется, так в ней крупинки золота плавают…

– Ну и чё?

– Да ничё! Поставил ящик кадровику, вместе и выпили с начальником немецкой губы…

Зубаткин сидел как оплеванный. Даже Розия, хорошенькая Розия, жена одного из вертолетчиков, служившая в финчасти, ради которой он, сам себе не признаваясь, и хорохорился, не повела в его сторону соболиной бровью.

Только залетевший на ТУ-95 лейтенант Нефедов и чокнулся с Зубаткиным налитым до краев лафитничком, предварительно налив и майору, и сочувственно кивнул.

Выпили.

– А ты где учился? – вполголоса спросил Нефедов Зубаткина, сидевшего напротив.

Шум и гам за столом нарастали, и никто на двоих приблудных, на получужаков внимания не обращал, и обрадованный человеческим участием Зубаткин охотно ответил:

– В Балашихе, под Москвой, в автомобильном. А ты?

– Я в Астрахани…

– Так мы с тобой зёмы! – еще пуще обрадовался Зубаткин. – Я ж в Приволжском округе семь лет оттарабанил!

Веселье шло своим чередом и грозило затянуться за полночь. Спал городок, и даже тише работали драги, глуше ухали шахты, почти погасли в округе огоньки. Только нес вахту караул возле складов ГСМ да на аэродроме, под дождем, под мокрой северной взвесью, что сеется невесть откуда, с неба ли, с земли – не поймешь.

Усталый ТУ-95, весь в капельках воды на серебристом фюзеляже, тяжко, бессильно раскинул руки-крылья под бетонкой.

Огромный самолет оканчивал уж третий срок службы, и ему, построенному еще при Сталине, все не было и не было смены.

И кажется, уже не будет.

Спал самолет и не знал, не чувствовал, как касаются его бортов невидимые лучи со спутников-шпионов, как вслушиваются в любой вздох и чих возле него за тысячи верст сидящие невидимые радиооператоры, как пеленгуют они все вздоры-разговоры по телефонам и по рации, что ведутся в гарнизоне, но не чуяла машина их внимательности и настороженности.

Только мерно шагал от хвоста до винта и обратно рослый ефрейтор в плащ-палатке, в пилотке и с автоматом, и подкованные его кирзовые сапоги вызванивали, выстукивали на бетонке:

– Ать-два… Ус-ни… Стра-на!

Ефрейтор высчитывал время до дембеля сначала в месяцах, потом в неделях, сутках, часах и секундах. В секундах казалось быстрее…

2 градуса по Цельсию

Горелки двух конфорок горели синим пламенем и гудели, как в аду. На крохотной кухоньке было тесно и душно, горевшие с утра и до ночи конфорки выжигали весь кислород, но Надя с кухни не уходила. Она сидела на табуретке в углу с ногами, сжавшись в комок, нахохлившись.

Банка с мокнущим «грибом» – многие еще верили здесь в это питье – торчала на подоконнике. Серенький промозглый денек льнул к окнам пузырьками дождя, щупальцами тумана. Ничего не было видно метрах в тридцати. С улицы не доносились звуки, и только гудели, сводя с ума, гудели и гудели газовые горелки.

– Мама, откуда у меня синяки? – внезапно спросила она, не сводя с матери глаз.

Та бросила бесцельное протирание тарелок и села напротив:

– Ты что, доча, опять ничего не помнишь?

– Нет.

Мать молчала. Потом, вздохнув, спросила:

– Совсем-совсем?

– Ну… – неуверенно ответила она, – два чужеземца… Они просили моей руки.

Мать всхлипнула-вздохнула и отвернулась.

– Наверное, ты в ванной ударилась, – ответила она чуть погодя. – Ты ведь вчера мылась?

– Мылась.

– Ну вот… Вот ты и ударилась в потемках, – заговорила мать. – Ты сегодня сиди, сиди, некуда ходить в такую темень…

Тут она вспомнила, что дочь вчера вернулась без только что купленной куртки, в разорванной кофте и босиком, неся в руках один сапог, как жезл, и заплакала.

Она плакала в голос и ныла, а дочь, сидя на табуретке, смотрела прямо перед собой недвижимыми глазами, силясь то ли что-то припомнить, то ли что-то разглядеть за серым переплетом окна с неотодранной с прошлой зимы бумагой, с порыжелой ватой, за серым маревом сумерек то ли вечера, то ли полудня.

Завыл вдалеке гудок шахты, и донесся скрежет драги с прииска – ответ металла металлу, и вновь пошли вгрызаться в чрево земли отбойные молотки, и зубьями отхватывать берега, и кромсать их, и пережевывать ковши драг, перемалывая в своих пастях глину и камни. Стон пронесся над тайгой, ударился в сырые переплеты окон неказистых домишек и затих.

Кудлатые сумерки опустились на городок, но все так же гудели и гудели, гудели и гудели две газовые конфорки – как вчера, как позавчера и послезавтра.

Она не видела ничего. Она не сказала матери, какие были встревоженные, требовательные и какие-то растерянные глаза того рыцаря, что пониже, какой страстью и мукой горели они и как ей хотелось утешить этого странствующего пилигрима любви, такого неуклюжего и нетерпеливого, расспросить, приголубить и обогреть, но боже мой, какие все-таки странные манеры приняты в их краях…

И откуда же все-таки эти синяки на шее и на руках?

Горелки все горели и горели, и мать, не пошедшая сегодня на работу, в сотый раз принялась протирать и без того насухо вытертую посуду.

Хлопнула дверь. На пороге кухни вырос ее брат-де сяти классник, широкоплечий и коротковолосый.

– На! – Он швырнул ей в лицо куртку, ее куртку, грязную и с порванным воротником.

Постояв пару минут и не сводя с нее ненавидящего взгляда, он резко повернулся и вышел. Хлопнула дверь.

Она непонимающе уставилась на мать.

– Ничё, ничё, голубка моя, – всхлипывая, заговорила та. – Возраст, это возраст такой, переходный, все образуется…

А горелки горели и чадили, и нечем было дышать.

5 градусов по Цельсию

…Музыка из огромных динамиков, установленных по периметру зала, оглушала, отупляла, била по голове ватным молотом, заставляла сердце стучать в такт ударным. Глаза танцующих были опрокинуты внутрь себя, на сцене кривлялись две девчонки лет семнадцати, под рев и улюлюканье зала они медленно стаскивали с себя кофточки и юбчонки.

Стены зала дискотеки в бывшем алмазинском Доме пионеров были размалеваны сценами из ада. Какие-то зеленые существа таращили налитые кровью глаза, высовывали алые языки. Кипели котлы.

Шел третий час ночи. Трезвых в зале не оставалось. За стеной, в баре боксерского клуба «Джебб», уже пятый раз за ночь выяснялись отношения, и правильные, конкретные пацаны все учили и учили уму-разуму неправильных.

Налитый силой, как молодой бычок, пацан без шеи, со стриженной под шар из кегельбана головой, закончив товарить какого-то чмыря с Заовражного, поселка из пригорода, где путевых-то ребят отродясь не было, вытер кулаки о штаны и с шумом плюхнулся на свое место за столом, где кучковались еще человек пять-шесть.

Стул закряхтел под ним, но устоял.

Четкий пацан, его звали Гиря, схватил бутылку «Клинского» – там оставалась половина – и допил.

Утерев губы, он пристально посмотрел на одного из сидевших.

– Ну, а ты чё, Забор? – начал он. – Долго ты шнягу эту терпеть будешь?

Забор, то есть брат Нади, потупился.

– Чё ты, мля, в натуре? – продолжал Гиря. – От пацанов тебе не стыдно?

– Ладно тебе, Гиря! – попытался урезонить говорившего один из сидевших. – Чё тут делать, коли она больная на всю голову?

– А то, что раз больная, пусть в психушку ложится, – отрезал Гиря, – хули ее выпускают?!

За столом замолчали.

Из зала глухо доносились ударные, визжали девки у стойки, которых бесцеремонно мацали ухажеры. Менты сидели за столиком у входа и лениво, с видом начальников, наблюдали за всем. Парнишка в очках, бармен, поставил им на стол блюдо с пиццей.

Менты не пошевелились.

– Эй, очки! – крикнул Гиря. – Пива!..

– Ну, а чё я сделаю?! – через силу заговорил Забор. – Она же это… Сама ни к кому не лезет, беспределыдики к ней лезут да хачики…

Гиря глазом открыл бутылку – немудреный этот фокус десятки раз за ночь повторялся в «Джеббе» и каждый раз вызывал восхищение малолеток, жадно вбиравших в себя взрослую культуру, – и ответил:

– Маманьке скажи, пусть дожит ее на больничку… Неча ей по городу рассекать… Какой ты будешь правильный пацан, когда у тебя сестра – шалава?!

В клуб вошла Полина Игнатьевна, директор Дома творчества. Ее крашенные синькой седые волосы были уложены буклями. Она приветливо улыбалась собравшимся. В прошлом году она защитила диплом, на пятьдесят девятом году жизни.

– Я сорок лет в культуре, – всегда значимо повторяла она воспитанникам, – начинала техничкой, полы мыла десять лет, и так, по ступеньке, по ступенечке, и поднялась…

Культура при Полине Игнатьевне расцвела невиданными до того в Алмазе цветами. Стриптиз в исполнении старшеклассниц – это было не самое новаторское нововведение директрисы. Ее гордостью, ее тайной надеждой на достойную награду от властей предержащих была организация студии боди-арта, где четырнадцатилетние девочки под руководством некоей Эммы, дамы, предпочитавшей красно-черные одеяния со множеством цепочек, расписывали друг другу тела и потом выступали на дискотеках.

«Девственность – роскошь», – вызывающе красовалось поверх крохотных грудок у одной, сидевшей на коленях у Вазифа, толстого сорокалетнего держателя азербайджанского ресторана. «Где хорошо – там и родина», – вторила ей надпись на спине ее подружки, томно кокетничавшей у стойки с заезжим дальнобойщиком.

Полина Игнатьевна ласково покивала седой головкой собравшимся и вышла. Она была счастлива. Культура перла в массы.

Открылась снова входная дверь, и вошла Надя. Как будто стихли гомон и рев – ее враз заметили все. Худенькая и маленькая, она подошла к стойке и просительно улыбнулась:

– А есть… пирожные? – И протянула вперед кулачок с зажатыми двумя червонцами.

Очкарик-бармен засуетился, взял деньги, положил ей на блюдечко эклер и налил кофе. Пододвинув все это Наде, он забормотал:

– Вы… Садитесь! Садитесь!

Надя, не снимая куртки, забралась на высокий табурет. Вокруг было много полуголых девиц, но всем собравшимся голой казалась она.

Вокруг шептались и дыбились, она видела это и чувствовала, и блаженно улыбалась.

«Как они все любят меня, – текли мысли в ее голове, – но за что, за что? Я недостойна этого почитания… Какие они все милые!»

– Надюха, привет! – протиснулась к ней Валька-Матрица, полуякутка-полукитаянка, единственная из всех, кто защищал Надю. Матрицу побаивались. Бесшабашная, «безгаечная», «безбашенная», как звали ее пацаны, она владела черным поясом карате, была бесстрашна, а хмельная – неудержима. Ее уважали, но она всем мешала своей независимостью, и менты, после того как она отказалась вступить в их ряды, обещались сшить ей дело.

Надя с благодарностью взяла протянутую ей сигарету и прикурила, наклонившись к зажигалке Матрицы.

– Все хорошо! – ответила она на вопрос, счастливо улыбаясь.

Гиря засопел и зло посмотрел на поникшего Забора.

– Ладно, мля, я сам! – бросил он. – Учись, салага!

Он вразвалку подошел к Наде. Вокруг враз стало пусто, а Очкарик нервно отодвинул бутылки подальше по стойке.

– Слышь, шиза! – проговорил Гиря. – Иди домой…

Надя недоуменно посмотрела на него, на Вальку и страдальчески сморщила лоб.

– Но, сударь… Почему вы так разговариваете со мной? – спросила она. – И потом, разве я кому-нибудь мешаю? У меня и деньги есть…

Она полезла в карман курточки и достала еще две смятые десятки.

Все знали, откуда эти деньги. Сорок рублей – такова была ее цена у дальнобойщиков. Ее обманом затаскивали в фуры, а потом совали ей сороковник.

Она не знала цены денег. Ей было все равно – сорок или четыре тысячи. Пенсию по инвалидности за нее получала мать. Она же ей все и покупала, веретеном крутясь на трех работах.

Затылок Гири налился темным. Бугры вздулись на плечах.

– Ты чё, корявая, не въехала?! – прошипел он и схватил ее за шиворот.

Сдернув ее с табуретки, он как будто щелчком откинул ее к выходу. Чашечка с кофе, жалобно зазвенев, разбилась на полу. Нетронутый эклер исчез под табуретами.

Надя ударилась спиной о косяк и медленно сползла на пол. Менты не пошевелились.

В следующую секунду голова Гири откинулась назад – Валька, скинув туфлю, закатала ему пяткой в лоб. Вторым ударом, подпрыгнув, она заставила его согнуться пополам, а затем, развернувшись, той же ногой отправила его в угол.

Гиря рухнул без сознания.

Пацаны ринулись на Вальку, и за две секунды она положила троих. Визг и грохот разбитой посуды заглушили музыку из зала.

Менты ринулись вперед. Валька опустила руки. Она знала – тронь она публично любого из них, и срок ей обеспечен.

Ее схомутали, выволокли вон и с размаху кинули в воронок, что ночами постоянно дежурил у «Джебба».

Менты, радостно скалясь, лезли за ней. «Джебб» их больше не интересовал. В участке их ждала забава покруче.

Надя сидела на полу. Дыхание медленно восстанавливалось. Никто больше не обращал на нее внимания, не таращился, не скалился, не хихикал.

– Пойдем, Надя… – Брат протянул ей руку. – Пошли, а, Надь? Пошли…

Она медленно встала, опираясь на него.

В дверях она оглянулась. Очкарик поспешно опустил глаза. Тарелка, которую он протирал, мелко дрожала в его руках.

6 градусов по Цельсию

– Mais êtez-vous foux, mon general! (Но вы с ума сошли, мой генерал! – франц.[1]) – вскрикнула Надя, когда высокий незнакомый офицер, покупавший сигареты в ларьке, разворачиваясь, невзначай толкнул ее. И услышала в ответ:

– Je vous demande pardon, mademoiselle… – И через паузу: – Enchantez de vous voire. Je m'appelle Aleks. Et vous, ma princesse? (Прошу прощения, госпожа… Счастлив вас видеть. Меня зовут Алексей. А вас, моя принцесса? – франц.)

Она сделала книксен:

– Oui, c'est ca. Je suis la princesse de cette ville. Mon nom est Nadine. Vous êtez general? Coloneii? (Да, это так. Я принцесса этого города. Мое имя – Надежда. Вы генерал? Полковник? – франц.)

– Mais non, Nadine… Leitenant. Leitenant Nefedov, et je suis votre chevalier. (Нет, Надя… Лейтенант. Лейтенант Нефедов, и я – ваш рыцарь. – франц.)

– O-la-la! Mais peut-être, vous êtez maries? (О-ля-ля! Но, может быть, вы женаты? – франц.)

– Jamais de la vie, ma princesse… Je suis tres jeun… (Никогда в жизни, моя принцесса… Я еще так молод… – франц.)

Инна, торговавшая в ларьке, слушала этот диалог, раскрыв рот. Грязные сизари копошились на помойке и умывались в лужах, радуясь последним солнечным денькам. Рабочие, сколачивавшие трибуну перед Дворцом пионеров, торопились – День строителя был не за горами, а в Алмазе этот праздник отмечался так же широко, как и День шахтера, что тоже был недалек.

Стучали молотки и топоры. Из открытого окна зала доносились голоса – труппа заезжего ТЮЗа из Енисейска репетировала «Гамлета».

– Так поступай, отравленная сталь, по назначению! – раздался рев из зала, и Надя вздрогнула.

Она взяла лейтенанта под руку:

– Вы любите осень, мой рыцарь?

– Я люблю даже дождь, моя принцесса… Хотя для летчика это странно, вы не находите?

– Вы летчик?! Конечно, кем же вы можете быть еще! – Она хлопнула свободной ладошкой себя по лбу. – А вы знакомы с Экзюпери?

– Лично – нет. Так высоко я еще не залетал.

Инна сглотнула.

Нефедов взглянул на нее и промолвил:

– Сдачу оставьте себе…

Та опомнилась и засуетилась:

– Щас-щас, секундочку… Вот она, сдача, вот!

Нефедов не стал спорить, взял протянутые деньги и опустил в карман летной кожаной куртки. Его глаза – в цвет неба, в цвет околыша фуражки – смеялись.

Надя глубже просунула свою руку под его локоть и поежилась:

– Savez-vous, mon leitenant, peut-être, je n'aime beaucoup cette jeune fi lle (Вы знаете, лейтенант, может быть, я не очень люблю эту девушку – франц.)… – Она глазами показала на Инну.

– D'accord (Согласен – франц.), – ответил тот.

Надя могла бы поделиться с новым знакомым своими подозрениями насчет одной странности: как правило, стоило ей чуть больше обычного задержаться у ларька Инны, как тут же подъезжал какой-нибудь автомобиль, и ее туда усаживали без лишних слов и волокиты. Если бы она была внимательна, то вспомнила, что Инна всегда заранее спрашивала, во сколько точно она придет за сигаретами, а Надя не любила опаздывать. Ведь точность – вежливость королей…

– То die… То sleep… (Умереть, уснуть… – англ.) – доносилось из окна.

И Инна машинально повторила:

– Абалдеть!

7 градусов по Цельсию

…Городишко Алмаз состоял преимущественно из двухэтажных деревянных домишек-бараков, потемневших на вечных сибирских непогодах. Улицы были разбиты тракторами и бульдозерами, кварталы соединялись высокими деревянными настилами над теплотрассами, которые заменяли здесь тротуары.

Город стоял на крутом берегу Угрюм-реки, ширина ее была в этом месте шестьдесят километров. Иногда над водой повисали радуги, скрашивая дни, вспыхивали тогда чахоточной красотой деревья, и окна домов, смотревших на реку, горели, как витражи.

Надя и Нефедов шли по улице, ведущей в гору – Надин дом стоял на сопке. Им оборачивались вслед, щерились, крутили пальцами у виска – они ничего не замечали. И дом вырос перед ними, как замок, как королевский замок, которому и положено стоять над городом, на горе.

За филенкой тихо шушукались мыши. Сыр, кусочек сыра, упавший со стола, лежал пластинкой золота на вымытом линолеуме и манил, и тянул к себе, и дышал – о боги, боги мои! – он дышал всеми своими тринадцатью ноздрями. Да он просто издевался над бедными полевками…

Медленно закипал на одной из неугасимых конфорок чайник, и свисток прочищал горло, готовясь возвестить победной своей трелью, что в доме, – простите, в замке, – тепло и чисто, спокойно и уютно, дремлет плюшевый зверь в изголовье софы, и клубничное варенье – о, это варенье! Сколько детских снов и надежд, обид и радостей таят твои крупные ягоды с вкрапинами платины, сколько сомнений и мук порождает твоя пенка, пока ты вздыхаешь пузырями на плите – похитить или потерпеть, рискнуть или выпросить у строгой бабушки, у которой так некстати под рукой оказывается эта мокрая тряпка, которой так противно получать по рукам?

Печенье «Янтарное» лежало в вазочке, и промозглый вечер ластился к окнам озябшим кутенком, просился в свет и тепло и завистливо вздыхал.

– Я тебе сейчас поставлю одну песню, знаешь такую певицу – Далиду? – спросила Надя, открывая крышку дешевенького братниного китайского двухкассетника.

– Конечно знаю, – ответил Нефедов.

– Soleil, Soleil! J'irais, ou tu iras! Faits-moi Soleil, tout ce que tu voudras (Солнце, Солнце! Я иду, куда и ты. Делай со мною, Солнце, что тебе угодно – франц.), – звучало в комнате.

Над безмолвными сопками, над серой рябью реки, над провисшими крышами, озябшими домами, над волглой тайгой и блеклой тундрой звучали иноземные слова из какой-то иной, неведомой в Алмазе жизни. Такую жизнь можно было увидеть в кино, но сказка и есть сказка, и мало кто в городе всерьез воспринимал, взаправду верил, что где-то есть теплое море и жаркие страны, машины с откидными верхами, плавящиеся в полуденном зное тротуары и тонущие в мареве белые дома под красными черепичными крышами, где в прохладной полутьме подвалов бродит, бродит, прислушиваясь к себе, вино во врытых в землю огромных кувшинах, и так же слушает голос крови в собственных жилах каждый уважающий себя мужчина – он должен быть обязательно небрит и терпеть не может галстуки.

Смотрели с выцветших обоев фотографии. Прочистив горло, свистнул чайник.

– А то, что она себя королевной считает, так это все не просто выдумки, – не сводя с Нефедова пристальных усталых глаз, говорила ее мать. – Я тогда в Иркутске на врача училась, а он командированный был из Москвы, журналист… Пьяненький вечно, бородка жиденькая, сам тощенький, а вот не спутаешь. Курточку свою заштопанную как мантию носил, такому не научишься… Я потом, когда уж Надюшка-то родилась, в библиотеке смотрела – точно, не врал, были в Польше такие паны Збровские, родственники королям…

– Что же он, не помогал вам?

– Да он и не знает, что Надюшка на свете живет. Командировка его кончилась, а я молодая была, глупая, что беременная, только на пятом месяце узнала… Звонила ему, да он что он… В командировках, говорят.

Куртка Нефедова висела на вешалке в прихожей так, что любому, кто бы ни пришел в тот вечер в гости, сразу стало ясно – в доме появился хозяин, мужчина, что сумеет постоять и за себя, и за своих родных. Резиновые сапоги лейтенанта, сорок пятый размер, стояли на коврике перед дверью, снаружи, и никто, никто не позвонил в дверь, не нажал звонок, потому что сапоги, занявшие аванпосты, говорили сами за себя – иди, прохожий, куда шел.

Здесь тебя не ждут.

Молчал и телефон, и Владик, Надин брат, поздоровавшись с лейтенантом за руку, ощутил: этот – не Гиря. Этому не нужно никого бить, чтобы заставить себя уважать.

Его будут уважать и так.

…Ходики, старенькие ходики в Надиной комнате отбивали такт. Котик на ходиках все водил беспутными своими глазками влево-вправо, влево-вправо, тик-так, тики-так.

Вызванивала тихонько цепочка, тренькали гирьки. Влад давно ушел в «Джебб», отправилась на ночное дежурство мать.

Осмелели мыши и тихо крались к забытому сыру под столом, и старая материна шаль, брошенная на абажур, рассеивала свет, и тени на потолке кривлялись и колыхались, и плыли, и танцевали. Но кривлянье их было нестрашным и безобидным, уютным и домашним – просто тени не умеют долго быть неподвижными.

Недопитая бутылка «Рябиновой на коньяке» забылась полудремой на столе, темнели древней кровью опивки в лафитничках. Лейтенант спал. Надя сидела в его рубашке рядом, и жесткие погоны кололи ее худенькие плечи, ромбик училища, привинченный справа, натер грудь.

Она все всматривалась и всматривалась в лицо спящего. Она знала, что больше не расстанется с этим человеком. Это знание было простым, само собой разумеющимся, ясным и понятным.

И она знала, что Нефедов ее не обманул, не поиграл, как многие, и не выбросит за ненадобностью, как все. Женским своим, древним и темным чутьем она знала, что нужна этому человеку, что он из тех, кто никогда не отпихнет продрогшую собаку от порога, не пнет, не ударит.

Да и в самом деле, с кем бы еще лейтенанту Нефедову было говорить по-французски в Восточной Сибири?

– Tu te couche au Rio, Tu te reive au Macao (Ты ночуешь в Рио, Ты просыпаешься в Макао – франц.)… – все так же тихо звучал голос, и духи и гномы, тролли и лешие, и сам беззаботный властитель леса Пан, и даже таинственная чудь, та самая, на Урале ушедшая под землю от людей чудь белоглазая, да так нигде на поверхность и не вышедшая, все они прислушивались к сладкоголосой этой певице и на время побросали раздувать мехи подземных своих горнов и играть в расшиши самоцветами, и замерла на ветке птица Сирин, и загрустил, затуманился, затосковал Алконост, и лишь чуть шевелила плавниками в глыби Царь-рыба да барражировало у поверхности таинственное зловредное животное Волос, что подплывет к человеку да вопьется в поры его кожи, и дойдет до самого сердца, и пронзит его, и высохнет человек от горя и тоски, на радость Волосу, но что толку горе горевать раньше времени? То ли будет оно, то ли нет, а пока накрыла сказочную долину, где затих город Алмаз, своими темными крылами птица Гамаюн, и уснул город, и успокоился, и вспомнил во сне человек, что он – сын Божий, и в тоске заныло его сердце, будто уже пронзил его Волос, и спал под дождем самолет, и стекали дождинки по фюзеляжу, а ефрейтору-часовому давно уже была смена, и сидел он в жарко натопленной караулке, и слушал «Маяк», а салабоны жарили картошку с мясом и чесноком.

8 градусов по Цельсию

– Взвод, подъем!

Тугая пружина рефлекса выбрасывает тело на центряк казармы из койки раньше, чем включится сознание. Штаны. Портянки. Руки обматывают материю вокруг икр двумя слепыми движениями, ткань ложится ровно, без морщин. Сапоги. Пилотка на голову. Ремень на шею. Куртку в руки. Строй.

Сорок пять секунд.

Еще не проснувшийся взвод выровнял строй.

– Равняйсь! Смирно!

Майор Зубаткин, комендант Алмазинского гарнизона, прошел вдоль строя. Спертый воздух казармы вырывался на волю сквозь распахнутые дневальными двери, промозглое утро вливалось внутрь.

Комендантский взвод – тридцать рослых крепких парней – глазами ели офицера.

– Значит, так, бойцы, – начал майор. – Получена ориентировка, что с прииска Лебединое похищена крупная партия золота. Задача – перекрыть трассу, протрясти все кильдымы (кильдым на армейском сленге – укромное место) и блатхаты, опергруппам и патрулям перейти на круглосуточное дежурство. Все ясно?

– Так точно, товарищ майор! – гаркнул взвод.

– Ведите взвод в столовую. Зарядка отменяется. – Майор кивнул сержанту Загоруйко. – Потом получать оружие. Старших ко мне на инструктаж!

– Налеву! – скомандовал сержант, и взвод в одно движение повернулся.

– Строиться на улице… бегом… арш! – И солдаты кинулись на выход.

Зубаткин прошелся по опустевшей казарме. Откинутые на спинки кроватей одеяла, перевернутые табуретки. Суточный наряд наводил порядок. Дневальный следил за начальником с тумбочки. Майор прошел мимо решетчатой оружейной комнаты. В углу стояли четыре цинки из-под патронов с трассирующими пулями калибра 7,62, опечатанные личной печатью коменданта. В ящиках было золото. По двадцать пять килограммов в каждом.

9 градусов по Цельсию

Зубаткин знал, что делал. Когда он погорел на аморалке в Приволжском округе, перед ним была альтернатива – или в Красноярский край, на станцию слежения «Орион», где который год подряд не просыхали двадцать таких же залетчиков, но зато вокруг были более-менее крупные города и четыре часа лета до Москвы, или сюда, в Алмаз, где офицер спивался за год, потому что вырваться отсюда раньше чем через десять лет не было никакой возможности вообще, только по прошествии этого срока в штабе округа начинали принимать рапорта о переводе.

Но вокруг были прииски. Золото. Бриллианты.

И гнить здесь ни десять лет, ни пять, ни три Зубаткин не собирался. Год-полтора – поставил он себе задачу. Год-полтора – присмотреться, нащупать, надыбать, нарыть нычку, то есть ручеек, по которому можно пустить золото с прииска налево.

Взять. Взять его сразу. Не по крупинкам, не по кусочкам.

Взять партию. Сразу.

Сховать.

Дождаться, пока уляжется шум.

А где же и сховать, как не в комендатуре, в оружейке? Ну кто, скажите на милость, будет здесь искать?!

Водка. Если есть водка, не нужны в России ни нож, ни грош.

Еще только приходили в чувство охранники с прииска, накачавшиеся с вечера «заряженной» клофелином водкой.

Их еще толком не допрашивали – бесполезно. Пока бесполезно, раз они еще себя не узнавали.

Недаром, ох недаром слыл в Приволжском военном округе сердцеедом майор Зубаткин. Не одна командирская дочь или жена таяла в его ухватистых объятиях, лют до баб был майор Зубаткин. Он брал их приступом, нахрапом, как бульдог, вцепляясь в глотку жертве, валя ее, не отпуская челюстей.

Редко какая могла устоять против бешеного приступа майора. Взяв свое, насосавшись, он сыто отваливался. Но если баба была перспективной, могла помочь продвинуться по службе, Зубаткин ее не бросал.

Ему, зубру любви, соблазнить непутевую Клавдию, продавщицу-экспедитора, возившую на Лебединое паек, труда не стоило. Впрочем, Клавдия была баба сердечная, слабоватая на передок и отказывать не умела.

Ну, а зарядить ящик водки клофелином через шприц, пока счастливая Клавдия тихо посапывала в теплой кроватке, было делом техники.

За золотом майор подъезжал, пока оглушенные охранники валялись под столом, на Клавдиной же полуторке.

Ищи теперь, следак, рисуночки протекторов в вечной российской пыли. Тебе всякий скажет, что Клавдия вчера приезжала. Она всегда приезжает по вторникам, четвергам и субботам…

А вчера была суббота.

Зубаткин зябко передернул плечами. Нервный озноб крался мышью вдоль лопаток, скребал в пояснице.

Слишком гладко. Слишком пока все гладко прошло.

Ну, ничего.

Пусть все утрясется.

А вывезти…

«А вот это посмотрим. Вот это посмотрим, – думал майор. – Морем. Небом. Рекой. Подождем. Пусть все утрясется. А вот по трассе – никогда. Потому что по трассе и будут ловить, не пройдет через хребты незамеченной ни одна машина… Ну и пусть ищут».

Сам Зубаткин и послал в помощь ментам свои опергруппы.

А как же? Он, Зубаткин, свое дело знает…

– Дневальный! – крикнул он. – Дневальный, оглох?!

– Звали, товарищ майор? – Салабон вырос в дверях.

– Пожрать принесли?

– Так точно, товарищ майор! Картоха с треской.

– Давай.

И майор Зубаткин пошел в умывальник. Майор Зубаткин иногда забывал мыть руки после сортира. Но перед едой нужно мыть руки обязательно – это майор Зубаткин помнил всегда.

39 градусов по Цельсию

Внезапно налетевший ветерок наморщил темно-синюю гладь Угрюм-реки, подернул ее ознобом, сорвал горсть золотых монеток с березки и швырнул ее в лицо первому из охранников, выводимых на крыльцо конторы – управления прииском «Лебединое».

Лица четверых охранников, окруженных усиленным конвоем, были бледными и одутловатыми. Внушительные фигуры их, казалось, сдулись.

Толпа приисковых, собравшихся во дворе, забурлила и загомонила.

– Вот они, аспиды! – выкрикнул тщедушный мужичонка в каком-то рваном треухе, из бичей, из тех, что так никогда и не покидают окрестности Алмаза – был фарт, не было его, они спускают все заработанное за полгода старательской каторги за неделю, много – за три, и бичуют до следующего «поля», кто – в кочегарках, кто – по теплотрассам, кто – на «шанхаях», в ветром подбитых бараках, где ютятся в нищих каморках человек по десять в комнатенке, кто, поухватистей, сам собою повиднее, – у марух, случайных подруг, женщин тяжелой судьбы, по разнообразным статьям Уголовного кодекса да по вербовке закинутых на Крайний Север, да так тут и осевших, забуксовавших, затормозивших по бездорожью – навсегда, навсегда, хоть и мнилось им, что ненадолго, что все еще впереди, что вновь в жизни будут цветы и огни.

Годы шли, старели женщины, пропадали в «поле» их ухажеры – кто по пьянке, с проломленной головой, застывал в непогоду, кто, сорвав наконец фарт, нарыв самородок, намыв песку, не уносил вовремя ноги, а решал тормознуть, расслабиться, передохнуть, в баньке попариться, с бабой поиграть, залить былое белой водкой, навек пропадал он, горемычный, и даже ветер не хранил их имен, и даже смурая вода таежных рек не помнила, где обмыла она их бренные тела.

– А?! Братцы! – голосил по-бабьи он. – Да што ж это деется, а?! Всю страду горбатились мы, фарт пёр, как испуганный, а они враз все стырили, так, что ли?!

– Дак мы еще конторе-то должны остаемся, – поддержал его мастер, солидный пятидесятилетний «правильный» мужик Игорь Потапович, тридцать пятое лето отпахавший в тундре и тайге, – за еду-питье, пятое-десятое…

Рев прокатился по толпе. Четыре десятка артельских, все лето горбатившихся на двенадцатичасовой вахте, придвинулись угрожающе к крыльцу. Менты нервно вздернули короткоствольные автоматы.

– Не отдавать! Не отдавать их! – неслось из толпы. – Пущай здесь нам расскажут, куда металл ушел! Не отдавать – там крючки запутают, все следы заметут да отпустят!

– Братцы! – рухнул на колени старший наряда. – Да Богом клянусь, не трогали мы металл! Всю память отшибло, братцы, пили – да, пили, но золота не брали!

Он ткнулся головой в доски пола и завыл. Толпа замолчала, и менты, воспользовавшись замешательством, стали заталкивать охранников в воронок. Приисковые угрюмо следили, как машина торопливо тронулась со двора. Дымок повисел в воздухе и растворился.

Четыре вагончика, рубленая банька да столовая, да здание конторы – вот и весь прииск. Молчала сегодня драга, взбаламученная вода золотого ручейка, безымянного, как и тысячи других по тайге, наполняла тишину своим серебристым урчанием.

Никто не расходился. Что было делать дальше, неясно. Не было денег даже на обратные билеты домой, до большого мира.

Со стен вагончиков, с цветных плакатов, улыбались полуголые красотки. Единственная женщина в артели, сорокалетняя Алена, из честных зэчек, утирала на кухне слезы передником. И крутился под ногами Черныш, общий любимец, и поскуливал, не понимая, что сегодня произошло с людьми и почему никто не идет на работу. Разве уже зима?

10 градусов по Цельсию

Боги, боги мои! Как печальна земля, как бесприютны ветры, как горьки осенние воды! В прозрачной стыни твоих высей, усталая моя Родина, все слышится и слышится, все тревожит мое сердце, все рвет его, все ранит его и царапает тонкий плач журавлей. Уже построились клиньями дикие гуси и вонзились в закат, уже покорно протянули голые руки на север деревья, уже загустели колеи твоих дорог, и лопается поутру в них ледок, разлетаясь под сапогом ли, колесом ли на тысячи узорчатых тонких пластинок, на которых неведомый мастер – тролль ли? лесовик? – всю ночь выписывал крохотными резцами диковинные ландшафты и таинственные письмена.

На вершине Камня – большой, крутой скалы посередь Угрюм-реки, сеченный ветрами, дубленный ливнями, почерневший от времен, стоит большой Крест. Никто не помнил, не ведал, когда он появился здесь и кто втащил, втянул на скалу эти тесаные бревна. Стоит ли здесь двести лет? Триста? Бог знает… Но всем им, сгинувшим без следа и памяти на золотоносных твоих тропах, Сибирь, он – заступник и молельщик, всем им, отпетым ветрами, убаюканным Вачей ли, Угрюм-рекой, Леной, Амуром, Енисеем. Он и укор, и указатель в вечных их странствиях в мире теней и отголосков, отражений и дымов.

Нет разницы Кресту, православный ли старатель сложил свою буйную голову после пьянки в шалмане, встреченный на узкой тропе молчаливыми, татями, ходя ли – китаец-спиртонос поплатился за страсть к наживе, когда звериными этими тропами нес ханжу ли на прииски, золотой ли песок да бугринки ли самородков обратно, лихой ли купец-мусульманин, целыми стругами подогнавший шелка да парчу, порох да казенную водку, ружья да соль тунгусам ли, артельским ли, присунулся окровавленной забубённой башкой с борта в ледяную купель – всех их, без роду и племени, имен и исповедей сгинувших, поминает он стылыми буднями, доверяя ветру донести до высей: «И этого… и того… и тех – всех их, Господи, прими и упокой…»

На пологом бережке, напротив Камня, притулилась избушка да банька по-черному. Здесь летом бичевала артель смольщиков – двое смурных мужиков без паспортов и с ними бабешка, испитая, катаная-перекатаная, но спорая в уборке и искусная в вареве.

Собирая смолу в чаны, они раз в неделю меняли ее у сдатчиков на паек, спирт и табак. Тем и жили, и иного не чаяли.

Но сейчас, осенью, когда потемнели со дна хрустальные воды Угрюм-реки, когда лосось, словно взбесившись, тысячами и тысячами шел на нерест, так, что бугрилась горбылями их хребтин поверхность воды – хоть переходи по ним на тот бережок, когда первые заморозки по утрам уже трогали ледяными своими пальчиками, пробовали на зубок, примеривались – а не пора ли? Стволы, окна и лужи, перебрались бичи куда потеплее, поближе к вокзалам и рынкам – в Нерюнгри, в Таксимо, в Северомуйск, а те, что сохранили хоть какой-нибудь документ, хоть справку об освобождении пусть и двадцатилетней давности, да без фотки, да на чужое имя, те в места сытные – в Иркутск, в Улан-Удэ, в староверские села, да хоть в Мухоршибирь.

Ах, нет места краше да богаче по всей моей земле, чем эта Мухоршибирь! Право слово, не вру тебе, мой друг, и порукой в том тебе моя честь, что то, что мы называем сливками, в Мухоршибири – молоко. То, что у нас сметана, у них сливки. Ну, а то, что называем мы маслом, так то у них к вечеру густеет сметана.

И потому по всей Бурятии, по всей несказанной земле, где и стоять бы Эдему, знают: за мухоршибирской сметаной ходи поутру, когда еще свеж день и румян, когда только сгружают с полуторок дюжие мужики-староверы громоздкие бидоны и задорная Василиха, подавальщица, пробует товар, откинув крышку и зачерпнув сметану половником.

– Аллес гут! – почему-то по-немецки скажет она, и очередь – а только к Василихе и стоит очередь во всех молочных рядах уланудинского базара – облегченно вздохнет.

– И маслица, ага, и маслица тож, – полупросительно загомонит первая в очереди хозяйка, и одобрительно вякнет Василиха:

– Гут!

Тучны твои стада, Мухоршибирь! Сильны твои сыновья, сильны да великодушны. Но стоит, стоит на страже врат твоих Архангел, и не меч в руках его, а зеркало.

Взгляни в зеркало, ищущий рая. И коли светел твой лик, коли не ужаснешься ты отражению, проходи.

Боги мои, боги! Далека Мухоршибирь…

– Я всегда знала, что ты меня найдешь… – Надя сидела на валуне у самой воды.

Горел костерок, и закипала вода в котелке. Топилась банька.

Нефедов потрошил тайменя. Огромная рыба попалась в сети с десятком горбуш – Надя уже засолила икру-пятиминутку – и двумя осетрами. Осетры и опростанные лососи ждали своей очереди на копчение. Тайменя было решено пустить на котлеты, хватит надолго и матери, и Владику, и им.

Уху же Нефедов, как истинный волгарь, варил только из рыбьих голов.

Он отложил в сторону финский нож и взглянул на Надю. Она смотрела вдаль, и ветер ласкал ее волосы. На том берегу, над Камнем, над протокой, над островами и плесами, вставала радуга. Коромысло ее, концами уходившее в реку, перекинулось на десятки верст. На фоне сизых туч, над темной Угрюм-рекой, над жалкими домишками рыбачьей артели тунгусов неподалеку, над багряными борами и мертвыми бревнами лесоповала, она сияла и манила, звала в неведомую даль, и очищала души, и радовала, и рождала на-дежду.

– А ты знаешь, что радуга – это мост, по которому души попадают на небо? – спросила Надя.

– Надя, – мягко ответил Нефедов, – меня учили другому… Нам говорили: «Ты в небо летал, Бога видел?» Никто его не видел… Но я тебе скажу, как чувствую, – среди летчиков законченных атеистов нет. Каждый во что-то верит, но по-своему…

– А ты и живи, как живешь, мой хороший, – улыбнулась ему она. – Я знаю, знаю, чувствую за нас двоих, а ты будь добрым, и этого уже много…

Горел костерок. Соль на салфеточке, чай со слоном, сахар. Это все оставили, привязав к поперечной балке избушки, уходя, бичи. Как и сухие дрова, да спички, да пачку сигарет «Охотничьи».

Нефедов и Надя знали закон. Уходя, оставят запас и они. Нет в Сибири заимки, где не ждали бы путника немудреные эти припасы.

Оставалось одно – найти дорогу…

11 градусов по Цельсию

Перевал Тещин Язык – трехкилометровый продуваемый всеми ветрами участок, зимой заносимый так, что КамАЗ заметало часов за шесть, был идеальным местом для засады. Впереди, со стороны Алмаза, Ведьмина гора, позади – Лысая, и, взбираясь на любую из них, водитель был вынужден сбрасывать газ. Но там, над пропастями, тормозить его и досматривать было негде.

Ветхий вагончик, оставшийся от ремонтников, служил убежищем опергруппе комендантского взвода. Сержант Лерман, из среднеазиатских немцев, ефрейтор Серебряков – деды, и трое салабонов грелись у костерка. Булькал кипяток, и опытный Лерман заваривал чифирь в солдатской кружке. Пачка чая на кружку воды, прихлебывать по глоточку. Вприкуску с сахарком или карамелькой «Снежок», и все пятеро спать не захотят минимум сутки, потому что обезумевшее, сбитое с толку сердце будет упругими и горячими толчками гнать и гнать по жилам кровь в два, в три раза быстрее, чем нужно тяжелеющему, клонящемуся в сон организму.

– Седьмой, седьмой! – захрипела рация. – Тревога, тревога, рывок с поста, ЗИЛ-130, в кабине трое, в вашу сторону!

Все вскочили. Вдалеке, километрах в десяти, еще на повороте на Ведьмину гору, блеснули фары, разорвав ночь, полоснув по глазам.

– Вася, – Лерман повернулся к Серебрякову, – тормози его, я прыгну в кузов.

– А мы? А мы, товарищ сержант? – заныли салабоны.

– Вы, – Лерман сощурился, – если нас с Васькой положат, крошите их со всех стволов, а сейчас – брысь за вагон!

Лерман встал на обочине, сняв автомат. Серебряков встал на середине дороги и дослал патрон в ствол.

Фары катились с горы. Еще минута, и шофер разглядел в пляшущих столбах света фигуру в солдатской форме, с автоматом наперевес.

«130-й», отчаянно сигналя, приближался, не сбавляя скорости.

Ефрейтор сглотнул ком в горле и притиснул курок. Но он знал, что первый выстрел должен быть в воздух. Сначала надо дать предупредительный, иначе потом засудят.

Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят.

Вой сигнала рвал уши. Тридцать метров. Пятнадцать. ЗИЛ не сбавлял. Десять метров. Пять.

И тогда ефрейтор, отскочив в сторону, дал очередь вверх.

Водила вломил по тормозам, и машина, завыв, запетляла по полосе.

Лерман прыгнул сзади на борт и повис на руках, а Серебряков, откинув автомат, вскочил на подножку, намертво вцепившись левой рукой в зеркало заднего обзора, а правой – в ручку двери.

«Заперта! – пронеслось у него в голове. – Господи, заперта!»

Лерман, подтянувшись, закинул правую ногу в кузов и почувствовал, как несколько кулаков сразу замолотили ему по голове и по рукам, стараясь скинуть обратно. Нечеловеческим рывком он вкинул себя в кузов и оказался лицом к лицу с тремя пьяными дембелями из стройбата.

Не теряя времени, он выкинул одного за ворот и за ремень на дорогу и сцепился с оставшимися.

– Васька! – заорал он. – Тут мабута! (мабута – армейское прозвище стройбата.) Мабута! Мочи водилу!

Зилок набирал скорость. Обезумевший водила гнал, все прибавляя, на Лысую гору.

«Там всем и конец, – успел подумать ефрейтор, держась левой рукой и отстегивая с ремня штык-нож, – ага…»

Водила вывернул руль, пытаясь сбросить его с подножки. Надвинулась и исчезла скала, ефрейтор повис на одной руке. Секундой позже – и его бы размозжило о камень.

Не было ни страха, ни отчаяния. Голова работала четко и ясно, как никогда.

– Аи-и-и, аи-и-и, мля! Аи-и-и, маменька! – донеслось из кузова. – Аи-и-и! – затих крик позади.

Подтянув себя к дверце, ефрейтор ударом черенка ножа разбил стекло. Осколки вонзились ему в руку, но он, выдернув ее, ударил еще и еще. Следующим движением он прижал лезвие к шее шофера.

– Тормози, сука, – прохрипел он, – тормози…

Машина остановилась. Ефрейтор выдернул из кабины шофера и шмякнул его на камни. Нащупав свободной рукой ключи зажигания, выдернул их и сунул себе в карман. Из кузова доносились тяжелые удары и какое-то жуткое уханье, хеканье. Ефрейтор знал, как бьет Лерман в ярости.

– Выходи, – скомандовал ефрейтор, спрыгнув на землю, убирая пораненной рукой штык в ножны.

Прапорщик из стройбата, старший машины, спрыгнул на землю мягко, как барс. Спружинив на ногах, он одним движением рванул из сапога клыч – зэковский самодельный нож – и полоснул им вразмах на уровне горла солдата.

То, что ефрейтор успел откинуться назад, он всегда будет почитать за чудо. Прапор был опытный боец, то, как он держал нож, и то, что он сразу пустил его в дело, говорило о многом.

Ефрейтор выставил вперед левую руку и царапнул правой по застежке штык-ножа, с тоской почувствовав, что рука его не слушается и виснет плетью.

Продолжая защищаться левой рукой, держась к прапору полубоком, он отступал.

«Только бы не споткнуться, – билось у него в голове. – Только бы не…»

Свистнула бляха ремня, которую обрушил Лерман прапору из кузова на голову. Тот замычал, и в следующую секунду ефрейтор ногой выбил у него нож. Лерман, спрыгнув на землю, ударил прапора ногой в промежность и, схватив за горло, прижав к кузову, начал душить.

Глаза прапорщика вылезли из орбит, он хрипел и пытался разжать руки Лермана и пнуть его в голень или в пах.

Лерман, приподняв его за шею, ударил головой о скобу зеркала кабины и крепче сжал руки.

Прапорщик обмочился.

– Оставь, Володька, – тронул его за плечо здоровой рукой Серебряков. – Домой ведь скоро…

Руки сержанта разжались. «Домой» – наверное, только это слово и могло его сейчас остановить.

Прапор рухнул у колес и хрипел и хватал воздух. Ударом ноги переломав ему ребра, Лерман прошипел:

– С днем рождения, тварь…

Тут только они заметили Вальку-Матрицу – она была в кабине третьей. Смочив в луже платок, она подала его прапору, и тот прижал к горлу, перхая и пуская пузыри.

– А ты кто? Плечевая? – изумленно спросил сержант.

– …евая! – ответила она ему. – Мне на железку надо, они и взяли.

До железки была тысяча верст.

88 градусов по Цельсию

…Связанные, полуживые дембеля и прапор были заперты в вагончике. В кузове салабоны нашли двести килограммовых банок тушенки, ящик масла, ящик спирта, тушу барана. Прапор, загуляв с дембелями, решил толкнуть продукты по пути и оторваться в Бодайбо.

То, что они рванули с поста ГАИ и не остановились у патруля, можно было объяснить чем угодно, но не логикой. Все, что им грозило до того, – отберут жратву и составят акт. Теперь всем светили срока.

Салабоны разогревали тушенку на кирпичах. Матрица промыла спиртом руку ефрейтору и царапины на роже Лермана. Замотанная оторванной подшивкой рука ныла, и ефрейтора тряс отходняк – только сейчас мозг разрешал себе понять, что случилось полчаса назад.

– Пей! – Лерман протянул Серебрякову кружку со спиртом и фляжку с водой. – Давай, брат…

Ефрейтор выпил. Выпил и Лерман, и салабоны, налили и Вальке. Она сидела напротив и через костер не сводила с ефрейтора глаз.

– Седьмой, седьмой, – забулькала рация, – ну чё, двухсотых (т. е. убитых – армейский сленг) нет?

– Нет, – ответил сержант. – Не ту рыбу поймали…

– До утра продержитесь? Или давай сюда на этом же 130-м, поспать этих в кузов сложите, и сюда…

– Ничего. Всё тип-топ, – ответил сержант – 73… (73 – до свидания – армейский сленг).

– Ты почему не дал его убить? – внезапно спросила Валька. – Он-то тебя не пожалел…

Повисла пауза.

– Ты чё, добрый? – не сводя с него глаз, спросила она.

– Не знаю, – через силу ответил ефрейтор. – Отстань…

Ночь, осенняя ночь висела над хребтами. Догорал костерок. Прикорнул Лерман, салабоны с автоматами караулили пленных. Ефрейтор и Валька ушли в тайгу.

Седые лунные мхи стелили им ложе. Она, вжавшись спиной в сосну, смотрела ему прямо в глаза. Он держал ее здоровой рукой за плечи и видел, как в ее раскосых, будто сиропом залитых глазах мерцали звезды, как, прочерком сверкнув к зрачку, пронеслась и погасла одна упавшая.

Будто камлали над тайгой шаманы в ту ночь и били в бубны, и невидимые зурны ласкали душу, и бряцали кимвалы, и тянулась, тянулась и все никак не могла порваться серебряная цепочка, и царапала кожу золотая застежка, и опрокинулось небо, и стыдливо отвернулись боги, и завистливо скулили духи, и все качала и качала мудрой своей кроной разлапистая сосна.

– Васька, – захрипел из рации в кармане куртки ефрейтора голос сержанта, – ты живой? Ну, тогда 73!

Валька взяла рацию и придавила клавишу ответа.

– Восемьдесят восемь (88 – я вас целую – армейский сленг), – зашептала, застонала она в ответ. – Восемьдесят восемь, восемьдесят восемь…

И взорвалось небо, и зацвел миндаль, и отяжелел кузнечик, и рассыпался каперс, и разбился кувшин у источника, и обрушилось колесо над колодцем.

И задрожали стерегущие дом, и согнулись мужи силы, и перестали молоть мелющие, и помрачились смотрящие в окно.

– Восемьдесят восемь, – прошептала она в последний раз.

12 градусов по Цельсию

Вокруг Алмаза, по сопкам и ложбинам между ними, вилась Кольцевая автодорога, замыкавшая шахты и прииски в одно пространство. Зимой по этому кольцу, если была непогода, а непогода была здесь всегда, ездили только караванами. Но каждую весну все равно, когда сходили снега, в кюветах обнажались одна-две легковушки – обычное на Руси дело, не хватило, вот и отправились в соседний поселок за водкой.

Автобус номер пять шел из центра на рудник Комсомольский, там, в крупном поселке, была амбулатория, и Евгения Степановна, мать Нади, дежурила в больнице сутки через трое.

Моросило за окнами теплого салона, тундра, потерявшая лихорадочный свой багрянец, казалась одной сплошной бурой, коричневой массой. Мотор гудел ровно, убаюкивающе, и Евгения Степановна, притулившаяся на заднем сиденье, начала подремывать – ехать минимум час, Комсомольский – конечная, и кондуктор ее разбудит.

– Нн-у, с-сэка, чё творит, а? Ваще, сама скоро на пацанов кидаться станет, с-сэка… – донеслось до нее, и застарелой внутренней болью, по тому, как враз сжалось сердце и ухнуло куда-то вниз, она поняла, что говорят о Наде. Опустив голову в плечи, сжавшись, стараясь стать еще более незаметной, она против воли, не открывая глаз, все вслушивалась и вслушивалась в торопливую, захлебывающуюся скороговорку двух ребят, по виду – шахтеров, сидевших перед ней.

А они все обсуждали и обсуждали ее дочь.

– Да ладно вам, постыдились бы, – прикрикнула на них кондуктор, в халате поверх ватника и с двумя сумочками на ремне через грудь, – небось вы бы болели, а над вами смеялись, каково бы, а?

Но те ее не слушали, только сбавили тон, но по мерзким смешкам, которыми они прыскали то и дело, по этой гнусной скороговорочке и без слов было ясно, о чем идет речь.

– Нет, а чё? – подала голос из середины салона парикмахерша Юлька, дама томная, если не сказать – томящаяся, – я вот, например, ухажеров не отбиваю! А эту – только поманишь, и бежит, как собачонка! А я вот себе цену знаю, да…

– Да, цена-то тебе известная, – откликнулся кто-то из баб. – К Вазифу посидеть своди – и хоть стриги потом, хоть брей, только успевай…

– Аты видала?! Нет, ты видала?! – завизжала Юлька. – Может, ты и свечку держала?!

– Я – нет, – отрезала та, – да люди врать не будут…

Ссора, склока вспыхнула, как перепрелая солома в вёдро. Бабы уже были готовы вцепиться друг другу в патлы, мужики ржали да подзуживали, орала кондукторша.

Евгения Степановна сидела в самом углу, сзади, вжавшись в продавленные кожаные подушки сидений старенького ПАЗа. Беззвучные струи текли за окнами, все более хмурилась непогода, и Евгения Степановна молча глотала свои горькие слезы.

Из сумерек показалась остановка, их здесь делают островерхими, как шалаши, и с дверями, чтобы было где укрыться от снега или дождя. На дорогу выскочили две фигуры и замахали, замаячили шоферу. Пазик со скрипами, вздохами и скрежетами остановился. В салон вошли мокрые пассажиры, шумно расселись, расплатились с кондукторшей.

Склока затихла, как и началась, сама собой. Все молчали в урчавшем нутре машины, затихли даже те двое, задумались о чем-то. Каждый ушел в себя, в нехитрые свои разговоры, и только все шел и шел то через тундру, то взбираясь на лесистые сопки, то буксуя, то разгоняясь, старенький автобус.

Шофер включил радио. Выступали записные комики, пройдохи, из тех, кому не доверишь передать монетку в транспорте. Но вечно гнусных их физиономий по радио видно не было, и затертые их шутки наполняли салон.

– Значит, так. Возвращается муж из командировки… – неслось из динамика. Рассказывающий сам давился от хохота, ответом ему были взрывы веселья в невидимом зале. Все молчали в автобусе, и только осенняя беспокойная маета все скулила то у самых тяжело набрякших туч, то завивалась вихрем пожухлой листвы у самой колеи, и стекала, и плакала, и ныла.

Водитель включил в салоне свет.

– Не, мужик, хочешь – верь, хочешь – не верь, трамвая жду, – неслось из эфира.

40 градусов по Цельсию

…Город Алмаз проснулся в это утро рано, раньше обычного. День строителя – эти два слова значили здесь многое. Потому что работа была в округе либо на рудниках, либо на приисках, либо на прокладке дороги – четырехполосной бетонки, тянувшейся от БАМа, через Муйские дикие хребты, сквозь тундру и тайгу, пересекая реки шириною в десятки километров, к студеному океану. Мир, горящий, как в лихорадке, где-то за тысячи и тысячи верст отсюда, весь в чахоточных пятнах реклам, в неистовстве своем требовал и требовал все больше. Бензина. Угля. Бриллиантов. Золота. Икры. Мехов. Золота. Золота. Золота.

Все это было здесь, среди пустынных гор и нехоженых долин. Все это нужно было добывать, а добыв, вывозить. Лена да Угрюм-река уже не справлялись, хотя и трудились круглогодично – в навигацию неся на себе нескончаемые баржи, в остальное время – грузовики да вездеходы по зимнику.

Вот и пробивали с Материка сквозь горы дорогу, чтобы вывозить, вывозить, вывозить, высасывать из земли еще то, что оставалось. Валить леса. Ибо из корабельных этих сосен в Германии сделают такую мебель, такую мебель, что не жалко и погубить – ни дерево, ни птиц, ни животных, что, потеряв себя на лесоповале, не найдут вовек.

Словом, строительные организации в Алмазе не бедствовали. Строительные начальники уже занимали места на трибуне, пахнущей свежестругаными досками. Мэр Алмаза, тунгус по крови, летающий в год по семь раз отдохнуть-развлечься в Лондон, поблескивал бриллиантами и тридцатитысячным «Роллексом» – тяжелого червонного золота часами.

– Жаловаться, ваще, однако, грех нам, – говорил он в разношерстную, спозаранку навеселе, толпу, – ваще, на одной рыбе, однако, сто лет будем жить, там, в европах, ага, за икру тыщи дают…

Сегодня, в праздник, чуть просветлело над Алмазом, чуть раздвинулись горизонты, открылись дали, перестала сеяться с неба труха, и убогий городишко стал чуть приветливее, милее, чуть ласковее, чуть теплее. Повсюду кавказцы жарили шашлыки, бойко шла торговля пивом. По случаю праздника народ заливался портвейном – всегдашние водка и спирт уступили место «красненькому» – так в Алмазе называли все вина. Водка же звалась «беленькой».

– Шесть топоров! – бодро говорил человек за прилавок и получал в каждую руку по фугасу портвейна «Три семерки», и был таков – кум королю за любым столиком, что густо рассеялись по краям площади, на любой скамейке в чахлом парке, в любой общаге, в каждом бараке.

Город наливался вином, заправляясь им, тренируясь, пробуя силы перед вечером.

О, праздничный вечер в Алмазе! Нет на свете красок, достойных, чтобы описать тебя. Нет в мире слов, чтобы, подобрав их, в красках изобразить ширь и блеск твоих празднеств, ненавистный любимый Алмаз…

Город в праздник полагал быть пьяным дважды. С утра затарившись красненьким, к обеду упасть, к ужину проспаться. И уж вечером дать огня, зажечь так, чтобы и на небе было слышно, и в Москве было видно.

Таил силы город, копил их к вечеру. После невнятного бормотания с трибуны над площадью гремела музыка – заезжие скоморохи да нарумяненные срамные девки веселили публику, зазывно хохотали и плясали. Скоморохи дурашливо вскрикивали, девки в притворном ужасе казали из-под лоскутных своих юбчонок срачицы и междуножия, толпа одобрительно крякала и ухала.

Стомившиеся по бабам приисковые во все глаза поедом ели ляжки плясуний, те скакали с ужимками и прибаутками.

– Эхххх, мля-а-а-а, – провыл-простонал дюжий да ражий парень, из тех, что трактор из болота за гусеницу вытянут, была бы воля, – эхххх, зубами бы стерву грыз…

А девки все плясали и плясали, колонки бухали, а торговля на площади шла все веселей.

14 градусов по Цельсию

– Ну, Алексей, с праздником! – Командир Ту-95, подполковник Иван чокнулся солдатской кружкой с Нефедовым. – Мы хоть и не мабута, а тоже пока еще кое-что зарабатываем.

Прямо на приборном щитке, в тесной кабине стратегического бомбардировщика, был собран немудреный дастархан – отливал янтарем балык, тускло отсвечивал красным кижуч, маслянисто поблескивали черным дробинки икры. Над радаром стояла бутылка.

Нефедов закусил красной рыбой и отмахнулся от второй:

– Не, ребята, все. У меня еще дела…

– Знаем мы твои дела, – ухмыльнулся радист. – Только и разговоров в гарнизоне, что о твоей ненаглядной…

– Кстати, Алексей, – подполковник глянул на него своими голубыми глазами испытующе. – Ну, чего ты в ней нашел, скажи, а? Мы ведь не чужие тебе…

Нефедов долго молчал, полуотвернувшись, глядя на хмурящееся небо за стеклом. Звуки снаружи не проникали в кабину, но вот капли снова все сеялись и сеялись и ползли вниз по фонарю.

– Хорошо мне с ней, – наконец тихо сказал лейтенант. Штурман присвистнул:

– Так ребята правду говорят, все ее хвалят…

Подполковник резко вскинул голову, и тот, напоровшись на холодный огонь его глаз, сник и заблеял:

– А чего я-то? Я-то ничего… Все говорят…

Нефедов сделал движение, чтобы, встав с кресла, слезть по лесенке на бетонку, но командир властным движением остановил его.

– Дело твое, Леша, – раздумчиво сказал подполковник. – Ты не мальчик, и никто тебе не указ. Но, может быть, ты и жениться задумал? Или так погуляешь да остынешь…

– Может, и задумал. – Лейтенант в упор посмотрел на командира, и они минуту не спускали друг с друга глаз.

– Твое дело, – продолжая смотреть на штурмана, сказал подполковник.

– Но имей в виду, жены наши ее не примут. Здесь, в Алмазе, к ней попривыкли, а на базе, как прознают про ее историю, да поймут, что она малость не в себе, – пиши пропало. Сожрут ее бабы. Ты об этом подумал?

– Чем же она хуже? – спросил лейтенант.

– Не хуже. Слава у нее дурнее.

– Может, вы все на честных поженились?! – Нефедов возвысил голос. Обстановка в кабине наэлектризовалась.

– Не все, – так же твердо глядя на него, ответил командир. – Есть такие оторви да брось, что и твоей не чета. Да все по-тихому делают, по-умному, все шито-крыто. А твоя – как напоказ. Так что думай, Леша.

– То есть, или – небо, или – жена?

– Такова, Леша, селяви, как у вас, у французов, говорят… Подашь рапорт – подпишу, будешь здесь, в Алмазе, хоть складами ГСМ заведовать…

…Нефедов давно ушел. Летчики допивали молча, только струилась из наушников далекая светлая музыка да все сеялись да сеялись и сползали вниз бесконечные капли по широким, как небо, плексигласовым стеклам кабины бомбардировщика.

– Ладно, доставай вторую, – махнул рукой подполковник.

– А вот это дело! – обрадованной скороговоркой загомонил радист. – Посидим, оттаем… Слушай, Иван Николаич, может, составишь вечером компанию?

– А что за люди?

– Да ты же знаешь, самые классные девчонки здесь в медухе (медуха – медучилище – сленг.) учатся, со всего края съезжаются, особенно тунгусочки зло…чие. Бывает, девки сами рассказывали, когда общагу на ночь запирают, они хачиков на простынях подтягивают на второй-третий этажи, прямо с окон…

– Ну, я не хачик…

– Да не, Иван Николаич, я и говорю – сам пойдешь… Но ты пойми – хачики вялые висят, но не перечат, во – джентельмены, а?!

– Ладно, будет видно…

– Да чего там, – все пришептывал радист. – Там по тебе одна сохнет, девка – слюнями изойдешь, спереди да сзади по полпуда, а талия – как у балерины. Все тобой, Иван Николаич, интересуется. Когда, мол, в гости придешь…

– Да? – как бы раздумывая и раздумывая, сдаваясь, проговорил подполковник. – Хороша?

– Ну, ты меня, Ваня, знаешь, – запанибрата зашептал радист. – Такая краля – ахнешь. Да вот на тебя запала, других не подпускает.

– Ну, тогда, значит, про семьи – молчок, ага?

– Само собой, шеф, какие разговоры?! – щерился радист, разливая по кружкам. – Да ты не бэ, Иван Николаич, они ж медички, все чистые, вот чем еще хорошо…

Безразличные ко всему, стекали уже не капли – струи по плексигласу. И все пела и пела за тридевять земель отсюда женщина сильным и чистым голосом о чем-то мучительно красивом и хорошем, пела на незнакомом языке.

15 градусов по Цельсию

…A то кто снес бы ложное величье

Правителей, невежество вельмож,

Всеобщее притворство, невозможность

Излить себя, несчастную любовь

И призрачность заслуг в глазах ничтожеств…

В. Шекспир. «Гамлет», перевод Б. Пастернака.

Главная площадь Алмаза, начинавшаяся зданием администрации и оканчивавшаяся кабаком «Причал», кипела и бурлила. На сцене, той, что спешно достраивали плотники – так, торопясь, готовят к рассвету виселицы, – заезжая труппа давала представление. Гамлета играл худосочный, испитой и без грима бледный актер, на чьем лице отпечатались все мыслимые и немыслимые пороки, главным из которых, как и положено, была гордыня.

Впрочем, декламировал он с чувством меры, без подвываний.

Нефедов, Надя, Валька и ефрейтор Серебряков сидели за столиком у самого обрыва, на берегу Угрюм-реки. Внизу шумела вода, на площади стоял гром и звон, но город, еще пока не вусмерть пьяный, вполглаза следил за пьесой.

Нефедов был в обычной своей летной куртке без погон, ефрейтор – в патрульной черной, называемой «спецпошив», и тоже без знаков различия, и потому неравенство их в чинах было незаметным. По годам же они были ровесниками.

Девушки принарядились, и Валька переборщила с губной помадой, да еще и обвела карминовые полные губы траурной каймой карандаша.

Между столиками, покрывшими площадь, то и дело вспыхивали драки. Но за ножи пока не брались, пока еще ждали, выжидали – праздничная ночь была впереди.

На столике у самого обрыва, как и на других, стояла водка, закусывали кижучом, да Надя принесла банку «пятиминутки». За другими столами гомонили без перерыва, здесь больше молчали, и Надя не отрывалась от сцены.

Все мы хороши:

Святым лицом и внешним благочестьем

При случае и черта самого

Обсахарим, —

стараясь не сильно качаться и фокусируясь на Короля, вымолвил Полоний.

Валька под столом сжала руку ефрейтора и, не ощутив ответного движения, отпустила ее и прикусила губу.

Нефедов был сумрачен, и Надя, следившая за пьесой, ощущала это, и тревожилась, и не знала, чем помочь.

– Нна, падла, нна! – вкладывая всю пьяную ненависть в удары, выговаривал какой-то приисковый, молотя не понравившегося ему строителя. – Нна!

Королева:

Все это плод твоей больной души.

По части духов белая горячка.

Большой искусник.

– Нна! – донеслось последний раз. Строитель, мыча окровавленным ртом, влил в себя водки.

В кустах у танцплощадки, где пока еще было тихо, валялась девушка лет семнадцати в полуприспущенных джинсах. Нет, изнасилований в Алмазе не водилось – здесь все друг друга знали и за беспредел сразу ставили на нож. Просто она пошла в кустики за малой нуждой, присела, да так и прикорнула, завалившись – девятая доза была преждевременной.

– Ты чем-то огорчен? – вполголоса спросила Надя, когда Серебряков с Валькой пошли к прилавку за пивом. – Что с тобой, мой хороший?

– Ничего, Надя, – через силу улыбнулся летчик, – ничего…

– Но я же вижу, чувствую, не таись меня, скажи!

– Не волнуйся, это – служебное…

Надя недоверчиво посмотрела на него и затихла. Город гулял. Надрывно, натужно веселясь, он в тяжелом угаре забывал о проблемах и все больше погружался в пьяный кураж.

– Здрассьте… Потанцуем, Надь? – Перед столиком вырос, ухмыляясь, пацан по кличке Дюбель – кепчонка на бровь, к слюнявой губе прилипла беломорина. За его спиной щерились еще трое и подталкивали друг друга локтями.

– Простите, сударь, но я не танцую, – сухо ответила девушка.

– Да лана те, Надь, чё ты, а? – лыбился тот.

– Вы разве не слыхали? – Летчик смотрел ему прямо в глаза. – Она не танцует.

– Да? – ощерился Дюбель. – А недавно еще с нами троими так скакала…

Летчик вскочил, но Серебряков, подошедший с пивом, сказал ему:

– Отдохни, Алексей.

Поставив пиво на стол, он медленно повернулся к Дюбелю. Повисла пауза.

– Знаешь меня? – спокойно спросил солдат.

– Ну, знаю. Ты – рекс, (рексы – рота комендантской службы, РКС – армейский сленг.)

– Я тебя уже бил?

Вокруг стало тихо. На сцене был антракт.

– Слышь, ты чё вяжесси, а? – занервничал Дюбель. – В натуре, ты чё? Я, блин, гражданский, а ты – не мент…

– Значит, уже бил, – так же спокойно продолжил ефрейтор. – Когда, не напомнишь?

Дюбель замолк, а приятели его придвинулись ближе, и принюхивались, и замерли, выжидая.

Щелк! – натренированный слух ефрейтора поймал щелчок пружины выкидухи.

Правая рука еще болела, и драться не хотелось. Да и не стоило портить вечер.

Ефрейтор лениво достал пистолет.

– Ну? – спросил он, помолчав.

– Ша, – ответил Дюбель. – Дама не танцует…

Солдат поманил того, что прятал нож за спиной, – низкорослого, невидного и в драке самого опасного:

– Сюда иди…

– Чё? – Тот сделал полшага.

– Дай. – Серебряков протянул руку. Дуло «макарова» смотрело низкому в живот.

– Ты ж не выстрелишь, реке, – через силу сказал тот.

– Я сказал – дай. – Солдат смотрел не мигая. Щуплый протянул нож.

Щелкнув лезвием, Серебряков убрал его в карман.

– Идите, ребята, веселитесь, – сказал он и сел. Четверо, помявшись, отошли.

Летчик, улыбаясь, спросил:

– Ты что, без плетки (плетка – пистолет – блатной сленг.) не выходишь?

– Служба такая, – ответил солдат. – Мы не менты, но нас часто привлекают драки разнимать, пятое-десятое…

– Не боишься по городу ходить? Ты же не стал бы стрелять?

Солдат прямо в глаза посмотрел офицеру.

– А вот этого не знаю даже я, – ответил он.

Было тихо вокруг. Площадь еще переваривала происшедшее, ибо слишком известны были в городе и Надя, и Валька, слишком заметен был лейтенант, и слишком ненавидели здесь рексов.

Вам надо исповедаться. Покайтесь

В содеянном и берегитесь впредь.

Траву худую вырывают с корнем.

Прошу простить меня за правоту,

Как в наше время просит добродетель

Прощенья у порока за добро,

Которое она ему приносит, —

прозвучало со сцены над городом.

– Выпьем! – Валька разлила водку. – Выпьем, что на дураков обижаться?

Все выпили, и напряжение ослабло.

Нефедов с Надей пошли потанцевать на круг, где заиграла музыка – пока негромко, чтобы не мешать актерам, но народ уже требовал песен.

– Я беременна. – Валька в упор посмотрела на солдата.

Тот криво усмехнулся от неожиданности и потянулся за сигаретой в пачку, лежавшую на столе.

– От тебя, – не сводя с него глаз, добавила она. – Не роняй себя, не спрашивай.

Серебряков закурил.

На площади уже почти никто не смотрел на помост, народ пьянел сверх всякой меры.

Ефрейтор молчал. Молчала и Валька.

– Ну, ладно, – наконец сказал он. – Ты ж все равно аборт не сделаешь…

– Нет.

– Ладно, – повторил он. – Мне на дембель через два-три месяца, поедем в Москву.

– Я там не приживусь.

– А ты была там?

– Нет.

– Ну, так чего же ты?

– Я – вольная. Мне простор нужен.

– Ну, так чего ты хочешь? Я здесь не останусь.

– Почему?

– А куда мне после комендатуры? В менты только? Сыт по горло.

– Боишься, припомнят?

– А что, не припомнят?

– Чезарь ваш остался – ничего, никто не тронул.

– Чезарь водилой служил, с него какой спрос…

– Вася, – сказала она, – на тебе ж крови нет, и славы худой тоже нет. Ты ж не конвойщик, не вэвэшник (от ВВ – внутренние войска, осуществлявшие охрану лагерей), вертухаем же не был…

– Так-то да, – помолчав, ответил солдат, – да этим, когда зенки зальют, разницу разве объяснишь?

Лаванда, горная лаванда!

Наших встреч с тобой синие цветы… —

пела с эстрады София Ротару. Пьеса на сцене шла к концу.

– Ну, так уедем куда-нибудь! Скажи, я тебе нужна? – Валька, тяжело дыша, взяла его руку. – Скажи, не ври, я не дешевка, напрашиваться не буду.

Серебряков долго смотрел в сторону.

– Нужна. – Он поднял глаза. – Быстро все, блин, но думаю, что нужна.

– Ну так чего же ты боишься? Остальное – туфта.

– Валька, ну куда я поеду? Меня с четвертого курса выгнали, мне институт заканчивать надо…

Он с тоской подумал, как это глупо и дешево звучит – институт… На площади дрались и пели, целовались и пили.

Надя цепко держалась за куртку Нефедова в танце и прикрыла глаза. И он, успокоившись, понял, что никакое небо не даст ему больше, чем он уже имеет. А летать можно и на гражданке, вот только как уволиться – ведь не отпустят, служить некому, а запихнут в наземную службу и кукуй…

Но это было все-таки второстепенным.

Хотя и невыносимым пока.

Вместо «Лаванды» загремело что-то современное, несуразное, и все вокруг задергались, запрыгали. Плясали – приисковые в джинсах и куртках, бичи в тренировочных костюмах, при галстуках начальники, малолетки, фартовые и непутевые, крутые и чмари, шмары и командированные из Иркутска, томные дамы лет сорока, шалавы и приличные, «химики» (т. е. условно-досрочно освобожденные, направленные на тяжелые производства) и вольняшки, все, как с цепи сорвавшись, скакали и дергались на кругу.

Визжа, прыгал, демонстрируя приемы карате, какой-то маленький казах. Он был в восторге. Колыхали телесами упитанные, как нагулявшие жир белуги, жены комсостава. Извивались в экстазе подросшие их дочки, готовившиеся поступать в институты и валить отсюда подальше, жадно отрывавшиеся напоследок.

Надя и Нефедов, взявшись за руки, вернулись за стол.

– Я хочу выпить, – Надя попросила лейтенанта налить, – я хочу выпить за то, что все люди – светлые, хорошие и чистые, и чтобы никогда они об этом не забывали.

– C-сука, мля, – выговорил кто-то, рослый и темнолицый, одним ударом валя не в меру разошедшегося бича, – с-сука…

Нефедов и Серебряков переглянулись, но подняли стаканчики. Потом Серебряков в упор глянул на Вальку, и она, повинуясь, лишь чуть отхлебнула.

– Спасибо, мои родные, – сказала Надя. – Знаю, знаю, вы думаете, я ничего не вижу… Но знайте, что я просто вижу больше. И говорю вам – все – дети Божьи, просто забыли это и вспомнить не хотят…

Бич, размазывая кровавые сопли, полз в сторону и выл. Нефедов ткнул вилкой в тарелку с кижучом.

Что значит человек,

Когда его заветные желанья —

Еда да сон? Животное, и все.

Наверно, тот, кто создал нас с понятьем

О будущем и прошлом дивный дар

Вложил не с тем, чтоб разум гнил без пользы.

Что тут виной? Забывчивость скота

Или привычка разбирать поступки

До мелочей? Такой разбор всегда

На четверть – мысль, а на три прочих – трусость, —

уронил со сцены Гамлет. Но его уже никто не слушал.

16 градусов по Цельсию

– Дежурный по роте, на выход! – салабон при виде коменданта заревел во всю глотку.

– Тихо ты, дурак, пусть спят, – зашипел майор Зубаткин. Дежурный уже выскочил из канцелярии и, громыхая кирзой, подскочил к офицеру.

– Тарищ, – зачастил он, но Зубаткин махнул ему рукой и спросил: – Тихо все?

– Три раза опергруппу поднимал на драки, тарищ майор, – ответил тот вполголоса, – да патрули всю кичу (кича, кичман – здесь – гауптвахта – блатной и армейский сленг.) мабутятами забили…

– Покалеченных нет?

– Наших – нет, – ответил сержант, щерясь довольной улыбкой.

– Ну, а мабуту не сильно поломали? До утра дотянут?

– Да не волнуйтесь, тарищ майор… Ребята дело знают – так, настучали слегка для порядка, но без увечий…

– Ладно, я у себя. – И майор Зубаткин прошел в канцелярию роты.

Третья ночь праздника в Алмазе была потише предыдущих двух – веселье явно пошло на спад, город выдыхался, но еще бузил, и давал шороху, и зажигал.

Зубаткин мог сегодня и не дежурить, но золото, золото в цинках в оружейке, накрытых рогожей и заставленных деревянными ящиками из-под автоматов Калашникова, не давало уснуть, расслабиться, забыться – оно манило, тревожило, будило воображение.

Зубаткин все чаще стал приходить в роту во внеурочное время и сидел, сидел в канцелярии, сам не зная зачем, и по поводу и без повода приказывал дежурным открывать оружейку, и все якобы считал и пересчитывал – автоматы. Пистолеты. Противогазы. Штык-ножи. Пулеметы. Но особенно тщательно – патроны. Цинки с патронами – зажигательными. Бронебойными. Обыкновенными. Трассирующими. И – со смещенным центром тяжести. Калибра 5.45 и калибра 7.62.

– Чё он, в натуре, с бабой, что ли, поругался? – недоумевали дежурные.

В нарядах стало невозможно ни поспать, ни в картишки засесть, ни выпить.

А Зубаткин все мерил и мерил шагами канцелярию, как клетку, и маялся, и тосковал.

– Дневальный! – крикнул он.

В дверях показался дежурный – сержант Земелько.

– Я, товарищ майор, поспать дал салабонам, – ответил он майору. – Сам пока постою…

– Жрать готовили?

– Есть немного…

– Опять картофан?

– Со свининой, тарищ майор…

– Мясо опять само по себе прибежало?

Дежурный чуть скосил глаза.

– Да как сказать, тарищ майор… По кильдымам шерстили, да вот тушку надыбали…

– Тушку?! – майор заулыбался. – Да вы, блин, оборзели, по-крупному стали брать… А что за кильдым?

– Продсклад в автобате… Там мабута праздник отмечала, девки, ханка, туда-сюда… Ну, парни и заехали на огонек…

– Ясно. Ханка где?

– Да разбили же, тарищ майор!

– Не гунди, Земелько… Что б вы водку вылили – все медведи бы вокруг Алмаза передохли…

Зубаткин задумался. Выпить хотелось, но не с солдатом же? Впрочем, какая там, к шутам, субординация – рвать, рвать, когти рвать отсюда поскорее, вот что…

– Давай.

– Чё?

– Через плечо! Картофан, пузырь, мясо и сам садись…

Сержант исчез и появился через полминуты с бачком жаренной с чесноком и мясом картошки. Заспанный салабон постелил на столе коменданта газетку, порубал сало, вскрыл банку сгущенки и заварил чаек.

– Иди, – махнул ему майор.

Тот исчез, и Земелько достал из кармана бутылку.

– Разливай, чего смотришь! – скомандовал ему майор. – Только чтоб никому… Понял?

– А как же, тарищ майор! – Земелько разлил водку по кружкам умело, на звук, по булькам.

– Давай, будь! – Майор чокнулся с сержантом, выпил и, чувствуя, как водка клубится между горлом и желудком, сморщившись, занюхал корочкой, зажевал сальцем.

– Не пошла, товарищ майор? – участливо спросил Загоруйко, аккуратно цепляя ложкой картофель и мясо.

– Нормалек, – отдышавшись, ответил майор и тоже взялся за ложку. Золото. Золото за стеной. Четыре цинки по двадцать пять кило. Золото. Золото. Золото.

– По второй? – спросил сержант. – По второй, говорю, тарищ майор?

– Давай.

Потом, когда водка растеклась теплом по жилам, и чуть притупилась тревога, и милее стал свет стосвечовых ламп, когда поели, попили чайку и закурили, майор внезапно спросил:

– А вот ты, Земелько, если б вдруг миллион тебе, чего бы стал делать, а?

Сержант вопросу не удивился.

– А я б его, товарищ майор, закопал бы, – ответил он.

– Чего-о? – удивился майор. – Куда закопал бы?

– В землю.

– Зачем?

– А так… Пусть лежит. А я знаю.

– И все?!

– Нет, ну взял бы там, тыщ… Ну, чтоб хватило – на дом, на тачку, на хозяйство… А остальное – закопал бы.

– И не приходил бы?

– Зачем? Пусть лежит. А я знаю…

– И неужели тебе, Земелько, не захотелось бы шаркнуть по жизни, дать шороху, так, чтобы все ломались пред тобою, в пояс кланялись?

Сержант долго молчал.

– Так-то да… – протянул он. – А все-таки закопал бы.

– Ну, а если нужда?

– Так откопал бы… А только нужды-то допускать не надо, тарищ майор…

Дым висел сизыми облаками и нехотя вытягивался в приоткрытую форточку.

– Девки с кильдыма – что, шмары? – внезапно спросил майор.

– Да не, есть одна краля… – Сержант искоса глянул на майора.

– Не это? Нет?

– Да не, тарищ майор… Заперли всех на киче, дрыхнут… Никто не трогал.

Майор прошелся по кабинету.

– Вот что, Земелько… Открой каптерку, и давай эту… Приведи.

– Понял, товарищ майор! – дежурный встал. – Разрешите идти?

– Давай, давай, давай, только тихо, понял?

– Как не понять! – Дежурный, не козырнув, вышел. Золото. Золото. Золото.

Майор задыхался.

Близость золота давила, туманила мозги, толчками гнала кровь. Дежурный втолкнул в канцелярию щуплую девчушку лет семнадцати. Светлые волосы, смазливая мордашка.

– Каптерку открыл, тарищ майор. – Дежурный поиграл ключами. Золото. Золото. Золото здесь, рядом, за стенкой.

– Иди. – Майор махнул сержанту и запер за ним дверь.

Потом, задыхаясь, повалил девчонку на кожаный диван, знававший лучшие времена.

– Ты чё, барс (барс – т. е. борзый, крутой – армейский сленг.), что ли? – пискнула та.

Но майор уже не слушал и не слышал. Он повалился на нее, и подмял под себя, чувствуя, как кровь упругими толчками бьет в висках: золото. Золото. Золото. Золото!

Сержант Земелько сидел на табуретке у тумбочки напротив входа. Ночь, пьяная, глухая, беспробудная, с поножовщиной и стрельбой, брюхом давила округу.

Из канцелярии доносились возня, стоны и скрипы.

«Часовому при выполнении служебных обязанностей запрещено есть, пить, курить, спать, читать, писать, сидеть, прислоняться к чему-либо, отправлять естественные надобности, а также иным способом отвлекаться от выполнения служебных обязанностей» – в тысячный раз изучал сержант плакаты на стенке.

«Часовой есть лицо неприкосновенное. Неприкосновенность часового заключается…» – привычно складывалось и умещалось в голове у сержанта.

17 градусов по Цельсию

На подъезде к Алмазу со стороны БАМа, в километре от города, был пост ГАИ. Дорогу сжимали, как ложбинку две девичьи груди, сопки Лихая и Горшок. Ни пройти, ни проехать мимо поста не мог никто – дороги больше не было, ни грунта, ни проселка: тундра – слева, тайга – справа, океан – впереди, выбирай, что тебе по душе…

Менты зябко поеживались на ветерке. Вечерело, и колючие северные звезды украсили собой темное со светло-зеленой каймой на западе небо.

Гармошка северного сияния играла, вспыхивая то салатовым, то бледно-розовым, то изумрудным, то багряным, от края неба и до края.

Казалось, светящиеся эти трубы небесного органа спустились так низко, что их можно было потрогать, протянув руку перед собой.

Какой-то далекий звук, какие-то неясные бормотания невидимых шаманов сеялись в вечернем воздухе, еле слышные, почти неразличимые – будто без слов и мотива, все камлали, все приговаривали, все пели и ныли вошедшие в транс знахари, путешествуя в прохладном сумраке, наполненном призрачным свечением, от звезды к звезде, то и дело натыкаясь на восходящих потоках на заблудшие души – и ты, однако, здесь, и ты, и ты, и ты…

Молоденький мент зябко поежился, передернул плечами, будто ощутив спиною змею, и помотал головой, отгоняя видение. Фары ударили вдоль бетонки, послышался рев мотора и через минуту залепленный грязью КамАЗ остановился у поста.

– Здорово, зема! Как сам? – Татарин-шофер приветливо улыбался из кабины.

– Спасибо, все путем. Сам как? – старший наряда, лейтенант лет сорока, всмотрелся в говорившего. – А, это ты, Шариф… Опять металл?

– Опять, начальник, опять…

– До моря?

– Ага…

– Ну, порядок знаешь…

– Нет базара, начальник! – Шариф заулыбался еще шире. – С праздником, ребята!

Старший взял протянутую купюру и не глядя сунул за обшлаг перчатки.

– Слышь, Шариф! Ты на Нюрку (т. е. Нерюнгри – местный сленг.) когда поедешь? – Молодой взялся за ручку кабины.

– А чё?

– Да лялька у меня там, гостинчик передать…

– На Нюрку не-е-ет, не скоро… Всю осень, почитай, железо будем возить, морковка (т. е. сухогруз, крашенный в красный цвет, как принято в Арктике) на Тикси идет, еще ездок пять-шесть будет…

– Ну, ладно.

– Слышь, сержант! – Шариф свесился из окна. – Надька в шалмане, не знаешь?

Его харя, вся в мазуте, сияла в вечернем сумраке. Блестела фикса, лукаво щурились глаза.

– Ты чё, Шариф, с глузду съехал? – Молодой нахмурился. – Да Надька, почитай, замужем уже…

Шариф свистнул:

– Да ты чё, начальник! И кому же так повезло?

– Да летун один нашелся…

– Дурак, что ли?

– Не знаю, не доктор… С виду – нормальный пацан…

– Ну дела-а-а! – не переставая удивляться, водила крутил башкой. – Вот чё творится…

– Ночевать будешь? – спросил старший.

– Да с Надькой планировал, а теперь – не знаю…

– А чё те Надька-то? С Центру новых шалав привезли, выберешь себе…

– He-е, Надька – сладкая… А эти, небось, профурсетки либо коряги…

– Да нет, есть и ничего… А там как знаешь…

В ста метрах от поста, на горке, была оборудована гостиничка, как и положено в Сибири, с банькой. Здесь, перед последним рывком в полтыщи верст до порта Тикси, часто ночевали дальнобойщики. Останавливались и те, кому было ехать вспять – всю русскую тысячу до БАМа.

Нет, не поймет, что такое тысяча верст в России, тот, кто не встрясал душу на вечных ухабах, кто не взлетал под облака на грунтовке в сопках, кто не тормозил в последний миг над обрывом, чей грузовик ли, «козел» ли не скользил по наледи к обочине, так что не было, казалось, и силы в природе, способной остановить его, и напрасно, напрасно выкручивают руки руль, и нога срастается с тормозом.

И все ж, однако, в последний миг что-то тормозило машину, и нависала она над пропастью передними колесами, или в сантиметре от скалы вставала, как вкопанная, развернувшись поперек. Что-то, или кто-то, какой-то дорожный бог, жалел шоферов, и руками, мозолистыми своими сухими руками держал на весу грузовик, пока человек переводил дух и снова решался включить зажигание.

Но не всегда, не всегда помогал он, этот неведомый дух русских дорог, или не успевал, плача, ковыляя по стылой грязи, к очередному бедолаге и еле вытаскивая рваные свои сапоги из промоин, и тряся по ветру кудлатой своей бородой, и тянул руки, и не мог дотянуться, и видел, как, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее валится под откос грузовик. Или – не хотел.

Почему – спроси себя, проезжий ты человек.

Спроси, скольким не помог ты сам, кого бросил, кого подтолкнул.

Над кем посмеялся, кого ударил.

Скольких пнул, на скольких плюнул.

Только чаще дорожный бог успевал.

На то он и милосерд, чтобы закрывать глаза на то, скольких не спас человек, что в кренящейся сейчас в пропасть машине кричит от ужаса и молит о пощаде…

Шариф кинул пару сигарет чучелу. Наряженное в рваную фуфайку и в противогаз, стояло у обочины за постом чучело. И никто, никто, спустившийся с Лысой горы и перед подъемом на Ведьмину, не проезжал, не заплатив ему дань.

Ибо суровы были духи Муйских гор к тем, кто их не уважал. Хоть копейку, хоть конфету – но кинь, притормозив, проезжий человек, и прошепчи про себя молитву, какую знаешь. Хоть православную. Хоть мусульманскую. Хоть никакой, а просто – вспомни Бога. И, вспомнив, с миром поезжай.

Шариф, не заезжая ни в Алмаз, ни в шалман, тронулся в путь. Менты проводили его глазами и пошли греться на пост.

– Ну, Караока, пой! – кудлатый мужик лет пятидесяти отставил стакан и повернулся к напарнику. – Ну, давай!

В шалмане было весело и жарко. Пятеро дальнобойщиков да семеро девиц, новеньких, только что привезенных из Центра, гуляли напропалую.

Девки были наркоманками, их хомутали и высылали на точки, где они обслуживали проезжих за еду, дозу и ночлег.

Деньги забирал себе Вазиф, тот, что держал в городе ресторан.

Впрочем, каторга эта была не навсегда – если девка могла соскочить с иглы, силой ее держать здесь бы не стали.

Вот только пока ни одна не соскочила…

Колян по прозвищу Караока достал из кармана густо исписанный пухлый блокнот.

– А чё за погонялово у тебя такое – Караока? – спросила одна из девиц, с черной тенью под глазами, курившая «Беломор».

– А я все песни знаю! – Колян, парень лет двадцати трех, недавно отслуживший на Тихом океане, придвинулся ближе. – Все-все, ага!

Он махнул рукой гармонисту, придурковатому Фане, и тот, лихо растянув меха, спросил:

– Какую?

– «Загулял, загулял!» – кивнул ему Колян, и Фаня заиграл.

Караока встал и запел. Голос его был ни низок, ни высок, но много ли надо подгулявшим на Руси? Когда компания уже подобралась…

Стелился дым. Аршинами пили шофера. Не отставали от них и девки. И только по дряблым, морщинистым щекам Фани, контуженного еще во вьетнамскую, все текли никем не замеченные слезы. Да что с него, с придурочного, взять?!

100 градусов по Цельсию

Офицерская баня была расположена неподалеку – метрах в трехстах от комендантской и учебной рот, разделявшихся плацем и цветом погон: у рексов – красный, общевойсковой, у стройбата – черный.

Эти триста метров можно было пройти только по трапикам – обшивке труб отопления, поднятых над землей на метр. Эти трапики и служили тротуарами и в Алмазе, и в жилой зоне гарнизона.

Салабон из стройбата, банщик, попавший на этот торчок (т. е. выгодное, непыльное место – армейский сленг.) по протекции зёмы из Башкирии, уходившего на дембель, топил на совесть – ефрейтор из рексов был для него грознее, чем начальник политотдела полковник Култышкин, парившийся здесь с женой по субботам.

– Смотри, глаз твой в щели какой замечу – выйду и выбью, понял? – Ефрейтор проинструктировал банщика четко и недвусмысленно, ибо сам по салабонке изучал все щели этой баньки, из которых так хорошо просматривались распаренные телеса полковницы, а иногда, когда папаша парился с дружками в автобатовской бане, и дивная фигурка их дочки. – Понял, ты?

– Так точно, товарищ ефрейтор! – Салабон прижал чумазую ладонь к ушанке. – Понял!

– И вообще, секи, зёма, ладно? Если чужой кто завалится, стукнешь – два раза, два раза, раз, ладно?

– Ладно, ладно, товарищ ефрейтор! – Польщенный мирным тоном и словом «зёма», салабон расслабился. – Ладно!

…Слабый свет ночника в комнате отдыха бросал тени на дощатые, с сучком стены бани. Пахло медом и травами, чуть потрескивали камни в парилке за стенкой да капала, капала и капала вода в алюминиевую шайку из неплотно прикрученного крана.

Ефрейтор и Валька лежали на широких полатях, на простынке поверх медвежьей шкуры и матрацев. Истомленные паром и любовью, тела сладко ныли, и сознание уплывало, тихо и безмятежно, в этой теплоте и дреме.

– Ты что-нибудь решил? – Валька села и налила себе чаю. Пить после бани хочется, пить и пить, и нельзя напиться – столько влаги ушло в дощатый пол парной, натекло, накапало, растворилось, высохло, истаяло во влажном воздухе русской бани – все, что не нужно, что отработано, что камнем лежит на душе, капля за каплей вытекло на пол.

– Что я могу решить? – Серебряков тоже сел. Зачерпнув ложку меда, он налил в кружку духмяный настой таежных трав. Женьшень, китайский лимонник, шиповник – чего только не было в этом чае, Валька готовила его всегда сама, с детства привыкнув собирать коренья и травы с бабкой. – Слушай, а зелье это твое не приворотное? – поднял на Вальку глаза ефрейтор. – Нет?

– Не бойся. Приворотным я тебя давно опоила…

Серебряков поперхнулся.

Валька смотрела ему прямо в глаза.

– Так ты решил?

– Сказал ведь тебе раз: хочешь – поехали со мной. Здесь не останусь.

– Ну, а если я тебе третий вариант предложу?

– Это какой же?

– А такой.

– Ну, какой, какой?!

– Хочешь хозяином быть?

– Ты, Валька, не угорела часом? Каким хозяином?

– Таким. Самому себе хозяином. Ну… и мне.

– Валька, говори прямо, чего задумала.

– Ты слыхал, что в шхерах есть база секретная, немецкая?

– Ну, болтали чего-то… Мол, немцы там свои подлодки во время войны держали.

– Так и есть. Там склады законсервированные – еда, форма ихняя, оружие. И два катера торпедных, скоростных – целехонькие.

– Ты не шутишь?

– Не шучу. И еще кой-чего.

– Чего?

Валька долго смотрела на него, как бы раздумывая, можно ли доверить этому человеку все, что знала? И решилась.

– Камни. Много камней.

Потрясенный ефрейтор долго молчал. Потом закурил. Сигарета плясала в его пальцах.

– Сколько много?

Валька усмехнулась – чуть грустно, чуть зло.

– Не считала. Но внукам хватит. Отборные алмазы, в кожаных сумках.

После долгой паузы Серебряков спросил:

– Сама видала?

– Сама.

– Ну, допустим. И что с этим со всем делать?

– Поживем в шхерах – год, два, сколько захотим, чтоб не видеть никого, не слышать, грязь всю эту сволочную, как накипь, повывести… А там… Борт есть, камни есть, плыви, куда хочешь… Если, конечно, надо куда-то плыть.

– Валька, ты сумасшедшая! Мы же не медведи, как без людей?

– А что тебе люди дали? Псом цепным тебя сделали?

Ефрейтор осекся.

– Ну, а родные? Мои? Твои?

– Моим – все равно. Твоим напиши, что в старатели подался. Да что ты, мальчик, что ли? Я, баба, не боюсь, а он дрейфит!

– Ладно, черт с тобой! – ефрейтор обозлился. – А рожать как будешь?

– Ты поможешь.

Они долго молчали. Потом Валька продолжила:

– Боишься, дембель?

– Боюсь. Не знаю, смогу ли. Вот так, в омут башкой…

– А мы Надьку, Надьку с собой возьмем да Нефедова. – Голос Вальки стал просительным. – А, Вася? И им здесь не жизнь, а вчетвером – куда же больше, Вася…

– А ты с ними говорила?

– Нет пока. Как я без тебя могу? Да Надька и раздумывать не будет. А летчик… Он, Вася, ее любит, мы, бабы, это различаем.

– Катера большие? В порядке?

– В масле стоят. Метров тридцать длиной, на восемь человек. Аппаратура вся цела.

– Рации?

– Я, Вася, не радист. Но что-то похожее видела… С мамочкой, Васенька, по рации разговаривать будешь?

– Дура. Ты катером управляла?

– Нет.

– И я – нет.

– Ну, Нефедов сумеет. Что самолетом, что катером – авось не потонем.

– Валька, а документы?

– Что – документы? Ты ж не беглый, военный билет с печатью, что отслужил, в кармане. Да и потом, коли надо – в Алмазе за бабки какой угодно документ тебе выправят… Кому тебе его предъявлять?

Они долго молчали. Потрескивали и вспыхивали дрова, и все капала, все капала и капала, капала и капала в алюминиевый тазик вода из неплотно прикрученного крана.

Салабон у печки снаружи подбросил дровишек. Вокруг было тихо. Он вздохнул и, утерев сопли грязной рукой, продолжил скулить-напевать какую-то песню. Он пел по-башкирски, с детства запомнив слова и мотив, и на душе у него становилось чуть теплее.

Может быть, оттого, что дрова разгорелись веселее.

18 градусов по Цельсию

Рев двигателей заходящего на посадку самолета вывел Надю из оцепенения. Весь день с самого тусклого рассвета и до сумерек, что грозились опуститься вот-вот, она пребывала в тесной, непонятной тоске, и тревога, как маленькая черная гадюка, все сосала и сосала ей грудь.

Газовые горелки двух кухонных конфорок мерцали, как всегда, синим пламенем ада, и гудели, гудели, гудели.

Она бросилась к окну.

Маленький ЯК-40, чуть не чиркая по крышам города, заходил на посадку. Надя без сил опустилась на табурет.

– Где ты, милый? – прошептала она, глядя в серое марево за перекрестьем рам. – Где?

Она знала, что Нефедов сегодня занят на аэродроме и будет только вечером, и не могла найти себе места, и маялась в квартире, и вздрагивала от каждого шороха.

Телефонный звонок наполнил прихожую. Надя сорвала трубку.

– Это ты? Ты? – задыхаясь, спросила она. Трубка фыркнула.

– Это я, Надюха, Инна, ты чё, не узнала? – услышала она в ответ. Надя перевела дыхание.

– Да, слушаю тебя…

– Надюх, выходи, поболтаем, а?

Надя колебалась. Но Нефедову прийти было еще рано, а ждать в четырех стенах стало невтерпеж.

– Я сейчас, – быстро сказала она и кинула трубку.

Инна торжествующе посмотрела на пацанов у ее ларька и тоже положила трубку.

– Ладно, вижу, справляешься, – процедил Гиря. – Зайду вечерком.

На углу мелькнула блеклая розовая курточка Нади.

Заметив группу ребят, она инстинктивно сбавила шаг, но потом, тряхнув головой, пошла как всегда – стремительно.

– Ну что, шиза, давно не виделись? – приветствовал ее Гиря, когда она подошла к прилавку. – Побазарим?

– Что вам угодно, сударь? Я впервые вас вижу, – ответила она, пытаясь протиснуться к прилавку.

– Да ну! – удивился Гиря. – Может, ты мне и не давала?

– Я не понимаю вас, милостивый государь… Позвольте мне пройти, меня ждет фрейлина Инна…

Дружный хохот был ей ответом.

Инна за прилавком скривилась в полуусмешке-полугримасе. Гиря вытащил из кармана детскую гармошку.

– На, играй, полоумная. – он протянул игрушку Наде.

– Но я не владею этим инструментом, господа… – удивленно произнесла та. Гиря потемнел.

– Если ты, сучка, сейчас не сыграешь нам и не станцуешь, мы тебя хором… все… прямо за палаткой, усекла?

Надя выпрямилась.

– Делайте, что собрались, господа, но играть я не умею.

– Надюха, Надюха, – зашипела-зашептала Инна. – Делай, что говорят, они твоего летуна тогда не тронут…

Надя сквозь слезы посмотрела на парней.

– Это… правда, господа? Вы желаете причинить зло моему рыцарю?

Все молчали.

Надя неуверенно взяла гармошку.

У ларька притормозил «жигуль», но, увидев происходящее, сорвался с места и исчез в пелене начинающегося дождя.

– Какую же песню вы желаете услышать? – спросила Надя.

– Веселую, – оскалясь, бросил Гиря.

– Я, господа, веселых песен не пою…

– Ну пой, дура, какую знаешь, – начиная заводиться, процедил ей Гиря.

Надя неуверенно глянула на Инну.

Та торопливо закивала ей из окошка – пой, пой, пой…

Надя растянула гармошку.

Та издала режущий звук и замолкла.

Надя сжала ее, и растянула снова, и сжала.

Подняв левую руку, она сделала книксен, и запела:

Tombe la neige,

Tu ne viendras pas ce soir,

Tombe la neige

Tout est blonde de desespoire.

И Надя, танцуя по лужам и по грязи, снова запела:

Tu ne viendras pas ce soir

Mon crie est mon desespoire,

Mais tombe la neige,

Impossible menager.

Она плакала, и пела, и танцевала.

– Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля, – тянула она. Все молчали. – Ля-ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля…

Никто не смеялся.

Наконец Гиря схватил ее и притянул к себе:

– А ля франсе пирамидон. Слушай, шлюха… Я бы тебя еще ниже опустил, да дальше некуда… Еще раз на дискотеку придешь – убью, поняла?

Надя высвободилась.

– Как бы низко я ни пала, сударь, мне не удастся быть ниже вас, – прошептала она.

Гиря с размаху ударил ее по лицу.

Она упала в грязь и сжалась в комок, подтянув колени к животу и закрыв голову руками, она знала по опыту, что так можно попытаться защитить жизненно важные центры.

Кровь, стекая из разбитых губ, смешивалась с грязной водой.

Гиря плюнул.

– Пошли, пацаны, – махнул он приятелям. Никто не сдвинулся с места.

– Чё за дела? – удивился Гиря. Никто не ответил.

– Вы чё, мля, оглохли? – возвысил голос вожак.

– Беспредельщик ты, Гиря, – медленно выговорил один, коренастый пацан по кличке Морис.

Гиря поднял руку, чтобы врезать ему, но остановился – трое дружков глядели на него не мигая, а Морис не сделал попытки ни закрыться, ни уйти от удара.

– Вы чё, гондоны, оборзели? Она же падла, грязь, шалава!

Все молчали.

Гиря рывком поднял Надю.

Она висела в его руке, как сломанная кукла. Ноги разъезжались. Вода стекала с куртки, джинсы и рукава были в грязи.

– Это – человек? – тряхнув ее, спросил пацанов Гиря. – Человек?

Все молчали.

Потом пацаны развернулись и пошли прочь.

Гиря остался стоять с Надей в руке.

Недоуменно посмотрев на нее, он поставил ее на ноги.

Она, покачнувшись, выпрямилась.

Взглянула на Инну.

Та торопливо опустила глаза.

Надя повернулась и пошла.

Тихо было над площадью.

Было почти темно.

19 градусов по Цельсию

– Ну, говори, чё те нада? – Алевтина, дебелая продавщица лет сорока с хвостиком, морщась, смотрела на молодого парня, тунгуса в пропахшей рыбой и дымом грязной штормовке. – В долг не даю, знаешь ведь…

– Не, мачка, мачка, в долг не нада, не нада. – Парень говорил с трудом, но пытался улыбаться, жалко, просительно. – «Блик-два» давай, однако…

Он протянул через прилавок грязную ладошку, на ней лежали смятая десятка и мелочь.

– «Блик-два», мачка, давай…

– Какая я тебе «мачка»?! Где твоя-то мать, жива?

– Живая, живая, борони бог, живая…

Алевтина взяла семь рублей и поставила на прилавок флакон с ядовито-голубой жидкостью. «Стеклоочиститель “Блик-2” – значилось на этикетке. Мачка, мачка, два давай, два! – Парень совал ей деньги.

– Не дам, башка ты стоеросовая! Нельзя, умрешь, понимаешь? Нет? Нельзя, не дам! – пыталась втолковать парню продавщица.

Тот непонимающе, сокрушенно помотал головой, засунул деньги в карман и, пошатываясь, захватив флакушку, вышел на крыльцо.

Солнышко, редкое в этих краях солнышко, ласкало убогие кварталы Алмаза, золотило маковки храма на горе, поджигало окна.

Тунгус свернул пробку, дрожащей рукой поднес флакон к губам и одним махом опорожнил его.

Скривившись, он долго хватал воздух и отплевывался. Потом, переведя дух, выпрямился. Постояв с минуту и бессмысленно поулыбавшись солнышку, он рухнул в грязь у крыльца.

Лейтенант Нефедов шел в продмаг за хлебом, сахаром и колбасой. Еще нужно было зайти в аптеку. Надю лихорадило, подскочила температура, порой она начинала заговариваться. Но так и не призналась лейтенанту, откуда появился синяк налице. «Упала, я упала, милый», – твердила она и всматривалась, все всматривалась в него беспокойно блестевшими глазами.

Лейтенант присел на корточки возле упавшего.

– Эй, парень, живой? Живой? А ну, вставай, вставай, – легонько похлопывая тунгуса по щекам, пытался он привести его в чувство. – Эй, парень!

– Чё ты с этой падалью возисся? – услышал он голос. Перед ним стоял, ухмыляясь, Гиря. На его локте висла Инна.

– Брось, летеха, не пачкайся…

Лейтенант выпрямился.

– Небось не подохнет, – продолжал Гиря, – Алька ему одну флакушку продала, с двух бы – да, можно и кони двинуть… А так – ничё, оклемается.

– Да и подохнет – невелика печаль, – жеманясь, добавила Инка. – Толку-то с них, с этих косоглазых…

Лейтенант молчал.

– А скажи, летеха, – продолжил Гиря, – чё ты в этой… ну, королевне своей, нашел? Мало тебе девок, что ли? Приходи в «Джебб», такую кралю тебе найдем – ваще! А хочешь… – он искоса глянул на Инку, хочешь, эту забирай, я не жадный! Ну, хочешь? Девка умелая, небось слаще сахара будет!

– Благодарю вас, господа, – медленно произнес Нефедов, – но я только из бани…

– Ну и чё? – вылупился на него Гиря. – Не понял…

– Пачкаться неохота, – ответил лейтенант.

Глаза Гири сузились и загорелись медвежьей злобой.

– Ах ты падла… – медленно произнес он. – Ну, ничё, в следующий раз я твою сучку не так отделаю…

Нефедова обдала с ног до головы ледяная волна, в голове зазвенело и стало пусто. Все мышцы налились свинцовой тяжестью, и в звенящей этой пустоте он произнес:

– Мразь…

Гиря ударил справа. Почти не размахиваясь. Нефедов, хоть и был здоров от природы, драться никогда не умел. Но здесь, будто кто учил его, будто не натянутые до предела нервы, а какая-то иная, спокойная сила выбросила вперед его левую руку. Отмахнув удар вбок, он коротким, режущим движением влепил кулак правой руки снизу в челюсть Гири.

Тот икнул, глаза его помутились.

Но он устоял на ногах.

И тогда Нефедов ударил слева и справа, коротко и четко раз-два. Гиря оступился, нелепо взмахнул руками и, сделав два шага назад, осел в грязь. Сидя на заднице, он попытался привстать, но подскочивший Нефедов сдавил его шею руками.

Гиря налился кровью и захрипел.

«Я его сейчас убью, – возникла мысль в холодной и пустой голове лейтенанта, – убью, о Господи…»

Гиря моляще захлопал руками по луже – сдаюсь, сдаюсь, пощади… Лейтенант разжал руки. Гиря хрипел в грязи.

– Убили, убили, ай, батюшки, убили! – выла и голосила Инка. На крыльцо высыпали покупатели. Но никто не вмешивался. Нефедов провел ладонью по лицу, стирая морок.

С минуту он растерянно глядел на Алевтину, на мужиков на крыльце, на тунгуса у их ног.

Инка кое-как подняла Гирю. Тот оперся на нее, и вдвоем, ковыляя, они пошли прочь.

– Ну заходи, герой, че продать-то? – буднично спросила его Алевтина и машинально поправила светлый локон из-под косынки. – Водочки, што ль?

– Забыл… – растерянно улыбаясь, ответил Нефедов. – Забыл, зачем приходил…

Минус 273 градуса по Цельсию

Тому, кто долго страдал, кто знает вкус безнадежности, кто досыта испил людского безразличия, вдоволь наушибался о каменные плечи чугунных людей, познал тоску, изведал печаль, кто исследовал боль, постиг сухость сомнений и удушье безверия, тому дарят боги бесстрашие.

Боги, боги мои! Горек ваш дар, горек и безотраден… Ибо тому, кто уже ничего не боится, некуда больше спешить.

Уже прибыли его поезда, прижаты к земле его самолеты, и давно на дне его авианосцы. Он не ждет ничего, и никто никогда не постучит в его дверь, не зазвонит его телефон, не бросит в ящик письмо почтальон.

Тот, кому некуда больше спешить, изведал мудрость. Постиг печаль. И звенят на поясе его ключи судьбы, он же, мятежный, готов променять их на мешочек с пеплом, что так долго стучал и стучал в его грудь.

Променять на скрип телеги – летним утром, по росе, вдоль пруда, где клонят к воде свои ветви старые ветлы, где жирует карась, где скользят, как по льду конькобежцы, жуки-плавунцы, где прячется под корягой хитрая выдра, и следит, следит усталыми глазами, как пылит по дороге древняя бричка, и мотает башкою Чалый, и косит бешеным глазом Каурый, и вихляет колесо, и спешит, спешит-поторапливает коней дед, озабоченно щурясь на солнце – поспеем ли к автобусу?

Ибо уже осень. Осень и город зовет в свои строгие кварталы послушных учеников.

На звон колокольчиков колхозных коров, что поутру, в легкой дымке, в лазоревом, жемчужном мареве тянутся меж окон старого дома, и молчаливый пастух в брезентовом плаще с через плечо закинутым бичом, что змеею волочится сзади, раскланивается с хозяйками.

На гром команд и шепот страсти, на стоны боли, на рев толпы, на визг тормозов, на треск угольев и детское лепетанье ручьев – на что угодно, лишь бы заглушить, забыть, задернуть занавеской то окно, в которое все бьется и бьется осенняя муха – печаль, и зудит, и звенит, и жалуется, и плачет безнадежно и безостановочно.

Стоит ли мудрость печали, а спокойствие – счастья?

И чего все-таки больше в бесстрастии – безнадежности или безразличия? Или, если всего этого поровну, то чего же все-таки больше – усталости или безверия, нелюбви или зависти?

Потому что если прямоволосый не завидует кудрявому, и наоборот, то оба – лысы…

Смешной человек! Так долго страдая, не ты ли молил о пощаде? И ты ее получил.

Ибо не совместить страсть и беспристрастность. Смешной человек, смешной…

Надя прилегла рядом с Нефедовым. Осенняя ночь дышала влагою в ставни, но в доме было тепло и уютно. Дремал котенок, принесенный Владом, наигравшись с клубком, и старая материна шаль, подаренная ей ветреным королевичем, все бросала и бросала тени на потолок.

Нефедов чуть подвинулся во сне, и Надя уместилась под боком летчика. Оторопь и боль, усталость и обида – все осталось там, за окнами, и истома сна, подкравшись тихой сапой, полегоньку ослабляла налитые тяжестью мышцы, и темной паутинкой опутывала мозг – спи, усни, отдохни.

И вот уже за сомкнутыми веками чуть блеснул огонек – далекий, неясный, нестрашный. И душа поднялась над постелью, а потом над крышей и городом, и осмотрелась, поднявшись.

Чуть разматывался вслед ей серебряный клубок, и растягивалась нить, дабы не потерялась она, путешествуя, ни на миг не оторвалась, где бы ни была, от усталого, спящего тела.

Над забывшимся Алмазом вились дымы из труб, печи потрескивали. Над крышами поднимались потоки тепла, и кое-где – стремительно, как метеоры, возвращающиеся вспять, пронзали небо молитвы.

Иные, чуть приподнявшись, гасли и, потухнув, черной золой осыпались на землю.

Иные, пройдя полпути, теряли силу и застывали, колеблясь на ветру, и потом, носимые потоками, летели над спящей землею, и ветры отрывали от них – кто плат, кто занавесь, кто выплетал нитку, кто выхватывал целый клок.

Спал город, и свечение атмосфер отражалось от его железных крыш.

В ледяной пустоте то тут, то там гасли и вспыхивали огоньки. Души спящих, оставив хозяев, спешили кто куда. Кто в библиотеку в два часа ночи, чтобы понять, разрешить, разгрызть то, что мучило днем, кто на танцы, кто в ресторан, кто никуда не спешил, а только сонно покачивался над крышей, ничего не хотя узнать, никого не желая увидеть.

Надя полетела на юго-запад, туда, к теплому морю, что сверкает под негаснущим солнцем, что так сонно бормочет, ласкаясь к босым ступням, что так близко и так недоступно.

Она стремглав бросилась в волны и, опускаясь в зеленую глыбь, видела, как шарахнулись в стороны стайки мальков, как напряженно застыл под нею катран, щуря подслеповатые глаза – кто ты? И не сделаешь ли зла?

Выпрыгнув на поверхность, она легла, раскинув руки, и, убаюканная лепетом прибоя, ослепленная солнцем, отдалась волне.

Течение уносило ее вдаль, берег превратился в нить и вот исчез совсем, и только небо и море, и чайки, и облака – все, что осталось в мире, ласкало ее и убаюкивало.

Душа купалась и ликовала, и соленые воды смывали, разъедали ту накипь, что пристала к ней, и уносили навсегда.

Рыбки, крохотные рыбки тыкались носами в пальцы, и веселый Людвиг, ее дельфин, оторвавшись от стаи, что загоняла косяк хамсы, стремглав бросился к ней.

– Ну как, здорово тебе достается? – спросил он, подплыв.

– А, пустое, – махнув рукой, ответила Надя. – Терпимо пока… Ну что, рванем?

– Тогда крепче держись! – ответил дельфин. Надя забралась на его скользкую спину и обхватила коленями бока. Развернувшись, Людвиг понесся навстречу яхтам, белой стайкой скользившим вдоль берега.

– Дельфин, дельфин, смотри, дельфин! – закричали на лодках и защелкали фотоаппаратами.

Людвиг пролетел совсем рядом с бортами. В восторге кричали и махали руками дети, бросали ему рыбу взрослые.

А дельфин все несся вдоль пляжей и гор, молов и лодок, отчаянных пловцов, заплывших за буйки и унесенных прибоем пластмассовых бутылок и деревьев. Мусор, ненужный мусор земли – щепки и пакеты, – завистливо провожал скрипучим шепотом странную пару, и отчаянно тянули к ним лапки утопавшие мухи, и ревниво косились на них прибрежные чайки: а не съедите ли вы нашу рыбу?

Надя хлопнула ладошкой дельфина, тот остановился. Она зачерпнула пчелу и выпустила воду меж пальцев.

Пчела чуть шевельнула намокшими крылышками.

Надя тихонько подула на нее – раз, другой, третий.

И пчела ожила – сначала чуть затрепетав подсохшими лепестками крыл, потом чуть сильнее – еще не веря в спасение и пробуя силу, а потом, одним движением снявшись с руки, заложив вираж, полетела к берегу.

– Как всегда, даже «спасибо» не сказав, – улыбнулся дельфин.

– А, ладно! – махнула Надя. – Ну, прокати меня еще разок, да пора, пожалуй, возвращаться…

Нефедов, улыбнувшись во сне, провел ладонью по лицу, стирая остатки сна.

День, серенький денек клеился к окнам. Надя, проснувшись раньше, сидела рядом.

– Знаешь, мне снилось что-то очень хорошее, яркое, – сказал он. – А вот что, не помню…

Она улыбнулась.

– Главное, – что хорошее. Здравствуй, любимый!

20 градусов по Цельсию

Свет лампы был невыносим. Клавдия, продавец-экспедитор «Алмазгеоразведки», головной организации всех приисков золотоносного края, сидела в круге света, почти безучастная к происходящему. Допрос продолжался которые сутки без перерыва – следователи менялись, а она так и сидела на привинченной к полу табуретке.

Клавдия уже перестала различать голоса допрашивающих, потеряла счет времени.

– Бу-бу-бу, – доносилось из темноты, за краем света, – бу-бу-бу, с-сука, бу-бубу…

– Пить, – прошептала она растрескавшимися губами, – пить… Больше не могу…

Звякнул в темноте графин, вода полилась в стакан. Клавдия в надежде подняла голову и услышала как там, за чертою яркого света, шумно, с наслаждением пьет человек.

– Николаев! – раздался крик. – Эй, Николаев!

В комнату для допросов вошел молоденький стажер. Он с любопытством смотрел на женщину в разорванной кофте, со сбившимися, свалявшимися волосами, сидевшую у стола.

Несмотря ни на что, лицо ее сохраняло привлекательность.

– Нравится? – усмехнулся кто-то из-за стола. – Ничего, сучка, в поре… Ну, да еще наиграешься. На-ка графин, принеси с родника ключевой, холодненькой… Страсть как жарко здесь!

Клавдия облизнула сухие губы.

– Пить, – взмолилась она, – пожалуйста, пить…

Стажер вернулся с графином и, поставив его на стол, задержался в дверях.

Следователь с сомнением посмотрел на допрашиваемую. Клавдия была почти бесчувственна.

Налив в стакан, он выплеснул ей воду в лицо. Клавдия встрепенулась, выпрямилась и облизала губы.

– Смотри, сучка какая проворная! – заржал голос из темноты, – недаром ребята хвалят…

– Воды, – простонала она, – ну, хоть глоток…

Следователь поймал взгляд стажера.

– Что, жалко сучку стало, сынок? – спросил он. – Ну, раз жалко, дай ей…

Молодой налил воды и поднес стакан к губам женщины.

Стуча зубами о край, хватая его за руки, обливаясь, она выхлебала влагу.

– Спасибо, – прошептала она, щурясь и пытаясь разглядеть его глаза, – спасибо, Бог вас наградит…

Стажер, сглотнув комок, вышел.

– Ты, Клава, Бога оставь в покое, – услышала она голос своего мучителя. – Ты лучше правду нам, Клава, расскажи, куда металл отвозила… И – спать иди. Потом, как расскажешь… А хочешь, молодой этот тебя в баньку сводит, а? Конвойным… – И следователь хмыкнул – гулко, утробно.

– Не брала я, Христом-Богом клянусь, – ответила она.

– А кто, Клава, кто? Ну знаешь ведь, знаешь, – жарко зашептал следователь, придвинулся ближе и тронул ее колени. – Ну, Клавочка, давай, давай, думаешь, мне приятно тебя мучить? Меня детки дома ждут…

– Спала я, спала в ту ночь, отрубилась сама не знаю как, – устало заговорила она. – Сотый раз вам повторяю, спала…

– А чой-то ты крепко уснула, Клава? – поинтересовался следователь. – Устала от чего? Или от кого? – Он гоготнул.

– Ну да, выпила… Гость у меня был…

– Кто, Клава, кто?

– Да майор с комендатуры. А что, нельзя?

– Зубаткин? Зубаткин у тебя был? Ну, говори!

– Ну да… Только вы жене его не сообщайте… Он вам и подтвердит, что всю ночь мы спали…

– Во сколько он ушел, Клава?

– Да как проснулась, пожрать приготовила… Девятый час уж был.

– Ты что, время засекала?

– Соседка телик врубила. В девять сериал начинается.

– Та-а-ак… – Следователь в волнении заходил по кабинету. – Значит, спали вы всю ночь с майором, да?

– Да, – прошептала женщина, – да…

– На, попей, – протянул ей следователь воды. – Конвойный!

Дверь отворилась.

– Подпиши, Клава… Ага, и здесь, и здесь… В камеру ее!

Клавдия, шатаясь, вышла.

– Та-а-ак, та-а-ак, значит, спали всю ночь, – мерил комнату шагами следователь. – Крепко ты, Клавдия, спала, очень крепко…

Анализы, подшитые к делу, свидетельствовали: в организме Клавдии была та же доза клофелина, что и в крови охранников прииска «Лебяжий». Следователь набрал номер.

– Алексеич, ты? – услыхал он в трубке знакомый голос.

– Здравия желаю, товарищ прапорщик… Гордеев это, с розыска… нет-нет, Алексеич, ничего у тебя на складах не пропало… Что пропало, ты так припрятал, что никакой розыск не сыщет…

Трубка что-то загундила в ответ.

– Да шучу, шучу, товарищ прапорщик… Ты вот что, не в службу, а в дружбу, глянь, сапоги какого размера у тебя Зубаткин получал? Да не, не, Алексеич, какие могут быть подозрения? Картотеку составляем, базу, блин, данных… Сорок третий? Ага, ага, ага… Ты вот что, Алексеич, не звони никому, что я интересовался, понял? Смотри…

Следователь припомнил фасонные, с обточенными каблучками, яловые, отглаженные солдатскими утюгами щегольские сапоги майора.

В деле было фото чьего-то, никому не принадлежащего следа – в грязи, чуть в стороне от крыльца.

След глубокий, четкий. Кто-то явно тащил что-то очень тяжелое и оступился.

Узкая стопа, обточенные каблуки. Сорок третий размер.

22 градуса по Цельсию

– Да вы с ума все посходили! – отсмеявшись, Нефедов выпил пива. – Ну, и как мы там будем жить? Ну, рыбу ловить, а потом в карты друг другу проигрывать?

– А кто тебе нужен, Нефедов? – в упор спросила его Валька. – Кто еще?

Нефедов посерьезнел.

– Ну… Родители. Небо. Да вообще, книги, друзья, мало ли! В Сочи съездить…

– Съездишь. И самолет себе купишь.

– Ну, а зачем бежать-то? Почему нельзя сейчас эти камни забрать, да и жить, как хотим?

– Эх, лейтенант, умный ты, а дурак… Никого золото счастливым не сделало. Всех погубило. А вот коли ты привыкнешь к нему, за мусор считать станешь, коли поймешь, что главное – и без него у тебя есть, вот тогда – бери…

Лейтенант замолчал. Молчал и Серебряков.

– Дело она говорит, Алеша… – тронула его руку Надежда, – дело… По мне, хоть век там живи. Ну, а захотим куда – мир велик…

– То есть это как испытательный срок нам будет? – спросил офицер. Серебряков молчал.

– Очистительный, – ответила Валька. – Грязь с души в один момент не смоешь…

Все замолчали.

– Ну, а ты что скажешь, Василий? – спросил Нефедов.

– Да в общем, если родичам хоть изредка весточку подавать, что жив, здоров, можно и попробовать…

– Не заскучаем?

– Телик с собой возьмем…

– А там ловит?

– В ста верстах оттуда, в пойме, геологи стоят, – ответила Валька. – У них первую-вторую программу берет…

– Видак. Книги. Шахматы, – лейтенант оживился. – А что? В детстве всегда мечтал быть Робинзоном Крузо… Спирт возьмем?

– Там сеть, Валька говорит, – ефрейтор улыбнулся впервые за вечер, – медикаменты нужны… Ну, сеть, спиннинг для удовольствия…

– А ты что захватишь, Надя? – Нефедов, улыбаясь, смотрел на подругу.

– Библию, – подняла на него глаза она. Все помолчали.

– Сигареты. Блоков сто – двести, – продолжал считать ефрейтор.

– А вот этого, Васенька, не надо… Возьмем поменьше, блоков пятьдесят, – тихо сказала Валька.

– Что, курить вредно?

– Я, Вася, больше не курю. Надька – тоже. Вам хватит и этого. Да и потом, столько будем закупать, сразу поймут что куда-то готовимся.

– А пятьдесят не поймут?

– А пятьдесят – подумают, с тунгусами торговать идем. Сейчас путина, икру да рыбу заготавливают…

– Знаете что? – подал голос лейтенант, – переходы нужно делать по ночам, днем катер сеткой маскировочной накрывать… Кстати, где катер возьмем?

– Возьмем, я найду, – ответила Валька. – А почему по ночам? Самолетов у вояк нет, только бомбардировщик твой, не пошлют они его за нами…

– Спутники, – ответил лейтенант, – с неба видно, какой ты зажигалкой прикуриваешь… Я в штабе возьму график пролета – и наших, и американских. Идти можно будет часа по два-три, потом – остановка, и опять – два-три часа.

– Сетку танковую я в оружейке возьму. – Серебряков закурил. – Только надо просчитать, сколько топлива потребуется, сколько мы весим, и ничего лишнего не брать. А то ведь не доплывем…

Надя долго не засыпала в тот вечер. За окном было непривычно тихо, смирно, и звезды заглядывали в комнату. Нефедов тоже не спал.

– Ты боишься? – спросила она.

– Уж очень крутая перемена, – помолчав, ответил он.

– Не будет нам покоя среди людей, – продолжила она. – Если потом уйдем оттуда, я все равно хочу жить подальше от них.

– А я?

– А ты летай… Я тебя буду ждать, хозяйство вести. Мне больше ничего не нужно.

Урчал котенок на груди Нефедова. В комнате Влада еле слышно работал радиоприемник, и чистая, светлая музыка разбавляла тишину.

23 градуса по Цельсию

– Товарищи! – Оратор поднял лысую голову над конторкой-трибуной. – Товарищи! Разрешите поздравить вас…

– Ну, мля, смотри, с-сэка, гладкий какой! – донесся до Нефедова и Зубаткина, сидевших в восьмом ряду зала Дома творчества, шепоток сзади. – А я, мля, когда в партию пришел вступать, он же, с-сэка, и ну меня пытать, какой, блин, да какой, понял, съезд, на фуй, да конференция, понял? Н-ну, с-сэка, а я ему – да мне, мол, на фуй в шахте ваши съезды не нужны! – Н-ну, с-сэка, чё тут началось! Так и не приняли, на фуй. Одно хорошо – на цугундер не тягали…

– Шахтерский труд, товарищи, – доносилось между тем из президиума, – это, товарищи, героизм! Это, товарищи, подвиг!

– Да чё там, Петро, знамо дело, – подхватил сзади невидимый его собеседник, – им на сцене чуфариться, нам в забое околевать! И через паузу: – Пошли, што ли? Ну ево на фуй… А чё, уже наливают, что ли?

– Да ты чё, Петро?! И не закрывали с утра…

– Н-ну! – приятно изумился Петро. – Дак што ж мы тут-та? А ну, айда, на фуй!

И стулья заскрипели облегченно.

На сцене, за длинным столом, крытым кумачом, за бутылками с ессентуками да боржоми, перед блокнотами-девственниками и ручками с надписью «Алмаз – навсегда» сидели уважаемые в городе люди – мэр, военком, строители, главмент, летуны, шахтеры. Лица у всех еще не вошли в рамки после Дня строителя, но приходилось терпеть – докладчик, бывший парторг стройтреста, работал теперь в краевой администрации.

– М-м-мля-а-а! – простонал начальник СМУ соседу из МЧС. – Да долго ж он, с-сэка, п…здить-то будет?!

– Как всегда, Иван Митрофаныч, – сдержанно ответил тот. – Да ты не тушуйся, на-ка моего «нарзанчика» хлебни!

И налил соседу из бутылки.

Тот с ненавистью хлебнул, поперхнулся и закашлялся.

Лицо его побагровело, он схватился за горло и, рыча, отплевываясь, хватал воздух, как в петле.

На них стали оглядываться, докладчик недоуменно покосился, прервав речугу.

Но Иван Митрофаныч замахал на него рукой – мол, все, дорогой товарищ, чики-чики, и мало-помалу успокоился.

Складки на его лице понемногу разгладились, глазенки заблестели.

– Ай и волшебный же у тебя нарзан, товарищ полковник! – сипло зашептал он. – Плескани, брат, еще!

– Живая, батенька, вода! – ответил тот и плесканул.

– Золотишко не продашь? – услышал Зубаткин в самом ухе, слева, и вздрогнул всем телом. Он резко обернулся. Прямо в лицо ему, сблизив головы, лыбился сыскарь.

– Нет? – одними губами спросил он. – Ну, жаль, жаль… Ну, покедова, кореш!

И откинулся на стул.

Холодные струи текли по позвоночнику майора. Думать он не мог.

И только крутилось, крутилось и бухало в голове:

– Шахтеры! Шахтеры! Шахтеры!

– Ты чего? – недоуменно спросил Нефедов. – Аж с лица спал…

– Ничё, – сглотнув, выдавил Зубаткин. – Жарко…

Двери зала, парадные, резного дуба, распахнулись с грохотом. В зал влетела музыка из фойе и звон стаканов из буфета. На пороге показался человек с безумными выпученными глазами, с багровым лицом, в дешевом коричневом костюме, в мятой рубашке без галстука и с медалькой в петлице.

– Ка-а-а-а… – начал он, продвигаясь к трибуне, – к-аа-а…

– Нет, нет, Степан Степаныч, нет! – в ужасе закричал мэр, отмахиваясь обеими руками. – Нет!!

Все в президиуме кинулись врассыпную.

– Ка-а-а! – неумолимо рычал человек, приближаясь. – К-а-а-а-а!!!

Лицо оратора страдальчески сморщилось. Он попытался заслониться руками, спрятаться, съежиться, но не успел и в этот раз.

Фонтан блевотины, вырвавшись из желудка Степана Степановича, горного мастера шахты «Свислочь», накрыл трибуну и обреченно замершего на ней человечка бурным, мощным, все пятнающим потоком.

– Вот, – облегченно проговорил Степан Степанович и рухнул в проходе.

Торжественная часть была смята.

Выход Степана Степановича повторился в двадцать девятый раз.

Степан Степанович не был политиканом, лимоновцем. Он облевывал съезды, конференции – раньше компартии, теперь – педросов, как называли их в городке, не по политическим мотивам.

Просто в День шахтера он обязательно закусывал в буфете – икрой, рыбкой, колбаской.

Этого его многострадальный желудок вынести не мог.

Не пустить же его в Дом творчества было нельзя.

Потому что трезвым он рубал уголек за троих и был самым знатным во всей округе горняком.

24 градуса по Цельсию

– Ты чё, Матрица, в поход, што ли, собралась? – Алевтина, продавщица, перестала щелкать счетами и пытливо глянула на Вальку. – Куда берешь-то столько?

– А тебе жалко? – откликнулась та.

– Да на здоровье… Просто, думаю, свадьба не свадьба, вроде и не помирал никто – удивительное дело!

– С тунгусами торговать иду.

– A-a-а… Да и то сказать – самое времечко, пока они последний чегень (длинное бревно, идущее на забойку в учугах – устройствах для задержания рыбы) не пропили. Только, сдается мне, ты же никогда не ходила?

– Да подсказали добрые люди.

– Знаем, знаем этих людей… Тока, Валька, чаю я – не пара он тебе.

– Это почему же?

– Да так. Москвич. Да еще, бай, девки говорили – из этих…

– Это из каких же?!

– Знамо дело, из каких. Из этих – с верхним образованием…

– Ничего, моя беда. Зато не ошибется, чего куда подключать…

Бабы прыснули. И Алевтина, навалившись грудью на прилавок, зашептала что-то горячо.

– Да ну тебя! – пихнула ее Матрица. – Хочешь попробовать – заведи себе тоже образованного, только потом не жалуйся…

– Не ходите, девки, замуж! Ничего хорошего! Утром встанешь – сиськи набок, Вся… взъерошена! – пропела Алевтина и продолжила считать:

Так… «Петр I» – сорок блоков… Сорок, Валька?

– Шестьдесят, – спокойно поправила та. В очереди из двух старушек да пьяненького дяди Мити, смиренно хлопавшего сонными глазками, терпеливо вздохнули – што ж, мол, шишгаль (голь, сброд) она и есть шишгаль, ничё, обождем…

– Соли пятьдесят кило… Спички… Мука… Масло, масла возьми, Валька, побольше!

– Зачем побольше? И так тридцать литров!

– Знамо, зачем! – И бабы снова плесканули смешками.

– Охо-хонюшки, – вздохнула одна из бабушек, – знамо, дело молодое… Охо-хо!

– Дядя Митяй! – обернулась Матрица. – Может, тебе отпустить? А то я долго…

– Ничего, ничего, Валюшка, я тута пока пешком постою! – отозвался тот.

– Куда нам, девоньки, старперам, спешить-то! – поддержала его вторая старуха, повыше. – Это вам, молодым, жить да радоваться, а нам, кошелкам старым, токма за печкой шептунов пускать…

– Да ладно, Фроловна, прибедняться-то! Небось, не шмоль (нищая) какая, а ветеран труда, – заметила продавщица, но старуха лишь устало махнула рукой.

– Конфет «Снежок» пять кило… колбасы твердой – десять. Слышь, Валька, признайся, а по-научному-то – слаще? А?

И молодухи засмеялись опять.

25 градусов по Цельсию

Главмент и сыскарь стояли в буфете, у колонны. Большие окна фойе были распахнуты, народ суетился туда-сюда, у стойки висели друг у друга на плечах.

– Да не напирайте вы, черти! – крикнула Марья Соломоновна, буфетчица лет пятидесяти, низенькая, распаренная, в очках на потном носу. – Пра слово, закрою торговлю!

– Марьюшка, Марьюшка, ты чё? – обалдели в очереди. – Тихо вы, падлы! Нишкни ты! – заговорили разом. – А ну, б…ди, тихо!

– Вот он, – сыскарь говорил из-за стакана с пивом. – Слева. Главмент неторопливо повернул голову и смерил Зубаткина взглядом. Потом хмыкнул и повернулся к сыскарю: – Гнида.

Зубаткин, только зашедший в буфет, повернулся и вышел на деревянных ногах.

– Ладно. – Главмент закурил. – Подход разрешаю.

– Сколько объявить?

– Сколько там кило рыжья (рыжье – золото, – блатной сленг.) было? Центнер? – с ударением на последний слог спросил он. – Ну, нам – семьдесят пять, так и быть…

Помолчали.

– Макнуть его потом? – глядя шефу прямо в глаза, спросил опер.

– А вот это посмотрим, – так же твердо глядя на него, ответил шеф. – Если человека жаба задушит, тогда – освободи его. Ну, а если по-хорошему поделится, зачем, Саныч, грех на душу брать?

Веселье нарастало.

– Натаха, пущу голубка? – пацан в кепочке, с прилипшей сигареткой к обвислой, мокрой губе, глядя куда-то вбок, спросил подругу – рослую, сисястую деваху, известную по приискам, шахтам да блатхатам под именем Комбайн.

– Пусти, пусти, ласковый мой, – откликнулась та и выпила.

– МРП, – громко испортив воздух, произнес пацан, – МРП, – добавил он, отчетливо повторив звук.

– Вы что, животное, себе позволяете, я вас спрашиваю? – покраснев, набросилась на него Викентия Адамовна, депутат в бирюзовом костюме.

– А? – икнув, уставился на нее тот – МРП!

– Милиция! Милиция! – заголосила депутат. – Вывести его вон!

– Не, в натуре! А чё? – гомонил тот в руках двух сержантов. – Я ж извинился, пацаны! Я ж сказал, в натуре МРП! Москва разрешает пер…ть!

– Йеха! Йеха! Йеха! Я-й! – заголосил тщедушный мужичонка, неожиданно для самого себя пускаясь в пляс. – Йеха! йеха! я-й!

Ноги его выделывали замысловатые коленца.

Натаха-Комбайн торопливо вылила в себя опивки и пошарила взглядом по залу – не угостит ли кто?

Но охотников до вялых ее прелестей пока не находилось.

Минус 5 градусов по Цельсию

В эти осенние стылые ночи, когда меж сопок будто разлит темный густой ледяной сироп – так сладок и ядрен воздух над Угрюм-рекой, небо провисает, подкрадывается ближе, ближе, и колют ему бока сосны-вековухи над горами, над перевалами, над перекатами, и глядится оно сквозь белесую мреть облаков тысячами и тысячами своих блеклых звездочек в реки на дне пропастей, в лужи по шибелям дорог, в железом облитые крыши убогих и скудных жилищ.

Небу тесно, оно задыхается, стискивают бока ему горы, теснят и крушат. И с отчаянным стоном тогда – так, что замирают, дрожа, волки в падях, так, что в муке и страхе зажимают себе лапами глаза медведи, так, что в тоске выстанывают боль окрест себя глухари, так, что перестают камлать шептухи над своими шестокрылами (шептухи – знахарки, «Шестокрыл» – книга для гадания, запрещенная Русской православной церковью как еретическая) и мелко крестятся – свят, свят, свят, кидает небо огни, красно-бело-зелено-сине-фиолетовые огни, что переливаются от одного берега Витима до другого, словно меха неземного аккордеона.

Огни и манят, и зовут, и пугают, и влекут, куда – неведомо, зачем – непонятно.

И никто, никто в Алмазе не идет им вослед, никто от добра добра не ищет, лишь томится неясным и тягостным предчувствием, которому нет названия, от которого нет лечения, как нет избавления, а есть лишь клин, которым на время и можно вышибить из себя этот плач по невозвратно потерянным небесам, по забытому дому, по погибшей, растерявшей себя стае.

Клин этот каждый выбирает сам.

Кто тоску лечит водкой.

Кто – одеколоном.

Кто – денатуратом.

Которые при исполнении – спиртом.

Кому уже все равно – стеклоочисткой.

– Погодь, я сам размешаю.

Владимир Ильич, мастер, долил в литровую банку с клеем БФ воды, подсыпал соли и, сунув в банку малярную кисть древком вниз, начал ее крутить и вращать.

Клей накручивался толстым слоем.

Отжав его в банку так, чтобы не потерялось ни капли, мастер отбросил кисть с налипшей на него полурезиной и спросил:

– Так, пацаны, марганцовку имеем?

Марганцовки не оказалось.

– Ну, значит, кислым Бориса Федорыча употребим, – сказал мастер и протянул банку забойщику Фролкину: – Пей первым, Фреди!

Тот с достоинством принял банку, в которой мутнел молочным отжатый клей, и степенно сказал:

– Ну, мужики, будем!

И немедленно выпил.

Кадык дернулся вверх-вниз, шахтер передал банку мастеру и утер мокрый рот.

Противно визжала клеть с подымающейся наверх сменой, нарядчица Катюха в длинной толстой юбке и в телогрейке недовольно косилась из каптерки.

Владимир Ильич, ногтем отметив по банке, где ему остановиться, закинул голову и поднес банку ко рту.

В глотке у него немедленно поселился вкус паленой резины.

Санька, ученик, жадно глядя, как управляются с клеем старшие, нетерпеливо сглотнул.

– Так-то, – перевел дух забойщик, – вот так и живем.

Клеть стукнула, поравнявшись с платформой. Отъехала с грохотом в сторону решетка, и чумазые люди – одни глаза и зубы блестели на черных лицах – повалили на волю.

– Нет, пацан, тебе не дам! – Владимир Ильич поймал взгляд Саньки. – Вот разряд получишь, тогда станешь взрослым.

И, видя, что у того наворачиваются слезы, сказал:

– Нельзя это дерьмо пить, пойми, пацан, сдохнешь…

– А вы? А вы как? – волнуясь, спросил ученик.

– А мы, парень, уже сдохли, – серьезно ответил мастер и скомандовал:

– Смена! Вниз!

26 градусов по Цельсию

Я пережил и многое, и многих.

И многое изведал в жизни я.

Теперь влачусь в пределах строгих

Известного размера бытия… —

Нефедов медленно перебирал струны гитары и пел вполголоса. Пел, невольно подражая Валентину Гафту, и искренне считал, что спеть лучше этот романс Батюшкова нельзя.

Надя, с ногами забравшись на тахту, внимала ему из темноты.

Мой горизонт и сумрачен, и близок.

И с каждым днем и ближе, и темней, —

висли слова в полутьме, над тахтой, над абажуром под платком, над жирандолью с никогда не зажигавшимися свечами, над книжными полками, над теплым клетчатым пледом, в который так уютно завернуться промозглыми осенними вечерами, когда выйти на улицу из круга неяркого света, квадрата тепла – и подвиг, и преступление.

По бороздам серпом пожатой пашни —

негромкие слова, теплом вытягиваясь в форточку, растворялись в тумане, накрывшем город.

О, Алмаз! Город побивающих камнями! На засовах, тяжелых железных засовах золотые твои ворота, и не слышат даже имеющие уши, и не видят даже зрячие, как крадутся, крадутся твоей брусчаткой, где каждый камень – яхонт да яспис, гранат да оникс, сердолик да карбункул, – то конь бледный, то вол, исполненный очей, а волхвы да мистагоги (мистагог – у древних греков жрец, наставляющий в таинствах) уже давно покинули твои булыжные мостовые.

Сняты, сняты печати, о боль моя – пьяный, разудалый, разухабистый Алмаз – и вот конь белый, и всадник на нем, и имя его скрыто в веках.

Замерзла стража на страшной Антониевой башне, и фигуры на колоннаде дворца Ирода, подсвеченные пламенем из горшков с адской смесью, бросали тень на смурные и низкие облака. Горшечники и прачки, солдаты и торговцы, маркитантки и нищие, соглядатаи и рыбаки, мытари и плотники, плебеи и центурионы, житые люди и воеводы – все, все собрались сегодня в местном ДК, и стража, вечно угрюмая стража в этот раз оставила секиры и копья возле костров, на которых целиком жарились быки, и вооруженная лишь резиновыми мечами с двумя эфесами приветливо улыбалась из-под кожаных шлемов.

– Заходите! Заходите все! – надрывались зазывалы, и глашатаи тонко тянули на перекрестках:

– Праздник! Великий праздник! Сегодня прощаются все! И вот рассыпались гермы (ерм – (греч.) – фетиш, путевой знак, охранитель дорог, границ и ворот – в виде груды камней или каменного столба) на перекрестьях твоих дорог, облетели далии, и потерял свой аромат емшан, о великий и страшный город Алмаз…

Сменились знаки в небесном циферблате, и Марс, красноликий Марс, через иллюминатор Луны снисходительно глянул на Землю.

Красноватое безумие в его глазах сейчас сменилось бурой усталостью.

О боги, боги мои! – проскрежетал он. – И при Луне мне нет покоя! И тронула рука фигуру, и сменилась стража, и стрелки дрогнули, и чаша переполнилась. И там, куда упали оброненные капли, выросла полынь, и треть вод сделалась горька.

Во мне найдешь, быть может, день вчерашний,

Но ничего уж завтрашнего нет… —

пел Нефедов.

В комнате без стука показалась Евгения Степановна. Она была бледна, на щеках ее горели два лихорадочных пятна, руки она, как в молитве, прижала к груди.

Отшвырнув ее в сторону, в комнату ввалились менты.

– Руки! – крикнул первый и притер летчику ко лбу пистолет, – руки!

В следующую секунду удар дубинки наотмашь свалил Нефедова на пол, и забилась на тахте, зашлась в вопле Надя:

– Не надааа!

Пока двое избивали и вязали Нефедова, третий, нащупав взглядом командирскую сумку, спросил Евгению Степановну:

– Его?

Она только судорожно кивнула.

Расстегнув ремешки, мент вывалил на стол карты, ручки и карандаши. Увесисто стукнув, выкатился на стекло стола холщовый мешочек. Мент потянул тесемки, и струйкой потек в круг света золотой песок. Стало тихо, только Нефедов мычал и мотал разбитой головой. Евгения Степановна поднесла руки к горлу. Из коридора тянули шеи и напирали понятые.

27 градусов по Цельсию

– Ну, летун, говорить будем? – Струя воды из объемистой деревянной чумички плеснула летчику в лицо.

С трудом разлепив глаза, Нефедов обнаружил себя скованным наручниками, на привинченном к полу табурете в комнате, где не было больше ничего, только край стола с яркой лампой, и голос из-за лампы.

– Что… говорить? – с трудом произнес летчик.

– Рыжье. Рыжье где?

– Вы о чем?

– О золоте, летун, о нем. Где остальное?

– Я не понимаю вас…

Удар дубинкой по почкам свалил его на пол.

Оказывается, в комнате был еще кто-то сзади. Даже двое.

И били они корчащегося на полу человека незлобиво, расчетливо, по очереди и очень сильно.

– Хватит, – махнула им белая ладонь из круга света. – Вставай…

Летчик не смог.

Тогда его рывком подняли и кинули на табурет.

– Итак… – сочился голос, – где рыжье?

– Вы сумасшедший, – прошептал Нефедов, и сразу две дубинки обрушились ему на голову.

Сыскарь поднял голову и насторожился.

Из открывшейся в коридор двери кто-то сухо уронил:

– Зайди.

И опер поспешил на зов.

28 градусов по Цельсию

– Ты чем там занят, Саныч? – спросил его главмент, закуривая «Парламент». Сыскарь стоял перед его столом.

– Дежурному стукнули, что рыжье взял этот… – сыскарь кивнул вбок, туда, где за стеной продолжали обрабатывать Нефедова, – ну, летун. И что?

– Что, что… Дежурный наряд отправил, тряхнули в сумке у него песочек…

– Много?

– Граммов сто, может, пятьдесят, я не взвешивал.

– Кто стукнул?

– С автомата.

– С какого?

– От медухи.

– Не от ДК?

– Нет.

Главмент выпустил струю дыма и задумался. Дым сеялся в луче света, прилипал к шторам, собирался в форточку.

– Мужик звонил?

– Ну.

– Ну и ты что думаешь, этот рыжье брал?

– А может, вместе с Зубаткиным…

– А может, без Зубаткина?

– Может.

Главмент затушил сигарету в массивной пепельнице.

– Значит, так, Саныч. Летуну – музыку на ноги (заковать в кандалы – устар.) и в СИЗО. В комендатуре – обыск, под утро, часов в пять.

– А с кем я его отправлю? Все наряды в ДК, ночь, сам знаешь, какая предстоит.

– С кем, говоришь? – Главмент призадумался и, сняв трубку телефона, накрутил диск.

– Алло, комендатура? – забасил он. – Коменданта дай… А, товарищ Зубаткин, здравия желаю! Это Сизов, начальник райотдела… Тут такое дело, товарищ майор… Конвойного нам не пришлете – барса одного в СИЗО отвезти надо… Да знаю, знаю, но барс-то этот – военный, летун, так что все законно… Опасный ли? Да вашим не привыкать. Дай бойца поопытней да машину, а я в долгу не останусь. Лады. Фамилия задержанного – Нефедов. Не-фе-дов. Да. Лейтенант. Лейтенант? – глянул он на сыскаря. Тот кивнул.

– Лейтенант. Ну бывай, майор…

– Сюда летуна, – скомандовал он оперу.

Нефедова притащили в кабинет. С его изуродованного лица капала кровь.

– Вот что, летчик, – главмент говорил тихо. – Не хочешь колоться – дело твое. Только сроку тебе сутки. Оттащим тебя сейчас в СИЗО, пока побудешь на сборке, а не поумнеешь – к вечеру кинем на пресс-хату или к правильным пацанам да скажем, что ты за мохнатый сейф (за изнасилование – блатной сленг) париться идешь, они тебя живо кукарекать научат…

Лейтенант молчал.

– Сечешь, летун?

Нефедов не ответил.

– Ну, дело твое. Подумай, парень, подумай. Стоит ли из-за этого рыжья весь срок под шконками париться да крыльями хлопать?

Нефедова увели.

– На обыск к воякам поеду сам. – Главмент смерил опера взглядом. – С тобой, естественно.

– Так что, Зубаткина на разговор не вызывать?

– А он нам уже все сказал. Это же он летчика вложил, или ты сомневаешься?

– Так-то да, но рыжье-то откуда?

– Эх, Саныч, а сам ты сколько раз вещдоки подбрасывал? Сам же говоришь – в ДК они вместе были…

– А не найдем рыжья?

– Найдем, – резко ответил шеф. – Раз мешочек подбросил, значит, и остальное тута. Не ушло рыжье из города, не на чем ему было уйти, ни одна машина через посты недосмотренной не прошла, тут оно, туточки…

– Ну, а когда найдем?

– Сам думай, опер… Нужен нам после этого майор? И кто тогда сосчитает, сколько мы рыжья нашли – сто килограммов или пятьдесят?

– Я понял.

– Вот и молодец. Со шконок упадет?

– Не знаю, не знаю и знать не хочу. Сначала мне рыжье найди, а потом и думай.

37,7 градусов по Цельсию

– Товарищ майор! Разрешите войти! Ефрейтор Серебряков по вашему приказанию прибыл!

– Вот что, ефрейтор… Получи оружие, два рожка, и отвезешь в Лебяжье лейтенанта одного. «Зебру» вызвал, за руль кого поопытней.

– Откуда его брать?

– Из ментовки. Фамилия – Нефедов.

И, глядя, как расширились глаза солдата, майор спросил:

– Ты что, боец? Нездоров?

29 градусов по Цельсию

Хитер был майор Зубаткин. С его хитростью где-нибудь в верхах, в Генштабе ли, в правительстве ли заседать – все предусмотрел. И знал, что Серебряков с Нефедовым закорешились.

А раз так, либо не довезет ефрейтор лейтенанта до Лебяжьего – отпустит, мол, сбежал.

И постреляет вверх, чтобы слышали.

А нет человека – и проблемы нет.

Либо – довезет, ну, а там, в Лебяжьем, любой в чем угодно признается, а доказательства – вот они, вещдоки, у вас, менты, на столе… А рыжье…

А золото, господа хорошие, уже в самолете. Уже салабоны перетащили мешки в ТУ-95 да ветошью прикрыли.

Лежат они теперь себе тихонько, незаметненько, а бомбардировщиков с атомным оружием на борту никто обыскивать не даст.

Москву запрашивать надо.

А это – день-два-три, вся неделя.

А за это время мы все, все перепрячем, да так надежно, что ни сыскарю, ни главменту и на голову не упадет, где искать…

Зубаткин нервно прошелся по кабинету. Знакомая дрожь грызла позвоночник, сладкой, нудной болью отзывалась в паху.

Майору нужна была баба.

Алкоголь его не расслаблял.

«Кого? – думал майор. – Клавдию? Ну на фиг. Не жену же? Нет, конечно». Он вспомнил Натаху-Комбайн.

«Пойду промнусь, – решил он, – сыскари все равно раньше утра не заявятся, время их известное, а я пока в ДК кого-нибудь отконтрапуплю…»

Он накинул плащ-палатку.

– Дневальный, – крикнул он, – я в штаб!

– Опергруппам, коли на разгоны будут подымать, – загнусавил солдат, – патроны выдавать?

– Действовать согласно обстановке, – отрезал комендант и вышел под нудный холодный осенний дождь пополам со снежной пылью с залива.

Шуга – ледяная крошка – ходуном ходила в волнах, враз ставших тяжелыми, маслянистыми, густыми и вязками, словно парафин.

Скрипел и качался фонарик, забранный в сетку, над гауптвахтой.

Майор оступился и провалился с трапика – настила над теплотрассой – в лужу.

«Ух, курвы, зубами загрызу! – распалял себя Зубаткин. – Бабу мне, бабу – и скорей…»

Звезды попрятались. Трапики жалобно скрипели и стонали.

И громко чавкала и хлюпала грязь там, где приходилось ступать по земле.

30 градусов по Цельсию

– Значит, отвез?

Ефрейтор отвел глаза в сторону.

– Доставил, стало быть, дружка в лучшем виде?

Надя смотрела в землю, зато взгляд Вальки жег Серебрякова без пощады. Он вскинул голову:

– А что я мог поделать?! Ну, сбежали бы мы вместе – куда?! Ничего же не готово, все припасы у тебя в амбарчике, ни катера, ни нарт, ничего – в сортире бы прятались?

– А его ты отпустить не мог?

– Мог. Только кто потом меня бы отпустил?

– А что, у вас побегов c-под конвоя не случалось?

– Случались. Только не в браслетах да полуживым.

Ефрейтор осекся и покосился на Надю.

Но она продолжала изучать грязь под ногами.

– Ладно, – Валька сбавила обороты, – у вас что, менты шерстили?

– Да, когда я вернулся с Лебяжьего – все вверх дном, сутки чего-то искали, а чего – не говорят.

Помолчали.

– Бывай. – Валька повернулась и пошла. Надя помедлила и сказала, подняв глаза на ефрейтора:

– Василий… Вы не думайте, я не сомневаюсь, что поступить иначе вы не могли. Не терзайте себя…

И, повернувшись, пошла за Матрицей.

31 градус по Цельсию

– Иван, скажи, когда вам обратно лететь? – Зубаткин угощал командира ТУ-95. Стол был щедрым, и особенно заботливый хозяин потчевал гостя черной икрой – даже в этих первозданных местах она уже становилась редкостью.

Подполковник нахмурился.

– Да как без штурмана лететь? А придется, на базе все на ушах стоят, что Нефедова замели. Приказ ждем вот-вот.

– Слушай, у меня к тебе просьба… Да ты ешь, ешь, не обижай! Раз место освободилось… Захватите меня?

– Куда?

– Да мне, понимаешь, в Благовещенск метнуться надо, сам знаешь – какие у нас доходы?

– Рыбу, что ли, китайцам толкнуть?

– Ну да, прикупил чуток у тунгусов… А я, Вася, тебе с прибыли магарыч выставлю!

– Магарыч – это само собой… – И летчик выразительно замолчал.

– Нет, нет, не сомневайся! Товар реализую, ну, сколько… Ну, тыщу тебе хватит?

– Заметано, – ответил подполковник и мастерски опрокинул стопку. – Эх, хороша чертовка…

– Ваня! – заметно повеселевший Зубаткин расслабился. – Скажи, Ваня, а правда, что все летуны делятся на пердунов, шептунов и свистунов (вертолетчиков, бомбардировщиков и истребителей)?

Подполковник поднял на него враз захолодевшие, будто ледком, синим инеем подернувшиеся, закуржавевшие глаза и холодно, с расстановкой произнес:

– Правда. Но рексов за людей не считает никто. Даже мабута, – добавил он погодя.

Затем встал и вышел, не попрощавшись.

32 градуса по Цельсию

– Свободен! – Следователь, грузный мужчина лет пятидесяти, отпустил конвойного.

– Садись. – Он кивнул Нефедову на табурет.

Лицо летчика было неузнаваемым из-за кровоподтеков, на левой брови запеклась корка, нос превратился в шишку, одежда порвана и изгваздана донельзя, похоже, летчиком мыли пол.

– Да-а-а, – протянул следователь, – пресс-хата – это не сахар… Может, водички? – И он налил в стакан из графина и сам поднес стакан к губам летчика, руки того дрожали крупной дрожью.

– Ай-ай-ай, – качал между тем следователь плешивой своей головой, – вот звери, звери, не люди…

Нефедов смотрел в пол, не поднимал головы.

– Ты вот что, сынок, – следователь перешел на доверительный говорок, – вот что… Открутиться тебе не получится, золотишко при свидетелях изъяли. За паровоза тебе тянуть смысла нет, сдай подельника своего – обломится тебе пятера, откинешься по половине…

– Нет никакого подельника, – глухо ответил лейтенант, не поднимая головы.

– Сынок, да тебя ж Зубаткин сдал, он тебе и рыжье подкинул, я тебе… ты понимай! Тайну следствия выдаю, тебя, молодого, жалея… Ну, подумай, ты ж не для тюрьмы рожден, ты ж не жиган, не блатной, не шерстяной, сломают тебя тут – как жить по том будешь? А мы уж тебя, коли нам поможешь, придурком в СИЗО оформим, ну баландеромли, библиотекарем, фотографом… Фотографировать умеешь? Ну вот! Вот же! Да ты срок свой на одной ноге простоишь, о чем тут думать!

Следователь перевел дух.

Нефедов не шевелился и не поднимал головы.

– Сынок… – Следователь постарался придать голосу почти отеческую теплоту. – Да ты еще урок натуральных не видел, это пострашнее, чем суки с пресс-хаты, ты ведь ни на хату путем заехать не умеешь, ни поставить себя, ни жить по понятиям! Да ты хоть представляешь, что тебя в камере ждет?

Нефедов поднял голову. Взгляд его был мертв.

– Ладно, – без всякого выражения произнес он, – пиши, что тебе надо. Но запомни – я был один, подельников нет.

И он опять опустил голову вниз.

33 градуса по Цельсию

– Эй, Валька! Куды катисся? – Молоденький сержантик выскочил из воронка. – Матрица! Не узнаешь, што ли?

Валька повернула голову.

– Ну узнаю… Дальше что?

– Валь, ты это… Не сердись, что мы тебя тогда в обезьяннике… Ну, это…

Она стояла молча.

– Слышь, Валь… Ты ж мне давно нравишься, может, отдохнем вечером?

Она молчала.

– Валь, да ты не того! Не это! – ободренный ее молчанием, заговорил мент. – Я, Валь, к тебе, может, по-серьезному… Ну, придешь в «Клопштосс»? А ты играть-то умеешь?

– Я – нет!

– Да ты, Валька, поди, любого научишь!

– Легкая краска показалась на ее щеках.

– В десять, – уронила она и, повернувшись, пошла.

– Э-э-эх! Не баба – малина! – весело произнес сержант, усаживаясь в воронок.

Водила хмыкнул.

– Слышь, это… – сержант стал очень серьезен, – и сам запомни, и остальным скажи: кто плохое про нее вякнет, ответит мне. Усек?

– Да мне-то что… Только всех молчать не заставишь, а ее, считай, мало ли кто барал…

– Я сказал – ты услышал, – отрезал сержант, и водила повернул ключ зажигания.

34 градуса по Цельсию

Клуб «Клопштосс» был не чета «Джеббу», здесь собиралась публика почище. За тремя бильярдными столами шла неторопливая игра, если кто и коксовал, то не матерился, музыка не гремела, еда была приличной, и пьяных спроваживали аккуратно, не пиная с крыльца.

Валька с сержантом сидели в уголке, куда почти не доставал свет зеленых ламп.

– Ты чё, Валька, вообще не пьешь?

– Пивка.

– Ну, а я – с прицепом. – И мент маханул стопку водки «Чайковский». Он как бы невзначай обнял девушку за плечи, и та как бы этого не заметила.

– Слушай, – она говорила ровно и отстраненно, – хочу к тунгусам на ловитву (ловитва – добыча, промысел – устар.) за икрой сходить, составишь компанию?

– Ну ты, Матрица, долго спала! Не сегодня завтра «Метеор» с Ленска придет с барышниками, все подчистую у косоглазых выгребут!

– Ну, все – не все…

– Да уж у этих не сорвется! Беспредельщики, ухорезы. Ну, скока мы тунгусам платим? Бутылка – кило, все законно, чин чинарем. А эти с ними сначала литки (литки – попойка при купле-продаже – устар. русск.) пьют, а уж потом торговлю начинают, да за бутылку шмурдяка по десять кил красной да по три черной и забирают!

– Что ж, свою пулю рано или поздно каждый на Угрюм-реке повстречает, – также ровно ответила она. – Мало ли их было? Эти – пьяные, другие – трезвые…

– Так-то да, тока опоздала ты!

– Да у меня, Толян, все готово. Катера только нет…

– Много торговать идешь?

– Товару – на пару бочек икры. Может, на пять.

Глаза мента загорелись, и он даже убрал руку с Валькиного плеча.

– На пять? По сто килограмм?!

– Ну да…

– Где ж ты бабок раздобыла?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Заработала.

И мент торопливо опустил веки.

– Слушай, – облизнул он пересохшие губы, – ну, а если я катер достану?

– Ваш, ментовской?

– Ну да! Моя какая доля будет?

Валька также молча смотрела ему в переносицу, а потом уронила, чуть усмехнувшись:

– Не обижу.

– Не, Валька, не! Половина, половина моя!

– А потом тебе еще и дать?

Он пошкрябал стол узловатыми пальцами. И через сту выдавил:

– Ну, сорок…

– Дешево же ты, мент, меня ценишь! В полцентнера «пятиминутки»… – Валька встала. – За товаром подгонишь свою таратайку завтра в полночь. Знаешь, где амбары?

– А-то?

– Смотри.

И Валька пошла, не оглядываясь.

35 градусов по Цельсию

…Автозак медленно полз через перевалы. До Алмаза оставалось не более трех километров. Целый день шел заряд – снег крутило так, что столбы фар, казалось, упираются в сплошную стену из хлопьев мокрой, тяжелой ваты.

В кабине сидели двое конвойных и шофер.

– Смотри! – неожиданно подал голос он. На дороге темнели две фигурки.

– Кажись, плечевые, – оживился один из дубаков.

Машина подползла ближе, девчонки замахали руками, и водила удивленно присвистнул:

– Ну, дела! Да это же Надька с Матрицей!

– Это какая Надька? Этого, что ли? Чокнутая? – И мент мотнул головой назад, туда, где в кузове маялся лейтенант.

– Ага! Ну дела!

Матрица застучала в дверцу притормозившей машины. Надя стояла потупившись.

– Слышь, пацаны, – хитро прищурился старший, – а давай их это… На кукан! По-быстрому!

– В райотделе ждут, следственный эксперимент ставить…

– Да какое в такую шугу?! Полчаса – и все дела… А летеха послушает, как мы его кралю утешать будем! – И старший заржал.

– Ну чё, отдохнем? – Матрица потянула дверцы. – Сворачивай, мужики, тут жило есть.

– Какое тут жило? – насторожился было старшой, но Валька успокоила:

– Сараюшка…

– Сворачивать нельзя, – буркнул водила, но старшой ободряюще хлопнул его по плечу.

– Да ты што, не б…! Не на дороге же их пялить!

– Залезай, девахи! – пригласил он, и Надя с Валькой залезли им на колени.

– Ух, и круглые же бока у тебя, Валька! – осклабился старшой, расстегивая ей куртку. – Да не вошкайся, не вошкайся, сама же напросилась!

Машина остановилась на опушке, в полукилометре от трассы, где притулился вагончик не то ремонтников, не то смольщиков.

– Пойдем, – потянув за собой старшого, спрыгнула в снег Валька.

– Эй, летеха! – крикнул тот, выгребаясь за ней, – ухо прижми к переборке, послушай, как твою фрю щас в два смычка будут дуть!

Удар приклада в лоб, казалось, раскроил ему череп. Он осел и не рухнул – стек на землю.

– Руки, падлы! – проговорил Серебряков, передергивая затвор «калаша». – Руки…

…Дверь автозака отомкнули, Нефедов, подслеповато щурясь, вылез на свет божий, и Надя зарыдала. Летчика было не узнать.

Валька тоже прикусила губу и стала оттирать его лицо снегом.

Серебряков, примотав кляпы и надев браслеты, поочередно закинул всех в кузов и запер дверь.

– На, – протянул он летчику «макарова», засовывая другой в карман своей куртки, – мешкать нельзя, еще день такой шуги – и встанет Витим.

– Нет, – выпрямился Нефедов и отвел в сторону Валькины руки. – Вы – без меня.

– Как? – опешил ефрейтор. – Тебе что, башку отбили?

– Нет, Василий, – твердо повторил летчик. – Я после того, что со мной творили, человеком чувствовать себя не могу.

– Брось, Леха! – подала голос Валька. – Думаешь, когда меня в ментовской девять человек катали, мне легче было? Отойдешь, отмякнешь, за этим и бежим. У тебя ведь жена, вспомни!

Надя стояла недвижима.

– Нет, – летчик даже не посмотрел на нее. – Я должен всю правду об этих скотах до людей донести.

– Как?! Какую правду?! До каких людей?! Да тебя же просто грохнут, коли ты в Алмазе покажешься! – заорал Серебряков.

Летчик медленно повернул голову.

– Самолет, – сказал он. – Зубаткина – в самолет и – на базу. Или в Москву. Без этой гниды мне никто не поверит.

– Ты о чем, Леша? – страдальчески сморщилась Матрица. – О чем?

– Он золото взял, – медленно произнес летчик. Все молчали.

– Хер с ними со всеми, Леша! – просительно произнес ефрейтор. – Через год отсидимся, вернемся, поквитаешься втихую…

– А мои родители? Друзья? Будут думать, что я – вор?

– Надя! – сказал он чуть погодя, – что скажешь ты?

– Я, Алеша, – ровно произнесла она, – думаю, что нужно бежать, куда собирались. Но если ты решишь по-другому, я пойду с тобой.

– Решено. – И летчик прижал ее к себе.

1000 градусов по Цельсию

– Эй, паря! Гляди, однако! – Старая коричневая тунгуска поворотила сморщенное печеное личико со свисающими из-под кожаного налобника разноцветными морхами к сыну. – Гля!

Ее сын и муж в кухлянках, солдатских штанах да резиновых сапогах возились с сетью да мордой (морда – плетенка из ивовых прутьев для ловли рыбы – устар.) на отмели Муя, неширокого и тихого в срединном своем течении. Старуха и невестка ловко управлялись на берегу с тушками горбылей, и потрошенные кривыми короткими ножами рыбы ложились возле костерка.

Молоки – вместе с внутренностями, икра – в тазы, и пачки крупной соли, счастливый от того, что может помочь взрослым, вскрывал трехлетний малыш.

Мужчины выпрямились. Топот, тысяченогий топот наполнил тайгу – по левому пологому берегу бежали олени, тысячи и тысячи оленей.

Среди них виднелись медведи, стороной, стороной, чтобы не быть затоптанными, уходили росомахи, лисы и волки. Вдоль воды мчались горностаи, и бурундуки, и мыши, и крысы, возле самой кромки тянулись змеи.

Небо потемнело от птиц – рябчики и совы, кукушки и ястребы, охваченные страхом, стремились на юг.

– Беда, бойе, – шепнула старуха посиневшими губами, – ай, беда, беда…

Но шли, шли на нерест стеной, свиньей, иным неведомым боевым порядком лососи, и бились на перекатах, и взмывали над порогами и, отметав икру в тихих заводях верховий, лежали, еле трепыхаясь, обессиленно вздувая бока, безразличные ко всему, в купелях мелководий, и ледяная прозрачная и вкусная вода играла с их плавниками.

То тут, то там блестели среди разноцветных камешков дна золотинки, порой и крупный самородок мутнел в наилке.

– Беда, – обреченно повторила старуха.

36 градусов по Цельсию

Салабон на тумбочке в комендантской роте старался не смыкать глаз. Но глаза упрямо слипались, и он их таращил на плакат, висевший напротив.

«Обязанности часового» – значилось на плакате.

«Часовой есть лицо неприкосновенное, – в девятитысячный раз читал боец, – неприкосновенность часового заключается…»

Дверь скрипнула. Дневальный подхватился и хотел было привычно рыкнуть вполголоса: «Дежурный по роте – на выход!», но показавшийся в дверях Серебряков тихо прошипел:

– Тссс… Дежурный спит?

– Ну да…

– Кто сегодня?

– Лерман.

– А комендант где?

– Да в каптерке с какой-то марухой, не комендант, на фуй, а кизляр-ага (кизляр-ага – главный смотритель гарема – тюркск.)…

– Ладно.

И Серебряков пошел в дальний, «дедовский» угол казармы, где, не снимая сапог и штык-ножа, храпел дежурный.

– Вова, дело есть, – тронул его за плечо ефрейтор.

37 градусов по Цельсию

– Ты чё, Вася, с дуба рухнул?! – Лерман вытаращил глаза. – Да тебе же на дембель вот-вот!

Они сидели в Ленинской комнате. Портреты министров обороны зло следили за ними со стен.

– Так получилось. Решай – поможешь? – И ефрейтор в упор глянул на сержанта.

– И-ех, – протянул он, – да хрен поверят мне, что ты и меня, и дневального охерачил…

– Поверят. Куда им деваться. А для достоверности, не обижайся, Вовка, я тебе садану…

Тот долго молчал.

– Ладно, – сумрачно сказал он, – если бы не ты – хер бы я согласился…

Через пять минут сигнализация оружейной комнаты была сорвана. Связанные дежурный и дневальный лежали внутри.

– И запомни, шнурок, – внушительно проговорил ефрейтор, глядя в обезумевшие глаза салабона, – будут на киче тебя следаки подвешивать, это цветочки. Брякнешь чего лишнего – до дома не доедешь.

Тот быстро закивал башкой – понял, понял, понял…

Серебряков взял стоявший в углу пулемет Дегтярева и кивнул появившемуся на пороге Нефедову:

– Там… Два диска с лентами. Да, эти. Возьми.

Затем глянул в глаза Лерману и вышел вон.

Огромный синяк наливался под левым глазом сержанта.

Оружейку закрыли. Вонь, смрад и храп висели под потолком казармы.

Внезапно кто-то из спящих застонал, сел в кровати и произнес, не открывая глаз:

– Я кончил!

После чего упал и захрапел опять.

38 градусов по Цельсию

– Ну, какого надо? – недовольно буркнул майор Зубаткин, почуяв, как кто-то скребется в дверь каптерки. – А?

– Товарищ майор, – услышал он, – с ментовки звонят, побег у них…

Глухо выругавшись, майор поднялся с матраса и начал надевать штаны.

Толстая, гладкая тетка, бухгалтер с приисков, приподнялась на локте:

– Куда ты, котик? Я еще хочу!

– Подождешь. Какая-то шняга… Лежи тут, если не вернусь, дневальный тебя проводит…

– А он такой же ласковый?

Но с майором так шутить было нельзя.

Приступ мгновенного бешенства затмил ему мозги, рывком приподняв ее башку за крашеные патлы, он прошипел:

– С…дуешь – удавлю.

И шагнул в коридор, прикрыв дверь. Ствол «макарова» уперся ему в лоб.

– Ну, Фердинанд, поехали в Сараево, – прошептал Нефедов.

Майор открыл рот, чтобы шумнуть, но приклад Серебрякова сокрушил ему зубы. Затем его связали, и Нефедов повторил:

– Пойдем.

…Дождь, дождь со снегом крутил над Алмазом. Будто все демоны ночи, сорвавшись с цепей, выли над сопками и долиной, и подвывали им темные духи Муйских хребтов, и вторили тонким воем да тихим плачем неприкаянные души всех погибших, сгинувших без числа на звериных золотоносных тропах, в рудных откатах, на стремнинах рек, под завалами шахт в сырых туманах кабаков, в темных омутах похмелий.

Серебристый красавец самолет, покрытый изморозью и слезами дождя, одиноко стоял на летном поле.

– Лезь, – скомандовал Нефедов майору, и поднявшийся по лесенке чуть раньше ефрейтор втянул коменданта в кабину.

Затем он спрыгнул на бетон.

Лейтенант и Надя стояли молча.

Глухо застонал в кабине майор.

– Прощай, – протянул руку летчик и полез в кабину.

Надя, поднявшись на цыпочки, поцеловала ефрейтора в мокрую щеку и сунула ему сверток за пазуху.

Это была Библия.

39 градусов по Цельсию

– Валька, ты? – Сержантик посветил фонариком, заслышав, как заскрипели мостки. – Ты, Матрица?

В луче мельтешила шуга, и женская фигурка, всходившая по трапу на борт, вся облепленная снегом, залубеневшая, тихо ответила:

– Я…

– Ну ты, блин, даешь! Я заждался! – И мент вылез на сот. – У нас шухер – ваше! C-под конвоя один сбежал, прикинь? – И он попытался облапить Вальку.

– Соляры взял достаточно? – ровно поинтересовалась она, не отталкивая его.

– С запасом! – ухмыльнулся тот, и Валька сделала шаг вбок.

За ней стоял Серебряков, мокрый до нитки в своем спецпошиве.

– Ты чё, рекс? – удивился сержант.

– Прыгай, – услышал он.

– Куда?!

– Хочешь – на берег, – спокойно ответил ефрейтор. Мент царапнул кобуру и почувствовал холод стали, прижатой к его шее. Матрица чуть надавила, и струйка крови побежала за воротник.

– Прыгай, Толя, – просто сказала она. – Мне швартовы отдавать не надо…

Заскулив, сержант обрушился с борта в Угрюм-реку, благо было неглубоко, и побрел к берегу по пояс в ледяной воде.

– Готов? – спросила Валька.

– Готов, – ответил Серебряков.

– Тогда, Вася, вперед! – скомандовала Валька и полоснула лезвием по канату, удерживающему катер с кормы.

Через три секунды обвис и носовой швартов.

Мотор взревел и стал работать на малых. Валька вошла в кабину, села рядом с Серебряковым и сказала:

– Обратной дороги нет.

41 градус по Цельсию

– Что?! Что ты сказал?! – Главмент вскочил из-за стола. – Повтори, падла!

Мокрый снизу и сверху сержантик стоял перед ним. На паркете набежала лужа.

Главмент затряс его за шиворот:

– Куда?! Куда они пошли?!

– К морю.

– К морю?! Зачем к морю?! Скока ты соляры загрузил?

– Четыре бочки…

– A-a-а, гад! – И кулак главмента свалил сержанта на пол. – Этого ж аккурат до Аляски хватит!

– Погранцам надо звонить, – тихо произнес сыскарь, притулившийся сбоку начальственного стола.

– Х…евцам! – заорал шеф. – Да у них один катер на все побережье, да не катер – «казанка» с будкой! Куда против нашего!

– Ладно, – взял себя он в руки через пару секунд, – сколько людей есть?

– Мы трое да дежурный, – вздохнул сыскарь, – все летуна да конвой ищут…

– У-у-у, ссука! – вновь взорвался шеф. – Ссука!

Какой-то глухой стук донесся с реки.

– Это что? – поднял голову главмент.

– «Метеор» с барыгами подходит, – неохотно ответил сержант.

– Так-так-так… – заговорил шеф, – до моря им главной протокой – сто верст, да губой – триста. По Звягиневой протоке «Метеор» проскочит? – кинул он взгляд на сыскаря.

– Должон, – пожал плечами тот.

– Пушки, пушки, «калаши» взять и бегом! – скомандовал главмент. – Так вот куда рыжье-то поплыло, вот сколько вас, голубчиков, было…

– Товарищ полковник! – вырос за стеклом дежурки пожилой капитан. – У рексов ЧП, оружейка вскрыта, Зубаткин бежал!

– Хорошо, хорошо, хорошо, – бормотал шеф, натягивая кожаную куртку, – мы на месте на два часа раньше будем, там им кляпец и приготовим, там мы вас, голубчиков, и залобуем. Готовы? Айда!

И через минуту в опустевшем райотделе остался только дежурный. Он опустился в кресло. Как безумные, звонили все три телефона. Откуда-то издалека раздался рев авиационных двигателей, и мелко задрожала ложечка в стакане чая в подстаканнике.

44 градуса по Цельсию

Катер, патрульный катер на подводных крыльях, свистел по поверхности Угрюм-реки, как ангел вод. Серебряков, сидя справа, держал штурвал. Ночь, непроглядная ночь неслась им навстречу, и только две полосы разорванной пополам реки белели, расходясь, позади.

– Скоро залив, – Валька глянула на часы, – там будем ждать рассвета, ночью в шхерах себя потеряем.

Внезапно ночь разорвал сноп света. Валька и ефрейтор инстинктивно загородились руками. Впереди, со стоявшего на фарватере «Метеора», загремел голос:

– Глуши мотор, суки! Стреляю!

И автоматная очередь брызнула по кабине.

Охнула и сползла, держась за плечо, Валька.

Ефрейтор сбросил скорость. Катер клюнул носом и завилял.

С «Метеора» снова застучал автомат – на сей раз вдоль борта.

– К берегу, к берегу, падлы! – злорадно неслось в мегафон.

– Ты жива? – спросил Серебряков, лежа на полу рядом с Валькой.

– Да-а-а, – простонала она.

– Крепко тебя?

– Вроде нет, но больно, – Валька стиснула зубы, – в руку…

И тогда ефрейтор, не думая, не рассуждая, подтянул к себе «дегтярева». Стукнула коробка, затем планка.

Солдат поднял пулемет, поставив его сошки на борт. В предрассветной мгле виднелись борта «Метеора» с закрепленными оленьими тушами, прикрытые мешками. Лица людей были неразличимы, но их победное настроение чувствовалось на расстоянии.

– Но ты мне, начальник, один хрен заплатишь, – процедил главный барыга, круглый человечек в зеленой с оранжевым «аляске», – сколько соляры сожрали…

Очередь с катера ударила в рубку, в борта, в иллюминаторы. Все – главмент, сыскарь, сержант, капитан «Метеора» и трое барыг с пьяненьким толмачом-тунгусом – бросились на пол.

Плетка крупнокалиберных пуль прошлась вдоль судна, еще раз, и еще, и нащупала баки.

В следующую секунду ночь разорвалась, и утро бросилось прочь от Угрюм-реки. Огненный гриб вырос на воде, и водяной пузырь поглотил то, что было «Метеором». Ничего и никого не осталось на черной воде, лишь тут и там догорали обломки да плыла, плыла по течению к студеному морю невесть как уцелевшая оленья туша.

Оленей барыги в тундре возле Жиганска били с вертолетов и набили немерено забавы ради.

С собой же взяли немного.

Кому они нужны, эти олени-то? Только место занимать.

– Перевяжи, – шепнула Валька. – А ты все-таки мужик.

2000 градусов по Цельсию

– Надя, Надя, я прошу тебя… – По изуродованному лицу Нефедова с чуть подсохшей коркой на месте левой брови текли струи дождя, и хлопковые, ватные комочки снега неохотно таяли в потеплевших и мокрых, коротко остриженных волосах. – Еще есть время, Надя. У нас почти нет шансов уцелеть, пожалуйста, вернись к матери…

– Нет, мой Король… Или ты раздумал на мне жениться?

– Нет, не раздумал, моя Королева…

– Значит, и не о чем больше говорить. Поторопимся – мне подозрительны эти огни…

От КП аэродрома, впереди еще невидимой в сумраке машины, неслись два столба света.

– Что же, тогда вперед! – Летчик чуть подтолкнул Надю к стремянке. – Вперед и вверх, моя Королева!

В кабине бомбардировщика было тепло, отопление работало, и таинственно мерцали зеленым и синим лампочки приборов.

Глухо замычал Зубаткин, брошенный тюком у переборки, перед входом в грузовую кабину.

Нефедов опустился в кресло командира и начал щелкать тумблерами.

Надя заняла место штурмана. Прямо перед ней, в навигационном бортовом комплексе, располагалась счетная машина «Гном». И даже ей, несведущему в авиации человеку, было ясно, что эта техника ненамного надежнее арифмометра.

Нефедов усмехнулся:

– Ничего, родная, летать можно без всего – были бы крылья…

«Косынка», летний чехол, с кабины была давно скинута, и винты, нехотя дрогнув, начали медленно вращаться, разбрасывая тысячи и тысячи брызг. Пятые сутки висел над городом чичер (холодная ветреная погода с дождем и снегом одновременно) и сеял свои волглые взвеси.

Впрочем, брызги превратились в искры – командирский уазик подлетел и ослепил кабину фарами.

Выскочивший из кабины подполковник – командир корабля – бешено застучал рукояткой пистолета по стойке шасси.

– Леша! Леша! Ты с ума сошел! – кричал он.

Винты вращались все быстрей. Гром заполнил аэродром. Нефедов откинул плексиглас «фонаря».

– Иван! – закричал он. – Иван, уйди!

Но командир не слышал его.

Потом, подняв голову и отскочив, когда огромный самолет чуть дрогнул, начиная движение, он встретился глазами с Нефедовым.

Тот покачал головой и спокойно показал ему рукой – отойди, Иван… И подполковник отошел.

…Серебристая птица, встав на конце летного поля, дрожала крупной дрожью, готовясь к прыжку.

Бешено сигналя, на полосу мчались бензовоз и пожарка, намереваясь перекрыть дорогу, и Нефедов, понимая, что колебаться больше нельзя, пустил самолет скользить – сначала еле-еле, но с каждой секундой все быстрей, быстрей и быстрей, по пленке керосина и воды, покрывшей бетонку.

Мелькнуло белое лицо подполковника, метнулись в стороны автомобили, не успевшие встать поперек полосы, замелькали назад, назад, в темень и пустоту аэродромные огни, и Нефедов потянул штурвал на себя.

– Решение? – спросил он.

– Взлетаем, – ответил он сам себе.

И, чуть повернувшись к жене, объяснил:

– Таков порядок. Видишь, условный рефлекс…

3000 градусов по Цельсию

– Что стряслось? – Трехзвездный генерал Айронсайд стремительно вошел в дежурный блок станции слежения космических войск США на Аляске. – Кому потребовалось будить меня под утро?

– Взлет ТУ-95 у русских, – ответил, не поворачивая головы, оператор.

– Плановый? Откуда?

– Из низовий Лены.

– Тикси? Но там нет самолетов!

– Нет. Со старой полосы в тундре.

– Но она законсервирована, там же только обслуга!

– Это тот бомбардировщик, что сел там две недели назад.

– Что за черт! Но он же должен был там и остаться! По крайней мере, до весны! – Генерал прикусил язык. Данные разведки не стоило озвучивать даже среди своих.

На дисплеях компьютеров и на огромном – вполстены – экране высветился пунктир ТУ-95.

– Что все это значит? – став очень серьезным, спросил Айронсайд.

– Данные со спутника, генерал, – наклонился к низенькому генералу вошедший майор. – Взрыв на реке в том же районе. После перестрелки.

– Да что у них происходит? Чей экипаж?

– Неизвестно.

– Боекомплект?

– По нашим данным, полный. Они не разгружались.

– Что?! Вы хотите сказать, что у нас под носом неожиданно поднялся в небо русский бомбардировщик, полный ядерных бомб?!

– Ракет, генерал. Полный. Крылатых ракет с боеголовками…

Айронсайд застонал.

– Кто у нас сейчас в том квадрате?

– Экипаж полковника Брауна. На полном ходу спешит к русскому.

– С русским пытались связаться?

– Молчит.

И генерал вспомнил, что, как заклинание, сам повторял подчиненным: если русский экипаж молчит, это – тревога!

– Вызывать. Вызывать. Вызывать русских, – прошептал он.

Ему подали кофе и зачитали фамилии русского экипажа.

– Генерал! – подбежал радист. – Данные перехвата – самолет угнан штурманом Нефедовым, русские пытаются его образумить по рации!

– Куда он направляется? – белыми губами прошептал Айрон-сайд.

– На Москву.

– Боже… – простонал генерал. – Боже…

Через десять минут три звена истребителей поднялись с Аляски.

– Я всегда знал, что этим кончатся их игры, – рычал Айрон-сайд по прямому проводу в Лэнгли (штаб-квартира ЦРУ), – вот ваши долбаные игры! Вот вам ваша гребаная демократия! Я знал, что рано или поздно какой-нибудь русский сойдет с ума и решит отомстить за державу! Знал, знал, знал! Но почему, о Боже, в мое дежурство?!

На том конце провода булькало невразумительно.

4000 градусов по Цельсию

Облака и тучи, снег и дождь остались внизу и справа, и огромное, чистое, проколотое серебряными сережками звезд небо ласково распахнуло объятия самолету.

Моторы гудели ровно, и Нефедов перешел на автопилот.

Он встал, взъерошил волосы притихшей Наде, сделал два шага, присел на корточки и вытащил кляп изо рта майора.

– У тебя, Зубаткин, двадцать секунд. Или ты мне скажешь, где золото, или я тебя выкину. – И летчик показал на спасательную шахту. – Девятнадцать…

– Идиот! – захрипел Зубаткин. – Мудак! Нас же собьют! Одиннадцать, – невозмутимо продолжил Нефедов. – Десять…

И Зубаткин обессиленно мотнул головой:

– Там, в хвосте.

– Очень хорошо, – улыбнулся обезображенным лицом лейтенант и, вернув кляп на место, прошел к креслу.

– Алекс, Алекс! – захлюпала рация. – Это я, Браун, привет! Вижу тебя, Алекс!

Американский Б-52 шел параллельным курсом, в полукилометре. Браун помахал Нефедову рукой.

– На прогулку, Алекс? – донеслось из наушников.

– Боб, сворачивай! – улыбнулся Нефедов. – Нам не по пути…

– Алекс, старина! Может, лучше отбомбимся в море? И я с тобой за компанию…

– Боб, нам не по пути, – еще раз ответил Нефедов.

– Алекс, у тебя на хвосте целая эскадрилья F-16! Через час догонят. Вернемся, а?

– Прощай, Боб. Жаль, что так и не познакомился с твоей семьей. Привет им всем. – И Нефедов отключил рацию.

Он отдал штурвал от себя и завалил ТУ-95 на левое крыло. Самолет клюнул носом и стал проваливаться в пике.

– Он что, решил, что он истребитель? – спросил Брауна потрясенный штурман.

– Нет, – мрачно ответил подполковник. – Он просто пойдет ниже «зонтика»… (т. е. вне досягаемости Радиолокационной станции и зенитно-ракетного комплекса).

Абсолютный ноль

Советник Мозговой маялся в своем нескончаемом кабинете. Светлые струи дождя омывали огромные окна, выходившие на площадь. Времени на принятие решения не оставалось: самолет должен был подойти к Москве через четыре часа. Пропустить его означало окончательно поставить крест на карьере: Мозговой и так постоянно чувствовал холодно-недружелюбное отношение Первого. Сбить самостоятельно – превышение власти, самоуправство. Неизвестно, захочет ли Сам крайних мер. Может, прикажет посадить самолет под Астраханью. Доложить же ситуацию Мозговой тоже боялся – не раз и не два возникали глухие слухи, что именно он, Мозговой, засланный казачок, разрушал систему раннего обнаружения и оповещения в девяностые. И это было правдой.

Крысиная мордочка Мозгового сморщилась, усишки вздыбились.

Нет, он готов был любить Родину, он был патриот, но только вот Родина должна была сначала создать условия для любви, прежде всего много денег. Шибздик от природы, он чувствовал свою неприглядность – ни в школе, ни в институте ни одна не пошла с ним без добавочного интереса, и он был уверен: продается все. А Родина – это комфорт.

Господи, да что же делать?!

Зазвонил маленький черный телефончик. Оттуда.

Последние пятнадцать лет Мозговой жил двойными стандартами. Пойманный на спекуляции, будучи резидентом, быстро дал согласие на сотрудничество. И теперь этот телефончик да голос, слишком чисто говоривший по-русски, чтобы принадлежать русскому, были его хозяевами.

– Хелло, Влад, – услышал он. – Какие планы?

– А что я могу? – завизжал-заголосил советник. – Только из рогатки его сбивать над Москвой…

– Успокойтесь. Все будет о'кей, как натуральная катастрофа, а вы поставите решительный вопрос о высокой аварийности и никчемности этих старых летающих гробов.

Мозговой обмяк. Это было спасение. Но вот поверит ли Первый – Мозговой чуял, чуял своими усишками, что тот подозревает его, подозревает… Впрочем, выхода не было.

– Потяните резину полчаса. – И голос отключился. В кабинете возник дежурный по ПВО.

– Так что будем делать, Владимир Петрович?

– Ждать. Да, да, да, подите вон! – завизжал человечек в шелковой рубашке и в костюме с золотым напылением. – Вон!

4500 градусов по Цельсию

– Генерал, вас. – Майор с вечным пробором в и без того жиденьких, примазанных волосах протянул трубку Айронсайду. – Из Белого дома…

– Что у вас? – услышал генерал сквозь потрескивание и шорох голос помощника президента. – Русский пропал.

– Вообще?

– Вышел из зоны досягаемости! – заорал Айронсайд. – Видим его только со спутника! Через пятьдесят две минуты он пройдет точку невозвращения, и тогда… Или он сможет – если захочет – сесть под Астраханью, или… До самой Москвы подходящих ВПП у них больше нет.

– Так. Развернуть истребители.

– Вы что там, не закусываете?!

– Развернуть истребители. Мы не можем пока среди бела дня сбивать русских с наших самолетов в центре России.

– У них ночь, – пробормотал Айронсайд.

– Приказываю – операция «Звездная пыль», – услышал генерал и решил, что ослышался.

– Повторите! – заорал он.

– «Звездная пыль». Это все.

– А письменный приказ?

– Айрон, – услышал он, – не валяй дурака. Запускай движки, или стреляйся…

Трубка помолчала.

– А как справишься, – раздался в ней голос чуть погодя, – вылетай к нам, прицепим тебе к «фруктовому салату» очередную бирюльку и расслабимся. Как в колледже, о'кей?

И помощник президента США отключился.

5000 градусов по Цельсию

– Алеша, нас собьют?

Надя забралась в кресло штурмана с ногами и поджала их. Нефедов щелкнул рацией, и из наушников полилась тихая музыка – казалось, со звезд.

Надежда – мой компас земной,

А удача – награда за смелость, —

полный светлой тоски и нежности, пел женский голос из какого-то иного мира.

– Вряд ли. – Нефедов устало потер виски. – Последнюю станцию слежения мы пройдем через пятнадцать минут, дальше до Москвы – чисто.

– А перед Москвой?

– Я снижусь до 100 метров. Нас не увидят.

– Алеша… А с этих раций можно позвонить на мобильный?

– Кому? – изумился Нефедов. – В принципе да…

– Мама не знает, я когда училась в Москве… Ну… Я встречалась с отцом. Он в «Известиях» работает.

Нефедов пожал плечами.

– Давай номер, – произнес он.

И через пару минут Надя услышала бодренький баритон отца:

– Аллоу…

– Папа! – закричала она. – Папочка, это я…

– Надя, ты?! Откуда?!

– Папа, папочка, я не могу говорить, нас слушают. Ты в Москве?

– Да, на работе.

– Папочка, срочно все бросай и бегом на аэродром!

– Какой?! Тебе опять нехорошо?!

– Нет, нет! На какой мы сядем? – повернулась Надя к Нефедову.

– В Мячково.

– В Мячково, папа! Ты знаешь, где это?

– Знаю. Ты что, в самолете?

– Да. В бомбардировщике. Ядерном.

– Надя! Прекрати меня разыгрывать!

– Папочка! Это правда. Бегом туда, при тебе нас побоятся арестовывать, они не смогут замять дело.

– Надя, ты не в своем уме…

– Это правда. Поспеши! – И Надя откинулась в кресло.

– Алло! Алло! – неслось в кабине, но Нефедов щелкнул ручкой, отключаясь.

Забился головой о гофрированный пол Зубаткин, замычал и затих.

– Все. – Летчик глянул на часы. – До Москвы – чистое небо…

– Это такая у нас оборона? – засмеялась Надя.

– Как видишь, – ответил Нефедов.

…Спутник системы «Black Basket» вел цель, не теряя.

– Three… Two… One… (Три… Два… Один… – англ.) – Мерный голос с Земли вел механический отчет – Zero! (Ноль – англ.)

Двадцатизначная комбинация цифр вспыхнула в электронном мозгу спутника и сменилась второй и третьей.

– Прошу подтверждения, – услышали на Аляске, и еще три комбинации на доли секунды моргнули на табло.

Панель, покрытая керамическими огнеупорными плитами, отъехала в сторону, и к фотообъективам, следившим за ТУ-95, прибавилось дуло электронной пушки.

– Ну, генерал? – с придыханием спросил лысоватый майор. – У меня приказ. Не вы – так я…

Айронсайд с ненавистью оглянулся на белесые зрачки майора и, сняв с шеи ключ, вставил его в открывшееся на пульте звено.

Дежурный полковник повтор его действия.

– Five… Fho… Three… – падали капли отсчета. – Zero!

Генерал и полковник одновременно повернули ключи. Синие огоньки появились на плоскостях бомбардировщика.

– Смотри, как красиво! – повернула к Нефедову счастливое лицо Надя.

– Эти огни сулят нам счастье!

Зеленые змеи заиграли по фюзеляжу ТУ-95, они густели, собирались в жгуты, превращались в молнии.

Летчик и Надя схватились за головы. Струйки крови поползли к подбородкам.

Вспыхнули огнем приборы, лопнули лампочки, кабина погрузилась во тьму, лишь зловеще играли и светились зелено-синие реки по телу машины. Фонарь кабины начал плавиться.

Струи огня прожгли промоины в алюминии.

И машина, огромная усталая машина, построенная в последний год жизни Сталина, прожившая четыре жизни, три из которых были сверхплановыми, содрогнувшись, застонав, заплакав, пошла вниз.

Огненный болид, сверля воздух предсмертным воем, несся к земле, набирая скорость.

Надя и летчик лежали в креслах, и их вытянутые руки не соприкасались. Срочное сообщение ТАСС, – похожая на змею дикторша, прижав руку к уху, в котором прятался микрофон связи с аппаратной, улыбнулась:

– Это сенсация! И наша телекомпания сообщает о ней первой! В районе города Бодайбо рухнул в тайгу неопознанный летающий объект! И вот первые комментарии: наши ВВС заявляют, что никаких самолетов в воздухе в том квадрате не было, а сила взрыва указывает на термоядерный заряд! У нас на связи организация «Космопульс». Ее руководитель Валерий Черновил заявляет что специалисты по связям с внеземными цивилизациями немедленно вылетают в тайгу, в Иркутскую область! На аэродроме Мячково уже готовится спецсамолет МЧС! Оставайтесь с нами!

…Угрюм-река сливается возле Бодайбо с неширокой Вачей, и черны, черны до озноба сентябрьскими ночами воды этих рек.

Только звезды, только синие звезды, как падшие ангелы, купают свои грешные души в непроглядном мраке и холоде стремнин, на сводящих стынью ноги лошадям перекатах бродов, в бездне омутов и ям, где, безразличные ко всему, стоят под камнями хищные нельмы и ждут, ждут, ждут добычи.

В кабаке «Причал», что по осени не закрывается ни на час, старатель идет с поля, прет, как лосось на нерест с фартом ли, без фарта, водки хватит на всех, – пьянка длилась уже неделю.

Никто особо не удивился, когда где-то за тысячу верст в тайге громыхнуло, да так, что дрогнула земля.

– Ш-ш-шурфы, мля, рвут, – еле ворочая языком, пролепетал парнишка лет двадцати, одной рукой цепляясь за широкую талию подруги, другой за пол-литру «Спирта питьевого». – Ш-ш-шурфы…

Стало светло.

И уже не стемнело, и только громадные сосны, что росли по берегам Угрюм-реки, казались поднятыми к небу руками в этом странном, белом, будто неоновом свете.

Затрещала и сгорела аппаратура на дискотеке, во всем городе погасли огни.

Но свет стоял белой стеной, и только ветер, невесть откуда налетевший вихрь, согнул сосны в поясном поклоне, сорвал с них кору, как кожу, и отлетел.

– Смотри, – еле выдохнула какая-то баба, и все, кто еще был в состоянии, подняли к небу головы.

А оттуда, в белом неверном и страшном свете, будто дождинки, будто сверкающие нестерпимо блестками снежинки, шлейфом, сплошной стеной, сеялись и сеялись крупицы золотого песка.

Золото.

Оно усеяло улицы и крыши, позолотило грязь и поверхность реки.

Но оно не кончалось, оно все сыпалось и сыпалось из бездонной прорехи вверху, и время встало, и остановилась вода.

И наблюдавшие ветер посеяли бурю, а смотревшие на облака пожали дожди.

И высоты им стали страшны, и на дороге – ужасы, и зацвел миндаль, и отяжелел кузнечик, и рассыпался каперс… Отец Нади хмыкнул и положил трубку на рычаг.

– Сумасшедшая, – сказал он и потянулся в кресле. Закурил.

И повторил, затянувшись ароматным дымком, чуть менее ожесточенно:

– Убогая.

Непрощённый

Ирине Кутиной, моему бессменному редактору, прошедшей вместе с автором весь скорбный путь создания этой книги

Часть I. Непростивший

11 января 1929 года, Москва, Красноказарменная улица, 3

…Солнце отражалось от жесткого наста миллионами крохотных зеркал. Зимнее утро, прихваченное рождественским морозцем, кричало, пело, звенело о радости бытия птичьими голосами, скрипом снежка под ногами прохожих, далеким малиновым звоном с Крутицкого подворья и с Елоховки – такие редкие теперь звуки…

Человек, прятавшийся в темном углу коммунального коридора флигеля казарм, где проживали преподаватели школы «Выстрел», между старинным буфетом и книжным шкафом, перевел дыхание. Здесь было тепло, даже душно от чуть пригоревшей печки. Из большой светлой комнаты, прямо напротив, сквозь приоткрытую дверь доносилось уютное сопение самовара, шаги, позвякивание ложечки о хрусталь.

– Яков! Ты идешь? – Мелодичный женский голос позвал как будто издалека. – Идешь? – повторила она нараспев.

– Иду, – раздался в ответ тяжелый голос, лишенный интонаций. Скрипнула дверь кабинета, заныли, застонали половицы, и в проеме дверей, в лучах солнечного света показалась высокая фигура.

Человек в углу взвел курок нагана. Вошедший увидел его перекошенное, напряженное лицо с повисшей на носу каплей пота и разглядел наставленное на него дуло револьвера.

Он усмехнулся.

Квадрат солнца высвечивал теперь две фигуры – высокую, прямую убиваемого и согбенную – убийцы, как на картине Николая Ге «Что есть истина?» Но если и был высокий похож на Пилата, то уж никак – низкий на Христа.

– Но ты, ловец, в какую даль проник за мной и вот поймал меня… – усмехнувшись, сказал высокий своим мертвым голосом, смотря в лицо убийцы, и на него глянули, показалось высокому, три глаза – собачьи и револьверный.

В наступившей тишине было слышно, как шуршали за обоями мыши. Человек в углу, стараясь не стучать зубами, крепче сжал рифленую рукоятку нагана. Капля, повиснув на его носу, нехотя, как бы раздумывая, сделала движение вниз и оторвалась от пористой кожи. В верхних, цветных, как изразцы, стеклах буфета отразилось навсегда уходящее от высокого солнце.

Так встретил утро 11 января 1929 года бывший последний властитель Крыма генерал Яков Слащов.

Москва, 25 октября (7 ноября) 1917 года

Вечер был холоден, но в воздухе густо посеяно что-то, что случается только весной или летом, в час невыносимо душного заката или перед грозой, когда уже нет сил дышать и нечто невыразимо ужасное вызревает в атмосфере. Словом, надвигалось – но никто не знал что.

Фонари на Тверской горели, но обычно праздная толпа выглядела настороженно. Повсюду шлялись солдаты в шинелях с отстегнутыми хлястиками, иногда с бабами и гармошками, но всегда – при оружии. У памятника Пушкину какой-то человек, по видимости студент, бросал в толпу жгучие слова, долетало лишь: «Свобода… смерть… смерть… смерть…» Собравшиеся гудели и хлопали.

Человек в пролетке с длинным бледным лицом, узкими губами и в цилиндре, в шубе на хорьках, прислушался. Но студента стащили с пожарной бочки, в толпе послышалось: «Ай, убьют, убьют», и над головами замельтешили пудовые кулаки дворников. Раздался и тут же умолк даже не крик и не визг, а горловой писк, так верещит подстреленный заяц, делая последний отчаянный прыжок.

Человек в пролетке поморщился и сказал извозчику:

– Ну, пошел, пошел!

– Нету, ваше благородие, – ответил тот, едва повернувшись, так, что казалось, будто говорит его обширный зад. – Нету пути, все перекрыто!

Седок привстал и убедился, что вся Тверская улица запружена народом, встало движение и в переулках.

Протянув двугривенный извозчику, человек в цилиндре сошел на землю и стал продвигаться в сторону Петровского театра. Некоторые в толпе ему кланялись, он отвечал не глядя. Это был знаменитый Пьеро декаданса Александр Верцинский, и он шел на последний в истории той России концерт, свой бенефис.

Внезапно дорогу ему преградили двое матросов. Один заросший до бровей, сутулый, другой высокий, с открытой, напудренной грудью и таким же лицом, с женскими бусами на шее, и с ними еле держащаяся на ногах девчонка лет двенадцати, пьяная вдрызг.

– Дай нам на кокаин, товарищ! – сказал напудренный, заступив дорогу артисту. – Дай авангарду коммунизма, не жалей!

Верцинский переступил с ноги на ногу и тоскливо обернулся. Толпа вмиг поредела, и все только что раскланивавшиеся волшебным образом улетучились.

– Дай, сволочь! – вдруг заревел лохматый и схватил Верцинского за отвороты его щегольской шубы. – Укушу, гад, я сифилитик!

Цилиндр упал с головы певца, он что-то проговорил, испуганно и моляще.

Второй матрос, глядя безумными глазами, достал маузер и приставил ко лбу артиста.

– Уйди, Тимоха, забрызгаю, – просвистел он, и второй, охнув, отскочил. Певец взмок, глаза растерянно бегали, не помня себя, он бормотал:

– Не надо! Не надо, не надо не надо не надо не на…

Наступила небывалая тишина, лицо наркомана исказила судорога, он крепче сжал рифленую рукоятку.

Помощи ждать было неоткуда, оставалось одно – пропадать.

– Отставить, матрос, – раздался, как с небес, низкий и властный голос. Сказано было это негромко, но так, что напудренный не выстрелил, а повернулся к говорящему.

Перед ним стоял высокий офицер в шинели с полковничьими погонами. Холеные усы, гибкая фигура – все говорило о барстве и довольстве, но вот глаза из-под лакированного козырька горели нешуточной ненавистью.

– …Стать… Смирно! – скомандовал он. Матросы замерли, не реагируя. Офицер не крикнул, а вытолкнул звук: – Смирно стоять, тварь! Пристрелю.

Секунда – и наган уперся матросу в живот.

Тот подобрался, рука сама собой вмахнула маузер в кобур, а другая все пыталась нащупать вырванный с мясом крючок бушлата. Лохматый уже стоял во фрунт и ел глазами полковника.

Тишина сгустилась и стала вязкой.

Полковник, продолжая держать наркомана на мушке, взял его оружие и высыпал патроны на снег, потом, помедлив, швырнул маузер в сугроб.

Матросы проводили пистолет ошалелыми глазами.

– Кру…гом! – скомандовал офицер, и матросы повернулись через левое плечо на одном каблуке.

– Бегом… арш! – отрывисто бросил тот, и оба бушлата исчезли за углом. Оставшаяся не у дел девица изумленно икнула.

Полковник убрал револьвер в карман шинели, кинув руку к фуражке, произнес:

– Позвольте представиться… Слащов Яков Александрович, командующий Московским гвардейским полком, к вашим услугам.

Верцинский сглотнул, шумно выдохнул и, схватив руку спасителя, заговорил:

– Боже мой, спасибо! Спасибо, полковник! Вы спасли мне жизнь, parole d'honneur! (Честное слово – франц.)

– Жизнь – это не самое главное, господин артист! – произнес тот. И, глядя в глаза Верцинскому, добавил: – Voilà… (Вот – франц.)

Русский дом инвалидов и престарелых, Мёдон под Парижем, 1998 год

– Вы думаете, monsieur, что революция – это романтика? 102-летняя Елена Нилус смотрела мне прямо в глаза, чуть усмехаясь. Тело было неподвижно. Оно уже не жило, но глаза показывали, что душа еще жива, душа здесь, она помнит и страдает. – Нет, mon cher, я помню, что целую неделю в городе грабили и убивали. Наши окна выходили на Невский, и я все видела – как разрывали офицеров, как грабили, как тащили в переулки барышень… Может быть, это мы, называемые интеллигентами, жаждали романтики. Но толпа-то понимала свободу по-своему…

Ее руки – пергаментная кожа с пигментными пятнами – теребили кружевной платочек.

– И… лица. Mon Dieu, какие лица, Господи! Их я не забуду… Ведь их не было, не было до 17-го года, они появились, как будто прямо из преисподней. Savez vous (Знаете ли – франц.), эти лица не могут принадлежать людям. Vous comprenez, mon cher (Понимаете, дорогой, – франц.), там… как сказать… mais comment dire… (как сказать, – франц.) там не было души, вот. Voilà.

Петроград. Зимний дворец с 24 на 25 октября (6 на 7 ноября) 1917 года

– Господин поручик! – Юнкер Шварцман вытянулся перед поручиком Синегубом. – Там казаки дезертируют, хотели царскую молельню ограбить – наши юнкера не допустили, так они их «жидами» кроют, как бы до стрельбы не дошло… – Капли пота стекали из-под фуражки, веснушки горели, но в глазах юнкера читалась обреченность.

– За мной! – крикнул Синегуб, выхватывая наган и бросаясь в коридоры. Шварцман, подхватив винтовку, побежал следом.

Рота уральских казаков покидала Зимний. Подхорунжий, тот самый, что рассказывал Синегубу о сплошных жидах вокруг Ленина, теперь наскакивал на братьев юнкеров Эпштейн, несших пост у молельни.

– Шкуры вы, черти, а не станичники, – едва сдерживаясь, бросил ему в лицо Синегуб. – Бежите, крысы, так хоть пулеметы оставьте. У меня полвзвода Инженерной школы – евреи, так не бегут, как твои православные станичники… Вот вы и есть христопродавцы! – закончил поручик.

Подхорунжий смутился, постоял и крикнул:

– Ермолаич! Оставь им пулеметы, нехай… – Затем, помедлив, добавил остающимся:

Да вы не серчайте… Молодые вы еще, пороху не нюхали. А народ, вишь, не здесь, а с Лениным. Ну а мы все семейные да детные. Не за что нам тут, коли весь народ против.

И, уходя, еще раз обернувшись, добавил, но уже просительно и робко:

– Шли бы и вы, хлопчики, а? – И, глядя в бледные, но суровые лица молодежи, со вздохом произнес: – А только не выжить вам. Фронтовик я, печати вижу. Ну, Господь с вами, – и, неожиданно осенив остающихся крестом, вышел.

Синегуб окинул взглядом своих юнкеров. Ему показалось, что он тоже ясно видит печать смерти на юношеских лицах. Но он знал: они не уйдут. И он, поручик, не изменит долгу.

Хотя изменять было уже некому. За стеной пьянка офицеров генштаба, договорившихся с солдатами о невмешательстве, достигла апогея. Большая часть валялась под столами, так что даже офицерская обслуга беспрепятственно насиловала гостий. Те, полубесчувственные, не разбирали, кто их кроет, хотя некоторые отдавались напропалую на столах и коврах.

Полковник Генерального штаба, получив приказ из Смольного, строчил на бумаге списки офицеров, сохраняющих нейтралитет. Седенький и пьяненький генерал, сидя рядом, приговаривал:

– Да-c… Там головы, должно быть… А меня семь лет в званиях обходят, так-то-с…

– Господин поручик, ударная рота женского батальона смерти на охрану дворца прибыла! – Перед Синегубом, исполнявшим обязанности помощника коменданта дворца, выросла стройная белокурая красавица в форме подпоручика.

Синегуб молчал. Потом, пересилив себя, сказал:

– Располагайтесь с моими юнкерами на баррикадах во дворе. Но имейте в виду, дело положительно проиграно, большевики уже на верхних этажах, и если не произойдет чудо…

Чуда не произошло. Пьяная, накокаиненная толпа – некоторые источники рассказывают, что водку в Смольном раздавали с грузовиков, а кокаин – килограммами, почуяв женщин, смела все укрепления. Из 224 ударниц начальнику школы прапорщиков Северного фронта Освальду фон Прюссингу, также бывшему в охранении дворца со своими юнкерами, удалось спасти всего 26, переодев их в форму юнкеров и спрятав в строю своих, которых пропустили большевики, охваченные угаром грабежа и насилия.

Поручик Синегуб, отдав все деньги, что были при нем, какому-то из наступавших солдат, но с Георгием на шинели, выходил из дворца с единственным из своих юнкеров, кого ему удалось найти в пожаре и хаосе, – юнкером Шапиро.

Солдат вел их темными лестницами, утихал вдали шум оргии, как вдруг навстречу метнулась маленькая фигурка. Поручик успел бы выстрелить, если бы не разглядел, что фигурка совсем подростковая, хотя и в форме. Ему ткнулся в грудь и истерически зарыдал мальчишка-кадет, фуражка его скатилась с головы, он обхватил руками офицера и рыдал, рыдал безутешно, по-детски.

– Не… не ходите туда… – едва мог вымолвить он.

Солдат зажег трофейную зажигалку, и их глазам предстала невыносимая по своей жестокости картина. Глаза отказывались верить, но это было.

У входа в Георгиевский зал, в углу, пламя зажигалки выхватило обнаженную человеческую ногу, привязанную к стенному канделябру, груду внутренностей, вывалившихся из живота, другую ногу, прижатую мертвым телом красногвардейца. Рядом вытянулся солдат, держа в зубах мертвой хваткой левую руку жертвы, а в руках – ее юбку. Отверстие в его голове показывало, отчего он умер. Лицо женщины покрывала нога матроса, тоже мертвого.

Провожатый и Шапиро с трудом сдвинули матроса. Женщина, чье лицо они хотели – и страшились – увидеть, в предсмертной муке вцепилась зубами в его ногу а правой рукой вогнала в сердце насильника кинжал.

Оттащив труп, они узнали белокурую командиршу ударниц…

…На Мариинской площади, близ памятника Николаю I, их остановили матросы. Но провожатый, оказавшийся взаправду большевиком, убедил матросов, что офицер, юнкер и кадет «наши». Те недоверчиво повздыхали, повертели в руках мандат большевика, но отпустили.

Дождь и снег сеялись над Петербургом. Плясало над Невой пламя пожарищ, еще стреляли, но боя уже не было – достреливали последних. Россия пала.

– А ударницы эти, – прервал паузу солдат, – ну, бедовые были… Одна полроты выдержала. Таких мы, понятное дело, к себе записываем… А какая не давалась – ну тех ребята рвали…

На освещенных пожаром баррикадах тут и там виднелись трупы юнкеров и ударниц. Причем женщины, раздетые догола, были посажены на баррикады верхом и, мертвые, удерживались воткнутыми в них штыками.

– Ну, прощевайте, господа хорошие, – промолвил провожатый. – Авось не увидимся боле…

И он зашагал обратно. Тут только Синегуб увидел, что он держит в руках фуражку кадета, которую и не заметил, как поднял. Водрузив фуражку на голову мальчишки, переставшего наконец рыдать, поручик спросил:

– Вас как зовут?

Тот шмыгнул носом и, козырнув, ответил:

– Александровского училища седьмого класса кадет Ла Форе. Де Ла Форе, – добавил он чуть смущенно.

– Вы что же, по своей воле в Зимнем оказались? – спросил Шапиро.

– Никак нет, господин портупей-юнкер, – ответил мальчик, – не по своей воле, а по совести…

– Скажите, кадет, – помедлив, спросил Синегуб, – оружие у вас есть?

– Есть, – ответил мальчик, как-то странно взглянув в глаза Синегубу. Тот помолчал и спросил:

– Кадет… Этих двоих… вы?

– Я, – просто ответил мальчик. – Ее только спасти не успел…

Он снова сморщился. Поручик положил ему руку на плечо, и они пошли втроем, растворяясь в темноте мокрых улиц.

10 сентября 1919 года, Украина, Ставка II армейского корпуса генерала Слащова под Бердичевом

Несмотря на совсем летний день, генерал кутался в свою ветхую шинель. На столе хаты богатого крестьянина стояли мед и хлеб, крытые рушником со сказочными птицами, ординарец-донец возился в углу с самоваром. Было тихо, казалось, природа устала воевать, все замерло, разморенное малороссийским полднем, и лишь только мухи, липшие к клейкой ленте-мухоловке, свисавшей с потолка, жужжали и звенели неугомонно, и особенно усердствовала одна, жирная, с зеленым отливом. Она жужжала громче всех и не просила – требовала.

Генерал посмотрел на нее больными глазами – он все хуже спал в последнее время, хотя и находился пока еще в хорошей форме. Но вот мухи, мухи, Господи, какая гадость, засрали Россию эти мухи…

Нина Николаевна неслышно встала из-за стола и, подойдя сзади к мужу, осторожно и нежно стала массировать ему шею и голову. Побагровевшее лицо генерала, стянутое маской отдаленной, только зарождающейся, но неотвратимой боли, слегка разгладилось.

– Спасибо, Ниночка, – уронил он чуть позже. – Это все нервы, нервы… «Боже мой, – томился между тем генерал, – это она… опять она, ужасная, неотвратимая мигрень, при которой болит полголовы и невозможно думать…»

Внезапно в сенях послышался шум, кудахтанье попавшей кому-то под ноги квочки, гром ведра, чертыханье, и перед генералом появилась небольшая, ладная фигурка его адъютанта Ла Форе. «Барон Александр Де Ла Форе», – как рисуясь, чуть грассируя, представлялся его адъютант вполне созревшим под южным небом девицам в городках и местечках, и у тех сладко замирали сердца: петербуржец, аристократ и душка военный!

На сей раз дамский угодник был бледен, взъярен, и глаза горели угольями на его едва еще знакомом с бритвой лице.

– Ваше Высокопревосх… Разрешите? – спросил он, роняя руку в перчатке от околыша корниловской, черной с белым кантом фуражки.

– Что вы, корнет, как в оперетке нечистая сила, всегда не вовремя являетесь? – недовольно спросил Слащов. Но в его надтреснутом голосе чувствовалось, что он любил этого юношу, и Нина Николаевна, погладив корнета своими лучистыми глазами, показала, что все нормально и можно говорить, генерал ворчит по привычке.

– Яков Александрович, вы видели, кто от командующего прибыл? – спросил Ла Форе.

– Ну, видел… Этот… как его… Товарищ министра, что ли… Из Освага[2]. Как его, дьявола… А! Пейдар. Он еще с Гучковым в Думе шелупонился.

– Ну, так и есть! Ваше Высокопревосх… Господин генерал! Помните, я вам рассказывал, как моя матушка с сестрой Нестерович из Комитета солдат, бежавших из плена, офицеров на Дон переправляли? Да они же и вам помогли, Яков Александрович!

Генерал показал, что помнит.

– А помните, я рассказывал, когда генерал Алексеев срочно просил денег для эвакуации офицеров из Одессы и Севастополя перед погромами? Они к Гучкову ходили, на коленях стояли, да тот денег не дал, помните?

Генерал смотрел на адъютанта не шевелясь, и донец в углу замер, сжимая в руках сапог, стянутый с трубы самовара.

– Так вот, эта гнида с Гучковым сидела, икру с осетрами жрала, а им отказали, и восемьсот офицеров тогда в одном Севастополе матросня разорвала, и брата моего первым, помните? Да я рассказывал Вам, Ваше Превосходительство, он мичманом был и погнал с корабля эту Островскую, большевичку из Совдепа, что к бунту призывала! Ни копейки с Гучковым они не дали, а он сейчас с жиру лопается, Ваше Превосходительство!

Слащов смотрел на своего адъютанта в упор, и боль в правой стороне черепа разгоралась, пульсируя, и генерал чувствовал, что безумие, черное, душное, накатывает на него, он уже не слышал корнета, в его голове живьем вставали рассказы очевидцев и сухие строки отчета деникинской контрразведки о событиях в Крыму.

Евпатория, 18 января 1918 года, Крым

Кованая крышка сдвинулась и поехала в сторону, и чья-то рожа, появившись в просвете, скомандовала:

– А ну, выходь…

Гидрокрейсер «Румыния» покачивался на морской зыби, чуть поодаль – транспорт «Трувор».

Офицеры выходили поодиночке, разминая суставы и жадно глотая свежий морской воздух. На обоих судах к казням приступили одновременно. Светило солнце, и толпа родственников, жен и детей, столпившихся на пристани, могла видеть все. И видела. Но их отчаяние, их мольбы о милосердии только веселили матросов.

– Пожалте, господа, – издеваясь, пригласил безносый и колченогий матросишка. – Кто первый желат?

Штаб-ротмистр Новацкий шагнул вперед. Не затем, чтобы подать пример остальным – сильно израненный, он истекал кровью, и просто не было больше сил терпеть эту боль.

Островская, худенькая и стриженая дамочка, в недавнем прошлом из курсисток, а ныне комиссар и анархистка, с белыми глазами и узкими, как лезвия, губами, улыбнулась.

– Нельзя так, товарищи, – слукавила она, обращаясь к толпе матросов. – Ранен человек, надо перевязать. Знаете, сколько зрителей на берегу? Потом обвинят нас в бесчеловечности…

С Новацкого сорвали форму и отодрали бинты, причем он трижды терял от боли сознание, и трижды его отливали водой.

Вой донесся с берега, где бился в руках у матери его 12-летний сын, и она закрывала ему глаза ладонью, не в силах отвернуться сама.

Штаб-ротмистра перевязали, и матросы поволокли его в трюм, к топке. Ее пламя бушевало, разбрасывая вокруг адские отблески. Новацкий глянул в огонь и мгновенно стал седым. Островская, срывая голос, заголосила, запричитала, завизжала, закликушествовала:

– Именем революции… Славные соколы, альбатросы анархии, покончим с прошлым, и пусть огонь примет эту жертву!

Среди матросов поднялся ропот, но безносый и второй, в драном тельнике, схватили Новацкого, пригнули голову и швырнули внутрь. Ужас сковал окружающих. Пронзительно закричал, заверещал человек в топке, но за ним тут же захлопнули заслонку – чтобы не выскочил…

Островская перевела дух. В ней все пело, как после оргазма, и она предвкушала новые и новые приливы удовлетворения.

– Давай! – махнула она, возвращаясь на верхнюю палубу, и следующая казнь началась.

Но действо разнилось на «Труворе» и «Румынии».

На гидрокрейсере обнаженную жертву после издевательств обычно пристреливали, прежде чем кинуть в море. Некоторых бросали и живыми, связав руки и ноги и оттянув к ним голову. Вся семья полковника Сеславина в полном составе стояла на коленях на пирсе и молила о пощаде. Его и пощадили, он не сразу пошел ко дну, и с борта какой-то матрос добил полковника выстрелом в голову.

На «Труворе» отрезали жертве губы, уши, нос и гениталии, иногда руки, и бросали в воду живыми. За двое суток казней на обоих судах погибли 300 человек. Каждого мучили минут пятнадцать – двадцать…

10 сентября 1919 года, ставка генерала Слащова под Бердичевом

Генерал медленно раскрыл глаза. Был еще полдень, но над селением как будто потемнело, небо хмурилось, обещая спасительный дождь.

– Вы сейчас, корнет, немедленно отправитесь с донесением к генералу Бабиеву. Донесение чрезвычайной важности. И никаких разговоров! – крикнул генерал, видя, что корнет собирается взмолиться.

– Ждать донесения в контрразведке. Василий, проводи! – крикнул генерал донцу. Тот, поймав взгляд Слащова, кивнул и вышел козырнув.

– Полковника Тихого ко мне! – крикнул ему вдогонку Слащов, и через минуту порог хаты переступил чрезвычайно невзрачный, ничем не примечательный офицер, начальник контрразведки II корпуса.

– Вот что, Афанасий Степанович, – сказал Слащов, подождав, пока гость усядется, испросив разрешения. – Что там у вас есть по этому Пейдару из Освага?

Афанасий Степанович чрезвычайно внимательно взглянул в глаза генералу и ответил помедлив:

– Редкая сволочь, Яков Александрович. Из тех чистоплюев демократов, что развалили армию своими речами летом 7-го… Да и на руку, похоже, нечист. Есть у нас сведения, что наживается на армейских поставках. Но не доказано, не доказано-с…

– У меня, Афанасий Степанович, – произнес негромко Слащов, и рука Нины Николаевны не дрогнула на его затылке, а продолжала массировать слегка, слегка, – у меня есть сведения, что на него сегодня ночью будет совершено покушение. Успешное, – добавил он, криво усмехнувшись, и снова боль проступила на его лице, а полковник, и без того чрезвычайно внимательный, весь превратился в слух.

– Будто бы этого Пейдара повесят в отхожем месте на подтяжках, когда он ночью туда пойдет, – негромко продолжал генерал, – но потом окажется, что убийства не было, а было самоубийство, и вокруг деньги валялись, и записка: «Возвращаю проклятые деньги».

– Прошу отставки, Ваше Превосходительство, – проговорил полковник. – У меня таких сведений нет…

– Теперь есть, – веско произнес генерал. И добавил: – Означенного Пейдара, дабы предотвратить преступление, взять немедленно под стражу, корнета Ла Форе послать к Бабиеву с донесением о завтрашнем выступлении. В караул к Пейдару – самых надежных ваших людей.

– И вот что, полковник, – добавил Слащов, – я не хотел бы, чтобы ваших людей слишком сильно наказали, когда они не уберегут эту шкуру…

Полковник встал, кивнул и пошел к выходу. На пороге он обернулся и внезапно спросил:

– Так повесят, генерал?

Полковнику показалось, что на него смотрят четыре глаза – больные волчьи и любящие и измученные человечьи.

– Непременно повесят, – ответил Слащов, и полковник вышел.

Было тихо. Большая жирная с зеленью муха перестала биться, и жужжать, и требовать.

– Voilà, – произнес генерал, обращаясь к жене. – Тебе не следовало этого слышать, душа моя…

Нина Николаевна горько улыбнулась и, чуть помедлив, сказала:

– Я пойду с Сашенькой Маше Мерсье письмецо передам… Может, они и сойдутся… Как Вареньку у них на руках в Ледяном походе убили, совсем она одна осталась. Да и нравится ей Сашенька, хоть и оболтус…

Нина Николаевна вышла. Генерал сидел ссутулившись. Ни звука не раздавалось в горнице, и только чуть поскрипывал табурет, когда человек менял положение, да горбились полы его кавалерийской серой шинели с бурым грязевым подбоем.

10 июня 1920 года, вблизи Мелитополя

– А мы вашу даму – по усам, по усам, – смеясь, поручик Ла Форе кинул короля. – Вот так-то, господа артиллеристы!

Трое офицеров конной батареи сумрачно глядели на кучу карт и денег на подстеленной плащ-палатке. Внезапно один из них, поручик Арсеньев, поднял голову и прислушался.

– Ка… – успел выговорить он. В следующий миг с неба дунуло, и тень промелькнула почти отвесно. Граната упала точно в центр круга, на карты и деньги, и ушла глубоко в землю.

На секунду все остановилось, четыре фигуры, как зачарованные, смотрели на дымок, вившийся из глубины. Ездовой, чуть поодаль чистивший Дуру кашевар и даже дым над котлом, где варился похищенный во славу белого оружия баран, солнце, отражавшееся от купола колоколенки, где засел красный корректировщик, – все изменилось и стало далеким, ненужным, как будто случайно увиденным.

«А я ведь выиграл, черт, как обидно!» – мелькнула глупая мысль в голове Ла Форе, и в этот момент в глубине земли что-то даже не взорвалось, а так порскнуло.

– Ка…камуфлет![3] – как будто бы закончил свою мысль Арсеньев. – Чертовское везение, господа!

Поручик Серебряный, батареец, провел рукой по лицу как бы снимая сонную одурь. «Господи, я жив, – билась мысль в висках, и не было даже удивления – как будто он знал заранее, что не может умереть. – Спасибо тебе, Господи…»

– Седлать, заамуничивать! Не курить, не разговаривать и не шуметь! – донеслась команда. «Раз не курить – значит, красные совсем рядом, – уныло подумал кашевар, заливая огонь, – барана так и не доварим…»

…Колонна белых верховых и батарея пробирались низом, оврагами. Около трех часов дня атака белой пехоты на хорошо укрепленные окопы красных захлебнулась, и пехота побежала. Красные части корпуса Жлобы не выдержали и, вылезя из окопов, бросились вдогонку, коля штыками отступавших. Белые бежали все резвей, и красные потеряли всякий строй в преследовании, опьяненные успехом и кровью.

– Пора, Ваше Превосходительство, – шепнул Ла Форе, состоявший адъютантом при Слащове и успевший оправиться после камуфлета, – ей-богу, пора…

Генерал-лейтенант Слащов сидел на складном стульчике в окружении штабных и вроде бы отстраненно глядел на разыгрывающуюся у сопки драму. Вытянутая в сторону фронта раненая нога ныла все сильней.

– Ваше Превосходительство, Яков Александрович, да ей-богу, пора! – чуть не плача, повторил Ла Форе.

Слащов обернулся и оглядел фигуру своего семнадцатилетнего адъютанта – от запыленной фуражки и чернильных звездочек на погонах, от адъютантского аксельбанта на груди до запыленных сапог.

– Сапоги, поручик, потрудитесь вычистить, – произнес командующий и, вновь заглянув в вытянувшееся лицо адъютанта, добавил: – После атаки, конечно… Действуй, Саша!

Ла Форе взлетел на Черта одним движением, и через минуту из леска вылетела конная лава белых. С ходу врубившись в гущу красных, они завертелись среди потерявших всякий разум людей, и только визги казаков, только хэканье при ударах, только хрипы умиравших и жуткие, разрывающие плоть удары под ржанье ополоумевших коней да конский топот – все, что было слышно из огромной людской кучи, катившейся к Мелитополю. Победа белых была полной. Артиллерийские батареи на рысях шли за наступавшими полками и не могли угнаться.

– А в Мелитополе-то отдохнем! – весело крикнул Арсеньев, поравнявшись с Серебряным. Ведь там хохлушечки да и жидовочки-комиссарши, наверное, не все удрали!

Поручик Серебряный, еле держа повод в левой руке, не ответил. Дура двигалась осторожно, выбирая, куда поставить ногу чтобы не наступить на трупы, усеявшие бесконечное поле. Но было почти невозможно провезти орудия, не задев павших. Казаки, преследовавшие красных, выместили всю злобу и горечь войны на отступавших. Некоторые удары с точки зрения конных были великолепны – черепа срезаны блюдцем и открыты, как крышки коробки, держась лишь на лоскутке кожи. Понятно было, как в древности делали кубки из черепов – они были почти готовы.

Поручик Сергей Серебряный слез с Дуры и пошел впереди своего орудия, тщательно выбирая дорогу между трупами, чтобы не раздавить их колесами. Но ездовые сзади старались наехать на головы, и те лопались, как арбузы.

– Рыков, Безуглов, вашу мать! – сквозь зубы цедил поручик. – Люди вы или нет?

– Да что Вы, Вашбродь, случайно ведь, видит Бог! – не стеснялись божиться те и тряслись от мелкого, задушливого хихиканья, когда колесо наезжало на очередную голову.

Поручик вскочил на Дуру и уехал вперед, чтобы не слышать этого ужасного хруста и отвратительного гогота, когда еще не совсем мертвый красный дергался конвульсивно. «Неандертальцы, звери, ублюдки, – шептал поручик, нелюди, нелюди…»

– Стой! – раздался сзади окрик. – Стой, шалава, тебе говорю!

Поручик обернулся. Рыков спрыгнул с повозки и поднял щенка, выпавшего из мешка зарубленного длинного красноармейца. И вдруг все разжалобились:

– Нельзя же его здесь оставить! Он ведь погибнет.

– Осторожно ты своими лапищами, – бурчал с передка Безуглов, – он же маленький, задушишь.

– Дозвольте, Вашбродь, кутенка на батарею забрать? – весело спросил лопоухий Рыков, держа в руках бело-рыжего щенка и стоя по щиколотку сапог в грязи и крови. – Мы его на довольствие поставим!

Поручик смотрел на его круглое веснушчатое лицо, на щенка, на трупы, на гогочущих солдат и думал: «Что это? Господи, что это? После гогота над дерганьем умирающего?»

…Колонна белых тянулась через необозримое поле. Трупы лежали всюду, насколько хватало глаз. Орудия ехали, не разбирая дороги, и опять порой лопались черепа, но уже никто не смеялся. Задумчиво смотрели солдаты на чужие, окончившиеся здесь неизвестно за что, в угоду неизвестно кому жизни. Притих и щенок на коленях у Рыкова, и только чавкала грязь, только храпели порой лошади да изредка доносился стон недорубленного, и тогда кто-нибудь из верховых, перекрестившись, стрелял в умиравшего из карабина. И не было этому полю конца.

Дура, вырвавшись на проселок, пошла веселее. Поручик не сдерживал ее, покачиваясь в седле и стараясь больше не смотреть окрест. «Человек, конечно, великая тайна, но и большая сволочь», – внезапно пришло ему в голову.

15 ноября 2001 года, Турция, Истанбул, 2 часа пополудни

…Город пел и звенел, взрываясь в ушах гомоном своих базаров и музыкой из сотен, тысяч лавчонок. Солнце не жалило сейчас, поздней осенью, как летом, но все равно мне, северянину, было тепло и без пиджака. Два веселых квартала на миллионный город лежали передо мной, и, казалось, все мужчины Истанбула, побросав дела, ринулись сюда. Грязный узкий проход между улицами Кемералты и Неджатибей был полностью забит страждущими плотских утех, и я свернул к Галатской башне по улице Юксек-Калдырым – она мне показалась не такой переполненной.

…Сотни, тысячи мужчин с выпученными глазами, с руками в карманах брюк, работая локтями в невероятной давке, пробивают себе дорогу к краткому и сомнительному счастью. Сорок с лишним публичных домов образуют спадающий вниз проход, толпа молчит и тяжело дышит, лишь крики торговцев рубашками, носками и часами раздаются вокруг.

Старые, кажущиеся ветхими здания, заплеванные лестницы, безобразные старухи с огромными грудями, говорящие на всех языках мира, рекламируют свой живой товар. Можно не опасаться языкового барьера – большинство девочек здесь из бывшего СССР, цена любви для самых истерзанных воздержанием (сколько оно длится? час? неделю?) от 5 долларов. За пятьдесят «зеленых» приличная девушка, наряженная школьницей, банты на русых волосах, гольфы, передник.

Узкий пенал, в который вмещаются топчан и душ за занавеской, вокруг в таких же загонах для скота, – вздохи и стоны, бормотания и взвизги.

Через час «мамаша» стукнет в щелястую дверь: или плати еще, или выметайся.

– Из Крыма я, – говорит девочка. – Ехала, думала, стриптиз будем танцевать, а как паспорт по приезде отобрали, так вот и танцую тут уже полгода…

– Откуда из Крыма?

Она смотрит на меня подозрительно: странный клиент, не лапает ее, не валит на топчан, не берет наскоро, задыхаясь. Что ему нужно, может, полицейский? Но полицейские сами сюда каждый день наведываются.

– Из Севастополя, – помедлив, отвечает она.

Я не полицейский. И уже не журналист. И не писатель. И не режиссер. И не ловец приключений, хотя последнее ближе. Я не могу объяснить сам себе, откуда во мне этот интерес, почему я преследую тень белого генерала, который год, как червь, роясь в архивах, как конь, бороздящий просторы Таврии, как больной манией подглядывания человек, страницу за страницей изучающий чужую жизнь. И все так же который год маячит впереди, то чуть ближе, то чуть дальше, высокая фигура в длинной кавалерийской шинели с грязевым подбоем, шаркающей походкой бредущая поодаль, почти рядом, в по-тустороннем прозрачном мире – бывший правитель Крыма, всадник и вешатель, генерал Яков Слащов.

Он иногда оборачивается и смотрит на меня, чуть усмехаясь, и идет дальше. И всегда рядом – фигурка поменьше, в кавалерийском полушубке, в папахе, из-под которой видны огромные глаза и полуулыбка, ободряющая и дарованная мне, когда она оборачивается, – спутник и невенчанная жена Нина, по спискам Белой армии проходящая как «мичман Нечволодов», личный адъютант и последний преданный генералу человек, дважды раненная и дважды спасавшая ему жизнь. Они бредут из ниоткуда в никуда, судимые и рядимые всеми, оболганные, поруганные, убитые, но не упокоившиеся – они не могут успокоиться, покуда неспокойно мне, а я им – седьмая вода на киселе, не родственник и не знакомец, никто, но я послушно бреду за ними поодаль, чуть левее, почти след в след, и только у них под ногами январский снежок 29-го года да скрип фонарей позади, а у меня – то крымская грязь, то незалежность в самостийной Украине, то московский бедлам, а сейчас – дощатые стены лупанария на Юксек-Калдырым, где русская девочка за пятьдесят баксов рассказывает мне, почем он, фунт лиха, и почем она, копеечка, и что такое для русских заграница, когда впереди – пусто, а позади ничего.

…И сквозь поток толстопузых мужчин с выпученными глазами, тяжело тащащихся сквозь ее пенал, по десять за ночь, нет-нет, да и мелькнет тень в шинели без погон, в черкеске без газырей, в сапогах без шпор, в застиранной гимнастерке или залатанном камуфляже ветераны каких войн, герои каких сражений, у которых также пусто и ничего. Они приходят сюда, но не с пятьюдесятью долларами, а с засаленной пятеркой, чтобы получить кусочек своего тепла и счастья, вдали от Родины, желая забыться и мечтая вернуться. Они приходят уже сто лет, иногда заглядывают и в храм, не очень понимая, в чем их вина, и не слишком веря в молитвы, и в бардаке потухшим взором смотрит на них русская девочка, в храме – русские святые, спасибо, Господи, хоть без укора, а в спину, через Черное море, через Европу и Азию, где бы они ни были, им молча смотрит Россия, и их счастье, если это выплаканные глаза матери, значит, еще есть куда и есть зачем возвращаться. Но чаиге Родина им смотрит вослед стылыми глазами пустых и заплеванных площадей, где на брусчатке – кровь и где им лгали – то с Лобного места, то с Мавзолея, призывая под знамена и продавая людские души и солдатские тела как самый ходовой, каждый год подрастающий вместо убиенных, свободно конвертируемый товар.

15 июня 1920 года, Северная Таврия

– Что Вы мне, поручик, «камуфлет» да «камуфлет»! – горячился Ла Форе. – Даму я вашу покрыл, пардон за скабрезность, как кобель сучку, или не покрыл? Так извольте платить!

– Идите вы к черту, – как всегда, слегка грассируя, тянул поручик Арсеньев, следя за обширной задницей хозяйки, ворочавшейся у печки. – Какой выигрыш, когда и деньги, и карты граната в воронку утянула?

– Так хоть водки ставьте! – не унимался тот, блестя глазами. – Карточный долг, господин поручик, – это вам не девок по хуторам прижимать.

– Господа офицеры! – вдруг крикнул Серебряный, растянувшийся на кровати и вмиг с нее соскочивший, левой рукой одергивая гимнастерку и правой застегивая ворот.

Вскочили и Арсеньев с Ла Форе, выпрямилась с ухватом в руках молодуха у печки. В хату входил шаркающий кавалерийской походкой, в длинной солдатской шинели с бурым грязевым подбоем последний правитель Крыма, вешатель и георгиевский кавалер, генерал Яков Александрович Слащов.

– Стул мне! – негромко приказал он, и мгновенно два казака подвинули ему огромное кожаное кресло, явно из господского дома, доставшееся хозяевам при дележе награбленного.

– Сидите, господа, – сказал генерал вытянувшимся офицерам. – Чайку в этом доме найдется?

Хозяйка охнула, засуетилась и через секунду подала на серебряном (господском?) подносике стаканчик самогону и ломоть крестьянского хлеба с толсто порубленным салом на дощечке.

Генерал выпил самогон механически, поморщился, отщипнул корочку посмачнее и отмахнулся от сала.

Хата постепенно наполнялась штабными, Ла Форе куда-то исчез, а Серебряный с Арсеньевым неловко чувствовали себя в присутствии командующего корпусом.

– Да вы не тушуйтесь, господа, – чуть улыбнувшись, сказал Слащов, я на минутку, пока авто мое починят…

Странная была его улыбка: бескровные, чуть раздвинувшиеся губы обнажили зубы, и тут же потухла улыбка, и гримаса какой-то внутренней, застарелой боли сменила ее, и генерал, как нахохлившаяся птица, ушел в себя, втянув голову в плечи.

Всем в хате стало тесно, повисла тишина, хозяйка старалась не шуметь, раздувая самовар, офицеры придумывали повод, чтобы исчезнуть, и лишь два казака за спиной генерала чувствовали себя относительно спокойно, но их взгляды из-под лохматых папах ясно говорили, что они зарежут и черта, если их любимому генералу будет угрожать хоть малейшая опасность.

Слащов сидел молча, глядя в скатерть с петухами, и не отреагировал, когда Арсеньев, прокашлявшись, спросил вполголоса:

– Ваше Высокопревосходительство, разрешите выйти в батарею?

Урядник глазами показал на дверь, и офицеры, как нашкодившие щенки, вырвались наружу, где в пыли молоденький шофер в английском френче возился у машин да конвойная сотня донцов, спешившись, перекуривала.

– Принесла нелегкая командующего, – сказал Арсеньев. – И надо ему было поломаться у нашей хаты!

– Да ладно вам, – улыбнулся Серебряный. – Не отобьет он вашу красавицу…

Арсеньев вскинулся, но тут подошел Ла Форе.

– Господа! Не желаете познакомиться с большевичком? Комиссара поймали, да немалого, с золотыми часами.

Артиллеристы и адъютант подошли к группе казачьих офицеров. Чуть поодаль, у самого автомобиля, стоял комиссар, весь в черной коже, но золотых часов и золотого же портсигара при нем уже не было.

Молодой подъесаул удивлялся:

– Почему среди убитых нет обезглавленных? Можно ли, господа, одним ударом отсечь голову? Видишь иногда прекрасные удары – череп рассечен наискось, а вот отрубленных голов не видал.

Старший офицер, приземистый подполковник, объяснил:

– Чтобы отрубить голову, вовсе не надо слишком сильного удара. Это вопрос положения, а не силы. Нужно находиться на том же уровне и рубить горизонтальным ударом. Если конный противник нагнется, он всегда нагибается, то горизонтальный удар невозможен. Пехоту же мы рубим сверху вниз… Эх, жаль, если бы подвернулся случай, я бы показал, как рубят голову.

– Простите, как ваша фамилия? – спросил Ла Форе комиссара. Тот протер круглые очки, откашлялся и сказал:

– Рубинштейн. Сергей Рубинштейн.

– Это что, композитор, что ли? – удивился Арсеньев, и кругом засмеялись. Улыбнулся и пленный.

– Нет, к композитору Антону Рубинштейну я не имею касательства, – сказал он. – Я закончил физический факультет Петербургского университета.

Кто-то удивленно присвистнул, и пленного окружили. Ему протянули папиросу, и он вертел ее в толстых пальцах, стесняясь попросить огоньку.

– То есть вы – человек образованный и в Бога, стало быть, не веруете, раз служите безбожной власти? – спросил Серебряный, впрочем, не испытывая к пленному никакой ненависти, а лишь отчасти любопытство.

Комиссар пожал плечами и стесненно улыбнулся.

– Видите ли… – сказал он. – Я прекрасно понимаю, что нахожусь отнюдь не среди единомышленников, но я считаю, что человек – существо исключительно физическое.

В этот момент Слащову доложили, что можно ехать, и он вышел на улицу. Все вытянулись, и даже комиссар подобрал живот. Слащов подошел вплотную и спросил у Ла Форе:

– Кто это и что он делает около моего автомобиля?

– Из штаба Жлобы, Ваше Высокопревосходительство, – почтительно доложил адъютант. – Мне думалось, вы захотите его допросить…

– Вовсе нет. У меня масса работы. Потрудитесь разобраться сами.

Слащов сел в автомобиль, пыль вырвалась из-под колес, и донская сотня по трое в ряд стала вливаться ему вслед.

– Вот случай, который напрашивается сам собой, – сказал пожилой.

Поручик Серебряный почувствовал, как у него пересохло во рту, он хотел крикнуть: «Не надо, прошу вас!» – но что-то похожее на любопытство, но уже более сильное, и неверие в происходящее одновременно подвели ему холодом живот и помешали.

Подполковник зашел за спину комиссара и сухим горизонтальным ударом отсек ему голову, которая покатилась на траву. Тело стояло еще секунду, потом рухнуло. Шея комиссара, толстая до того, вдруг сократилась в кулак, из нее выперло горло, и полилась черная кровь.

Ла Форе затошнило, и он бросился прочь. Все происходило без злобы, исключительно как демонстрация хорошего удара.

– Это что, – говорил пожилой. – Вот чтобы разрубить человека от плеча до поясницы, нужна сила. – Он вытер шашку о траву и сел на лошадь.

С гиканьем и свистом отставшие донцы бросились догонять сотню.

Серебряный и Арсеньев стояли посреди пыльной улицы, у их ног лежало обезглавленное тело, и два пехотинца уже вытряхивали комиссара из тужурки.

Офицеры вернулись в хату, Ла Форе молча подал им по стаканчику, и они выпили самогон, как воду. Несколько минут была тишина.

– А все-таки, господа, человек – тряпка, – произнес Арсеньев. – Ну, что вы скуксились, господа офицеры? Он еще дешево отделался. Небось, красные бы наши души за просто так на тот свет не отпустили… Хозяйка, – крикнул он, – наливай! Да пожарь яишню, что ли…

– А я вам куренка варю! – приветливо отвечала казачка, стреляя глазами из-под платка.

– Да что нам на троих твой куренок? – грассировал Арсеньев, заходя к ней на кухню и задергивая за собой занавеску. – Он, небось, не такой, как ты, упитанный?

В кухоньке что-то звякнуло и загремело, послышался взвизг хозяйки.

– Знаете, поручик, что я каждый раз забываю сделать, когда вижу казни? – спросил Серебряный. – Надо бы в лицо смотреть, чтобы видеть, как родит жизнь, а я забываю. Или боюсь, – добавил он через минуту.

…Казачка и Арсеньев куда-то делись из хаты. Куренок закипал, и аромат бульона щекотал ноздри все сильней. Серебряный смотрел в окно. Пехотинцы еще возились у трупа. Наконец один, вынув папиросу из пальцев комиссара, заложил ее себе за ухо, и они, взяв обезглавленного за разутые ноги, потащили в проулок, на зады, где пленные красные закапывали своих расстрелянных товарищей под присмотром седого казака. Кровь мгновенно скатывалась в мягкой дорожной пыли в шарики, и они тянулись становящейся все уже тропкой за обезглавленным телом. А где-то на окраине уже жарила вовсю гармошка, слышались посвисты да притоптывания, и в послеполуденном мареве разносилось:

Барыня, барыня!

Сударыня, барыня!

20 сентября 1919 года, госпиталь II армейского корпуса

…Все затихло в госпитале, и ночь вступила в свои владения. Кто-то из раненых забылся спасительным сном, кто-то с ужасом ждал темноты, чувствуя, что в этот раз ее не переживет. Странно, смерти меньше боятся днем, может, потому, что кругом люди, а на миру и смерть красна… Ночью же ты остаешься с ней один на один, и некому помочь, и некого позвать, и душащий полусон-полукошмар опрокидывает навзничь, и от пота намокает подушка, и странные образы подступают из темноты, и ты дрожишь, и нет сил молиться – ты ведь спишь, нет сил бежать – ноги вязнут, как в глине, ты кричишь, но из отверзтого рта доносится лишь стон, не слышный никому, и черти рвут тебя крючьями за жизнь твою и волокут в бездну, и спит, спит, не слышит старая санитарка в коридоре у лампы, и нет шкачы измерить твой ужас – а ведь это только повысилась температура…

Койка Нины Николаевны стояла у самого окна во флигеле старинного особняка. Две соседние койки были пусты – не потому, что личному адъютанту командующего корпусом предоставили отдельную палату. Просто жена полковника Ставского, страдавшая камнями в почках, выписалась накануне, и больше никто не поступал.

Генерал сидел рядом с койкой на табурете. Слабый, успокаивающий свет ночника выписывал в полумраке раскрасневшееся лицо Нины Николаевны, жар уже спал, но глаза еще блестели лихорадкой и тревогой.

Сделав укол морфия, ушла сестра. Рана в ноге была не опасна, но Нина потеряла много крови, и врачи опасались антонова огня.

Слащов держал подстаканник обеими руками и изредка делал глоток-другой остывающего чая.

– Яков… – позвала Нина, – я же тебя совершенно не знаю, какой ты в нормальной жизни… Мы с тобой только воюем, кажется, это было и будет всегда… А я хочу знать тебя другим, не ожесточенным, не усталым, а просто – человеком…

Слащов улыбнулся, и Нина Николаевна поразилась не тому, что генерал улыбнулся впервые, наверное, за многие месяцы, а тому, что улыбка его была и горька, и болезненна, и напоминала скорее судорогу.

– Странное дело – память, – произнес Слащов. – Почему-то вспомнил сейчас себя маленьким… Впрочем, хочешь, расскажу?

Нина положила ему ладонь на запястье, генерал поставил чай на вечную больничную тумбочку и весь собрался, ушел в себя, вспоминая.

– 1898-й, бабушкино имение Покровское под Петербургом. В имении когда-то бывало много гостей. Мне было лет четырнадцать… Помню, что тем летом между гостями был офицер Терского казачьего войска Зеленый. Он носил черкеску с кинжалом. Сначала избегал верховой езды, но потом привез свое казачье седло и оказался хорошим наездником.

– Почему же вы раньше не ездили? – спросил его я.

– Не хотел садиться в штатское седло. Это «штатское» было произнесено с презрением, а седло на самом деле было хорошим, английским.

Зеленого – понятно, в его отсутствие – мужчины называли дикарем и полуразбойником. А дамы рыцарем без страха и упрека. Конюхи же считали джигитом, и их мнение было для меня решающим…

Он заметил мое обожание и как-то, когда поблизости никого не было, показал свой кинжал. Кстати, когда его просили показать клинок взрослые, он отвечал: «Это не игрушка и не забава, а оружие. Обнажать его можно только для удара…» И все поспешно отходили…

Но мне он улыбнулся и, протягивая кинжал, сказал:

– Посмотри хорошенько. Ты нечасто увидишь подобный клинок. Это кара-табан, старый и редкий.

Сталь была темная, как бы в волнах. Меня предупредили не хвалить ни одну из вещей Зеленого, потому что по кавказскому обычаю он должен будет мне эту вещь подарить. Красивая традиция – забылась из-за того, что люди ей злоупотребляли…

– Где вы его купили, господин хорунжий?

Он сверкнул глазами и вложил кинжал в ножны.

– Я не армянин, чтобы покупать оружие.

Поняв, что сказал бестактность, я покраснел. Он заметил, взял меня за руки и сказал:

– Запомни на всю жизнь: оружие не покупают, а достают.

– Как?

– Получают в наследство, в подарок, крадут, берут у врага в бою, но никогда не покупают. Это было бы позором.

– А разве красть не стыдно?

– Нет. Украсть коня, оружие или женщину вовсе не позорно. Наоборот… Но ты слишком мал еще, иди играть…

– А коня? Как достать коня?

Он снова сел:

– Коня? Можно получить его от отца, в подарок. Можно даже купить. Да, купить, как жену. Случается часто. Но его и воруют или обменивают. За хорошего коня можно отдать персидский ковер или даже приличную шашку. Но лучший способ взять коня – это в бою. Я взял одного кабардинского жеребца, красавца, каракового. Звали его Шайтан, он им и был. Когда я на него садился, было чувство, что крылья вырастают.

И он замолчал.

– А что же с ним сталось? Он у вас еще? – донимал его я. Зеленый не шелохнулся. Я думал, он меня не слыхал. Но после молчания, со взглядом, все тонущим в пространстве, он нехотя обронил:

– Нет его у меня… Я его обменял…

– На что? – изумился я.

– На женщину.

Он встал и пошел. Вдруг вернулся, взял опять меня за руки и заговорил, обжигая глазами:

– Если тебе когда-нибудь придется выбирать между женщиной и конем, возьми коня.

И он ушел, оставив меня как зачарованного.

Я ни словом не обмолвился родителям. Понял, что это значительный разговор. Да, видишь, он и запомнился на всю жизнь…

И генерал замолчал, но морщины его, и «гусиные лапки» возле глаз, и складка вокруг всегда упрямо сжатого рта как будто слегка разгладились.

Тихо было в госпитале. Только капала равномерно вода из неплотно прикрытого крана в перевязочной, да чуть поскрипывали половицы старого, дубового, помнящего лучшие времена рассохшегося паркета, да еле слышно шушукались за обоями мыши, совещаясь, отважиться на вылазку за хлебными крошками или погодить.

– А я? – блестя глазами и волнуясь, спросила Нина. – За меня ты отдал бы коня, генерал?

Слащов посмотрел ей прямо в глаза.

– Да, – уронил он, помедлив.

22 февраля 1918 года, Ставропольская губерния, село Лежанка. Первый бой Белой гвардии

Бум-бах! – шрапнель красных разорвалась слишком высоко, чтобы причинить ущерб кому-нибудь. Части 39-й пехотной дивизии, стоявшие в Лежанке, были распропагандированы большевиками и только что бросили Турецкий фронт под Эрзерумом. Но офицеры не снимали погон, дисциплина сохранялась, вот только грабежи и насилие над населением уже принимали масштабы, характерные для полностью красных частей.

– Заряжай! К бою! – Офицеры-артиллеристы 39-й дивизии нервничали. Впереди, на гребне высоты, лежали такие же русские люди в погонах, в такой же форме, но оставшиеся верными… кому? Или чему?

– Огонь!

И снова «журавель», шрапнель рвется высоко, не может рука не дрожать и бить прицельно – свои же, русские…

– Заряжай!

…Офицерский полк перевалил через гребень и в походном строю, колонной, двинулся к Лежанке. Расстояние до села, раскинувшегося на той стороне реки Средний Егорлык, было около двух километров, и потому начавшаяся стихийно ружейная и пулеметная пальба красных не могла пока наделать серьезных бед.

– Замело тебя снегом, Рос…сия! – сквозь зубы, так, чтобы было слышно ему одному, не напевал – бормотал себе под нос генерал Марков, шагая впереди полка метров на пятьдесят. – Замело тебя…

– Раз! И-ряз! И-ряз, два, три! – мерно раздавалось сзади. Это взводный капитан Згривец, из солдат отсчитывает шаг, задавая тон всему движению: – И-ряз!

Марков, в неизменной белой папахе, видной отовсюду, вызывал на себя все усиливающийся огонь.

Бум-барах, б-бах! Наконец офицеры 39-й справились с волнением и стали более точны. Когда после боя, у стенки, их спросят, почему вдруг они стали стрелять точнее, их командир ответит Корнилову:

– Профессиональная привычка…

Марков идет в атаку с нагайкой. Отбивая шаг, он хлещет себя по правому сапогу:

Замело тебя снегом, Рос…сия! – Сергей Леонидович! – доносится до него голос полковника Тимановского. – Расстояние – верста!

Марков остановился и повернулся к колонне.

– Полк! Слушай мою команду! – перекрывая пальбу, разнесся над весенним полем его голос. И под дублирующие команды ротных и взводных он снова повернулся к Лежанке, чтобы не быть убитым в спину.

Маркова убьют еще не сегодня. И ни один человек из вышедших в Ледяной поход трех тысяч офицеров, юнкеров, кадетов, студентов, штатских, сестер милосердия и врачей не будет убит в спину за эти два месяца. Будут зарубленные топорами, будут расчлененные заживо, будут со снятой кожей, но побежавших не будет.

Полк, развернувшись цепью, по-прежнему с винтовками за плечами, впечатывает сапоги в грязь. Стрельба со стороны Лежанки все усиливается, и пули свистят прямо над головами.

Марков, достав портсигар, закуривает на ходу «Боже мой, – мелькнуло в голове Сергея Леонидовича, – какое же все-таки идиотское название у этих папирос – “Бим-бом”!» и машет рукой Тимановскому:

– Командуйте!

– Винтовки к бою! – раздается сиплый голос полковника, команды дублируются, и ряд штыков, покачнувшись, ложится под углом в сторону красных.

– Юнкер Пржевальский, поручик Якушев, – шипит капитан Згривец. – Чтобы шинельки кавалерийские обрезали по-пехотному после боя! – Он морщится, глядя, как ломают строй эти двое, путаясь в полах и еле выдирая сапоги с «малиновыми» шпорами из егорлыкской грязи.

– И шпоры, господа, к черту в задницу! – добавляет он.

«Бим-бом! Бим-бом! Бим-бом! – отсчитывает шаг Марков нагайкой по сапогу – Боже мой, что мне мерещится!»

Через триста метров – спасительные камыши, за ними – огороды с окопами красных и село. Ноги невольно убыстряют шаг, потому что уже невозможно идти вот так, смерти в лоб, через весеннее поле, по просыпающейся земле, готовой жить, идти в боевом порядке, с винтовкой наперевес, из ниоткуда в никуда, вопреки отчаянно бьющейся в висках мысли: «Жить, жить, жить, о Господи, жить! Что же это такое, жить!» – под не ломающийся, только чуть-чуть, самую малость убыстрившийся счет Згривца:

– И-рряз, ряз, ряз, два, три!

Несколько шрапнелей батареи полковника Миончинского заставляют умолкнуть артиллерию красных, и вот уже первые цепи Офицерского полка достигают спасительных камышей, но собрались с духом и красные, стрельба стала осмысленней, и верхушки камышей срезает будто серпом.

Командир 3-го взвода первой роты капитан Згривец был слишком далеко и от Маркова, и от Тимановского, чтобы слышать их команды о перегруппировке атаки на мост. И взвод прямиком через камыши пошел к реке, задыхаясь, утопая по пояс в плавнях.

Маленький Ла Форе в кадетской курточке с юнкерскими погонами (шинель он перед боем оставил Маше Мерсье, которую отпаивала чаем сестра Варя, – Маша температурила) вяз по грудь и захлебывался, проваливаясь все глубже и поднимая винтовку над головой. У поручика Арсеньева сбило фуражку, а поручик Мяч, больше всего на свете и в Мировую, и в Гражданскую войну боявшийся получить пулю в пах и прикрывавший это место в момент атаки котелком, услышав, как что-то звякнуло, достал из пробитого котелка винтовочную пулю и с изумлением показывал ее тяжело дышащим офицерам.

– Вы бы, господин поручик, свое достоинство ротным котлом, а не котелком прикрывали, – под общий смех и неодобрительное ворчание Згривца сказал Серебряный обескураженному поручику, – маловат котелок-то!

Взвод оказался на чистой воде, и от пуль красных вода вскипела. До камышей противоположного берега было всего метров двадцать, но положение офицеров казалось почти безнадежным – Егорлык имел слишком илистое дно, и ноги уходили в него до колен.

Красные расстреливали взвод, как на учениях, почти все были ранены, но каким-то чудом никто пока не убит.

Двадцать человек, почти мальчишки, из которых всего шестеро воевали прежде, рвались к берегу. Не оставалось в душах ничего, даже страха, который мог парализовать волю, ни темного ужаса перед бездной, ничего, только одно билось в висках: «Господи, жить!»

Пуля ударила Сергея Серебряного в плечо, другая проделала вечный пробор в волосах. Он сразу не понял, что случилось, почему вдруг стало так тихо и почему он на всем бегу, задыхаясь, больше не выдирает ноги из илистого дна Егорлыка, а, нелепо взмахнув руками, уронив в воду винтовку, медленно поворачивается вокруг своей оси и видит потемневшую от пота тужурку Ла Форе, мокрый по пояс снизу, он мокр теперь и сверху, и от спины валит пар… и почему так приближается вода, вскипающая от пуль, и что это красное несет Егорлык?

Поручик рухнул в воду и из-под воды, зеленой, темнеющей, видел, как пули прошивали поверхность реки и, потеряв силу, оставляя за собой след захваченного в воздухе кислорода, медленно опускались к нему, совсем нестрашные, и поручику захотелось поймать одну из них рукой: вот рассказов будет потом в полку – рукой пулю поймал, почище, чем котелок у Мяча! Но тут же пришла ясность, что никакого полка больше не будет, что он все глубже опускается в эту темно-зеленую глубь, и поручику мучительно захотелось рыдать и кричать от этой нечеловеческой несправедливости, он же никого не убил, он даже ни разу не выстрелил, и он так молод, Господи, так молод, почему же, за что же эта темно-зеленая бездна, и навсегда, и там – ничего?! Как же так ничего?!

Он забился в ужасе, в смертном ознобе, в нечеловеческом напряжении и отрицании того, что происходило, что свершалось, грубо, наплевательски по отношению к его душе, к его доброте и деликатности, к его любви к жизни и к людям, к его неспособности сделать что-либо плохое и к его такому детскому, такому чистому, такому само собой разумеющемуся желанию делать только хорошее, и чтобы всем было хорошо – как же так, вот так, безжалостно и навсегда?!

Последней мыслью поручика Сергея Серебряного было: «Боже! Уж лучше в ад, чем ничего!» В следующий миг он потерял сознание, захлебнувшись в последнем крике мутными илистыми водами взбаламученного Егорлыка.

И еще через секунду его мощным рывком вытащил на поверхность капитан Згривец, и двое офицеров, подхватив обмякшее тело поручика под мышки, дотащили его до берега, где засели красные, и бросили ниц – повезет, так вода вытечет, нет – возиться пока некогда. Оставшиеся в строю, израненные, бросились на окопы, где засели сотни красных, в штыки, так и не сделав пока ни единого выстрела.

Красных при виде этих демонов, от которых валил пар, как от жеребцов, истекающих кровью, но не падающих, страшных, охватила паника, и они бросились в Лежанку, оставив пулеметы. Офицеры, обезумев, гнали их, как стадо, коля штыками и сваливая выстрелами, и все пространство перед селом было занято убегавшей пехотой 39-й дивизии, и русские люди гнали русских же, ничего не разбирая и никого не щадя, и трупы усеяли поле.

Перед самым селом к убегавшим красным подскакали двое верховых в погонах. Один из них, прапорщик Варнавинского полка барон Лисовский, кричал:

– Товарищи! Собирайтесь на Соборную гору! Кадеты штурмуют мост!

Дружный залп белых заглушил его крик.

Прапорщик, совсем мальчик, упал навзничь, его хилая грудь дернулась пару раз и, казалось, хрустнула, когда, прыгая через него, его задел кто-то из офицеров. Лицо, еще незнакомое с бритвой, хранило гримасу удивления: как же так, господа? Но ведь это же все не всерьез? Правда, не всерьез?

Прыгавшим через него казалось, что он сейчас встанет и рассмеется, и, тряхнув головой, скажет: «Надо же, господа! Мне сейчас та-а-кое помстилось, господа, вы не поверите!»

Но черная кровь, вытекавшая из шеи и с правой стороны живота из крохотных, по виду совсем не страшных дырочек, и полудетская рука, сжавшая ком черной грязи и не захотевшая больше разжаться, говорили об обратном.

Он затих, и только в его широко распахнутых серых глазах все отражались перемахивавшие через него люди в шинелях с развевающимися полами, как диковинные и злые, но ему теперь уже совсем не страшные птицы, – это подтянулись на выручку взводу капитана Згривца вторая и третья роты. Вечером, после боя, Згривцу принесут письмо и фотографию девушки, найденные в карманах прапорщика.

Письмо было по-французски, капитан, который и русской грамотой владел не очень, приказал Ла Форе перевести письмо, и тот, прочитав, первые слова: «Mon ami!», залился никому, впрочем, в полутьме у костра не видимыми слезами, ибо барон Борис Лисовский был его товарищем и по детским играм, и по корпусу кадетов, где, учась на год старше, был наставником Ла Форе и защищал того от цуканья. Девушку же юнкер знал тоже и даже шармировал и пожимал ей ручку в атласной перчатке на балу в Смольном, и, слушая во время вальса ее учащенное дыхание, понимал, что она никак не может выбрать между ними двумя. И вот она выбрала.

11 сентября 1995 года, Нассау, Багамские острова

Казино отеля «Mariott» считается самым крутым в Нассау. Настолько крутым, что каждую ночь, отправляясь играть, мне приходилось напяливать джинсы вместо шорт.

Одно из самых экзотических путешествий моей жизни выглядело нелепым: с утра я купался в зеленом Карибском море и садился за покер. С обеда, когда просыпалась она, я начинал пить и выяснять с ней отношения. К вечеру я отправлялся играть и падал, отрубаясь, часов в пять утра. В день я высасывал литр – полтора Jack Daniel's да пол-литра Hennessy, на сорокаградусной жаре разбирало быстро. Правда, быстро и улетучивалось: полчаса по волнам на скутере вдоль крохотных необитаемых островов – и как новенький.

Ну да еще, может, пол-литра – литр Baccardi, но он ведь пьется с колой и льдом, так что можно и не считать, так, водичка… Это продолжалось уже недели две, а поскольку спал я часа по два в сутки, то можно представить, что иногда я начинал советь прямо в казино.

Да еще эта пышнозадая негритянка с подносом коньяка появлялась тут как тут, стоило мне выиграть 300–400 баксов, она вырастала за моей спиной, как Немезида, и уже не уходила из мозгов, как Клеопатра.

Потом мне люди добрые объяснили, что так казино ломало игру, но в тот вечер я проигрался и сам, и ломать мне было нечего.

– Faitez votre jeux, madames et monsieurs (Делайте ваши ставки, господа – франц.), – пела крупье. – Rien ne va plus, merci… (Ставок больше нет – франц.)

Костяной шарик перестал слушаться моих мыслей и упорно ложился не туда. Rouje et noir, zero, merde… (Красное, черное, зеро, дерьмо – франц.) Rien ne va plus, merci (Ставок больше нет – франц.), давай сюда свой коньяк, черная задница…

Огромное помещение казино, более похожее на стадион, заставленный столами и автоматами, внезапно заполонила лощеная толпа негров – мужчины, худые и высокие, были, как один, в смокингах, их породистые длинноногие женщины в блестящих вечерних платьях, облегающих фигуры, как лайковые перчатки.

– Это выборы мисс Багамы, – улыбнулась мне седовласая дама в легком летнем и явно сумасшедше дорогом костюме, и я даже не сразу сообразил, что она говорит по-русски.

– Êtez vous russe? (Вы русская? – франц.) – задал я идиотский вопрос. Впрочем, мне было простительно – русских, кроме тех, с кем я приехал, я не видел уже давно, а в тот день, кажется, я положил на обе лопатки не только пару jack’ов, а еще пару-тройку его весело шагающих шотландских друзей.

Врут все, господа, что те, кто пьет скотч, в рот не берет бурбон. Не про русских это сказано… Да, о чем это я?

Ах, да. «Мисс Багамы», – сказала эта старушка, а черно-пышнозадая официантка с подносом коньяка вдруг потеряла ко мне всякий интерес. Ну откуда ей, сучке, знать, может, я сниму сейчас с карточки еще штуку? Но ведь знает – не сниму…

Старушенция подняла приветственно свой стакан с виски, я поднял свой, и она, что-то сказав своим спутникам, переместилась на соседний со мной стул.

Не помню, сказал я или нет, что от стола с рулеткой я уже давно переместился в бар для Ожидающих Лучших Времен и оттуда следил, как проигрывает наши последние деньги в Black Jack моя подруга. Как ее звали? Да нет, блин, не подругу, такое не забудешь, старушенцию, говорю, как звали?

– Елизавета Петровна Остальская, – протянув мне руку, сказала она и добавила: – Боже мой! Я уже лет тридцать не произносила этого по-русски!

Океан рычал и бросался грудью на пляжи и пальмы. Мы сидели на веранде «Мариотта», за нашей спиной плакал и жаловался на судьбу саксофон, мисс Багамы, пьяную до бесчувствия, давно уволокли в лимузине трое каких-то шведов, а я, слушая женщину в костюме от Valentino, все пил, но меня уже не брало.

Иногда я извинялся, потому что влажная жара начинала ломать меня, спускался на пляж и, скинув джинсы, кидался в волны. Плавок на мне не было, но не это приковывало ко мне внимание полуночников. Голыми там были все, просто мой зад был единственным белым и сиял под луной островком России среди теплых, но кишащих разными тварями не наших морей.

Я возвращался, и седая женщина запивала ирландским виски какие-то таблетки («А, ерунда, не обращайте внимания, мой друг, просто возраст, а я сегодня так взволнована, я уже не помню, когда последний раз говорила с соотечественниками»).

– Я родилась, – говорила она, – в декабре 1918 года в Ростовена-Дону. Я никогда не видела ни мать, ни отца – отец еще до моего рождения погиб в Ледяном походе, а мать, отлежавшись после родов и так ни разу не дав мне грудь, оставила меня своим родителям – дедушка был врач – и ушла назад, в армию, в Корниловский полк, и ее тоже убили… Потом – эмиграция вместе со всеми, оставаться нам было нельзя, расстреляли бы из-за меня и дедушку с бабушкой… Впрочем, вы ведь из России, может быть, вам кажется, могло быть иначе, может, это все слухи эмиграционные? – Она пытливо смотрит мне в глаза и ждет, и что ей сказать? Что напрасно ее увезли? Ох, боюсь, не напрасно, хотя с младенцами Советская власть не воевала…

– Вы что-нибудь, Елизавета Петровна, знаете о ваших родителях?

Она горько хмурится, потом пьет:

– Знаю только то, что рассказывали деду в штабе полка, и потом, в эмиграции, находились свидетели. Вот слушайте.

4 марта 1918 года, Кубань, станица Кореновская

Бронепоезд Красных войск главковерха Сорокина «Смерть буржуям» стоял у моста, на высокой железнодорожной насыпи, и в упор из башенных орудий расстреливал наступающую на него в лоб 4-ю роту Корниловского полка.

В версте от полотна, возле стога, наблюдал за происходящим, в бессилии ломая пальцы, сам Лавр Корнилов. Резервов больше не было, даже из его личной конвойной сотни текинцев оставалось всего семь человек, тех самых, что пришли с ним с фронта, что не предали, и он никогда не посылал их в бой, этих семерых, если не возглавлял атаку сам.

Бронепоезд бил шрапнелями в упор, каждый залп вырывал из кучки бегущих с гранатами в руках к стальному чудовищу несколько душ, и только они знают, что это такое – наступать в лоб на орудие главного калибра, методично, раз в полминуты, выплевывающее смерть прямо в лицо.

Слава Господу что бронепоезд стоял высоко, а пехота бежала низом, иначе на всю роту было бы достаточно одного залпа…

Слезы текли по калмыцкому лицу Корнилова, старик текинец, расстелив одеяло у его ног, молился на восток.

Зеленое знамя текинцев и их малиновые шаровары – это были единственные цветные пятна того сумрачного дня.

Бисмилля-у-иль-раха-иль-рахим, нараспев тянул старик, и в этот момент прямо под колесами бронепоезда взорвались гранаты. Несколько человек, уцелевших под шрапнелью сорокинского бронепоезда, сделали свое дело, и атака сорокинцев захлебнулась.

Бронепоезд перестал стрелять даже из пулеметов и торопливо отошел за мост. Впрочем, остановившись через версту, он сосредоточил свой огонь на мосту, который оседлал пулеметный взвод Офицерского полка.

Белые переходили реку, победа была почти полной, но преследовать сорокинцев не было сил – потери корниловцев в атаке составили до 150 человек убитыми и ранеными, и это не считая потерь в Юнкерском и Офицерском полках…

Два залпа артиллерии бронепоезда – и от пулеметного взвода не осталось почти никого. Атака захлебнулась, белые залегли, и только те, что форсировали реку, продолжали движение вперед.

Поручик Остальский был ранен в живот, его друг и однокашник еще по Николаевскому училищу поручик Корнецов – в голову, и, сжимая ее руками, он мычал и свертывался в узел.

Несколько офицеров-корниловцев с черными от пороховой гари лицами толпились рядом, не стрелял и бронепоезд.

Капитан Ткаченко, стоя на коленях, пытался отжать пальцы от головы Корнецова, чтобы увидеть рану, но тот не давался и все мычал, и тыкался головой в грязь, и алая кровь все сочилась меж пальцев.

Остальский медленно открыл глаза. Перед ним, без папахи, с перепачканным порохом, грязью и слезами лицом на коленях стояла Шура Рогова, его невеста, прапорщик пулеметной команды. Чуть поодаль, теребя в руках наган, жался его приятель – прапорщик Офицерского полка Рейнгардт.

– Прощай, Шура, – одними губами, белыми от кровопотери, прошептал Остальский, – не хочу быть помехой в обозе.

– Юра! – позвал он через секунду Рейнгардта, из последних сил зажимая жуткую рану в животе. – Дострели нас, голубчик.

Тот в испуге замотал головой и отступил на шаг.

– Стреляй же, браток, стреляй же, сука, – шептал Остальский, – ну же, Юра, давай, больше невмочь…

И тогда Шура, вытащив свой наган, поцеловала в губы Остальского и, положив руку на плечо Корнецову, добила его в висок. Затем, глядя прямо в глаза Остальскому, приставила дуло к его голове.

В ее глазах сейчас не было ни слез, ни боли. Была одна сухая решимость и то, что, наверное, зовется любовью, ибо без истинной любви нельзя и убить – так, глаза в глаза.

– Стреляю? – спросила она одними глазами, и поручик, чуть улыбнувшись ей благодарно, опустил веки.

Через секунду голова откинулась, и Шура Рогова, машинально убрав наган в кобуру, поднялась и пошла. Перед ней расступились, и она брела вдоль железнодорожного полотна, ничего не видя и не слыша, куда-то в глубь бесконечных степей, и вокруг в безмолвии вставали фонтаны разрывов, пули взметали фонтанчики грязи, что-то кричал не сумевший догнать Шуру Корнилов, пыталась прижать ее к груди и остановить Вера Энгельгардт, – она все брела, никого не замечая.

Шура не застрелилась только потому, что в этот день перед боем у нее под сердцем впервые шевельнулся ребенок.

Она даже не успела сказать Остальскому, что беременна, решив сделать ему сюрприз после боя.

Святая неделя 1999 года, Франция, Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем, русское кладбище

– А вот моя могила, – сказал розовощекий 64-летний Светлейший князь Голицын, стоя у памятника своим родителям. – Я купил эту могилу по соседству, когда срок аренды на захоронение лежащего здесь какого-то генерала закончился, и, когда умру, мы опять будем все вместе. Я тогда еще не знал, что румянец у князя – от нездорового сердца.

Неделю он возил меня по всей Средней Франции, в качестве гонорара испросив только одно – говорить по-русски. Но я отвечал ему по-французски, и мы оба совершенствовались… Я тогда еще не знал, что последний из Светлейших Голицыных ляжет сюда через год.

– Борис, – спросил я, – а что, разве во Франции хоронят на время?

– Дорогой мой, – ответил он, улыбаясь, – мы не дома… Срок аренды могилы здесь – 25, 50 лет и навечно. Но у эмигрантов нет денег, максимум – на 25 лет, потом кости русские выкидывают в общую могилу под номерами, а сюда хоронят французов. Из 30 тысяч русских, спящих здесь, треть уже перезахоронили…

Меня пробрал озноб. Боже мой, даже после смерти на чужбине, уже упокоившись, они переживают еще одно изгнание! И ни имен, ни чинов, только крест над общей могилой и тишина.

…Три старухи, пара пожилых людей и один, лет девяноста, с явно офицерской выправкой, прямой, несмотря на палку старик сопровождали гроб. Хоронили какого-то совсем древнего, и главным в жизни усопшего было то, что он сражался у Деникина кадетом-старшеклассником.

Борис заговорил со знакомыми, а я отошел. Для нескольких еще живых эмигрантов Белой волны и их потомков, за редким исключением, все приезжающие из России либо агенты КГБ, либо разбогатевшие бандиты, иногда – «два в одном флаконе». Я зашел в кладбищенский храм и почти все мои деньги отдал «на содержание бесхозных могил». Дай Бог, чтобы этих денег хватило на то, чтобы выкупить у французов вечность хотя бы для одной русской души.

24 января 1920 года, Перекопский перешеек, Крым. Штабной салон-вагон генерала Слащова, командира III армейского корпуса

– Итак, господа, против нас – 46-я стрелковая и 8-я кавалерийская дивизии большевиков, стало быть, всего около 8 тысяч штыков и сабель, каковы же наши реалии? – И командующий хмуро посмотрел на офицеров.

– Разрешите, Яков Александрович? – поднялся генерал Субботин. – Перечисленные вами части – только авангард красных, и слава Богу, что остальные пока отстали. Но они придут, а это – 3-я, 9-я и Эстонская стрелковые дивизии, 1-я кавалерийская и, весьма возможно, 13-я кавалерийская, при том, что в красных дивизиях, изволите видеть, по 9 полков против наших штатных четырех…

Генерал Субботин перевел дух и продолжал:

– Наши же силы на сегодняшний день составляют никак не больше 3200 штыков и сабель, да и то из них постоянно выделяются посылаемые в тыл команды – для предотвращения грабежей разбежавшимися нашими частями и для возможного их переформирования и возвращения в строй…

– На что нам эта разложившаяся сволочь? – спросил Слащов. – Отобьем большевиков, сами вернутся как миленькие…

– Видите ли, Ваше Высокопревосходительство, – нерешительно сказал вице-адмирал Неклюдов, – если их не усмирять, восстание населения Крыма против нас неизбежно…

Наступила пауза. Клубы табачного дыма вытягивались в приоткрытые окна салона. Огромная штабная карта свесилась со стола совещаний тем углом, где было море, на пол, и казалось, значки и флажки, обозначавшие части, медленно текут по наклону в темные воды.

– Приказываю, – мертвым, лишенным интонаций голосом Слащов диктовал, – 34-ю пехотную дивизию вверенных мне войск сосредоточить к Юшуню, к перешейку – самый крупный полк в 250 штыков 13-й дивизии и Донскую бригаду Морозова в 1000 шашек. Все.

Слащов поднялся и вышел. Солнце тонуло в мареве, было туманно, но одновременно и холодно, ночью – минус шестнадцать, а красные ночевали в поле, и хоть это было на руку.

Мимо вагона в беспорядке тянулись орды штатских, в безумии, в агонии цеплявшихся за воинские эшелоны в надежде уйти, бежать, хоть босыми, хоть голыми, но – от красных.

Слащов, стоя на ступеньках, думал, как не похожа эта толпа мещан, крестьян, курсисток, чиновников, сестер и врачей, тащивших мизерные пожитки, на веселившуюся еще вчера в Ялте и Севастополе толпу петербуржцев и москвичей. О залитых электрическими океанами кабаках и синематографах, и о лазаретах без топлива и света, о теряющих во время операций сознание от голода фронтовых врачах, и о том, что еще совсем недавно его же, Слащова, начштаба Шаров предлагал ему по дешевке золотые перстни, как оказалось, снятые с убитых в контрразведке…

Штатские и раненые добровольцы рекой текли между полотнами железки. Внимание генерала привлек румяный, в пенсне и меховой тужурке, генерал-интендант из остановившегося напротив спецпоезда.

– Николай, Николай! – кричал он толстому солдату, бестолково мечущемуся среди толпы. – На станцию беги, там найдешь на толкучке!

Красные, воспаленные и немигающие глаза Слащова уставились на Ла Форе:

– Кто это? Выяснить немедля…

Тот козырнул и бросился к поезду интенданта.

– Честь имею… – небрежно кинув два пальца к околышу корниловской фуражки, обратился он к интенданту, – адъютант Штакора-3, поручик Ла Форе… Имею приказание командующего выяснить, что за эшелон, откуда и куда?

Седой бобрик на голове интенданта встопорщился от возмущения, кровь прилила к лицу.

– Ка… Как вы смеете, поручик? Я – генерал-интендант финансового управления при Главкоме, секретный состав, нам зеленый свет!

В этот момент в тамбуре показалась дебелая женщина в одной нижней юбке и в корсете, с бокалом и длиннющим мундштуком в руках.

– Котик, ну где ты? – капризно спросила она. – Что этот дурак Николай так долго бегает?

Из вагона донеслись смех, взвизги патефона и звон посуды.

Ла Форе, зная командующего, нехорошо улыбнулся. Слащов, чувствуя прилив знакомой боли в голове, уже спешил к вагону в сопровождении вечного полковника Тихого. С другой стороны к составу уже бежали, почуяв неладное, конвойные донцы.

– Яков Александрович, изволите видеть, хамят! Мне! Хамят! – Интендант нависал над Слащовым из тамбура. – А у меня – спецэшелон, по приказу Главкома…

– Что за груз? – немигающие глаза Слащова буравили желтоватые, с прожилками глаза интенданта.

– Секретный, – ответил он, – спецгруз!

– Открывай вагоны! – махнул рукой Слащов донцам.

Сопротивление часовых у теплушек было смято, и под клокочущее возмущение интенданта и высыпавших ему на подмогу штабных глазам беженцев и солдат 3-го корпуса предстали груды чемоданов и коробок с атласным женским бельем, шубами, мехами, гирляндами часов, ботинок и галстуков. В одном из пяти особо охраняемых вагонов находились сотни, тысячи увесистых пачек денег и сейфы с драгоценностями.

Ла Форе вырвал у одного из враз замолкших интендантов бумаги, которыми тот сначала размахивал, а потом пытался спрятать, и подал Слащову.

– Читай, – приказал тот.

– По бумагам, Ваше Высокопревосходительство, кроме активов казначейства Русской армии на сумму сто тысяч рублей, полушубки и сапоги для полевых частей…

Крики негодования и проклятия в толпе сменились зловещей тишиной. Генерал-интендант из малинового враз стал серо-зеленым.

– Ва… Ваше Высокопревосходительство, дозвольте объясниться, – начал он, но тут офицеры Слащова выкинули из вагона целую толпу штатских, человек десять, все – в смокингах и во фраках, полупьяные и взбешенные тем, что какой-то окопный генералишка смеет их задерживать.

– Позвольте представиться, милостивый государь, – небрежно произнес, видимо, главный из них, поблескивая очечками, – вице-президент Южно-Русского банка и управляющий Норштейн, действительный статский советник! С кем имею честь? – презрительно скривил рот он.

Не удостоив его ответом, Слащов продолжал рассматривать переносицу интенданта.

– Так, значит, Вы, Ваше Превосходительство, зимнюю форму в полки везете? – спросил он.

– Яков Александрович! Простите! Бес попутал… Да не бросать же их большевикам, банкиров-то? – пытался оправдаться тот.

В этот момент к составу протолкался тот самый неуклюжий Николай в сопровождении трех молоденьких украинок – с узлами и чемоданами. Он удивленно крутил головой, от него несло коньяком, и он, выпучив глаза, старался понять, что за сила такая предстала пред его великим шефом.

– Так… – выдавил Слащов. – В попутчицы, значит, берете…

– Бескорыстно, Яков Александрович, истинный Бог бескорыстно, это Николай, дурак, пожалел! – затараторил интендант, но тут кто-то из донцов как бы случайно заехал плечом ему в челюсть, и он умолк, потрясенный.

– Сколько они тебе обещали, милая? – спросил командующий самую молодую, лет шестнадцати.

Та молча потупилась, но потом подняла черные, недетской тоской напоенные глаза и ответила:

– Вин казав, шо грошей воны богато мають…

Толпа штатских и военных, издав рев, теснилась к вагону. В сторону интендантов и штатских тянулись руки и стволы, минута – и их порвали бы вместе с напудренными девками, выглядывавшими из-за занавесок.

– Назад, – тихо уронил Слащов, и толпа подалась. Норштейн упал на колени и запричитал. Интендант стоял, опустив голову.

Полковник Тихий выступил вперед и вопросительно заглянул в лицо Слащову.

– Джанкойскому казначейству принять деньги и раздать беженцам без ордеров, под роспись, – негромко командовал тот, – коньяк принять на баланс корпуса, шампанское разбить, состав конфисковать, тряпье это – выкинуть или раздать.

– А… с этими? – глазами указал Тихий на интендантов и штатских. Тут, видимо, что-то перемкнуло в голове господина Норштейна. Еще не осознав это неслыханное приказание, поняв только, что его – благополучного и сытого, так удачно списавшего на большевиков миллионы и миллионы, с целым вагоном валюты и ценностей, с друзьями едущего в Севастополь, где уже арендованы каюты на французском судне, и впереди Париж – ах, Париж! – смеет задерживать этот странный, полулысый, похожий на оборотня военный, и все летит к черту. Поняв это, Норштейн кинулся на генерала.

– Ты… ты… вошь окопная… Я самого Деникина знаю, ты в ногах наваляешься, сукин ты сын, – запетушился он.

Это было последней каплей. Свистнула шашка донца, умудрившегося больше никого не задеть в толпе, и господин вице-президент рухнул в снег с разрубленной головой.

Толпа завизжала и сдала назад.

– Благодарю вас, есаул, – проговорил Слащов. – Остальных… Штатских – оформить как саботажников, трусов и предателей. Господ офицеров и господина генерала, к сожалению, повесить не имею права, а только расстрелять, да и то по приговору трибунала. Пустить их пешком, с беженцами. – И Слащов, зябко передернув шеей, потащился в свой вагон.

Через час все руководство Южно-Русского банка, так весело начавшее свой исход за границу, болталось на студеном январском ветру в петлях на балках у цейхгауза, рядом с тремя железнодорожниками, отказавшимися выйти в рейс, солдатиком, пойманным на насилии и грабеже, и двумя «зелеными». Впрочем, к вечеру их компания возросла еще на одиннадцать чинов из штаба Махно, захваченных у Кичкасского моста. С ними же болталась и комиссар Островская. Для нее, как для дамы, было сделано исключение: на нее потратили два мешка, один – снизу, чтобы не стекали фекалии на чистый снег…

…Бой к часу дня грохотал вовсю. На 15 верст севернее Юшуньской позиции Виленский полк атаковал красных под барабанную дробь и оркестр, в парадном строю и под знаменами. Красные побежали, и ночевавшая у Мур-за-Каяша конница Морозова доделала дело. Белому движению был подарен еще почти год жизни.

…Ночь под Крымом, только слышна перекличка часовых, да скрипят, скрипят, жалуясь ветру и снегу, поземке и судьбе, веревки повешенных. Им вторит пенька станционного колокола, и холодные пальцы метели вызванивают о медь тонкую мелодию тоски и погибели, и редкие фонари отбрасывают на снег жуткие тени: куда бежать, зачем? где ты, Россия? где ты, Бог?

В жарко натопленном вагон-салоне почти тихо. Еще не собрались офицеры, проверяющие, как накормлены солдаты. Еще не дожарена баранья печенка и не готов гуляш для командующего и гостей, полутемно. Из приоткрытой печки плывут тепло и уют, и нестрашные тени пляшут и кривляются на потолке.

Слащов, как всегда, нахохлившись, сидел в углу. Нина Николаевна перебирала струны гитары, и полузабытые слова из какой-то другой, теперь нереальной жизни текли по вагону:

Не пробуждай воспоминаний

Минувших дней, минувших дней…

Не возродить былых желаний

В груди израненной моей.

– Ваше Высокопревосх… – тихо кашлянул неслышно возникший адъютант, сотник Фрост. – Пятнадцатый раз губернатор Татищев звонят, об исходе боя справляются, в портах паника, все грузятся. Конвой у трапов еле сдерживает толпы…

Слащов резко вскинул голову и уперся тяжелым взглядом в сотника.

– Что же ты, голубчик, сам ему сказать не мог? Так и передай, что вся штабная сволочь может слезать с чемоданов, III корпус спас Крым…

Телеграмма ушла дословно, и еще долго в штабах и кофейнях негодовали по этому поводу сытые и брюзжащие генералы, недовольные нарушениями поставок черной икры спасители Отечества из Освага, а также поставщики имущества и вооружений для армии: кто это посмел усомниться в их храбрости и патриотизме?

Генерал-майор Яков Александрович Слащов получил выговор от Деникина за эту дерзость и очередное уголовное преследование по поводу «захвата и растраты» казенных средств в размере 13 миллионов в золотом эквиваленте.

29 марта – 3 августа 1918 года, станица Елизаветинская под Екатеринодаром

Первой роты Корниловского полка оставалось несколько человек. Они лежали в грязи, не отстреливаясь, пока била артиллерия красных, и, стараясь экономить патроны, стреляли только наверняка во время атак сорокинцев.

Командир второго взвода, прапорщик Капранов, повернул голову к поручику Арсеньеву:

– Володя… Кажется, крышка… Беги, если сможешь, в штаб – следующей атаки мы не вынесем, а я прикрою пока контратакой…

Выждав момент, Капранов вскочил и с криком: «В атаку, за мной, ура!» – бросился в сторону красных.

За ним не встал никто, только его невеста Наташа, ушедшая в Ледяной поход вместе с ним, ростовская гимназистка, белокурая и очень красивая, в которую было тайно влюблено полполка. Во время боя она ложилась сзади Капранова, меж его раскинутых циркулем ног, и, если кого ранило, переползала и перевязывала.

Прапорщик Капранов умер на бегу от пули в сердце, и, через секунду получив ранение в лоб, упала Наташа. Ее, еще дышащую, отнесли в лазарет, и было страшно видеть, что она и без того маленькая, стала еще как будто меньше в не по размеру сшитой форме.

Она умерла, не приходя в сознание, еще до вечера.

Поручик Арсеньев бежал по рыхлому полю, стараясь не слишком кланяться пулям и разрывам, храня гвардейский форс, но при этом моля Бога: «Добежать бы, Господи!»

С этой мыслью он рухнул в яму, служившую штабом Корниловского полка, и, откозыряв, доложил командиру – полковнику Неженцеву:

– Посыльный первой роты, господин полковник! Велено передать: не будет резервов – не выстоим никак, господин полковник!

Неженцев, мельком глянув на Арсеньева, сухо бросил:

– Сам вижу! Да нет же, нет у меня резерва!

В яме, кроме полковника, находились его помощник капитан Саблин и прапорщик Иванов, влево и вправо лежали цепи корниловцев, и по их рядам гуляла смерть.

Красные наступали в 8–12 цепей, в перерывах между атаками невозможно было поднять головы, так как артиллерия забрасывала белых гранатами с такой частотой, что звуки разрывов сливались.

Арсеньев, отдышавшись, почувствовал себя лишним. Приказаний ему никто не отдавал, возвращаться в роту казалось самоубийством, но представить себе, что они там погибнут, а он здесь выживет, поручик тоже не мог.

Перекрестившись, он собрался было нырнуть между разрядами вон, в роту, как на дно ямы упала граната.

Взрывом оторвало полступни Иванову. Шинель Саблина была вся залита кровью, и было неясно, что с ним, и левая кисть Арсеньева, как срезанная бритвой, повисла на лоскуте кожи.

Саблин лежал, не шевелясь, но Арсеньев и Иванов, корчась от нестерпимой боли, кричали так, что Неженцев, оставшийся невредимым, оторвался от бинокля и кинул им:

– Извольте мне не мешать!

Офицеры отползли в другую яму, находившуюся сзади. Там им стянули ногу над коленом и руку над локтем проволокой, чтобы остановить кровотечение, и свернули им по цигарке – ни бинтов, ни медикаментов больше не было.

Иванов, еще совсем мальчик, рыдал навзрыд и старался подавить стоны, цигарка, дрожавшая в его руке, все не попадала и так и не попала в рот.

К Арсеньеву подошел бородатый солдат.

– Дай-ка, Вашбродь, помогу, – предложил он, и Арсеньев, поняв, отвернулся. Солдат достал из сапога финский нож, зажег какую-то тряпку, вынутую из кармана, и прокалил лезвие. Взяв Арсеньева за предплечье (того сразу стала бить крупная дрожь), солдат одним движением отсек кисть, и кинул ее куда-то назад, проговорив:

– Неча тебе, сынок, на нее любоваться.

Через 10 минут полк подняли в атаку, последнюю за этот день. Впереди цепей бежал высокий полковник Неженцев со «стейром» в руке, и через пару минут его принесли назад мертвым. Атака белых захлебнулась окончательно, сил на прорыв больше не было.

– А знаете, господа, кажется, нас кинули. Крышка нам, – услышал негромкий голос Арсеньев и пришел в себя.

Он лежал с группой раненых человек в пятнадцать, в какой-то хате. Рядом с ним в последнем ряду лежали капитан Вендт, Иванов и гимназист Ростовской гимназии Муравьев, раненный в ногу и в голову по касательной.

– Да бросьте, капитан! – горячился Иванов. – Не смеют они нас оставить…

Вендт, с раздробленным бедром, говорил горько и устало:

– Давайте без сантиментов, прапорщик. Корнилов бы не бросил, да он убит. С нами им не вырваться, возьмут только легкораненых. Война, прапорщик.

Муравьев расплакался, как ребенок, и вбежавшая сестра начала его утешать.

– Не хочу, не хочу… – повторял он. – Да как же они могли?!

Арсеньев поднял голову и огляделся. Света было мало, тяжело воняло гниющим человеческим мясом.

– Очнулся? – приветливо обратился к нему Иванов. – Трое суток, братец, ты в бреду метался, боялись, не гангрена ли…

Поручик не ощущал боли, только страшную слабость. Беспрерывный пот шел из всех пор его тела, и поручик знал – это кризис, либо жив, либо – приехали.

Вошли три сестры и стали всем срезать погоны и иные знаки отличия.

– Господа, – наконец сказала одна, – будем уповать на милость Божию, армия ушла…

Никто не разговаривал. Иногда в забытьи начинал стонать кто-нибудь из раненых и, очнувшись, замолкал. Так прошло полдня, а может, и больше, как вдруг будто дуновение пронеслось по хате, и с околицы донеслось залихватское, матросское, под наяривавшую гармошку:

Эх, яблочко,

Да куды котисся…

В комнату вошел сорокинец в офицерских штанах и с револьвером. Он орал:

– Сволочи, я тоже бывший офицер, но я с народом!

Но чем громче он орал, тем сильнее чувствовалось, что он себя «накачивает» и работает больше на публику, на красноармейцев, густо заполнивших комнату.

Всего в станице оставалось 252 раненых добровольца, сестры и врач. Сначала никого не трогали, только отбирали все ценное. У прапорщика Иванова сорвали с пальца, чуть не сломав его, бриллиантовое кольцо, и у всех – золотые и серебряные кресты.

Части красных шли через станицу беспрерывно, и вот после обеда в доме, где лежал Арсеньев, появился сам Сорокин, бывший сотник Кубанского войска!

Приземистая ладная фигура, черная борода, зеленоватые глаза. Поверх белой черкески набор исключительно красивого оружия.

Сорокин, проходя по рядам, внимательно всматривался в лица раненых и, уже выходя, спросил:

– Служить народу охотники есть?

Никто не ответил. Сорокин повернулся и вышел. Было слышно, как ему подвели коня и он ускакал.

Снова стало тихо, и Муравьев, повернув к Арсеньеву голову, спросил:

– Господин поручик, а может, обойдется?

…Матросы карательного отряда ворвались в дом с гиканьем и свистом и сразу стали стрелять в самых тяжелых. Штукатурка обагрилась кровью, в ужасе забился и закричал гимназист, к нему бросилась сестра и закрыла его своим телом.

Сестру оторвали от мальчика двое, и, шаря по телу, стали срывать с нее одежду.

– Гады, гады, изверги, подонки! – кричал мальчик, и тогда один из матросов, наступив ему на рот сапогом, стал давить, дробя зубы, и крик захлебнулся.

Сестер насиловали тут же, тех, кто уцелел после стрельбы, рубили специально принесенной шашкой и топором.

– Братцы, голубчики, вы ведь православные, застрелите же нас! – молили раненые, но матросы только смеялись: «Собаке собачья смерть…»

Уцелевших выбросили на площадь, где шла дикая вакханалия. Врачу китайцы-интернационалисты сняли кожу с ладоней, как перчатки, заставив опустить руки в кипяток. Он кричал так, что было слышно по всей станице, а бабы и девки смеялись, глядя, как он корчится.

Подполковника Стебельцова, раненного в грудь, забили бабы – одна старуха показала на него, что перед боем он забрал у нее краюху хлеба. То, что подполковник заплатил за хлеб, никого не интересовало…

И только когда старики станичники, обеспокоенные бабьим разгулом, разогнали жалмерок, вовсю «отдыхавших» с матросней, подполковника добил из жалости выстрелом в голову какой-то казачок.

…28 оставшихся в живых добровольцев, в том числе Вендта, Арсеньева и Иванова и гимназиста с выбитыми зубами, на подводах привезли в Екатеринодар. Толпа черни бежала за подводами и материлась. К Вендту подошел матросик и стал нажимать на рану, спрашивая: «Больно?» Какая-то старуха с мохом на лице, наклонясь над Ивановым, долго копила слюну и сопли и потом харкнула ему в лицо…

Арсеньев перестал что-либо чувствовать и соображать. Все проходило мимо сознания, как бы в тумане, как бы его не касаясь.

Он лишь ненадолго пришел в себя, обострилось зрение и слух, когда толпа начала вопить особенно восторженно – по городу провели коня, к хвосту которого был привязан вырытый из найденной могилы труп генерала Корнилова. Вокруг не было ни одного человеческого лица, ни тени жалости и сострадания, и Арсеньев не верил, что он жив, что он в России, и кругом – так горячо, так истово любимый им народ, за который поручик Арсеньев проливал кровь на германской и ради которого он вступил в Добрармию…

Народ же плевал ему в лицо, испражнялся на него.

4 августа 1918 года, Екатеринодар. Кабинет генерала Деникина

– Как же вы выжили, поручик?

Арсеньев, в новой форме, с культей на черной повязке, сидит в кресле напротив генерала.

– Женщины, господин генерал… Екатеринодарские сестры милосердия выходили 19 человек из нас, они связались с нашим подпольем и сумели вывезти нас из тюрьмы по подложному ордеру. И три недели скрывали нас от ЧК до самого вашего наступления…

– Да, русские женщины, – вздохнул, генерал. А поручик Арсеньев подумал, что и сестра Мария Колюбакина-Почевская, выходившая его, и черноглазая Галка, плевавшая в лица офицерам, и замученные до смерти медсестры в Елизаветинской – все это русские женщины.

Деникин встал.

– Поручик, дела наши успешны, даю вам месяц отпуска для окончательного излечения.

Арсеньев выпрямился и посмотрел Деникину прямо в глаза.

– Разрешите, господин генерал-лейтенант, сразу в полк. Не смогу я отдыхать.

Деникин помолчал и, отвернувшись, сказал:

– Разрешаю.

5 августа 1918 года, Екатеринодар. Контрразведка

– А все же, поручик, – масляные глазки капитана Петрова с пробором, который влип в череп так, будто его корова языком зализала, – кого из чекистов помните, из баб в Елизаветинской, особо усердствовавших? Напрягитесь, поручик!

– Господин поручик, – с нажимом на слово «господин» неприязненно ответил Арсеньев. Его, Вендта, Иванова и остальных выживших допрашивали уже с утра, то порознь, то сводя вместе и сличая показания. – Потрудитесь обращаться по форме, господин капитан…

– Ну да, ну да, – понимающие заулыбался тот, – как же, герои вы наши…

– Десятый раз вам заявляю, – продолжил Арсеньев, – всех большевиков, что запомнил, вам назвал. С бабами же не воюю.

Капитан выпрямился в кресле и улыбнулся.

– Кстати, господа… Через два часа будем пороть ваших… так сказать… protégé в станице Елизаветинской. Кого установили, конечно, не без вашей помощи. Милости прошу полюбоваться, коляски подадут…

Офицеры переглянулись. Пороть? Баб? Стариков?

– Да вы в своем уме, господин капитан? – не выдержал Вендт, все еще на костылях. – Да у нас же земля под ногами гореть после этого будет, мы же добровольцы!

Капитан картинно улыбнулся и встал.

– Вы, господа, слишком засиделись в плену. Это вы добровольцы и романтики, честь вам и хвала. Но вы, господа, – потрудитесь понять – в некотором роде динозавры, так сказать… Мы же – регулярная армия, власть, а не пионэры, первопроходцы, мы, господа, порем-с, да… и вешаем-с, господа… Да и потом, может вам просто вспоминать неприятно, снова в эти рожи глядеть? Так вы потихоньку нам укажите в толпе, а сами сидите в колясках с поднятым верхом…

Офицеры вышли.

– Поручик… Позвольте папиросу… – Капитан Вендт, прикурив, долго щурился, а потом, взглянув на тех, с кем прошел все круги ада в плену и кто стал ему дороже родни, уронил:

– Запомните, господа… Сегодня мы проиграли нашу войну. Пока нам плевали в лицо, мы для многих были святыми. После порок мы – каратели и жандармы. Это – конец…

В дверях возник допрашивавший их капитан.

– Hy-с, господа романтики, желающих нет?

Он с улыбкой смотрел на первоходников, и было видно, что они для него – мусор, старичье, средневековье, да вот поди же ты, приходится считаться…

– Вы, милостивый государь, – произнес после общего молчания Арсеньев, – мерзавец и подонок. Готов дать вам удовлетворение, когда угодно и где угодно.

Лицо капитана исказилось. Он подошел к Арсеньеву вплотную и, дыша ему в лицо, прошипел:

– Ваше счастье, что вы убогий, калека, к тому же сейчас – в фаворе. Но мы еще встретимся, поручик…

В следующую секунду он уже победно улыбался и, сходя по лестнице, даже напевал.

9 (22) февраля 1918 года, Ростов-на-Дону

Выступление Добровольческой армии в Ледяной поход.

Кадровый состав Добровольческой армии – 3683 человека при 8 орудиях.

Генералов – 36 человек.

Полковников – 190.

Подполковников и войсковых старшин – 50.

Капитанов, ротмистров и есаулов – 215.

Штабс-капитанов, штабс-ротмистров и подъесаулов – 220.

Поручиков и сотников – 409.

Подпоручиков, корнетов и хорунжих – 535.

Прапорщиков – 668.

Морских офицеров – 12.

Вольноопределяющихся, юнкеров, кадетов и добровольцев – 437.

Гардемаринов – 2.

Унтер-офицеров – 364.

Солдат – 235.

Матросов – 2

Кроме того – 21 врач, 25 фельдшеров и санитаров, 66 чиновников, 3 священника, 14 гражданских лиц.

Женщин – 165 человек, из них: 15 прапорщиков, 17 добровольцев, 5 врачей и фельдшеров, 122 сестры милосердия, 6 гражданских лиц.

Возраст: старше 40 лет – 600 человек, около 3000 – моложе.

Садовая, центральная улица Ростова-на-Дону. Одиннадцать вечера. Горят фонари, движутся трамваи, тротуары заполнены праздношатающимися, большинство из которых в золотых погонах и с дамами. Из дверей и окон всех ресторанов гремит бравурная музыка. Обстановка флирта и беззаботности, но что-то в глазах многих гуляющих дает понять, что это – агония.

– Кэк стоишь, скотина! Я кому гэворю, э? Кэ-эк стоишь перед офицером, кэнэлья! – Седой полковник в огромной, «штабной», явно не полевого покроя фуражке распекает не отдавшего ему честь солдата с Георгиевским крестиком на шинели. Глаза солдата из-под папахи горят черным огнем, но он молчит.

– Фу, Вольдемар, какой страшный мужик!! – слышится голосок молоденькой дамочки с прапорщиком с правого боку, – потом… фи… cette ambre, vous comprenez? (Этот запах, вы понимаете? – франц.)

Вольдемар, в новенькой форме, явно только что выпущенный из училища, галантно отвечает:

– Ну что вы, Кати… Вот как эти скоты смердят в окопах, вы бы слышали!

И они, торопясь, огибают солдата и исчезают в дверях «Варшавского» кафе, тревожная физиономия хозяина которого, выглядывающего из дверей, выдает явное иудейское, а не шляхетское происхождение.

– Кэкой номер части, я тэбэ спрашиваю, червь, или нет?! – продолжает раздаваться голос полковника.

Прямо посреди Садовой, между трамваями, движется взвод. Все в походной форме, холщовые мешки и винтовки за плечами. Это третья рота офицерского полка. Мелькают знакомые лица – капитан Зейме, Ратьков-Рожнов, Валуев, полковник Моллер, поручик Елагин и рядом с ним – два мальчика, еще неуверенно ступающих в больших, не по размеру, сапогах по булыжной мостовой.

– Валуев! Капитан Валуев! – доносится крик из толпы. – Как освободитесь, подтягивайтесь к Лялечке, сегодня именины!

И двое офицеров с шампанским и цветами в руках хохочут.

Капитан Валуев не реагирует. Взвод идет молча, лавируя между трамваями и экипажами, на лицах офицеров – та обреченность, что отличает людей, принявших тяжелое решение, от еще не определившихся.

Под Ростовом – бои. Еще пока полковник Кутепов с 500 офицерами защищает город. Еще три сотни кадетов, юнкеров и офицеров – у генерала Маркова, из последних сил удерживающего Батайск.

Батайск – за рекой. Гремит канонада. В город прискакал посыльный с отчаянным требованием во что бы то ни стало выслать подкрепление.

И вот оно, это подкрепление. Из Проскуровских казарм на помощь Маркову вышли 50 человек. Они идут молча через 500-тысячный город, через толпу из 17 тысяч праздных офицеров, отрешенные от всего земного.

Шум, гам, смех, звон шпор и дамские взвизги. 50 человек идут на Батайск. 800 человек защищают Ростов. 3683 человека идут защищать Россию.

Через несколько дней большевики поставят к стенке абсолютное большинство из ныне беззаботно фланирующих по Садовой. Финансовые отцы города, со скрипом выдавшие генералу Алексееву 300 тысяч рублей на организацию армии, добровольно преподнесут большевикам 17 миллионов, но это не спасет их от расстрела. Те, кто уцелеет, стребуют с Русской армии 300 тысяч с процентами назад.

Та Россия погибла навсегда в эту ночь пополам с дождем, когда на город навалилась оттепель… Но осколки ее, навсегда погибшей, унесли, как снег и грязь, на своих сапогах 3683 человека, из которых половина были мальчики и девочки, еще не знавшие ни любви, ни войны.

Они погибнут почти все. Из Ледяного похода вернутся 400 человек, большинство будет ранено. Многие из уцелевших тогда на Дону и Кубани навсегда исчезнут в адском пламени Гражданской войны, и лишь несколько десятков переживут лихолетье, уйдя в эмиграцию.

Они не примут гражданства приютивших их стран, считая себя гражданами России. Значок первопоходника на последующих аукционах будет стоить целые состояния как необыкновенная редкость.

Ни один из них, как бы они ни нищенствовали за рубежом, знак не продаст.

Продадут потомки.

Но Русь жива, пока хоть кому-нибудь, хоть одному человеку, здесь или где угодно, по-настоящему, до душевного спазма и всхлипа, небезразлично это великое слово – Россия.

Но если и тогда, в 1918 году, их нашлось всего 3683 человека, то сколько бы их набралось сейчас?

25 июля 1919 года, Украина, Киев

С утра «Известия ВЦИК» вышли с объявлением, что «по всей Украине организуются комиссии красного террора», и предупреждением, что «пролетариат произведет организованное истребление буржуазии».

– Нуте-с, господин хороший, может, вы теперь заговорите? – Голос, доносившийся из-за источника света, лампы, бившей в глаза, казалось, не мог принадлежать человеку.

Поручик Арсеньев медленно разлепил веки. В круге света на столе следователя стояла банка со спиртом, а в ней – голова какого-то мужчины лет тридцати, необыкновенно красивого и после смерти.

Щелкнул выключатель. Поручик огляделся, не веря своим глазам. Испытанное им тогда, в первом плену, выглядело детской шалостью.

Посреди большой комнаты был устроен в полу бассейн, в котором, видимо, когда-то плавали золотые рыбки. Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты повсюду были вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы. На плечах были вырезаны погоны, на груди – кресты, на ногах – лампасы.

Некоторые висели вообще без кожи. В углу были собраны в горку отдельно – обрезанные мужские члены, и отдельно – женские груди и скальпы.

– Будете говорить, человеческое дерьмо? – Из темноты показалась фигура, и Арсеньев с изумлением увидел, что голос принадлежит щуплому человечку, чуть ли не подростку, белявому и болезненному.

Подросток, поднявшись на цыпочки, хлопнул рослого поручика по щеке, содрав кожу – все пальчики следователя были унизаны золотыми перстнями.

Голова офицера мотнулась назад, и он с гадливостью ощутил, как рука болезненного подростка сдавила ему мошонку.

– Так будете или нет?!

План, безумный – но на что еще, кроме безумия, можно было надеяться, если окружающее было чем угодно, но никак не реальностью?! – созрел в голове поручика моментально.

– А… – проронил он, – так вы тоже… любите «голубые вечера»?

Следователь дернулся и изумленно уставился в глаза офицеру. Потом сглотнул и, оглянувшись, как будто их кто-то мог увидеть, кивнул.

– Развяжи мне руки, – шепнул Арсеньев, – зачем же так… Ты же видишь – кисти нет, я безопасен.

– А вы… тоже? – все еще колеблясь, спросил полумальчик.

– Тоже… дорогой… – содрогаясь от внутренней гадливости, но улыбаясь, произнес Арсеньев. Мальчик подошел к нему и, привстав, поцеловал в губы, и поручик вытерпел. Мальчик, возбуждаясь, быстро снял с локтей офицера веревку, Арсеньев растер культей кисть уцелевшей руки.

Мальчик присел перед офицером и стал расстегивать ему штаны. Поручик подождал еще немного, пока восстановится кровообращение в руке, и потом опустил кулак на темя полуподростка.

Тот осел мешком, и поручик мертвой хваткой впился единственной рукой в его горло. Бесцветные глазки следователя вылезли из орбит, лицо побагровело, он захрипел. Поручик сжимал горло все сильней и, услышав, что, наконец, убиваемый засучил в предсмертной муке ногами, застучал с невероятной быстротой пятками в пол, сделал последнее усилие, и чекист обмяк.

Поручик медленно опустил задушенного на пол, достал из его кармана удостоверение и сунул себе в гимнастерку.

В столе оказались наган и россыпь патронов. Захватив горсть, поручик вышел в коридор – смело, как на параде, не отдавая себе отчета в происходящем, доверившись инстинктам.

Все было тихо в коридорах одной из 16 киевских ЧК. И только сырой запах крови висел в помещениях, да из какой-то комнаты доносились стоны насилуемой женщины, и иногда оттуда же – удары и команды: «Поворачивайся, шевелись, шевелись, сучка!»

Поручик сделал два шага к выходу, туда, где в дверях храпел часовой, но остановился. Стон насилуемой рвал ему душу, и Арсеньев понял, что он больше не сможет, никогда не сможет простить себе, что уйдет. Он застегнул пуговицы гимнастерки, перекрестился, выпрямился и шагнул в ту комнату.

На длинном столе была распята девушка лет шестнадцати, ее русая коса в руку толщиной свисала до пола. Над ней трудился огромный жирный волосатый еврей, и еще трое чекистов в расстегнутых мундирах сидели на диване, пируя и смеясь.

Поручик действовал, как сомнамбула, вернее, как заведенный кем-то автомат. Вогнав первые три пули в распахнутые рты и потные лбы сидящих на диване, он выстрелил застывшему от ужаса насильнику в ухо.

«Осталась одна, – мелькнуло в голове у Арсеньева, – перезаряжать некогда…»

Он подбежал к девушке и с тоской понял, что им не уйти: ее руки были прибиты гвоздями. В коридоре слышался нарастающий топот.

Поймав ее безумный взгляд, поручик одним движением вскинул наган и застрелил ее.

Дверь распахнулась. В комнату полились полулюди, полузвери. Набрав полную грудь воздуха, поручик вскинул разряженный наган, будто собрался стрелять, и с облегчением услышал, как несколько человек разрядили в него свои револьверы.

14 ноября 1920 года, Крым, Севастополь, Графская пристань

– Стыдно, господин капитан! Стыдно!

Генерал Слащов разглядывал понурую фигуру капитана-пехотинца, у которого только что Ла Форе выбил револьвер, поднесенный к виску.

– Вы не дамочка, а офицер! Родные есть? – продолжал Слащов. Капитан Соколовский поднял глаза, еще мертвые, еще смотрящие в вечность.

– Убиты все, господин генерал-лейтенант.

Слащов помолчал. Графская пристань бурлила. Толпа военных и штатских с боем брала стоявшие у стапелей суда. Конвой лейб-гвардии Финляндского полка удерживал от толпы трап ледокола «Илья Муромец», и на судно грузились остатки полка с боевым знаменем.

Истерично кричали женщины и дети, то тут, то там раздавались выстрелы и падали офицеры, сведшие последние счеты с жизнью. Артиллерийская батарея под командованием капитана Серебряного молча разделилась на два ручья – одни, побросав орудийные замки в воду, грузились на «Муромца», другие, меньшинство и в основном солдаты, уходили, растворяясь в городских улицах.

– Отца, мать и мужа старшей сестры, инвалида Мировой, к креслам привязали, чтобы они целый день смотрели, как сестер чоновцы-китайцы да латыши мучают, – вдруг прорвало Соколовского, – а я в хлеву, в дерьме прятался и оглоблю зубами грыз от бессилия. – Воспаленные глаза капитана, не мигая, уставились на генерала. – Я семнадцать раз в рукопашный бой ходил, трижды ранен, куда же мне теперь?!

Кадык офицера взметнулся и опал. Худая грязная шея выглядывала из-под шинели, и билась, билась, не утихая, синенькая жилка справа.

– Коньяку капитану, – негромко приказал Слащов, и штабс-капитан Ла Форе протянул Соколовскому личную фляжку генерала. Тот глотнул, и помог этот глоток.

– Еще, – приказал генерал, и подмигнула фляжка, и чуть разгладилось серое лицо офицера.

– Не знаю куда, капитан, но верю – Россия еще нас позовет, – помолчав, сказал Слащов. – Грузитесь с моими офицерами на «Муромца»…

Толпы народа, отчаявшегося попасть на отходившие суда, стояли на причалах. На окраинах еще постреливали – это держали последний рубеж обороны арьергардные казаки, прикрывая армию и от красных, и от зеленых. Люмпен, как зверь, почуявший, что опять вернулось его времечко, грабил магазины и пакгаузы, рвал на куски отставших и раненых добровольцев, насиловал женщин.

Почти из каждой гостиницы города доносился «Полонез» Огинского, а затем выстрел – это кончали с собой те, которым уходить было некуда, а оставаться незачем. Вошедшие в город красные собрали в гостиницах, домах и на улицах трупы около десяти тысяч русских офицеров. Пятьдесят тысяч осталось. Их по приказу интернационалистов Бела Куна и Розы Землячки, сначала обещав помиловать и обманув, секли пулеметами, топили сотнями в бухте, привязав за шею по десять человек к рельсу, рубили шашками с коней во рвах на окраинах и не могли всех извести почти год.

В дыму, под аккомпанемент совсем редких выстрелов «Илья Муромец» отвалил от пристани. Тишина висела над Севастополем, и только лошади с шумом и плеском кидались в воду и плыли за кораблями, уносившими их хозяев. По ним стреляли с кормы и бортов, но не попадали, и они держались на плаву еще долго, постепенно отставая и не веря, что люди их бросили, все тянулись в открытое море и, обессилев, тонули.

Ледокол отошел от причала уже метров на двести, когда офицеры, стоявшие в молчании на корме около Слащова, услышали истошный женский крик:

– Саша! Сашенька, сынок, куда же ты! Не покидай меня, Сашенька!

Ла Форе дернулся и, схватившись за обшлаг рукава слащовской шинели, весь превратился в слух. Он узнал голос матери, он не мог его не узнать.

Худенькая фигурка седой женщины металась у самого края причала, шляпка ее сбилась, она больше не кричала, только ломала себе руки. Вокруг махали руками отходившим, кто-то рыдал, кто-то молился, и нет-нет еще падал в воду застрелившийся.

Слащов повернулся к адъютанту.

– Выплывешь, Саша? – спросил он.

– Выплыву, Яков Александрович, – ответил Ла Форе.

Они обнялись, и штабс-капитан, выскользнув из шинели, расстегнув ворот френча, наклонился, снимая сапоги. Чернильные звездочки на его погонах бросились в глаза генералу.

– Подожди, сынок, – сказал он и сам снял погоны с плеч своего адъютанта. Ла Форе постоял секунду, потом, кивнув всем, сказал:

– Простите меня, братцы, ради Христа, – и бросился с фальшборта в воду.

– Не стрелять! Прекратить стрельбу! – раздались команды вокруг, и казаки, стрелявшие по своим коням, отставили винтовки.

В полной тишине, в легком дыму и тумане плыл Ла Форе в ноябрьской черной воде севастопольской бухты. С ним поравнялась гнедая кобыла, он обнял ее за шею, какое-то время казалось, человек что-то шептал животному в ухо, и затем оба повернули назад, к берегу.

«Илья Муромец», последний из русских кораблей, покидавших Севастополь, дал мощный прощальный гудок, и все встрепенулось, заголосило, зарыдало, заметалось по причалам в смертной тоске, предчувствуя лихую долю и страшный конец, и на пристани появились всеми забытые арьергарды донцов, собой прикрывших эвакуацию.

13 ноября 1920 года, Крым. Последний бой Русской армии

Отходившие части кавалерии все сильнее отрывались от батареи. Сзади с самого утра показавшиеся красные, численностью не меньше бригады, шли по следу отступавших, как волки, молча и неотвратимо.

После полудня расстояние до кавалерийской дивизии белых стало увеличиваться, а до красных – сокращаться.

Офицеры все чаще с беспокойством оглядывались назад и со все уменьшающейся надеждой всматривались вперед – было ясно, что свои на помощь не придут, не повернут назад и батарея брошена, как кость голодному зверю, – не подавится, так приотстанет.

И красные, как почуявшие, что добыча устала, что она никуда не денется, как унюхавшие кровь в следах загнанного зверя, около часу дня бросились вперед.

Они неслись на батарею, на отставшие двадцать восемь орудий, развернувшись в лаву, по необозримому полю, с диким степным воем и гиканьем, в упоении, в ослеплении легкостью добычи, чуя поживу и жаждуя крови, расширенными ноздрями и распахнутыми ртами ловя морозный воздух, в котором явственно чувствовался привкус удачи.

Их кони стелились над мерзлой степью, и 228 отставших артиллеристов поняли, что это воет и гикает, свистит и хохочет их смерть.

Ездовые в безнадежной ярости нахлестывали лошадей, но уставшие животные не могли быстрее.

Уходившие вдали белые не оглядывались. Они втянули головы в плечи и превратились в глухих.

Двое офицеров застрелились, а человек сорок солдат, сиганув с упряжек, бросились в степь, когда к Сергею Серебряному вернулись воля и решимость.

– Батарея, стой! – скомандовал он. – К бою!

Почувствовавшие твердость командира, офицеры и оставшиеся солдаты зашевелились быстрее, выйдя из оцепенения.

– Шрапнелью заряжай! – командовал Сергей. – Прямой наводкой…

Красные были все ближе. Капитан решил подпустить их вплотную, зарядов на батарее было всего на четыре залпа, и рисковать было нельзя.

Лава, растянувшаяся от горизонта до горизонта, надвигалась на батарею, как туча на оставшийся свободным кусочек неба. Триста метров… двести…

– Сережа, пора, родной, да пора же! – шепнул ему брат. – Смотри, еще секунда…

– Пли! – скомандовал капитан во всю силу легких и, перекрывая залп, заорал: – Заряжай! Шрапнельным! Огонь!

Залп слился с командой. В дыму и огне никто не видел, куда стрелять, – просто прямо, и все.

С полсотни лошадей без всадников пронеслись через батарею. Это могло значить одно из двух – либо лава пронеслась насквозь и сейчас повернет назад и искрошит батарею в капусту, либо…

Сергей оглянулся так, что голова чуть не слетела с шеи. Сзади не было никого, только по-прежнему на горизонте, едва различимая, отходила конница к Симферополю.

Никого не было и перед орудиями, кроме бестолково мечущихся лошадей.

Такой стрельбы Сергей не мог себе представить в самых диких своих фантазиях в минуты ненависти или бессилия – бригада красных просто перестала существовать, испарилась, исчезла, и даже стонов не доносилось с их недавней позиции… Там просто никого не было…

Капитан Серебряный присел у орудия. Рядом трясущимися руками пытался прикурить брат. Лошадь, проскакавшая батарею, толкнула мордой корнета Ясуловского в плечо. Серое марево пополам с черным порохом и красной сыпью сеялось над степью.

– А здорово мы их, Ваше благородие? – весело спросил Рыков. Это вернулись к батарее бежавшие с нее нижние чины…

30 января 1920 года, Крым. Перекоп. 2 часа ночи

– Ваше превосходительство, подводы готовы! – Сотник Фрост вытянулся в вагоне, переступив через порог. В комнате совещаний штабного салон-вагона командующего III армейским корпусом генерала Слащова было жарко и накурено. Десятка полтора офицеров теснились за столом, кое-кто лежал ниц. На столе, на залитой скатерти, уставленной вином и коньяком, на большом блюде была насыпана горка кокаина.

– А… сейчас, – махнул Фросту Слащов. – Ну, спой, душа моя, умоляю, ты знаешь какую!

Бледный певец Верцинский, которого только что полунасильно доставили из Ялты адъютанты Слащова сразу после концерта в кабаке, обводил вагон дикими глазами. И каждый раз вздрагивал, когда кто-нибудь из штабных, хватив коньяку, стрелял в приоткрытое окошко, а потом занюхивал спиртное пороховыми газами.

– Да ты не тушуйся, – приобнял Слащов артиста. – Они хоть так закусывать у Махно выучились, но по своим не стреляют…

– Нина, – поманил он жену, – сделай господину артисту…

Та, сверкнув огромными глазами, поднесла Верцинскому коктейль – коньяк с шампанским, и на темном старинном, в разводах, будто волнах, кинжале – дорожку кокаина. «Пьеро декаданса» выпил, думая, что сейчас ему и придет конец, и вынюхал кокаин под аплодисменты офицеров.

И странное дело, но худого не произошло, только подмигнули свечи в плафонах да бешеная энергия разлилась по жилам, запульсировала в висках.

Он выпрямился и в наступившей тишине запел – и пусть всегдашнее его блеяние не сделалось лучше, но слова, слова кружили головы этих отпетых при жизни, конченых людей, для которых слово «родина» теперь представлялось столом с кокаином и коньяком, но за это слово они умирали.

«Я не знаю, кому и зачем это нужно…» – пел Верцинский. Слащов плакал. Плакали и другие – недоубитые там, в 17-м, в Москве, недорубленные на Украине в 18-м, недосожженные Махно в 19-м, недоутопленные в Новороссийске, они верили теперь только друг другу и своему командиру, все остальное было из иной, ушедшей навсегда жизни и подлежало если не полному забвению, то хотя бы временному, – слишком много крови в реке, что протекла между той жизнью и этой.

Верцинский умолк. Тишина стояла в вагоне. Слащов выпил коньяку и встал.

– Ну, господа хорошие, – промолвил он, кутаясь в шинель, поданную Фростом, – поехали кататься.

…Вызвездило, и двадцатиградусный мороз сковал Сиваш. Замерзло то, что не должно было замерзнуть, – соль. Две подводы, груженные мешками с песком, стояли на льду, и впряжены в них были ломовики.

Вестовые кинули поверх мешков ковры, офицеры, закутавшись в тулупы, уселись, сели и Слащов с Верцинским.

Ездовые щелкнули кнутами, и подводы тронулись прямо по льду в ночь, в неизвестность. На передней подводе брызнула гитара, раздался смех, и десяток голосов, несмотря на мороз, грянул: «Ой, да невечерняя…»

«Я схожу с ума, – слабо подумал Верцинский, – о, боги мои, боги, мой разум больше не служит мне – куда я в ночь, да с этими сумасшедшими?»

Слащов наклонился к самому уху артиста и промолвил:

– Каждый день стучат на меня Верховному, что я допиваюсь до чертей и приказываю себя с цыганами по льду катать… А того понимать не хотят, что если лед две наши подводы в сорок пять пудов держит, то и артиллерию красных выдержит… Так-то, душа Верцинский…

Цыгане пели, рыдала гитара. Все смешалось в голове Верцинского. И последнее, что он услышал, прежде чем опьянеть окончательно, были слова генерала.

– Ты хоть чистопородный «и. и.» – «испуганный интеллигент», хоть такие либералы, как ты, Россию и продали, а мои мальчики под эту твою песню в психическую атаку ходят.

И совсем последнее – то ли помстилось в отравленном алкоголем мозгу, то ли действительно было произнесено Слащовым, но так и осталось – в полусне, полуяви, полубреду, в середине этой безумной ночи с кокаином и коньяком, в подводе посреди мертвого соленого озера: «Живи…»

Часть II. Непрощённый

11 января 1929 года, Москва, Красноказарменная улица, 3

…Капля пота чуть задержалась на пористой, сырой коже длинного носа человека, прятавшегося в темном углу коммунального коридора, между старинным буфетом и книжным шкафом.

– Иду, дорогая, – низким и лишенным модуляций мертвым голосом повторил высокий, вышедший из кабинета и остановившийся на пороге.

Его фигура перечеркивала солнечный свет, струившийся из кабинета. Светлый прямоугольник с темной тенью лег на стену напротив, высветив выцветшие обои и фотографию выпуска 1905 года Павловского военного училища. Только что произведенные юнкера чуть смущенно смотрели с обоев, и третий во втором ряду справа, блондин с идеальным пробором, пять минут назад выпущенный подпоручиком в лейб-гвардии Финляндский полк, с вечной глянцевой улыбкой на бледном лице, глянул высокому прямо в глаза. Тот усмехнулся.

Широко открыл рот в беззвучном крике Родзянко на ничьей большой фотографии IV Государственной думы, висевшей в простенке между ванной и столовой, прищурился опытным взглядом убийцы Пуришкевич, как бы оценивая профессионализм действий согнутого в углу между буфетом и книжным шкафом.

– …И вот поймал меня, – закончил цитату высокий, усмехнувшись еще раз. Капля все еще тормозила о шершавую бугристую кожу носа согнутого и наполняла крохотные и частые выемки-поры потом страха, ненависти и алчности.

Затихли мыши за филенкой, когда капля нехотя, как бы раздумывая, оторвалась от кожи носа убийцы. Внезапно, рванув игрушечную шпажечку из ножен, сделал «на караул» фарфоровый офицерик Семеновского полка за стеклом буфета, и в ужасе закрыл глаза руками убиваемый турок на соседней полке, и крепче стиснул занесенный над ним штык русский гвардеец, и горнист, забыв протрубить сбор, оторвав горн от губ, с изумлением и ужасом смотрел, как капля, оторвавшись, начала свое движение вниз, темная, когда пролетала вдоль ткани пальто, светлая, когда миновала пуговицы.

Когда она достигла третьей, убийца задержал дыхание и поймал промежуток между ударами сердца.

Упала за стеной из рук Нины Николаевны фарфоровая чашечка и разлетелась на давно не вощенном паркете. Ручка фарфорового офицерика в серой замшевой перчаточке, сжимавшего шпажечку, дрожала крупной дрожью.

В квартире потемнело – солнце теперь уже навсегда уходило от высокого. Он выпрямился в своем старом френче без погон, с темными пятнами неносимых орденов и белыми нитками заштопанных дырок от пуль.

– Ненавижу, – белыми губами прошептал убиваемый, глядя прямо в глаза человеку в углу.

Так встретил своего убийцу бывший последний властитель Крыма, герой и предатель, генерал Яков Слащов.

Ночь с 20 на 21 ноября 1920 года, Севастополь. Крым

– Сашенька, Сашенька, куда ты, помилуй Бог! – Александра Федоровна Де Ла Форе прижимала к груди голову сына. – Я не могу тебя потерять, еще и тебя!

– Маменька, маменька! Да это же кто-то из офицеров буянит, его же убьют! Я мигом, сейчас!

И он, вырвавшись, схватив с вешалки шинель с темными следами споротых погон, метнулся вон.

– Хамы! Х-х-амы! Мегзавцы! Шкугы! Подать сюда генерала Вгангеля! – орал на всю улицу вдребезги пьяный поручик, размахивая револьвером. – Подать! А подать!

Несколько мастеровых и щуплый приказчик не слушали – принюхивались, как крысы, но подойти остерегались. Чувствовалось, что они осмелеют, кто-нибудь кинется поручику в ноги, его собьют и затопчут – обычная тактика городской шпаны.

– Шкугы! Большевики на носу! – орал поручик, потерявший вместе с разумом и осторожность.

– Mon leitenant, je vous prie, écoutez moi (Господин поручик, я вас прошу, послушайте – франц.), – вполголоса произнес Ла Форе. – Il faut aller, non loin d'ici… (Нужно идти, здесь недалеко… – франц.)

– Mais c'est impayable! (Потрясающе! – франц.) – засмеялся поручик. – Нижний чин, говорящий с парижским прононсом! Это презабавно!

Мастеровые придвинулись еще, сейчас их останавливало, что врагов теперь двое.

– Ах, оставьте! – отмахнулся поручик от Ла Форе, который, шепча ему на ухо, силой старался увести из круга света газового фонаря. – Куда ж еще прикажете? Уже докатились до края!

В этот момент самый здоровый из мастеровых, в пропахшем маслом полупальто, с размаху ткнул поручика в грудь. Оказывается, приказчик встал на четвереньки сзади офицера, и тот полетел на землю кубарем.

Толпа надвинулась разом, и пудовые кулаки замельтешили в неверном полумраке-полутумане. Как на учениях, холодно, не думая, Ла Форе достал из кармана наган и сунул его к голове здорового, но краем глаза в желтом перекрестье окна дома на углу он заметил фигуру матери. Она молчала. И он, прошедший огонь и воду, ни свою, ни чужую жизнь не ставящий выше козырной девятки, понял, что убить у нее на глазах не сможет.

Он выстрелил в воздух и второй раз – в фонарь. Тысячи осколков накрыли завизжавшую, враз отхлынувшую толпу, и единственное, во что вложил штабс-капитан свою ненависть ударом офицерского сапога, была тощая задница приказчика, так и убежавшего на четвереньках.

…Ноябрьское утро мазало туманами севастопольские берега. Впряженная в бричку лошадь, та самая, что вернулась из моря со штабс-капитаном, явно не привыкшая быть запряженной, забирала вверх по дороге. Позади оставался город. Впереди и повсюду были красные. Сколь-нибудь приемлемых документов не было ни у Александры Федоровны, ни тем более у ее сына, и уж смешно подумать – у медленно приходящего в чувство поручика.

Он лежал в бричке, накрытой дворницким кожухом, за который пришлось выложить две царские десятки. Еще недавно на эти деньги можно было купить пару-тройку добрых коней…

– A… Écoutez moi, (послушайте – франц.) коллега, где же это я? – спросил поручик, наконец сфокусировав на Ла Форе зрачки.

– Уж точно не в Париже, – ответил тот.

– Уже хорошо! – пробормотал поручик. – Alors… s'il vous plaît, (тогда пожалуйста – франц.) коллега, нет ли у вас часом, pardon madame! – заметил он Александру Федоровну, – часом, un peu (слегка – франц.) опохмелиться, ибо – виноват, madame! – в башке черти, извиняюсь, табуретками кидаются.

– Тпру! – Ла Форе остановил лошадь и, перенеся ноги в бричку, достал из кармана френча фляжку с мартелем. – Пейте, поручик! Коньяк генерала Слащова…

– Ну-у-у! – приятно изумился тот и, лихо хватив полфляжки, лежа приложил два пальца к голове. – Позвольте представиться, madame! Ахтырского гусарского полка поручик Лещинский! Прошу прощения за то, чего не помню, но в чем явно виноват…

– Не тушуйтесь, голубчик! – слабо улыбнулась Александра Федоровна. – Извольте видеть – сын у меня – корниловец, а покойный муж – кавалергард… Так что уж я видывала виды, поверьте.

15 ноября 1920 года, Черное море. Борт броненосца «Алексеев»

– А я вам говорю, милостисдарь, что вы – трус и паникер! Да-c! Армия не бежит, а меняет дик… диск… дисклокацию-с! – Молоденький петушок-поручик чуть не задевал по малиновым щекам какого-то шпака серыми замшевыми перчатками. – Так-то-с!

Шпак, неосторожно громко разговаривавший со своим vis-à-vis, таким же захолустным приват-доцентом, был ни жив ни мертв. Из кают-компании доносился смех, звон посуды и патефон.

– Мими! Мими! О, malheureux! – причитала барынька, потерявшая прогуливаемую на юте у ног окоченевших беженцев полулысую болонку. – Ми-мишка, дрянь!

– Поняли вы, штатский разгильдяй? – петушился офицерик перед годившимся ему в отцы человеком. – Я вас конкретно спрашиваю, а?!

– Постыдились бы, господин поручик! – не выдержал солдат, до самых бровей заросший бородой и в такой же лохматой папахе. – Они ж совсем седые, да и бежим мы, чего уж греха таить…

Офицерик вылупил белесые, совершенно свиные глазки:

– Ты… ты что, каналья?! Оф-и-це-ру перечить?! Да я… да я тебя под трибунал, шкуру!

– Это я-то шкура?! – задохнулся солдат. – Да я с 18-го года в Добрармии, я в двадцать штыковых ходил, а вот где ты воевал, а, скажи?!

Офицерик царапнул себя по новой желтой кобуре и не обнаружил там револьвера – тот был засунут куда-то в чемоданы.

– Вахтенный! – крикнул он матросу – Взять бунтовщика!

Матрос не отреагировал. Вокруг поднялся ропот. Но высыпавшие на шум раскрасневшиеся от реквизированного в Ялте вина и от танцев штабные, схватив солдата, потащили его в кают-компанию.

…Из двух столов, с которых наспех смахнули остатки ужина, не поменяв залитые вином скатерти, сделали суд. Заседателями назначили полковника фон Шляппа из интендантов и ротмистра контрразведки Петрова с холеными крысиными усиками и вечным пробором в светленьких и реденьких, как шерстка у крысы-альбиноса, волосиках.

– Фамилия, звание, вероисповедание, какой части?! – надменно начал допрос фон Шляпп.

– Рядовой III корпуса Иванов, Степан Демьянович, – спокойно отвечал солдат, – православный…

– Как же ты, каналья, смел перечить господину поручику? – процедил Петров. – Ты большевик?!

– Я с господином генералом Слащовым на Чонгарскую гать ходил, – глотал слова и начинал волноваться солдат. – Я трижды ранетый, я к Георгию представленый! Я ранетую Нину Николаевну, госпожу Нечволодову, с гати вынес! А вы – большевик…

– Может нехорошо-с получиться, господин ротмистр, – шепнул тому фон Шляпп. – А вдруг этот мужик действительно самому Слащову известен?

– Не извольте беспокоиться, господин полковник. Да и Слащов-то нынче не у дел…

Через полчаса команда хмурых, отводящих глаза матросов выстроилась на юте, где потеснили беженцев. Кавалерийские карабины ходили ходуном в руках. Матросы упорно не хотели смотреть на одиноко стоящего на корме солдата. Он был без шинели и без сапог и черной заскорузлой рукой все теребил и теребил гайтан на грязной шее.

– Взвод… Цельсь! – командовал расстрелом какой-то чин из полиции, – Господи! – вдруг заговорил солдат. – Да я же с четырнадцатого года воюю, православные, да что ж вы делаете?!

Заплакали женщины, некоторые, что не смогли спрятать детей, закрывали им глаза.

– Постойте! Постойте! Позвольте, да что же это, господа? – заговорил тот самый малиновый шпак. – Да это же убийство!

– Пли! – скомандовал чин.

Пули, как горох, врассыпную защелкали по борту. Но один, видимо, целился исправно – из груди солдата выбило фонтанчик крови, он нелепо крутнулся, взмахнул руками и упал в море. Над толпой пронесся вздох, и все смолкло.

В пенных бурунах тело появилось раз, другой и больше не всплыло. Все 126 судов русской эскадры в кильватерной колонне бороздили море. На «Херсоне» из-за сильной перегрузки и ее неравномерности то и дело раздавались команды «Влево» или «Вправо», и все сотни беженцев валом бросались с борта на борт, чтобы хоть как-то выровнять судно. На буксире у «Херсона» шел неисправный эсминец «Живой». Через шесть часов трос лопнет, суда разойдутся, и «Живой» погибнет вместе с командой и 250 офицерами Донского полка. На самоходке «Хриси» распропагандированная красными команда решила не идти в Турцию и подложила под компас две двухпудовые гири. На броненосце «Алексеев» продолжалась пьянка в кают-компании, и хохочущей барыньке, вновь обретшей свою Мимишку, ротмистр Петров лил за корсет шампанское.

В трюмах броненосца из-за тесноты люди испражнялись под себя. Еды и воды не было. Из шести рожениц только одна родила живого. Обезумевший фельдшер с кровавыми руками, мечущийся между роженицами и дизентерийными, седьмой раз поднялся в кают-компанию попросить спирта, воды и чего-нибудь съестного. В него влили стакан мартеля и отправили обратно с бутылкой вина. На миноносце «Беспокойный» застрелились еще трое офицеров. Генералу Врангелю приговор на утверждение казни подали только 20 ноября в Константинополе.

1 июля 1921 года, Константинополь, Турция

Злое турецкое солнце валилось к закату. Город, истомленный, задыхающийся, заливаемый расплавленным маревом, медленно сползал в море.

В безумной надежде на чудо тонкими голосами буравили небо муэдзины. Полопавшиеся камни мостовой Перу, как муфельные печи, заживо зажаривали рискнувших спрятаться в трещины ящериц.

Сладкий дым табаков и кебабов стлался над Стамбулом. И в этот час невыразимо душного заката, когда солнце, обессилев, валилось куда-то за Ай-Софию, никто не пришел на Галату, туда, где в тени опаленных чинар в маленьком домике, в котором давно не было хлеба, уже почти и не ждали ни вестей, ни гостей.

Огромный сизый индюк, тряся кровавым, сваленным набок гребнем и пышным зобом, подкравшись, все-таки ухватил за икру высокого и худого человека в обрезанных по колено бязевых больничных кальсонах.

– A-a-а, черт нерусский, чтоб тебя! – Худой замахнулся деревянным черпаком, которым он раздавал корм индюшкам, на мигом отскочившую птицу. – Троцкий ты, а не индюк! Так и буду тебя, черта, звать – Лев Давыдыч!

Сутулый человек, сидевший поодаль и, несмотря на жару, как в преисподней, кутавшийся в солдатскую шинель с грязным подолом, то ли усмехнулся, то ли оскалился.

– Да бросьте вы, Мстислав Владимирович, ваши экзерсисы, – лишенным интонаций тяжелым голосом произнес он. – Передавить бы всех этих индюков, да силы нет…

Яков Александрович Слащов, всадник и вешатель, последний властитель Крыма и кумир юнкеров, кавалер всех боевых орденов Российской империи, сам каким-то индюшачьим движением вобрал стриженую, как после тифа, голову с залысинами на лбу глубже в воротник и зябко передернул плечами. Кавалерийские мягкие сапоги его тонули по щиколотку в стамбульской рыжей пыли. След засохшей слюны прятался в углу сведенного горькой гримасой рта. Но он был выбрит, и воротник белой солдатской рубахи, видневшейся под шинелью, был чист.

Перед ним, по-прежнему отпихиваясь худой ногой от злобно-ревнивого индюка, стоял бывший начальник его личного конвоя, шляхтич и гвардеец, полковник и член сельхозтоварищества по выращиванию индеек, рубака и бретер, бравший женские сердца как неприятельские окопы – с ходу, без разведки и артподготовки, игрок и батрак Мстислав Мезерницкий.

– Что у нас там в казне, Мстислав Владимирович? – поинтересовался Слащов, кивая на божницу, за которой Нина Николаевна вместе с наградами – своими и мужа – держала всю наличность маленького кооператива.

– Остались, Яков Александрович, только вши и совесть, – попытался щелкнуть в мягкой турецкой пыли голыми пятками, как шпорами, Мезерницкий.

И в этот момент, когда обезумевшее солнце готово было нырнуть в воды Босфора – навсегда, навсегда уходя от Слащова, будто дунуло в воздухе, будто черный ветерок пронес по дворику приторный, дурманящий, тошнотворный запах тления, будто тень мелькнула в сенях и спряталась, ящерицей скользнул от воротника вдоль позвоночника Слащова озноб лихорадки, и судорога свела пальцы Нины Николаевны, собиравшей вечерять, и упали, упали и разбились на глиняном полу граненые стаканчики-стограммовики, вывезенные с остальным немудреным скарбом из России.

– Яков Александрович! – негромко кашлянул полковник Тихий, появляясь перед Слащовым. – К вам гость. – Да только, господин генерал-лейтенант, – впервые в жизни высказывая непрошеное свое мнение в ответ на немой вопрос Слащова: «кто?», – произнес Тихий, – сказались бы вы нездоровым, а я бы гостя этого уж пристроил бы далеко и надежно. – И, опустив глаза, не в силах вынести воспаленного взгляда Слащова, требовавшего, молившего: Кто, кто?! – ответил: – Оттуда…

7 января 1921 года, Галлиполи, Турция

Эх, яблочко, да куды котисся?!

На Лубянку попадешь – не воротисся…

Двое офицеров-марковцев, громко хлопая себя по бокам и коленкам, выбивая тучи пыли из земли Старого базара, пели и плясали.

Вокруг них собралась разноязыкая толпа. Хохотал жирный грек, сверкали глазами из-под надвинутых платков и прыскали мелким смешком турчанки, в восторге совал русским горячую самсу повар-узбек, и лишь древний ассириец-меняла, возведя к небу усталые глаза, все мерно раскачивался в такт своим мыслям и что-то неслышно бормотал.

– Рождество, Рождество ведь, некрещеныя! – кричали марковцы и пуще топали и хлопали и ревели частушки.

– Урус, урус яман, яман! – визжали мальчишки и кидались в русских земляными комьями.

Те, пьяные, только блаженно улыбались.

К ним протиснулся комендантский патруль – пятеро сенегальцев под командой французского офицера. Он, вытащив саблю, потребовал от русских прекратить беспорядки. Марковцы, оба из крестьян, французского не знали.

– Да праздник же, праздник! Давай похристосуемся! – воскликнул один, с серебряной виньеткой первопоходника на пыльном френче, и сделал попытку обнять француза.

Тот ударил его саблей по голове плашмя, а сенегалец коротким и резким движением, как штыком, ткнул прикладом кавалерийского карабина в лицо второго.

Кровь фонтаном ударила в пыль Старого базара. Заголосили женщины, марковцы рухнули без памяти, и под вой и улюлюканье толпы их потащили в комендатуру.

Кровь скатывалась шариками в густой и мягкой пыли, и две дорожки тянулись посередине борозд, оставляемых сапогами офицеров.

– Ваше… Ваше превосходительство! – Донской казак, прижимая к груди готовое выскочить сердце, вырос перед начальником штаба Русского корпуса генерал-майором Достоваловым. – Двух наших офицеров хранцузы арестовали и до смерти убили!

– Врешь! – побелев и стиснув кулаки, вскочив, ахнул тот.

– Как Бог свят, господин генерал-майор! – перекрестился казак. Достовалов, обойдя стол, крикнув адъютанту следовать за ним, направился к выходу.

Перейдя площадь, он вошел в здание французской комендатуры, и, отмахнувшись от вытянувшегося в струну жандарма, без доклада вошел к коменданту Галлиполийского гарнизона майору Вейлеру.

Майор, положив ноги на стол, рассматривал в лупу «Пти-Паризьен», тот раздел журнала, где помещались снимки, сделанные скрытой камерой в лупанариях Пляс Пигаль и Бланш.

– Comment? (Ну как? – франц.) – спросил он лейтенанта Блоше, указывая на пышную задницу какой-то толстухи, возле которой старался долговязый негритенок.

– По какому, черт возьми, праву вы задержали моих людей?! – загремел Достовалов, пинком распахнув двери. Вейлер и Блоше нехотя оторвались от стульев.

– Mon general! – лениво произнес Вейлер. – Воевать надо было в России, а здесь ваши люди на довольствии Французской Республики, и будьте любезны смириться с этим порядком вещей! Впрочем, – добавил он примирительно, – что нам до глупых пьяных скотов? Приглашаю Ваше превосходительство отобедать!

Достовалов молча вышел вон. Через четверть часа две роты юнкеров Константиновского училища в полном боевом вооружении мчались на штурм комендатуры. Повеселевшие казаки разворачивали пулеметы на углах и крышах. Рота марковцев с одними кинжалами в руках бросилась в казармы французского контингента.

Весь гарнизон французских войск – 500 черных, как голенища, сенегальцев – моментально растворился в городке, побросав винтовки и пулеметы. Лейтенанта Блоше, оскорбившего две недели назад русского офицера и отказавшегося стреляться, нашли в табачной лавчонке под прилавком и несколько раз уронили головой о мостовую. Чудом оставшийся в живых Блоше по приезде во Францию и выздоровлении первым делом попытался избавиться от акций Русского военного займа, да время ушло.

– Спасибо, вот спасибо, православные! – бормотали очухавшиеся марковцы, когда их вытаскивали из камер. – Проклятые лягушатники все мозги отбили, совсем нас чуть в расход ведь не вывели, а, братцы?!

– Если ты, merde (дерьмо – франц.), еще раз допустишь что-нибудь подобное, – шипел гремучей змеей в лицо тучному и плотному Вейлеру Достовалов, – я тебя за яйца в форточку вывешу, понял, гнида?!

Майор испуганно кивал и хлопал глазами. Разгоряченные константиновцы и марковцы возвращались в лагерь.

Под шумок из комендатуры пропало несколько ящиков мартеля, и густой спиртовой дух повис над «дачами» – убогими фанерными домиками русских.

Дачи «Мечта» и «Одинокая», «Тоска по Родине» и «Надежда», как гласили приколоченные на них дощечки, светились огнем далеко за полночь. То тут, то там вспыхивало нестройное пение.

…Турецкая ночь навалилась на Галлиполи. Узкий серп мусульманского месяца щерился в вышине. Красный хмельной глаз маяка тоскливо бродил по зыби прибоя и унылым домишкам, словно искал то, чего еще не видел. Как оглашенные, стрекотали и пели цикады. Одуряюще пахло розами от кустов вдоль речушки. И, как кастаньеты, предупреждающе пощелкивали чешуйки на хвостах гремучих змей, в великом множестве населявших эти кусты: «Смотри… Русский… Смотри!»

Вторая порода змей, роившихся в Долине роз и смерти, где лагерем стояли русские, была не ядовита.

Это были удавы.

14 февраля 1920 года, местечко Шалково близ Познани, бывшая граница России и Германии, ныне территория Польши

Чисто одетые, сытые господа обыватели с женами и детьми толпились у небольшого железнодорожного вокзала. Чугунная решетка отделяла господ обывателей от путей, на которых стоял товарный состав. Вдоль состава сидели и лежали грязные, бородатые люди с всклокоченными волосами и в военной форме. Это были осколки отряда генерала Бредова, оставившего Одессу, попросившие убежища для отдыха, лечения и переформирования на территории ныне суверенной Польши, чью территорию они прикрыли собственной грудью.

– Матка Бозка, пан Езус! Это разбойники, да? – спрашивал толстый мальчик с двумя сладкими кайзерками[4] в руке, похожий, как маленькая сдоба на большую, на собственного папашу, одетого в штучные полосатые штаны и черную визитку.

– Это, сынок, – ухмыляясь, отвечал папаша, любуясь на польский национальный флаг, вывешенный над костелом, – это, сынок, господа русские дворяне, пся крев…

Двое польских жандармов, еще в русской форме, но уже со всякими незалежными шевронами и иной неуставной шелухой, нервно объясняли коменданту эшелона генерал-майору Склярову, что русские перемещенные лица должны дойти до лагеря на окраине.

– Строем? – сквозь зубы спросил генерал.

– Опоментайтесь, пан! – ответил один из жандармов, с лукавым взглядом из-под конфедератки. – Чи это войско?

Николай Васильевич Скляров, казачий генерал, царапнул большим и указательным пальцами левой руки рант синих шаровар. «Сверху вниз, наискось – и башка с плеч! – Билась, пенилась в венах на виске генерала кровь. – Второго – эфесом в рыло, в рыло… Боже мой! Дай мне силы терпеть…»

– Это – войско, господа совсем независимые жандармы, – задыхаясь от прилива крови, выдавил генерал. – Ваши польские задницы спасли именно они.

И, повернувшись спиной к оскалившимся собачьей злобой полякам, скомандовал группе офицеров:

– Извольте построить людей, господа!

…Бывший наводчик 1-й офицерской батареи 7-й артбригады Владимир Душкин, киевский студент, бредет, поддерживаемый Сергеем Серебряным. У Душкина седьмой раз возвратный тиф. Ему тяжело и с пустыми руками. Весеннее солнце режет глаза. Тело кажется чужим и легким. У Серебряного тоже тиф.

Roncevaux, Roncevaux!

Dans ta sombre valle

L Ombre du Grande Rolland

N'est pas donc console?[5] —

шепчет он свои школярские стихи. Он снова гимназист 1-й киевской гимназии, он не любит грамматику и боится говорить по-французски, потому что француженка Эмма Гарриевна считает его тупицей, и когда он наконец выучивает imparfait è plusqueparfait, и вдруг, почувствовав, что все получается, начинает говорить у доски без запинки и без акцента, и класс, изумленный, замирает, Эмма Гарриевна, неприятно усмехнувшись, произносит:

– Voilà! Даже идиот, pardon, то есть notre ami petit prince Srebriany, может выучить урок…

Проволока. Много часовых. Нарочитое лязганье затворов.

– Nie volno! – Это раздается постоянно.

На воротах лагеря надпись «Abteilung 4А». Часовые в немецкой форме. Офицеры с палашами.

– Nie volno!

– Слышишь, Сержик, – шепчет Душкин, – смотри, какие кругом жирные боровы! Их кормят на убой! У них много крови, а у нас с тобой – вода…

– Успокойтесь, поручик, – останавливается рядом генерал Скляров. – Вы больны, больны…

Сортировка собирает всех температурящих в тифозный барак. Здоровым выдали неовальварсан, считавший лучшим средством против возвратняка. Больных предоставили судьбе.

Тифозный барак – полуподвальный. Пол земляной. Вдоль барака проход шириной в два аршина. Нары. Окна только на торцевых стенах. В бараке человек двести. У кого остались пожитки – подвешены на гвоздях в ногах.

В основном все молчат. Раз в день кормят жиденькой овсянкой и иногда меряют температуру. Серебряный без памяти третьи сутки.

– Эмма Гарриевна! Эмма Гарриевна, je vous en prie (я вас прошу – франц.), – стонет он. Эмма Гарриевна разбухает, нос ее сворачивается набок, становится шишковатым, и она кричит почему-то по-немецки:

– Los! Los! Этих – вон!

Душкина и Серебряного выносят в барак для умирающих. Серебряному легче. Он ничего не понимает, вот только как же измучила, измучила Эмма Гарриевна…

…Ночь. Фитилек в забранной сеткой лампе у входа. Стоны и бред. Вдруг раздается крик, и пехотный поручик, вскочив, начинает душить соседа.

– Сволочь! Сволочь, большевик! – кричит он.

Все молчат. Все знают, что это – умирание. Задушить поручик никого не может, так как в жилах его вода, а в мышцах воздух. Он с победным кличем бросается к окну, распахивает его и исчезает в черноте.

– Это неопасно, Серж, – прижимает к себе голову замолчавшего Серебряного Душкин. Там высота не более аршина…

Вши бродят по рубахам, как обыватели по Крещатику. Начавший приходить в себя Душкин подхватил сыпняк…

…Окна в бараке для умирающих прорезаны низко. Поднявшийся на локте оклемавшийся Серебряный смотрит, что происходит в амбаре в пяти метрах от окна.

Каждое утро двери распахиваются. Несколько человек степенно, но явно желая отделаться поскорее, вносят закрытые гробы и ставят их рядышком. Военный псаломщик раздувает угли в кадильнице, вносят аналой. Подходит священник, и, вполголоса справившись об именах умерших, надевает епитрахиль, предварительно ее перекрестив и поцеловав.

Начинается отпевание. Жиденький хор гнусавит «Вечную память».

Душкин молчит. Он без сознания. Нос его заострился, изредка открываемые глаза лихорадочно блестят. Он смотрит на Серебряного, силится что-то сказать, но не может. Испарина на лбу и на груди.

И тогда Сергей Серебряный сползает с нар и, держась за попутные предметы, отправляется за водой к бочке. Пить. Он знает, что Душкин хочет пить. Душкин ничего не ест уже неделю. Пить. Только пить. Возьмите вы себе вашу чертову Польшу с Хорватией в придачу, только пить, пить. Серж, а помнишь, как вы с Ла Форе пошли к жалмеркам на Кубани, а свекор одной из них огулял вас впотьмах плетью, когда вы из окошек сигали?! Пить, о Боже мой, неужели эта чернота – Вечность?! Пить! Но там же ничего нет, Господи!

…А… Ты… Господи! А ты – есть?! Есть?! Пожалуйста, Господи, будь! Не надо, не надо меня в пустоту, и – пить! Господи! Ты – есть?!

Поручик Сергей Серебряный, наступая босыми ногами на завязки кальсон, кутаясь в шинель, держась рукой за попутные предметы, бредет обратно с никелированной кружкой, полной теплой противной воды.

– Пить! – бессильно шевеля губами, молит Душкин.

Невидимые для остальных, по бокам кинутой на его исхудавшее тело шинели, режутся в очко два ангела. Ангел-Хранитель, в белой мешковине с надписью «Цукор», явно проигрывает. Маслянистые волосы его растрепаны, нимб повешен на гвоздик. Ангел Смерти, в кожанке и с портупеей, смеется и приговаривает:

– А мы вашу даму по усам, по усам!

Сергей Серебряный все время просыпает момент смерти товарищей. Они умирают тихо, по ночам. И Сергею просто интересно, есть все-таки там что-то или – отключился, и все? Ведь необходимо понять, увидеть, хоть чуточку, хоть крошку.

Один только умирал беспокойно. И это было так страшно, что больные начали кричать. Пришли санитары и вынесли умирающего в амбар с гробами, кинув в крайний.

Там он и затих.

…Ряды смертного барака все редеют. Душкин еще жив. Серебряный медленно просыпается. Умер его сосед справа. В последний миг жизни он раскинулся, разбросал руки крестом и так и остался лежать с открытыми глазами. Холодная окоченевшая рука лежала на спине все опять проспавшего Серебряного.

Санитары сложили руки умершему на животе, связали их шнурком от его же ботинок, и вынесли.

– Когда же, Господи?! – думает Серебряный.

– Пить! – молча молит Душкин, и Сергей Серебряный отправляется в вылазку за водой.

Пых! – прицелился ему в спину ангел в кожанке, вытянув палец, как дуло, и идиотски захохотал.

30 ноября 1920 года, Москва, Кремль

…Где-то далеко за стенами пели и стрекотали телеграфные аппараты, стукали и звякали телефоны, но здесь, в просторном кабинете, обшитом до середины стен мореным дубом, с мягкими, глушащими шаги ковровыми дорожками, застланными посередине полотняными половиками, было тихо и тепло.

Только звякала и звякала о стенки стакана серебряная ложечка в длинных и узловатых пальцах человека в защитном френче, сидевшего за столом для заседаний, примыкавшем к письменному столу хозяина с портретом бомбиста Степана Халтурина над ним. Он изучал кипу только что поступивших и уже расшифрованных телеграмм «с мест».

– Нет, батенька, это форменное безобразие! – оторвался он от чтения, и ложечка замерла в пальцах его собеседника.

– Эт-то черт знает что такое! – распалялся хозяин кабинета. – Вы только посмотрите, Феликс Эдмундович!

Дзержинский поймал кинутую ему бумажку. Телеграмма была из Крыма, от Розы Землячки. Она спрашивала, что делать с двенадцатью пленными французами, отбитыми у «зеленых» в горах. Те были больны, истощены, раздеты и разуты.

– Действительно, – пробормотал председатель ВЧК, не понимая, как ему держаться.

– Обмундирование плюс пища! – едва не перешел на визг человек за письменным столом. – Да-c! Обмундирование, пища плюс уход! И связаться с Красным Крестом, пусть передадут в Париж!

Буря утихла так же внезапно, как и началась. Уже уходя, Дзержинский кашлянул в кулак.

– Ну, что там еще? – недовольно спросил хозяин кабинета, не поднимая лобастой плешивой головы.

– Да тут… приписка от Бела Куна, Владимир Ильич, – буднично уронил уходящий. – Спрашивает, что делать с врангелевскими офицерами – их зарегистрировалось около пятидесяти тысяч.

Ленин поднял голову и в упор взглянул на Дзержинского. Ненависть и безумие полыхнули в глазах Ильича, полыхнули и потухли. Зловещую улыбку на лице сменила всегдашняя доброжелательность.

– Пятьдесят тысяч только офицеров? – приятно изумился он. – Скажите на милость!

Он помолчал. Дзержинский ждал, взявшись за позолоченную ручку дубовых дверей.

– Приемная Ильича, – негромко ответил в трубку секретарь за стеной. Звуки и шаги глушились в толстых ворсистых коврах, и только где-то стрекотали и ныли телеграфные аппараты.

– Расстрелять, – уронил Ленин. – Всех до одного, – добавил он, не сводя глаз с замешкавшегося председателя ВЧК.

– И передайте товарищам в Крыму, – услыхал, выходя, тот, – чтобы мелко-бытовые вопросы решали сами, не отвлекая ЦИК!

Дверь затворилась. Дзержинский прошел через приемную и вышел в коридор. Здесь было шумнее. Повсюду сновали люди, слышалась трескотня «ундервудов», пробегали озабоченные пишбарышни, переговаривались на ходу штатские и военные. Клубы дыма влетали в коридор с лестниц, где толпились посетители.

Дзержинский шел по грязным полотняным половикам, глядя прямо перед собой и не отвечая на многочисленные поклоны, приветствия и пожелания доброго здравия. Шаги заглушала толстая и ворсистая ковровая дорожка. Сумасшедшая мысль прожигала мозг Железного Феликса. «А что, – думал он, – если Ильич из-за своего прогрессирующего сифилиса просто перепутал? Что, если потом окажется, что расстрелять французов, а накормить и обмундировать – русских?!»

Ответственность брать на себя Феликсу Эдмундовичу не хотелось. Вторично заходить к Ленину – тоже.

– Вот что, – негромко проговорил он семенящей за ним пиш-барышне. – Телеграфируйте Землячке и Куну, чтобы ликвидировали врангелевцев частями, понемногу, а не всем скопом – масштабные акции такого порядка для нас сейчас нежелательны…

3 марта 1921 года, Константинополь, Турция

Из текста обращения восставших в Кронштадте:

«Мы, матросы, красноармейцы и рабочие, восстали против коммунистов, которые в течение трех лет льют невинную кровь рабочих и крестьян. Мы решили умереть или победить. Но мы знаем, что вы этого не допустите. Мы знаем, что вы придете на помощь довольствием, медикаментами, а главным образом – военной мощью. Главным образом мы обращаемся к русским людям, которые оказались на чужой земле, мы знаем, что они придут к нам на помощь».

Генералы Антон Туркул и Владимир Манштейн сидели в кафе «Чары Востока» за столиком у самой воды. Ночь навалилась лиловой тучей на Константинополь, пропал великий город, словно и не было его совсем. По черной воде Босфора плыли разноцветные огни кабаков и набережных, огромный, сумасшедший город омывал свои ладони и подошвы после бесконечного дня.

В кафе под звук зурны проворно двигалась армянка, восьмой раз за вечер исполнявшая танец живота. Воздух, в котором уже явственно чувствовалась прохлада, был наполнен запахами духов, бензина, жареного мяса и роз.

Генералы Туркул и Манштейн пили арак. Мутная водка плохо шла, мясо не лезло в горло. Сегодня деньги были. Сегодня генерал Манштейн продал жирному греку-ювелиру фамильный перстень с алмазом и рубинами. Грек дал столько, сколько стоит золотой лом: камни, дескать, подозрительны и потому ничего не стоят.

– А все-таки, Володька, зря ты меня остановил, когда я хотел этому потному хаму в лоб закатать! – горячился Туркул.

– Ну и ночевали бы в полиции, да еще бы все деньги отобрали, – мрачно отвечал Манштейн.

Одному было 28 лет, другому 25. Пыльные с прорехами мундиры, рваные сапоги – это был своеобразный константинопольский шик, знак доблести и чести. Русский в приличном костюме – значило спекулянт, появиться в таком виде среди бывших товарищей по оружию было немыслимо. Да и откуда быть деньгам у окопника? А тыловые уже перебрались в Париж.

Генералы Туркул и Манштейн, «псы-дроздовцы», как писали о них в Советской России, пили арак молча. Говорить было не о чем.

Пустой левый рукав френча Манштейна был засунут за ремень. Зурна цепляла душу маленькими крючочками и все тащила и тащила, тащила и тащила, и все не могла вытащить ее наружу до конца.

Соседние столики были свободны. Здесь хорошо знали нрав обоих дроздовцев: сам воздух вокруг них казался заминированным. Но сегодня хозяин не мог отказаться их обслуживать. Сегодня у них были деньги…

– Ты читал воззвание кронштадтцев? – нарушил молчание Манштейн.

– Они обращаются ко всем русским, и в том числе к ушедшим за границу. Они ждут помощи!

Атмосфера в «Чарах Востока» электризовалась на глазах.

– Ну и что ты предлагаешь? – придвинулся Туркул. Глаза его горели, рука сжимала стаканчик, как гранату.

– Да что тут предложишь, – махнул единственной рукой Манштейн. – Не вплавь же нам, ей-богу…

– Вплавь, говоришь? – сквозь зубы процедил Туркул. Безумные глаза его, тонувшие в тоске и алкоголе, остановились на французском фрегате, чуть покачивавшемся на Константинопольском рейде. – А это идея – вплавь!

Через несколько минут, допив арак и бросив мелочь на стол, генералы снимали свои рваные сапоги и френчи на гальке. Манштейн взял наган в зубы, Туркул – в левую руку, и, перекрестившись, они ступили в воду.

– Доплывем, Володька, вот увидишь, – шептал Туркул, стараясь не грести сильно и часто, чтобы не отставал его однорукий товарищ. Манштейн плыл на спине. Его лицо, мокрое от слез и воды, светилось счастьем – наконец-то они вышли за круг!

– Не захватим фрегат, шлепнут нас – оно и к лучшему, – продолжал приговаривать Туркул. – Ты, Володька, если устал, ущипни меня, и отдохнем…

Манштейн только мычал и мотал головой.

Огни корабля заметно приблизились, оттуда слышалась французская речь, смех, звон посуды. Фигура вахтенного маячила у кормы, пожилой матрос курил и поплевывал за борт.

– Что за черт? – недовольно оглянулся Туркул на нараставший сзади стук мотора. – Кого это к нам несет, помощнички, что ли?

С ними поравнялся катер береговой охраны, где, кроме турецких пограничников, сидел патруль алексеевцев и дежурный помощник коменданта.

– Господа! – чуть манерничая и посмеиваясь, приложил тот руку к околышу фуражки. – Честь имею сообщить, что генерал Кутепов ждет вас к обеду извольте подняться на борт.

– Поручик, – простонал Туркул, – штабная вы крыса! Ну, не хотите помочь, так сделайте, Бога ради, вид, что не нашли нас в море!

– Я, Антон Васильевич, не штабная крыса, что вам с трудом, но прощаю, а окопник, как и вы, и под Каховкой проволоку зубами грыз, – чуть дрожа, ответил поручик. – А в катер извольте подняться, иначе патруль вам поможет.

Мокрые и злые, генералы Антон Туркул и Владимир Манштейн сидели на корме катера, взявшего курс на берег.

– Позвольте хоть вещи наши забрать, – хмуро процедил Манштейн. – Не можем же мы на обед, простите, в подштанниках являться…

Офицер кивнул, и через пять минут генералы, уже обутые, натягивали френчи на берегу.

– Слушай, Антон, а денег нет, – растерянно проговорил Манштейн, исследуя свои карманы. При этих словах ничего не знавший по-русски хозяин заведения вдруг чрезвычайно заинтересовался происходящим на кухне и спешно удалился внутрь. Туркул сделал шаг к кухне, но ему преградили дорогу алексеевцы, подчинившись движению бровей поручика.

– Господа, – вполголоса произнес он, – оружие сдать пока не прошу, но и доставать его не рекомендую.

…Катер снова бороздил Босфор, направляясь в европейскую часть города. Безразличная ночь наваливалась на великий город все тесней и тесней. Огни дрожали в воде, запахи гниющих водорослей и мидий доносились с берега.

– А я ведь Софье обещал сегодня денег достать, – тихо сказал Манштейн Туркулу. – Совсем она уже здесь доходит, и платье только одно осталось…

– Не смогу я так долго, Антоша, – добавил он, помолчав. – Не по мне вся эта жизнь. Или – в Россию, хоть на коленях, хоть ползком, а там пусть решают, к стенке, так к стенке, или…

Он не договорил. Негромко стучал мотор сторожевого катера, лениво плескалась мелкая волна за бортом, вполголоса переговаривались патрульные.

Туркул сжал голову обеими руками и так сидел, не видя и не слыша ничего вокруг.

– Нет, Володя, – медленно произнес он потом, когда катер уже приставал к пристани, – я пулю себе в лоб не пущу, не доставлю я большевикам такой радости. И хочешь верь, хочешь не верь, но знаю, чувствую, кожей чувствую, кровью – мы России еще послужим…

– Прошу, господа, – пригласил их на выход поручик и стал рядом, чтобы помочь в случае надобности однорукому Манштейну.

25 августа 1921 года, Ростов-на-Дону

– Ну, решайте же наконец, Валерий Ильич, и перестаньте, умоляю вас, рефлексировать! – Александр Ла Форе смотрел в глаза Лещинскому из-за края пивной кружки. Вокруг ресторации на Большой Садовой кипела южная русская жизнь. Сновали бесконечные толпы в белом, сворачивалась в пергамент от жары мостовая, с соседней Красноармейской доносился дробный топот сапог и песня – курсантов Артиллерийской школы РККА вели в баню.

– Александг, голубчик, скажите на милость, откуда у Вас, петегбуггского аристокгата, такие мелкоуголовные замашки – оггабить габоче-кгестьянский банк? Я в конце концов годом из мещан Киевской губегнии, и то мне подобное в голову не пгиходит…

– Оставьте вы наше происхождение в покое, забудьте вы о нем. Нашли место, где вспоминать, в пивной! Загляните в свои документы, там написано – студент. И у меня – студент. А побираться я, батенька, не собираюсь. Может, еще на завод поступить прикажете?

Пишет, пишет царь германской,

Пишет русскому царю

– Всю Россию завоюю,

Сам в Россию жить приду, —

пел одноногий инвалид в просоленной, застиранной добела гимнастерке у входа в ресторацию. Ему иногда бросали в картуз деньги, иногда клали кусок хлеба или ландринку, но чаще граждане проходили мимо, даже не взглянув.

– Короче, я последний раз вас спрашиваю – согласны?

Ла Форе сделал попытку встать, но Лещинский его удержал.

– Согласен, батенька, конечно, parole d'honneur, согласен, но все же интегесно, ну, голуба, на ухо, откуда?!

Ла Форе ткнул его кулаком в грудь и засмеялся.

Врешь ты, врешь ты,

Царь ерманской!

Тебе неотколь войти, —

донеслось от входа, где лениво переминаясь, якобы скучая, а на деле не сводя с экс-офицеров немигающих глаз, стоял возле инвалида невысокий парень в летней широкой кепке.

– Познакомьтесь, – бросил, выходя, Ла Форе, – наш новый коллега Коля. Кличка – Граф.

– Вы что, в самом деле граф? – весело спросил Лещинский, пожимая вялую руку парня.

– В графской конюшне родился, – нехотя ответил тот, и, поймав взгляд Ла Форе, спросил: – Заметано?

– Мы договорились, – сдержанно ответил тот, и все трое двинулись вниз улицы, в сторону вокзала.

Инвалид, посмотрев им вслед, вытряхнул на землю, предварительно убрав хлеб и леденцы, медяки и стал их считать.

Из сводки ОГПУ г. Ростов-на-Дону за октябрь 1921 года:

«Также довожу до вашего сведения, что в городе появилась новая банда, отличающаяся крайними цинизмом и бесстрашием – не закрывают лиц при налетах, оставляют в живых свидетелей, некоторые доносят, что слышали, как по крайней мере двое употребляли вполголоса французскую речь. Вооружены, действуют нагло и напролом. Полагаю, что имеем дело с неразоружившимися перед народом бандитскими белогвардейскими недобитками…»

1 октября, 1921 года, кафе «Черная Роза», Истанбул, Турция

Целую ночь соловей нам насвистывал,

Город молчал, и молчали дома.

Белой акации гроздья душистые

Ночь напролет нас сводили с ума…

Единственный луч света выхватывал только длинные красные перчатки заломленных рук и алые губы на напудренном лице певицы. Кабак был полон. Турки, греки, французы, англичане, спекулянты, шпионы, нувориши, христопродавцы – все ломились сюда, чтобы, заплатив пару лир вчерашней петербурженке, насладиться ее телом, как поверженной Россией. Они видели, чувствовали в обладании аристократкой свою черную власть над великой державой, дрожа от похоти, вжимаясь в ее тело, они вбивали свой, персональный колышек в территорию страны.

Так, видимо, негр чувствует себя отомщенным за рабство, насилуя белую.

Так они чувствуют себя людьми.

– Александр Николаевич, – печально тронула за рукав фрака напудренного человека с моноклем хорошенькая гризетка из канкана, – вас спрашивают…

– Кто? – недовольно поморщился Пьеро декаданса. – Никаких бесплатных столов.

– Это… – запнулась мамзель, – генерал Слащов…

Верцинский резко обернулся и, помедлив, спросил:

– Сказаться больным неудобно?

Тоненькая дверь гримерной распахнулась. На пороге высветилась высокая фигура генерала в дешевом летнем костюме, рядом – Нина в непривычном сарафане.

– Можно, отчего же… – низким голосом произнес Слащов, – сказывайтесь…

– Боже мой! Яков Александрович, радость-то какая, – прижал руки к груди Верцинский. – А я и не разобрал поначалу, о ком докладывают…

Слащов промолчал. Они с Ниной продолжали стоять.

– Шампанского! – спохватился Верцинский. – Быстро шампанского!

– Послушайте, господин артист, – без обиняков начал Слащов, – я в жизни никого ни о чем не просил, но Любовь Евгеньевна Белозерская близко знает мою матушку по Петербургу, и она сейчас бедствует…

Гримаса неудовольствия пробежала под гримом Пьеро, но он переборол себя и продолжал слушать.

– Ей бы любую вакансию, – добавил генерал, злясь на самого себя.

Верцинский знал княгиню. Одна из первых красавиц Петербурга когда-то отвергла его плебейские ухаживания, в афористичной форме дав понять, что принять знаки внимания она может только от мужчины.

– Но… mon cher… – пробормотал он, – не посудомойкой же мне ее брать?

– Отчего же нет? – переспросил генерал. – Посудомойка – не кокотка.

Верцинскому стало тревожно. В среде эмигрантов давно поговаривали, что хозяева модных русских заведений имеют свой процент с проституток.

– Mon general! – справился с волнением Пьеро. – Я бы рад, вы знаете, что вам я обязан жизнью, но – нет вакансий, oui…

Слащов глянул ему прямо в глазки, и Верцинский, дрогнув, опустил их: взгляд генерала вообще мало кто выдерживал, даже из мужчин.

Слащов повернулся и вышел. Нина еще пару секунд в упор рассматривала напудренного Пьеро и затем, неожиданно улыбнувшись, вышла за мужем.

Верцинский, поняв, что значит эта улыбка, покраснел так, что было видно даже под гримом. Нервно дернув щекой, он сказал гризетке, немой свидетельнице происшедшего:

– Надо же, как побитым псам все еще охота выглядеть львами!

Но генерал уже не слышал его. Только еще подрагивала тоненькая дверка гримерки и остывал в воздухе скрип несмазанной дверной петли.

Боже, какими мы были наивными,

Как же мы молоды были тогда… —

проводила генерала певица. Секундная пауза, и зал взорвался, заревел, завизжал, забурлил, затряс подбородками и салфетками. Генерал и Нина вышли на улицу.

– Яков Александрович! Нина Николаевна! Не помните меня? – метнулась к ним из желтого пролома света витрин оборванная фигура. – Рядовой Фроловский, господин генерал-лейтенант, нес вас тогда с гати, раненного, вместе с господином Мезерницким!

Перед супругами стоял босой человек в рваной форме русского солдата. Он был изможден, но глаза на заросшем двухнедельной щетиной лице светились радостью.

– Фроловский? Василий? Георгиевский кавалер? – вспомнила Нина.

– Так точно, Нина Николаевна! – радостно ответил тот.

– И что же ты… Кем тут… У них? – Генерал качнул головой в сторону «Черной Розы».

Солдат помрачнел.

– Дверцы авто ихних открываю, – помолчав, сказал он. – Да вы не думайте, Ваше превосходительство! Я Георгия здесь снимаю…

И он, вынув руку из кармана, разжал кулак. На грязной ладони лежал солдатский Георгий четвертой степени. Оранжево-черная ленточка его замаслилась и была порвана. Крестик тускло светил в неверном отражении витрин и фонарей.

Генерал сглотнул предательский комок в горле. Он пошарил по карманам, и, не найдя ничего, вопросительно глянул на Нину. Та покачала головой. Тогда генерал стянул с безымянного пальца тяжелый золотой перстень с крупным бриллиантом – фамильную драгоценность, все, что еще оставалось у Слащова. Алмаз сверкнул красным и синим, и генерал, положив перстень на ладонь солдата рядом с Георгием, сжал, закрывая, его пальцы.

Тот в испуге помотал головой, но Слащов только крепче сжал его руку.

Нина, привстав на цыпочки, поцеловала солдата в заросшую щеку и пошла за Слащовым, тихо растворяясь в ночном сумраке великого города. Мимо текли экипажи и авто, что-то кричали разносчики папирос и газет, обтекали их нарядные дамы и господа. Оба шли, ничего не видя и не слыша вокруг. Солдат смотрел вслед, и слезы оставляли две борозды на его худых, покрытых пылью щеках.

8 сентября 1921 года, Истанбул, Турция

– Ты все проверил? Ошибки быть не может? – Полковник Тихий в упор смотрел на капитана Соколовского.

– Да как же я могу ошибиться? Почти сутки сестер моих мучили, а он теми командовал, и самый ненасытный был. – Соколовский был бледен и, похоже, близок к обмороку.

– Ладно, – экс-начальник контрразведки III армейского корпуса затушил папиросу в латунной пепельнице, сделанной из донышка стакана снаряда, – я сам съезжу. Генералу не докладывать! – Он вскинул глаза на Соколовского.

– Как же без меня, Афанасий Степанович? – прижал тот руки к груди. – Это же мою семью… как же… без меня?

– Ты сможешь? Ты не слаб? Тебе нужно отлежаться! – бросил Тихий, но потом, поняв, что Соколовский не отстанет, сказал: – Смотри… ножом… надо будет…

Соколовский, криво усмехнувшись, достал из кармана узкий стилет для разрезки книг.

– Откуда? – спросил Тихий.

– Украл у торговца, – ответил тот.

…Ротмистр Петров стоял перед трюмо в одних подштанниках. Поверхность зеркал отражала его щуплую фигурку и белые в розовый цветочек трусы. Крестик поблескивал на впалой безволосой груди.

Ротмистр Петров подстригал и без того холеные усики при помощи маникюрных ножниц и расчески.

На трюмо были расставлены баночки с кремами от морщин, с бриллиантином и еще черт-те с чем. Две щеточки ждали, пока ротмистр снимет сетку с реденьких волосиков, когда-то легших на мертвый пробор, чтобы попытаться придать прическе объем.

– Черт, – поморщился Петров, когда ножнички сильно дернули волосок, – наточить некому, мужика в доме нет…

– Ах эти черные глаза… меня погубят… – бормотал он минуту спустя, исследуя несуществующий прыщик на подбородке. Сегодня определенно у него был удачный день. Сегодня княгиня Р., припертая к стене кое-какими показаниями своего бывшего любовника, данными им в контрразведке относительно совместных с мужем Р. махинаций с поставками обмундирования в Добрармию, определенно соглашалась удовлетворить ротмистра за его молчание. А поскольку свидание будет проходить в хитрой комнатке, где такие особенные зеркала, за которыми так удобно прятаться фотографу, потом можно будет этими снимочками надавить на княгиню, чтобы она получше поискала, где муженек ее держит номера счетов. На предварительных полу-беседах-полудопросах Р. клялся, что все бросил в Севастополе.

«А там, – размышлял Петров, – как кончим дельце, и до Парижа недалеко…» Приятные его размышления прервал стук в дверь. Петров достал из приоткрытого ящика револьвер и подошел к двери.

– Кто?

– Telegramme, – услышал он в ответ. – A monsieur Petrov, voilà…

Ротмистр ответил:

– Суньте ее под дверь.

В комнату вполз белый лист. Петров поднял его и прочитал. Это была телеграмма от княгини, подтвердившей рандеву.

Приятно улыбнувшись, ротмистр достал из кармана щегольского клетчатого костюма, ждавшего своего часа на вешалке, какую-то мелочь и отомкнул замок.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались двое. В следующую секунду ротмистр оказался усаженным в кресло, причем к горлу его приставили стилет, а дверь была заперта.

– Кто вы? – прохрипел ротмистр.

Ворвавшиеся молчали, потом тот, что повыше, спросил:

– А Медвежье помнишь?

– Ка… – возвысил голос ротмистр, и лезвие стилета, который держал человек пониже, сильнее надавило ему на артерию. – Какое Медвежье? – захрипел он тише.

– Имение Медвежье. В Тульской губернии, – заметно нервничая, но стараясь взять себя в руки, проговорил высокий, – куда ты, мерзавец, банду привел в декабре 17-го…

И ротмистр вспомнил. Тогда, в 1917-м, он, бывший полицейский офицер, понял, что наступило его времечко. Поступив на службу в ЧК, он взял на работу пару своих прежних осведомителей из блатных и вместе с латышами и китайцами из ЧОНов проводил успешные экспроприации в имениях уездных помещиков. А концы они тогда обрубали, чтобы никто не установил, что именно реквизировано и в каком количестве.

Медвежье он тоже вспомнил. Вспомнил, и почему, привязав к креслам старика-генерала с женой, и их тестя – прапорщика-инвалида с Георгием, так долго насиловали они дочерей генерала на виду родителей и мужа. Потому, что еще мальчиком он бегал встречать со всей гимназией генерала Соколовского, героя японской войны, а потом был безнадежно влюблен в старшую его дочь, которая посмела предпочесть ему, гению сыска, бестии тайных сил, обыкновенного армейского прапорщика, окопную вошь, да еще колченогого и с тиком…

– Кто вы? – немного оправившись, спросил Петров. – Какое вам до всего этого дело?

Низкий молчал, а высокий, справившись с собой, ответил:

– Я – Соколовский. Не узнал? Я тогда в конюшне, в навозе, сутки прятался, дерьмом дышал, а потом не повесился только потому, что тебя столько лет искал.

И потрясенный Петров узнал в высоком старшего сына Соколовского, долговязого Митю, кадетика и офицерика, сгинувшего, как все думали, в огне то ли Мировой, то ли Гражданской бойни.

– Hy-с, теперь позвольте мне, – промолвил низкий и, передав стилет высокому, сел напротив Петрова. – Прошу слушать внимательно. Если попытаетесь крикнуть – немедленно убьем. Каждый неответ на вопрос – один сломанный палец. Рот вам сейчас завяжут. Захотите ответить – три раза моргнете и хрюкнете.

– Не надо завязывать, – почувствовав пусть призрачную, но надежду, заговорил ротмистр. – Готов к сотрудничеству. Чего изволите?

Соколовский чуть ослабил давление стилета. Ротмистр осмелел и сел удобнее и даже положил ножку на ножку.

– Архивы. – Тихий не успел договорить, как Петров показал готовность ответить. – Молчать. Все архивы. Понял?

Ротмистр вздохнул.

– Если вы о компроматах, то под половицей ключ, абонированный сейф в Ориентал-банке № 349.

– Пароли есть?

– Девичья фамилия моей бабушки – Козодоева… Господа, – заговорил он горячо, – не убивайте! Христом Богом прошу, я пользу могу приносить. Я столько знаю… столько видел… столько выстрадал.

Он сморщился и заплакал, и полковник увидел, как задрожала рука у Соколовского…

– Эх… Дима… – с сожалением проговорил полковник и, вытащив из кармана складной нож и раскрыв его, воткнул в сердце Петрову. Тот всхлипнул, и, глядя в глаза полковнику широко раскрытыми глазами, подался вперед, обеими руками схватившись за грудь. Соколовский ударил его стилетом в спину сзади и тоже пронзил сердце… Тело, лежавшее между трюмо и комодом, еще вздрагивало, но жизни в нем уже не было. Соколовский сидел в кресле, сжав голову руками, а Тихий, достав из-под половицы ключ, обследовал ящики бюро.

– Возьмем? – спросил он Соколовского, показывая найденную пачку денег, и, не дожидаясь ответа, сунул ее в карман.

– Брось, не пачкайся, – запротестовал капитан.

– Не брошу, – ответил Тихий, глядя прямо в глаза капитану. – Пусть они теперь правому делу послужат.

…Через четверть часа тонкая струйка дыма показалась из раскрытого окна бельэтажа, где снимал покои экс-ротмистр Петров. Был шестой час. Солнце клонилось к закату. Княгиня Р., пряча за вуалью лицо, шла на Перу, где в условленной квартирке ей было назначено свидание. Княгиня шла только что из ванной, на ней было надето лучшее ее прозрачное белье под легким платьем, и она старалась не думать, что легкие светленькие волосики, прикрывавшие розовую кожу головы Петрова, так напоминают ей шкурку крысы-альбиноса.

17 октября 1921 года, явочная квартира контрразведки Русской армии, Истанбул. Турция

Высокий, по-юношески стройный генерал в черкеске с до отказа перетянутой талией, стоял у окна, сквозь небольшую щель в гардинах глядя на Босфор. Бесчисленные огоньки судов всех стран мира дрожали в ночном мареве, будто тысячи светляков над полупризрачной в темноте поляной. Вода дублировала огоньки, вытягивала их, они барражировали вместе с легкой ночной волной. Казалось, что бухта дышала.

– Войдите, – сказал человек в черкеске и повернулся к двери.

В комнату вошел генерал Слащов. Белая застиранная солдатская рубаха под длинной кавалерийской шинелью невыгодно контрастировала с богатым одеянием хозяина.

Вошедший и ждавший его стали друг напротив друга. На всем наборе оружия хозяина была золотая насечка, в том числе и на парабеллуме. Яков Александрович был даже без погон.

– Здравствуй, Яков, – проговорил после молчания хозяин. Это был легендарный черкесский князь Султан Келеч-Гирей, белый генерал, ныне, как единоверец, служивший у Кемаль-паши.

– Здравствуй, – ответил Слащов и пожал протянутую руку.

Тонкий юноша, тоже в черкеске и папахе, неслышно ступая в мягких кавказских сапогах, подал лепешки, баранину, сыр и чай и вышел. Генералы сели.

– Ты меня знаешь, Яков, я рубака, а не дипломат, и сразу спрошу тебя, – начал хозяин после того, как гость, сделав пару глотков, поставил пиалу на стол, – готов ли ты во имя России пожать руку генералу Врангелю?

– Ради такой цели – даже ему, – чуть скривившись, то ли полуулыбаясь, то ли морщась от горечи, ответил Слащов.

Открылась дверь во внутренние покои, и оттуда своей всегдашней стремительной походкой вышел барон Врангель. Он тоже был в черкеске, и тем более вызывающе бедно выглядел по сравнению с ними генерал Слащов.

Слащов встал.

Врангель подошел к нему почти вплотную, секунду помедлил и с видимым усилием протянул руку. Прошла секунда, и генерал Слащов, глядя прямо в глаза главнокомандующему, пожал протянутую руку.

Все сели, атмосфера заметно разрядилась, хозяин повеселел. Неслышно появившийся мальчик подал водку, выпили за Россию.

– Яков Александрович, – начал Врангель, дождавшись, пока все закусят и мальчик уйдет, – мы знаем о твоих контактах с… Москвой, – через паузу произнес он. – Что ты нам можешь сказать по этому поводу?

Слащов долго молчал, а потом, с усилием подняв наполненные тоской глаза, ответил:

– А что вы хотите услышать? В Россию нельзя, без России не могу…

Врангель и Султан Гирей переглянулись.

– А что, – продолжил барон, – а что, если мы порекомендуем тебе ехать?

Слащов не верил собственным ушам.

– Да-да, – вступил в беседу хозяин, – о вашем разрыве все знают, о примирении – никто. Конечно, красные до конца тебе не поверят, но кое-какую должность дадут и будут, полуверя, использовать твое имя в качестве приманки для возвращения многих.

– Да вы с ума сошли! – не выдержал Слащов. – Ладно, если меня не шлепнут, но остальных-то они точно либо к стенке, либо в застенок!

– Многих, но не всех, да и то не сразу, – ответил Врангель, – иначе зачем им вся эта шумиха? Они постараются заманить в Россию как можно большее число солдат и офицеров, понимая, что оставлять за рубежом стотысячную боевую армию в полном порядке для них смертельно опасно. Ну, пусть едут. На малодушных – плевать. Крепкие же все выдержат. И лишь немногие, совсем немногие из них будут знать, зачем все это нам нужно, они будут готовить подполье, ты будешь иметь в подчинении боевую часть, я займусь финансами, и в решающий момент, если Господь попустит, начнем…

Яков Александрович не знал, что думать. Он больше не верил ни в какую возможность вооруженной борьбы с большевиками, но очень хотел поверить. И… Россия! Вот она, Россия, неожиданно она приблизилась через моря – казалось, вечерний бриз донес через Босфор горечь полыни и медовый, дурманящий запах гречихи.

Слащов передернул плечами, словно отгоняя оморок.

– Россия в нищете, восстания идут там и тут, – продолжал Врангель. – Кронштадт – упущенная, но не последняя возможность. Кроме тебя, Яков, некому…

Слащов молчал очень долго. Молчали и Врангель с Султан Гиреем.

– Не того страшусь, что, если не получится, для России так и останусь я Иудой, – подняв голову и глядя перед собой пустыми, мертвыми глазами, заговорил наконец Слащов. – Но не смогу ничего не сказать Нине. И без ее согласия не поеду.

– Более того, Яков, – заговорил Врангель, – сказать ты должен всем, кто с тобой остался. Но ехать могут не все. Например, Тихому точно нельзя, он останется здесь для связи.

– Сколько человек будут знать правду? – задал вопрос Яков Александрович.

– Кроме нас и тех, кто с тобой, все знает лишь Великий князь Николай Николаевич, более того, он эту идею одобряет. Больше о наших истинных целях знать никому нельзя.

Яков Александрович подошел к окну. Он еще не принял никакого решения, он еще ничего не знал, но чувствовал себя впервые за долгое, очень долгое время так, как изможденный жаждой и штилем впередсмотрящий, когда он видит в далеком мареве землю и, всматриваясь в нее воспаленными глазами, хочет и боится поверить, что это не мираж.

Выдержка из агентурной сводки Иностранного отдела ГПУ о положении и настроении эмигрантов в Югославии.

ИНО ГПУ № 3939 23 мая 1923 года Из Берлина

Заслуживает внимания, тов. Менжинскому, Пиляру, Самсонову к делу Врангеля

Нач. ИНО: Трилиссер

Особоуполномоченный: Прасолов

«Исключительной популярностью в монархических кругах и врангелевской армии и даже вообще среди беженцев пользуется Николай Николаевич. Во влиятельных монархических кругах обстановка представляется в следующем виде: Николай Николаевич долго отказывался возглавить национальное движение, теперь соглашается. Кутепов был у Н. Н. в Париже представителем Врангеля, совещался с Н. Н. Н. Н. согласился, и объединение эмиграции произошло, далее согласился В. Чернов, пока не соглашается П. Милюков. На днях отдан Врангелем приказ о том, что Н. Н. согласился возглавить движение. Представительствует армию и приказывает ей пока оставаться на местах.

Безусловно, что Н. Н. окончательного решения не принял, но соглашение с Кириллом Владимировичем при посредстве Марии Федоровны состоялось, и поэтому в монархическом лагере примирение.

Корпуса расписаны: Кутепов – Добровольческий, Краснов – Донской, Улагай – Кубанский.

Будто бы решено предпринять интервенцию против России. Соглашение достигнуто между САСШ (современные США. – И. В.), Англией и Францией. Живую силу дадут Польша и Румыния. Компенсация Польше – Правобережная Украина, Румыния до Одессы, Англии или Франции – Закавказье с нефтью. У некоторых подобная компенсация, даже у монархистов, вызывает возмущение.

[…] Белое движение, создание белой армии возможно только при вооруженной интервенции иностранцев, без этого ни веры, ни надежды у белых нет. Интервенция же при «компенсациях», безусловно, расколет белых и при известных условиях из них можно оторвать большое количество специалистов, которые охотно пойдут в Красную Армию. […] Влиятельные лица у белых и очень вредные теряют популярность. Необходимо окончательно подорвать к ним доверие (путем печати).

Теперь же необходимо подорвать доверие к возможным крупным деятелям белых – Николаю Николаевичу, Кириллу Владимировичу.

Лучшая пропаганда – письма с Родины.

Для офицеров, инженеров и бывших деятелей репатриация не может идти стихийным путем, необходима особая организация. ЦА ФСБ РФ Ф 2 Оп. 1. Д. 310. Л. 11–17. Заверенная копия.[6]

29 октября 1921 года, Москва, Кремль

– Разрешите, Владимир Ильич? – Дзержинский редко пользовался своим правом заходить к Ленину без доклада, но случай был исключительный.

– Определенно у меня для вас подарок к 4-й годовщине. – Лукаво улыбаясь, Дзержинский уселся у П-образного стола.

Ильич, сидевший во главе, затеребил золотую цепочку от часов, продетую в пуговичное отверстие жилета. Он даже заерзал.

– Ну, что там у вас, батенька? Да говорите же!

– Кажется, константинопольские переговоры подходят к концу и мы можем ожидать гостей, – продолжая улыбаться, промолвил Дзержинский.

Ленин в волнении выскочил из-за стола и зашагал вдоль стены кабинета по мягкой ковровой дорожке.

– Да это же архиважно, батенька! Архиважно! – повторял он, в волнении теребя мягкую бородку. – Заманить в сети такую фигуру, как Слащов, – это значит расколоть белых окончательно! Награды, батенька, награды всем участникам операции – всенепременно. А вам… Хотите, Польшу подарю? Ну, Польшу хотите?

Дзержинский понял, что Ильич опять не в себе. Впрочем, эти кратковременные выпадения из реальности ничего не значили. Даже наоборот, помогали понять, куда вскорости качнется высыхающий маятник его половинчатого гения.

«Значит, Польша – это только вопрос времени… В таком случае лучше самому стать наместником исторической родины, чем отдать ее какому-нибудь еврейчику с мессианскими фантазиями, – размышлял Феликс Эдмундович, – да и приятно, канальство, когда все эти ясновельможные паны и пани поползут ко мне на коленях… Все-таки ВЧК такого почета, как наместничество, не дает»…

– Хочу, Владимир Ильич! – громко ответил он.

– Забирайте, батенька, забирайте… Да! – остановился он. – А как же мы назовем нашу грандиозную аферу, если Слащов все-таки приедет?

– Операция «Трест», – сказал Дзержинский.

– Хорошо, звучно. Тем более большинство спецов у нас сейчас и сидят по всевозможным главкам и трестам… Хорошо! – одобрил Ильич. – Вы уж встретьте дорогого гостя, как подобает, – лукаво улыбнулся он, и Дзержинский, поклонившись и продолжая улыбаться, вышел.

«Польская худая свинья, – подумал Ленин, когда председатель ВЧК повернулся спиной. – Ишь, в цари метит… Ничего, недолго тебе радоваться, надо поторопить этих, в лаборатории, с их бациллами…»

«Недоумок калмыцкий, выродок, пся крев, ублюдок, – думал Дзержинский, идя по коридору. Улыбка соскочила с его лица сейчас же, как только он повернулся спиной. – Ничего, недолго тебе радоваться! Надо поторопить эсеров, пусть подберут какого-нибудь идеалиста местечкового, и пора кончать…»

21 ноября 1921 года, Истанбул, Турция

Из заявления Я. А. Слащова к офицерам и солдатам Русской армии, опубликованного всей эмигрантской печатью:

«В настоящий момент я нахожусь на пути в Крым. Все предположения, что я еду устраивать заговоры или организовывать всех повстанцев, бессмысленны. Внутри России революция окончена. Если меня спросят, как я, защитник Крыма, от красных перешел теперь к ним, я отвечу: я защищал не Крым, а честь России. Ныне меня зовут защищать честь России, и я еду выполнять мой долг, считая что все русские, военные в особенности, должны быть в настоящий момент в России».

30 августа 1919 года, Москва, кафе «Стойло Пегаса»

…Я лучше в баре блядям буду

Подавать ананасную воду!

Широкоплечий с бритой головой человек сошел с крохотной эстрады. Бешеные аплодисменты прорывались к нему в круг света сквозь завесу табачного дыма и пьяную мглу. Какая-то худая, как карман после попойки, и черная, как похмелье, девица с немытыми патлами повисла на поэте, истерично крича:

– Вы демон, демон! Уведите, умчите меня!

Широкоплечий стряхнул ее с себя, как оморок, причем девица чуть не рассыпалась, упав в толпу, но продолжала верещать коростелем:

– Демон! Демон!

Кучерявый золотым руном поэт, сидящий поодаль, помотал головой, силясь смахнуть, преодолеть пьяную немочь. Все тонуло в угаре, какие-то свиные рыльца почтительно улыбались и кланялись из тумана, все визжала и визжала та сисястая, которую лучше, и кокаин, как соль, просыпался по столу – к несчастью, к несчастью…

Кабак был полон. Все, что извергала из себя Россия в революцию, вся та интеллигентская сволочь, что нарывала на ее теле красно-белесыми гнойниками, отчего страну трясло и лихорадило, оказалось, так до конца и не излилась мутным гноем, а уцелела в пламени братоубийственной войны, и теперь, вороньем слетевшись на этот островок безумия среди моря крови, вновь, сочась слизью своих потуг, отравляя все вокруг миазмами своей похоти и претензий, требовала места под солнцем.

– Ты готов сегодня? – Хари вмиг куда-то улетучились, растворились, и из мрака перед поэтом явилось длинное лицо с черной в кольцах бородой, с глазами-кинжалами. Во рту поэта враз пересохло, и он опрокинул в себя еще стаканчик самогона.

– Ты что, прямо из преисподней? – одними губами, враз осевшими связками еле выталкивая звук, пробормотал поэт.

– И свожу туда тебя… На экскурсию, на экскурсию! – захохотал чернобородый. – Пока на экскурсию…

– Изыди! – попытался перекреститься поэт, но не смог – то ли пьяная рука отказалась повиноваться, то ли остановили ее глаза-кинжалы соседа, враз отняв силу мышц, парализовав их смертным ужасом, то ли просто позабыл, как это делается.

– Ты сегодня больше не пей… – сказал тот, – а то не проберет… Так ты готов? – возвысил он свой низкий голос, и потерявший остатки воли поэт только кивнул:

– Готов…

Ах, к несчастью, к беде просыпался сегодня по грязной скатерти в футуристических квадратах кокаин из пузырька-солонки! Ах, зачем, зачем все это, не мучьте меня, отпустите, ведь душа еще жива, жива, и стонет, и тихо скулит потерявшей своих кутят рыжей сукой на углу между булочной и участком, прямо напротив кабака, одесную от храма… какого же храма, Господи? А Спаса на крови, на крови, голубчик, проходи, проходи, много вас, на всех не наздравствуешься…

Юркий вороной «рено», что были только у чекистов, разрывал ночную мглу своими фарами. Ехать было недалеко, два поворота – и вот уже двухэтажная Лубянка своими желтенькими зданьицами закрыла перспективу – заходите, господа хорошие, ага, тот самый дом, тот самый, пожалте, господа…

Чернобородый заботливо поддерживал совсем ослабевшего поэта под локоток, как гимназистку на ломких ножках, впервые выпившую и влекомую на постель: ага, не ушибитесь, здесь притолока очень невысокая…

…В продолговатом помещении был сделан помост, вмещавший человек тридцать – сорок публики. Приглашены были самые-самые, знавшие толк и жаждавшие того, ради чего и собрались.

– Вся головка ЦИК, из мастеров культуры – только ты… Остальные – сволочь, им не верим, не верим… – свистел на ухо поэту чернобородый.

Между гостями в мешковатых толстовках было несколько дам в сверкающих камнях. У одной из них, с узким, как лезвие, ярко накрашенным ртом глаза горели ведьминым огнем. Она еле сдерживалась: когда же, ну когда же?

Поэт сел на свободный угол скамейки во втором ряду. Кто-то темный подвинулся, давая ему место, и поэт явственно услышал шелест крыл и слабое, заглушенное войлоком обивки цоканье сатанинских копыт.

– Господа! – Голос чернобородого донесся из круга света. – Позвольте вам представить нашу киевскую гостью, непревзойденную, неповторимую, неадекватную и незаменимую – да-да, не побоюсь этого слова! – незаменимую и очаровательную Розу Шварц!

В круге света, став ошуюю от чернобородого, появилась полноватая, коротко стриженная брюнетка. Ее лицо было бы совсем непримечательным – обычная курсисточка из Белева или из Жиздры, увлекающаяся Северяниным, если бы не кровавые губы-червяки, шевелившиеся на одутловатом лице.

Зал взорвался аплодисментами.

– Итак, господа, сегодня – сеанс черной магии с разоблачением! – продолжал чернобородый. – Алле!

Все стихло, когда он повязал Розе на глаза черную косынку туго стянув ее узлом на затылке, и дал ей в руки по нагану. Луч света вырвал из тьмы в дальнем углу помещения белую фигуру, появившуюся на помосте.

– Итак, господа, – в сгустившейся, ставшей осязаемой тишине резал уши голос конферансье. – Перед вами – пленный деникинец. И наша Роза с одного вопроса, вслепую, определит, повинен он в преступлениях перед рабоче-крестьянской властью (при этих словах сдержанный смешок, как шелест, прокатился по залу) или нет и, как Немезида, вынесет свой беспристрастный приговор…

Обнаженный по пояс человек в одних кальсонах судорожно сглотнул, и кадык взметнулся и опал на его худой шее.

– Вы виноваты? – возвысив голос, выкрикнул бородатый.

– Нет, о Боже, нет! – закричал раздетый, и в ту же секунду в правой руке у Розы полыхнуло, раздался выстрел, из горла казнимого, из маленькой дырочки в кадыке, забила кровь, он задергался, закрутился и рухнул с помоста куда-то вниз, не в силах ни крикнуть, ни прошептать, ни вздохнуть.

– Браво! Браво, бис! – заревела, завизжала толпа на помосте, заклекотала, забрызгала слюной, застучала копытами… – Браво!

– Следующий! – гаркнул маэстро, и враз все стихло.

На эстраду вышел высокий, мощный и широкоплечий, также в одном исподнем человек. Дамочки облизали свои срие губки раздвоенными язычками, разглядев его бицепсы. Он стоял, силясь разглядеть за бьющими в глаза лучами почтеннейшую публику, и не видел ее, чувствуя только запах сочащейся похоти и звериной алчности – зрелищ, зрелищ, зрелищ-щ-щ…

– Вы виноваты? – буднично спросил ведущий.

– Да! – спокойно ответил широкоплечий, сжав пудовые кулаки. – Виновен перед русским народом, что мало вешал вашу сволочь, мало лил вашей зеленой крови…

Сдвоенный выстрел справа и слева, по-македонски, прервал его. Две пульки, такие крохотные и горячие, своими острыми жальцами куснули обнаженную грудь и нашли дорогу к сердцу, и тюкнулись в него, уже на излете, даже не пробив, не разорвав, а просто – открыв дорогу алой и горячей крови, которой так тесно, так горестно и безотрадно в вечных застенках аорты, в нескончаемых казематах сосудов…

– Каков, а? Какая глыба? Какой матерый человечище, да? – усмехаясь, вопрошал чернобородый, когда расстрелянный, перестав корчиться, был сброшен вниз и утихла сошедшая с ума толпа. – Это, изволите видеть, был враг непримиримый, полковник из слащовского корпуса… Ну, ничего, придет время, пригласим в наш магический театр и самого Слащова!

Поэт больше ничего не воспринимал. Он отключился, опрокинулся в спасительное безумие, уткнувшись лбом в чью-то широкую потную спину в серой мешковатой хламиде. Он не слышал больше вопросов, команд и выстрелов, не видел, как толпа после последнего выхода потянулась к Розе и чернобородому, почтительно становясь на колени перед парой и целуя колено даме.

– Мы в восхищении, в восхищении! – повторяли, как в забытьи, кланяющиеся.

– Я в восхищении, в восхищении! – вторила им Роза.

– Королева в восхищении! – раздавалось во всех углах, и только еще сеялась красная марь над помостом, только нестерпимо тяжело воняло потом и духами, только хрипы и стоны недостреленных еще доносились из-под помоста.

…Серенькое безликое утро занималось над столицей. Поэт медленно открыл глаза. Пролетка двигалась по Тверской, аккурат напротив памятника Пушкину.

Глядя на монумент чугунными глазами, поэт прошептал:

– Он пришел! Пришел, он пришел, братья во литературе!

Но некому было услышать пьяного, непроспавшегося поэта. Только дворники, ругаясь по-татарски, мели остывшие за ночь мостовые, только серые голуби-крысы ворковали на карнизах, только покачивался, покачивался и пел широченный зад извозчика на козлах:

Уложила яво спать

На тясовую кровать…

5 августа 1921 года, Константинополь, Турция

– Что тебе нужно? – с усилием сдерживаясь, спросил Слащов.

Федор Баткин, невысокий чернявый юркий человечек, улыбнулся в ответ:

– Не нравлюсь? Но я служу России. А кому служишь ты, русский генерал?

Удар был точен и потому несказанно, невыразимо болезнен. Тишина повисла в маленьком домике, лишь идиотски вскрикивали индюки за стеной во дворе, лишь чуть поскрипывала дощатая дверца сарайчика от вечернего бриза, несшего прохладу упоенному, сошедшему с ума от солнца и безысходности долгого лета великому городу. Да чуть слышно – так, что можно было принять за растягивание суставов старыми чинарами, за вздохи и бормотание отходящего ко сну ветхого, много повидавшего дома, за тонкую жалобу чуть осязаемого ветерка, за потрескивание раскалившихся камней, за безнадежный плач вечного прибоя у камней неумолимых берегов, – молилась на кухне Нина Николаевна.

– Какой России? – наконец уронил генерал. – Российскому кагалу троцких, уншлихтов и урицких?

– Как вы отстали от жизни, генерал, уж помилуйте меня, не прикажите вздернуть, – сверкнул неожиданной на его неинтересном лице улыбкой Баткин. – Время этих, пароходами прибывавших в Россию летом 7-го, прошло. И вообще, Урицкого юнкер Канегиссер шлепнул аж три года назад… Да, мы позволили им порулить, побредить о мировом пожаре. Да, мы поддержали их в деле сбрасывания корон, но время ЧОНов и местечковых мальчиков в кожанках и с наганами прошло. Поймите, Яков Александрович, – перешел он на доверительный тон, – идея государственности, идея великой России, владевшая белыми массами, победила, хотя вы и проиграли. Она перешла через фронт, и теперь мы, красные, государственники и защитники страны, а вы эмигранты…

– Ну, а Ленин? – спросил генерал. – А Ленин? Или вы будете утверждать, что он разваливал Россию не по плану немецкого генштаба?

– По плану, по плану. Но где теперь тот генштаб и какова теперь Россия?

Крыть было нечем. Слащов прикрыл глаза и долго оставался недвижим. Молча стояли и его подчиненные и друзья, и только взгляд полковника Тихого ясно говорил, что его никакой коммунистической пропагандой не проймешь, и, будь его воля, Баткин уже кормил бы рыб где-нибудь в районе моста через пролив, а над ним проносились бы из Европы в Азию и обратно экипажи и моторы, и никому не пришло бы в голову, что под ними мурены отщипывают кусочки от тела большевистского эмиссара, всю жизнь козырявшего матросским бушлатом и прослужившего во флоте один день. Но полковник Тихий молчал.

– Так чего же ты хочешь? – вновь спросил генерал, но теперь в голосе его сквозила лишь горечь и усталость.

– Да ничего, – ответил Баткин. – Только того, чтобы вы проснулись, генерал… И я первым пожелаю вам доброго утра.

– Честь имею, господа! – кивнул он остающимся. Те не отреагировали, и матрос Федор Баткин, тайный эмиссар Чека, провокатор и авантюрист, самим Деникиным по ошибке спасенный от петли, которую на него уже накинули корниловцы в Ледяном походе, усмехнувшись, удалился.

Он не один растворился в ночных улицах Истанбула. За ним скользил, как вечерний сумрак по пятам отступающего дня, босой и голодный капитан Соколовский. Баткин видел «хвост» но это было нормально. Он нарочно срисовался у кафе «Черная роза», открытого Верцинским, почистил обувь на Пера, полюбезничал с какой-то барышней, знакомой еще по Севастополю, и потом исчез в бесконечных закоулках Старого города, где и днем найти человека было под силу лишь шайтану.

Молча ужинали хлебом и инжиром в тот вечер в домике генерала. И единственное, что произнес за столом генерал, было:

– Не клади мне больше инжира, дорогая. Оставь Соколовскому.

Агентурное сообщение Иностранного отдела ГПУ из Стамбула о возможности склонения генерала Я. А. Слащова и группы лиц вокруг него к возвращению на Родину.

Совершенно секретно.

ИНО ГПУ № 4911

Из Стамбула

Заслуживает полного доверия

1. Тов. Дзержинскому

2. «—» Уншлихту

3. «—» Менжинскому

4. «—» Пиляру

5. «—» Ольскому к делу врангелевской эмиграции т. Бокию, т. Прокофьеву

Нач. ИНО: Трилиссер

Особоуполномоченный: Пиляр

…Первоначальный подход к объекту через Ф. Баткина положительно успешен. Объект озлоблен, затравлен, пребывает в нищете, жаждет реванша в тяжбе с ген. Врангелем. Представляется возможным успешная вербовка с возвращением. Денег не возьмет. Особую опасность представляют: бывший полковник Тихий (нач. контрразведки при Слащове) и некто капитан Соколовский, лично обязанный жизнью Слащову. Прошу санкцию на устранение.

Инфильтрация прошла успешно. Легенда с армянским купцом проходит. Опасаюсь за незнание языка.

Я. П. Гененбаум (Ельский).

17 января 1920 года, Одесса, Россия

…С Волчьей улицы в сторону центра, скрипя всеми суставами, тянулось старое изношенное орудие. Около него шло и ехало восемь человек прислуги – пять офицеров и трое солдат-добровольцев. Лошади тихо тащили орудие, сквозь свалявшуюся шерсть проступали ребра, а бока быстро раздувались и спадали от тяжелого дыхания. Иногда низко опущенные лошадиные головы поднимались и делали попытку схватить клок соломы с проезжавшей мимо повозки, но попытки эти были унылы, робки и безнадежны. И сами люди казались под стать животным: серые лица, костистые, давно немытые, шинели вытертые, плохонькие, в темно-золотистых пятнах от навоза, вместо погон обрывки серых тряпочек. Медленно, но неуклонно двигалась эта кучка людей и животных против гремевшего бесконечного потока отступавших. Прохожие останавливались и молча смотрели им вслед. Смотрели с испугом, с сожалением, как смотрят на людей, уже обреченных. Все было ясно и понятно до жути.

– Но я, митрополит Платон, клянусь вам, потому что знаю наверное: большевики в Одессу не войдут! А если случится невозможное и они возьмут город, то я останусь с вами и разделю вашу участь, какая бы она ни была… Но ручаюсь вам, что не бывать здесь большевикам…

По собору шел радостный гул. Лица людей светлели, многие плакали. Надежда, великая надежда и утешение свивали гнезда в их думах и сердцах.

– Ты веришь, Серж? – спросил Володя Душкин Сергея Серебряного. Оба остановили лошадей у ступеней собора, а орудие с оставшейся прислугой медленно удалялось вдоль площади.

– Я верю, что успею застрелиться, – ответил Серебряный. – Или, в крайнем случае, добьешь меня ты, если буду без сознания…

До краха Одессы оставалось два дня. Митрополит Платон сбежит на английском крейсере уже сегодня. Следующий раз очухавшиеся от сыпняка Душкин и Серебряный увидят его в Польше, проносящегося в пролетке. Они будут ковыряться на помойке близ ресторана «Речь Посполита», собирая картофельную кожуру. В ресторане картошку чистили наспех, срезая с очистками обильные полосы картофеля. Офицеры рылись в мусоре и находили мелкие целые картофелинки, презренные чистильщиками. Их было мало, они пополняли находки кожурой, заливали водой и шли варить все это в котелках в разрушенные бараки, отдирая от обшивки щепочки для очага.

– Смотри, я украл! – Сергей Серебряный достал из-за пазухи грязную тряпочку с щепоткой соли. – Я украл, нам повезло…

Они макали очистки в соль, экономя, чтобы ненароком не взять больше, чем другой, ведь соли было так мало…

Животы их вздувались, и кожа на них натягивалась. Отяжелев после трапезы, они выбирались наружу и ложились на первую травку. Они спорили и никогда ни в чем друг с другом не соглашались. Они еще не вполне понимали, что выжили. Они были просто рады тому, что поели.

…Митрополит Платон несся мимо лагерей в пролетке. Его борода вилась по ветру, как у древнего бога. Толстозадый извозчик – натуральный дореволюционный лихач – причмокивал, гикал и огревал рысака.

Митрополит Платон смотрел прямо перед собой. Но иногда он все-таки скашивал глаза на грудь, и, довольный, замечал, что оранжево-черные цвета георгиевской ленты крестика очень идут его черному монашескому одеянию.

Сообщение газеты «Красное Черноморье» о концерте 12 марта 1921 г., устроенном для прибывших в Новороссийск из Константинополя бывших врангелевцев. Новороссийск, 20 марта 1921 г.:

«Праздник 12 марта был отмечен в Новороссийской тюрьме устройством литературно-вокального вечера. Хором из 20 человек, составленным исключительно из прибывших из Константинополя казаков, бывших врангелевцев, были исполнены “Интернационал”, “Смело, товарищи, в ногу” и еще несколько песен. Особенно хорошо были исполнены: “Реве та стогне” и “Ты взойди, взойди, солнце красное”. Последняя песня вызвала бурный восторг, тем более что она вполне гармонировала с настроением заключенных. С не меньшим успехом прошли также декламации, рассказы и пр. Вечер закончился пением “Интернационала”. На вечере, кроме администрации, присутствовали представители и других советских учреждений.

Вечер можно считать вполне удавшимся, он внес оживление в монотонную жизнь тюрьмы. Также нам стал известен текст обращения группы офицеров, чиновников и священнослужителей, прибывших из Турции на пароходе «Рашид-паша», ко всем гражданам РСФСР. Характерно, что воззвание кончается следующими лозунгами и призывами: “Да здравствует Советская Республика! Да здравствует (так в тексте. – И. В.) тт. Ленин и Троцкий! Да здравствует Третий Интернационал!”» Полный текст обращения будет напечатан в газете «Красное знамя».

18 ноября 1919 года, близ Гуляй-Поля, Малороссия

Ветер ныл и ныл в вышине, будто плакал о чем-то потерянном навеки, чего не сыскать, не вернуть, не отмолить, а можно только оплакивать, тихо скуля в осенней стыни, пустоте и безнадежности.

Отряд верховых – конвойная сотня генерала Слащова – шел околицей села, не углубляясь в улицы. Это было даже не село, а какой-то хутор, не видно было ни огонька, только брехали псы да доносило теплом из хат и овинов.

Шли молча, лишь порой всхрапывали лошади да чавкала неподмерзшая грязь, когда кони выдирали ноги из ее вязкого плена. Голое скошенное поле будто не имело ни конца, ни начала, и только чмоканье грязи, только скулеж ветра в вышине да всхрапы лошадей – лихо одному в диком поле, да ночью, да без оружия! Любит Россия-матушка своих блудных сынов, любит да приголубливает их по канавам да буеракам, в чистом поле да в глухой чащобе, баюкает их на своей груди и успокаивает без попов и крестов, лишь раны – как награды да зябкий покрест мелким кресточком такого же проезжачего, пугливо косящегося по сторонам, – как поминание.

– Яков Александрович, кажется, место. – Полковник Тихий поравнял лошадь седло в седло. Вдали, на опушке леса, окаймлявшего поле ресницами сосен, вспыхнул огонек, вспыхнул и погас, и еще, и еще.

Щелкнула зажигалка в руке у Тихого – два быстрых огонька, один подольше. Конвой остановился. Как будто притих и ветер и затаил дыхание – вот занесла же нелегкая в эти дали, угораздило же быть русским, ни бризом, ни мистралем, а степняком, вечно голодным и одиноким, как волк в этом поле, без надежды, без норы, а только с судьбой.

Огонек на опушке вспыхнул еще раз, но уже ближе. Кто-то явно приближался, вот вспыхнул огонек еще и еще: кто-то с фитильком в руке приблизился на полверсты и встал.

Яков Александрович тронул коня. Чуть позади, шаг в шаг, двигалась Нина. Остальные ждали, только винтовки легли на седла да чуть слышно клацнули затворы. Поручик-текинец Резак-Бек хан Хаджиев, закрывший глаза Корнилову в Ледяном походе, нервно покусывал тонкие офицерские усики и грел рукоятку кинжала сухими пальцами. Он был обижен, что Слащов не взял и его, преданного и проверенного адъютанта, но понимал – ближе и вернее Нины у генерала человека нет.

Нина остановила лошадь, повинуясь негромкому слову мужа, и генерал поехал один – последние метров тридцать до одинокого всадника, недвижно сидящего в седле среди поля. Сзади него, тоже в полуверсте, угадывалась конная масса, но все молчали.

– Здравствуй, генерал, – произнес человек в седле, когда Слащов подъехал почти вплотную, и неожиданно его мелкое под надвинутой папахой лицо чуть осветила улыбка.

– Здравствуй, атаман, – в тон ему ответил Слащов. Кони принюхивались друг к другу, всадники молчали.

– Зачем ты звал меня? – наконец спросил Махно.

– Красные предадут тебя, – спокойно ответил Слащов. – Ленин тебе пожалует какой-то их новый орден, заманят для награды и убьют.

Махно долго молчал, потом спросил:

– Почему предупреждаешь? Мы не друзья.

– Подумай сам, – после долгой паузы ответил генерал. Махно улыбнулся еще раз:

– Да, давно замечаю, что мы с тобой – как близнецы… Только что же ты тогда проливаешь братскую кровь?

– А ты?

Махно замолчал. Ответить было нечего.

– Что я могу сделать для тебя? – спросил он потом.

– Не вешай моих офицеров. Расстреливай, – своим мертвым голосом произнес генерал. – Обещаю так же поступать с твоими…

– Что еще?

– Все.

Наступила тишина, только чуть тренькала наборная уздечка на шее коня атамана, и вороной генерала, положив свою голову на длинную шею нового друга, казалось, что-то нашептывал ему в степной ночи.

Махно протянул руку, генерал, чуть помедлив, снял перчатку и пожал ладонь атамана.

– Прощай, – сказал Махно, – и спасибо… Да, вот еще, – добавил он, уже разворачивая коня. – Ты счастливее меня, генерал! – чуть улыбаясь, он кивнул на едва различимую фигурку Нины поодаль. – Тебя любят, а меня только боятся…

Он тронул коня. Генерал недвижно сидел в седле, глядя в спину удаляющемуся атаману. Он вобрал голову в плечи и был похож на какую-то диковинную, невиданную в степи птицу, тоскливую, зябкую, потерявшую свою стаю. Да и была ли стая?

Шелест крыльев как будто разбудил генерала. Какая-то крупная птица пролетела поодаль, угадываемая во мгле, и опустилась на ветку одинокого дуба.

Слащов сжал колени и потянул недоуздок, разворачивая коня, он знал, что это за птица. Мистическим образом всю жизнь, с юности, его выделяли совы, дарили вниманием, не боялись, и часто вестовые замечали, что одна-две птицы охраняют его сон, мостясь либо на ветках, либо на штакете палисада, либо над крыльцом. Иногда, когда генерал прогуливался верхом один или с Ниной, птицы сопровождали его, залетая вперед в полумгле и о чем-то предупреждая своим наводящим тоску безысходным плачем.

Когда-то давно Слащов спросил об этом знаменитую петербургскую гадалку, мадам Фроже. Та долго смотрела ему в лицо своими пронзительными темными глазами, а потом уронила:

– Если человек находит общий язык с совами, значит, он царского рода. Значит, он настоящий вождь своего народа, – добавила она, глядя на замершего Слащова.

12 декабря 1920 года, Чилингир(85 км к югу от Константинополя), Турция

Северо-восточный ветер дул, не переставая, вторую неделю, дождь то моросил, то принимался всерьез. Население деревушки Чилингир – турки, цыгане и греки – традиционно овцеводы. И потому на одной из окраин деревни было сосредоточено около десятка громадных овчарен – сараев с глинобитными стенами, земляным полом и высокой черепичной крышей.

Овчарни с худыми крышами, полуразвалившимися стенами, имевшие до 50 сажен в длину и 15–20 в ширину, были сильно загажены навозом. Ветер сквозь выбитые рамы и двери свободно проникал внутрь, унося тепло от людей и лошадей.

Почти девять тысяч человек, практически все донцы, уцелевшие в Гражданской войне, были помещены в Чилингире.

В бараках так тесно, что трудно вытянуть ноги, – их можно только протянуть – от голода, тоски и унижений. В бараке Донской учебной бригады люди помещались вместе с лошадьми, и все-таки сотни и сотни оставались под открытым небом, замерзая насмерть.

– Русские! Вы честно выполнили свой долг, вы были союзниками Франции в минувшую войну, и Франция вас не забудет каждый из вас получит кров и пищу!

Юркий офицерик, гнусавивший с французским прононсом, далее перешел к предложениям записываться для отправки в Россию. Это действо проводилось постоянно, и многие, многие, доведенные до предела, записывались у него…

– Што уж там, Степан, – хмуро говорил чернобородый, со сломанным носом казак лет сорока своему товарищу, – весь хутор едет, а ты што, а, Степан?

И Степан, до той минуты не помышлявший о возвращении, бледнел при словах «весь хутор».

…После полудня выглянуло солнце, и началась, как всегда, когда позволяла природа, великая охота на вшей. Искать их в бараке было темно, вне бараков – холодно. И только когда пригревало солнышко, тысячи людей выходили за ручей, на горку, где был разбит тутовый сад, раздевались и начинали искаться, как собаки.

Розовели, голубели, синели, краснели, пестрели в ярких лучах зимнего солнца развешанные по деревьям тысячи казачьих рубашек, белели исподники. Голые люди сидели под деревьями и искали вшей. В такие дни в сад не ходили коренные жители деревни и ни одной женщины нельзя было увидеть на улицах.

…Дымят, дымят костерки под ведрами с нехитрой снедью, полевых кухонь не хватает. Казаки питаются группами по семь человек. Ведро, по казачьим традициям, вмещает варево как раз на семерых.

Хлеба же выдавали буханку на пять человек. И самый справедливый в группе резал хлеб на куски, подрезывал, отнимал от одного куска и добавлял к другому несколько крошек.

– Кому? – спрашивал он отвернувшегося казака, указывая на кусок.

– Кому? Кому? Кому? – неслось со всех сторон, от тысяч и тысяч людей.

– Мине, табе, Митрию, Ягору, взводному, ахвицерьям, – слышалось в ответ.

Знаменитым на весь Чилингир был «соус», приготовляемый в Гундоровском и седьмом казачьих полках. В кипящую воду высыпали кофе, который казаки не любили, потом туда клали консервы и сдабривали жиром. В некоторых взводах особо тонкие кулинары клали в «соус» еще и подболтку из щуки.

«Соус» был популярен, так как с ним казалась милее жизнь и вкуснее всегдашняя похлебка из чечевицы…

Рапорт дивизионного врача 3-й Донской дивизии от 10 декабря 1920 года за № 145/е:

«Доношу, что по сие время в лагере Чилингир было 18 случаев заболеваний, подозрительных по холере, из них 7 смертных. Для заразных больных отведен отдельный сарай, который приспособляется, и туда сегодня будут переведены все подозрительные. Ввиду скученности населения лагеря, нет возможности правильно вести надзор за заболевающими и вовремя их выделять. Нет дезинфекционных средств. Кухонь в лагере недостаточно и совершенно нет кипятильников. Нет дров и угля, посему запретить пользование сырой водой невозможно. Нет печей, посему люди при настоящей сырой погоде не высыхают, что предрасполагает к заболеваниям. Недостаточно материала, чтобы заделать дыры в окнах и крышах. Если все это останется в прежнем виде, эпидемия примет массовый характер Донврач, статский советник А. СТЕПАНКОВСКИЙ».[7]

15 января 1920 года, ставка командира III армейского корпуса, Крым, Россия

…Метель, занявшись в ночи, не утихла и к утру. Термометр, повешенный на штабном салон-вагоне генерала Слащова, упорно показывал минус 22. Сотник Фрост, пятый раз за утро выбегая из жарко натопленного вагона и кутаясь в бекешу, озабоченно постучал по градуснику, как будто это могло поднять температуру в степях… К одиннадцати утра юнкера Константиновского училища, батальоном стоявшие у Армянска, отбили уже три атаки красных, каждый раз контратакуя и бросаясь в штыки. Но силы были слишком неравны, и под ударами конницы юнкера возвращались в окопы.

– Ваше Превосходительство! – вырос перед Слащовым сотник Фрост. – Адъютант капитан Калачев, посланный к константиновцам, убит вместе с ординарцем…

Слащов не пошевелился. С Нового года это был уже третий его адъютант, погибший в бою.

– Разрешите, господин генерал-майор? – Нина, тихо сидевшая в дальнем углу вагона, встала перед мужем. – Разрешите мне, господин генерал-майор?

Тишина в вагоне, смешанная с клубами дыма, стала плотной, как вата. Офицеры штаба молчали, не двигался Фрост. Первой мыслью Слащова было отправить жену под деликатным предлогом куда-нибудь в безопасное место, но Нина официально числилась в белой армии под именем мичмана Нечволодова, и генерал понял, что больше никогда не сможет смотреть в глаза посылаемым им на смерть людям, если сейчас прикроет, спасет, спрячет под крыло единственного человека на Земле, ради которого он еще был жив.

Брат Нины капитан Трубецкой сделал движение и осел, сдал назад, пригвожденный к месту обжигающе ледяным взглядом огромных серо-голубых глаз сестры.

Нина повернулась к мужу. Она смотрела ему прямо в глаза, вся ее ладная фигурка в аккуратно пригнанной форме выражала спокойствие, и только лицо покрылось алыми пятнами, выдавая напряжение.

– Приказ полковнику Сребницкому, – встав, отчетливо заговорил Слащов. – В 13 ноль-ноль атаковать противника всеми силами, восстановить положение на вверенном ему участке Перекопск. К 15 часам об исполнении доложить. Помогу артиллерией. Все.

Нина козырнула и, повернувшись на каблуке через левое плечо, вышла. Метель швырнула ей в лицо полные пригоршни колкого мелкого снега, ветер рванул крючки полушубка, леденя грудь, и вогнал обратно в горло пар дыхания.

– Нина! – вылетел за ней брат. – Возьми вестовым моего ординарца, Иванова, он не подведет…

Через несколько минут двое верховых, с закинутыми за спину карабинами, на золотистой масти донских лошадях пропали в вихре снега. До слез, до предательской рези в глазах все всматривался им вслед капитан Трубецкой, не замечая, что иней уже не тает в его коротко остриженных волосах.

15 января 1920 года, штаб батальона Константиновского училища, близ Армянска, Крым, Россия, 12 часов дня

– Сами видите, Нина Николаевна, что творится. – Полковник Сребницкий, кланяясь разрывам, черно-бело-оранжевыми фонтанами земли встававшими перед бруствером, старался перекричать канонаду. – Контратаковать буду, но потери сильны, сильны, голубушка, так и передайте Якову Александровичу – без резервов положим мальчишек зря…

– Ну нет, нет у Ставки резервов! – Нина почти взмолилась, как будто в силах полковника было удесятерить цепи юнкеров, раз уж нет подкреплений…

Сребницкий только махнул рукой и стал кричать в поданную ему телефонную трубку:

– Держаться! Держаться! Перегруппировку закончить через полчаса! Да, да, под огнем, под ним, черт бы вас побрал с вашими вопросами!!!

Заросший бородой ординарец брата, Степан, держал лошадей под уздцы в маленькой балочке. Скользнув с края овражка к ним, Нина почему-то заметила, как гнется, стелется, ложится по ветру сухой ковыль, но держится, держится, цепляясь за землю под снегом, в глубине и тишине, где заснули в эту стужу даже черви, где не разбудит канонада в катакомбах норок мышей, где время меряется на день-ночь летом, и на ночь и ночь – зимой, где молится, молится своему слепому богу в трансе полубытия старый крот, ничего не понимая, не вникая, не думая, просто зная – зачем-то нужно жить, цепляется там ниточками корней, переплетаясь с корнями других, степная трава…

И сразу наступило безмолвие. Фонтан земли и железа ударил сзади – недолет, недолет, но все же покрыл град осколков и мерзлых комьев и Нину, и вестового, и лошадей. Степан выпустил поводья, крутясь и падая, донские скакуны рванулись вперед и вверх, Нинина кобыла тут же рухнула обратно, хрипя и биясь окровавленной мордой, а жеребец Степана исчез за краем, унося за собой волочащиеся лентой кишки.

Нина была в сознании, но ничего не чувствовала и не понимала, что беззвучно кричит Степан, почему у него так страшно перепачкано землей и кровью лицо и почему, почему ей удается только выдохнуть, но никак не получается вдохнуть.

– Ведь это же неправильно, да, Яков? Ведь так же скоро ничего не останется выдыхать…

15 января 1920 года, позиции батальона Константиновского училища, близ Армянска, Крым, Россия,13 часов 15 минут

– Вот последний резерв. – Слащов смотрел в глаза полковнику Сребницкому не мигая. – Мой конвой, я сам и оркестр…

Красные не стреляли. Они чувствовали, что белые, истекая кровью, готовят последнюю смертную атаку, и выжидали. С позиций красных тянуло дымком с примесью аромата каши с тушенкой, было самое время обедать.

Негромкие команды офицеров натягивали сверх меры нервы юнкеров 65-го и 67-го выпусков, еще остававшихся в строю. Они уже видели больше, чем может вместить человеческая жизнь, они перешагнули ее рубежи, формально оставаясь живыми, и редко кому из них было больше восемнадцати лет. Ротные командиры – полковник де Лобель, капитан Мыльников, подполковник Рейс и полковник Худяков – собирали юнкеров в кулак.

Никаких слов, кроме команд. Никаких надежд, кроме одной. Никаких желаний, кроме последнего – чтобы все это закончилось побыстрее.

– Слу-у-у-шай… На караул! – понеслось над цепями, и батальон встал. Генерал Слащов и полковник Мезерницкий спешились. Конвой стал в строй.

Слащов стоял перед батальоном. Было тихо, и четыреста мальчишек смотрели ему в глаза. На правом фланге развернули знамя, и тяжелое полотнище с черно-бело-золотыми полосами нехотя стлалось над головами. Капельмейстер замер, превратившись в ноту, и была эта нота хотя и пафосна, но не смешна.

Со стороны красных не доносилось ни звука. Тысячи людей высыпали за брустверы, замерла прислуга у орудий – так непонятно и страшно было происходившее у белых, вставших строем на насквозь простреливаемой территории.

– За мной, – уронил Слащов и, повернувшись, шагнул к красным. Оркестр расплескал густую и холодную, как колодезная вода, тишину, грянув «Прощание славянки». Офицеры не дублировали команд, батальон, ощетинившись штыками, шагнул за генералом.

Гром разразился через несколько секунд. Жаром и железом дохнула в лицо артиллерия, огонь пулеметов был настолько плотен, что пули рвали тела юнкеров в клочья. Упал и больше не встал полковник Сребницкий, рухнули еще два офицера, юнкера, скошенные сталью, валились десятками, как молодая, полная сил трава под хорошо правленной сталью в руках опытного косца…

Слащов и Мезерницкий перешли на бег. Слащов задыхался, нелепая в пехоте длиннополая кавалерийская шинель била по голенищам сапог. Ни мыслей, ни чувств, ни молитвы не было в голове генерала. Он не думал сейчас даже о Нине. Просто и без того его сердце, все в узлах и рубцах потерь, рвалось на куски и кусочки с каждым разрывом, криком и падением позади.

Говорят, что генералами становятся только те, кто ни во что не ставит солдатские жизни. Ну, а может ли быть безучастным отец, видя, как пули и осколки в куски рвут его детей? Потому что никакой другой семьи у генерала Слащова, по сути, никогда и не было. Струйку крови вышибла из горла горниста винтовочная прицельная пуля, насквозь прошила виски полковника графа де Бризоля еще одна.

– Убит, полковник убит! – закричали над ним. Кто-то, встав на колени, отрывал от земли ставшую непомерно тяжелой его голову.

– Санитара, санитара! – кричали рядом, а полковник граф де Бризоль, не чувствуя боли, думал своими обожженными пулей мозгами: «Ну, и где же он, этот ваш тот свет? И кто же это мне так палкой по кумполу съездил, а, господа? И откуда, откуда в цепях палка?!»

Вскочив на бруствер передовой линии окопов красных, генерал Слащов всадил пулю прямо в чей-то раззявленный в крике-хрипе рот и расстрелял весь барабан нагана в спины и лбы людей в сером и без погон. В следующую секунду какая-то сумасшедшая зимняя оса куснула его в ногу под коленом, что-то обожгло его возле сердца и ударило по затылку – это, уже падая, генерал стукнулся о перевернутый пулемет. Небо закрыли прыгавшие через окоп юнкера, и только полковник Мезерницкий, кинув кому-то тут же подхваченное знамя, принятое им уже от четвертого убитого знаменосца, рухнул на ко-лени возле своего командира.

До самой своей смерти в подвале Лубянки в 1929 году полковник Мезерницкий, аристократ и батрак, бретёр и солдат, шляхтич и русский патриот, будет помнить, как по узкой белой ладони генерала стекала алая струйка из широкого рукава простой солдатской шинели. И запачканный землей обшлаг. И обкусанные до крови ногти, окруженные заусенцами, на когда-то холеных руках генерала…

№ 53 Приложение к инструкции

О порядке проведения амнистии солдат белогвардейских армий

Анкета № (Проставляется Комиссией)

Писать разборчиво

Для бывших рядовых солдат белых армий, изъявивших желание возвратиться на родину в силу постановления об Амнистии, изданного ВЦИК от 3-го ноября 1921 г

Вопросы Ответы

1. Фамилия, имя и отчество

2. Год, месяц, число рождения и какой местности уроженец

3. Сословная принадлежность до революции

4. Национальность

5. Подданство

6. Какое получил образование (перечислить все учебные заведения, в которых учился)

7. Семейное положение

8. Из кого состоит Ваша семья в данное время (жена, дети), указать их имена, точный адрес и род их занятий

9. Есть ли у Вас отец, мать, братья, сестры, указать их имена, где в данное время проживают, чем занимались до революции и последнее время

10. Какие и когда Вы занимали должности в гражданских и полицейских учреждениях до военной службы и чем занимались до поступления на военную службу

11. Состояние здоровья

12. Каким языком владеете, кроме русского

13. Когда поступили вообще на военную службу и в качестве кого

14. Были ли при объявлении войны в 1914 г. призваны по мобилизации, пошли ли добровольцем

15. Последний чин и должность в старой армии до Февральской революции

16. Служили ли в Красной Армии, в каких частях и должностях, с какого и по какое время

17. Причины перехода в белую армию, и при каких обстоятельствах

18. Были ли арестованы или привлечены к ответственности, каким органом Советской власти, за что и какие наказания понесли

19. Где находились, какие занимали должности и в каких частях с Октябрьской революции до поступления в белую армию

20. Когда и где поступили на службу и в какую белую армию и каким образом (добровольно или по мобилизации)

21. Когда, где и в каких боях принимали участие в белой армии и в какой должности тогда находились

22. Имеете ли знаки отличия, когда где и за что полученные

23. Какое принимали участие в революции 1905 года и где в это время находились

24. Какое принимали участие в Февральской и Октябрьской революции 1917 года, где находились

25. Если относились не сочувственно к Октябрьской революции, то почему (Ваши убеждения в этот период)

26. Укажите, к каким политическим партиям принадлежали в течение всей Вашей жизни, принадлежите ли к какой-нибудь в настоящее время или какой сочувствуете

27. Подвергались ли репрессиям за революционную деятельность, когда и за что именно

28. Кто Вас знает из видных советских или партийных работников (их адреса). Указать двух товарищей

29. Есть ли родственники в Красной Армии, кто они и где находятся

30. Есть ли родственники в белых армиях, оперирующих против Красной Армии, кто они, где именно и в каких должностях

31. Какие должности занимали в белой армии и Ваш последний чин

32. Укажите Ваше политическое настроение на данный момент

33. К какому роду деятельности Вы более склонны

34. Почему желаете ехать в Советскую Россию

35. Какое место жительства желаете избрать в Советской России

Примечание.

Анкеты заполняются в трех экземплярах.

Собственноручная подпись:

Число, месяц и год

АВП РФ Ф 0123 Оп 5 Д 115 Л 163–164.

Типографский экземпляр

№ 54 Приложение к 4 Секретного циркуляра[8]

24 января 1919 года, Москва

Из циркулярной инструкции Оргбюро ЦК:

«Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно, провести беспощадный массовый террор ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью. К среднему казачеству необходимо применить все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против Советской власти».

Подписано: Свердлов.

29 января 1919 года, станица Вешенская, Область Всевеликого Войска Донского, Россия

Комиссар Ласло Диц сидел в удобном господском кресле в доме священника. Перед ним на коленях стояла голая поповская дочь из соседней станицы и, свесив по сторонам волосы от позора, удовлетворяла комиссарскую страсть. Ласло был в оранжевых бриджах и тупоносых сапогах. Стоя сзади, массировала его плечи под шелковой русской черной рубахой голая же ростовская певичка, обладательница чудного контральто и самых больших в Области Войска Донского грудей. Она, напротив, лица не прятала и улыбалась.

Старики станичники, стоявшие перед комиссаром, молчали. Наконец Ласло прерывисто вздохнул и оттолкнул ногой поповну. Та отлетела в угол и скорчилась, пытаясь прикрыть наготу волосами.

Ласло застегнулся и рыгнул.

– Осторожнее, ты, корова! – бросил он певичке, чуть повернув голову. Та спохватилась и начала массировать шею нежнее.

– Што ж ты, солдатик, серчаешь так? – не выдержал паузы 80-летний урядник Пахом. – Сильничаешь… Ты бы предупредил, мы б тебе срамных девок с Ростова хоть вагон бы подогнали, да сами бы и заплатили…

Старики зашевелились. Комиссар побагровел и вскочил с кресла.

– Жандарм?! – зашипел он, схватив Пахома за бороду. – Революционеров шашками рубил, паскуда?!

Через пять минут к толпе баб и казаков, стоявших на площади, выволокли полуживого Пахома. Его отрезанный язык был прибит к подбородку гвоздем. Кровь ручьем заливала бороду, грудь и рубаху урядника. Его держали под мышки два «червонных» воронежских казака.

Толпа ахнула. В полной тишине старика потащили, как сквозь строй, к церкви.

…Избитого, еле живого старика-священника, ровесника Пахома, тащили под руки вокруг аналоя. Рядом с ним вели молодую кобылу золотистой донской масти. Под одобрительное ржание скопившихся в церкви красноармейцев огромный поп-расстрига, ныне политкомиссар 8-й армии Якира, читал венчальные молитвы.

Царские венцы над головами священника и лошади держали два идиотски улыбавшихся китайца. Святые угодники смотрели на все происходящее с темных досок икон алтаря отрешенно. Золотой луч, просеянный сквозь пыль, падал на раку с мощами. Пел избитый, исхлестанный плетями хор. И лишь только еле-еле слышно плакал на руках у матери младенец. И было жутко и непонятно – то ли он на руках простой казачки в молчавшей толпе, то ли на руках Богородицы.

30 января 1919 года, Новочеркасск, Область Всевеликого Войска Донского

Из приказа П. Троцкого войскам, осуществляющим красный террор на Дону:

«Казаки – это своего рода зоологическая среда, и не более того. Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие.

Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех навести страх и почти религиозный ужас. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции. Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море. Устройте им Карфаген 1».

19 ноября 1921 года, Истанбул, Турция

Море, словно пытаясь что-то объяснить двум людям в долгополых кавалерийских шинелях, стоявшим на берегу, и сердясь оттого, что его не понимали, бросалось грудью на камни волна за волной.

Темнело. Чайки кричали не жалостливо, не выпрашивая обычную свою дань, не плача, не тоскуя, а как-то обреченно, словно устав быть непонятыми, незамеченными, не принятыми в расчет. Они словно знали и видели все наперед, через море в сером мареве, сквозь стеклянные взвеси водяной пыли, сквозь время и расстояния, и ничего не могли ни поделать, ни изменить.

– Яков Александрович, нельзя вам ехать! – в очередной раз попросил-взмолился полковник Тихий. – Они не люди… У них кровь зеленая, Яков Александрович, вы их не перехитрите!

– Что ж, зато буду русским воздухом дышать, Афанасий Степанович, – ответил Слащов. И, помедлив, полуотвернувшись, глядя сквозь решето дождя и брызг, уронил: – Я ведь на самом деле давно уже мертв…

Они долго шли вдоль линии прибоя, и уже перед самым поворотом к дому Слащов сказал:

– И вот что еще, господин полковник. Пароля не будет. Никакого. Если придут от меня, то значит – от меня. Наоборот. Если назовут пароль – значит, управляются без моего участия и ведома.

– Какой?

Слащов остановился и, глядя прямо в глаза полковнику Тихому, произнес, чуть усмехнувшись:

– Тот, кто придет не от меня, пусть скажет: «Обнимаю и целую».

7 апреля 1921 года, Симферополь, Крым, Россия

Туго стянутый в талии офицерским кожаным ремнем в новой защитного цвета гимнастерке секретарь, чуть склонившись, произнес: – Пожалуйста, вас ждут, товарищ…

Роза Землячка, секретарь Крымского комитета партии, вошла в кабинет председателя Крымского военно-революционного комитета товарища Бела Куна.

Небольшого роста грузный человек, хозяин комитета, полусидел-полулежал в кресле за огромным столом. Его ноги в щегольских сияющих сапогах покоились на сиденье подставленного стула. Над лениво протянутой пухлой белой рукой трудилась маникюрша.

– Ну что, Роза, – обратился он к вошедшей, – ты хочешь сказать, что за все время белого террора в Симферополе казнили только десять подпольщиков?!

Роза стыдливо наклонила свою головку.

– Ну, нет больше, товарищ Кун! – плачущим голосом подвыла она. – Рожу я их, что ли?

Роза имела большой опыт массовых казней – как-никак во время расправ на Дону она была членом Реввоенсовета 8-й армии. Но политиком – никаким.

Товарищ Бела Кун поморщился и дернулся в кресле. Маникюрша испуганно склонила голову ниже, но виновата была не она. Так товарищ Бела Кун всегда выражал свое неудовольствие.

– Короче, Роза! Выкопай где-нибудь человек сорок – пятьдесят врангелевцев, пусть сойдут за жертвы геноцида белых против революционного русского народа. И назавтра – пышные похороны, процессии и митинги.

И товарищ Бела Кун устало откинулся на спинку кресла. Baszom az istenét! (грязное венгерское ругательство). Все, буквально все приходится делать самому, подумать только…

Роза Землячка, направляясь к свой кабинет, думала: «Совсем мозги жиром заросли у борова… На кой черт будем мы копать?! Шлепнем сегодня очередных, вот и мученики-герои… Гробы открывать уж наверное не будут!»

Ночь с 7 на 8 апреля 1921 года, Симферополь, Крым, Россия

…Моторы двух мощных грузовиков работали уже вовсю. Во внутреннем дворике тюрьмы шла сортировка. Человек двести мужчин и женщин, раздеваясь донага и бросая вещи в грузовики, строились в колонну. Они дрожали и от холода, и от осознания того, что им предстояло.

Эту группу поведут сквозь оцепеневший, притаившийся город во рвы. Их расстреляют регулярные части. Сегодня в расстрельную команду были назначены курсанты Кавшколы. Они были довольны – все равно после занятий часто бегали во рвы, вышибая булыжниками золотые зубы у казненных. А сегодня и бегать не придется.

Другая группа, человек в сорок, ждала своей очереди в подвале. Этих вести было опасно, все – боевые офицеры, могли попытаться разбежаться и голышом. Расстрельная команда дородных латышек, бывших молочниц, прачек и птичниц, проверяла маузеры. Они только что прибыли на подмогу из Риги – местный гарнизон не справлялся с обилием работы. Латышки были одеты кто во что, кому что приглянулось, некоторые в костюмах для верховой езды, некоторые в вечерних платьях.

– Марта, что ты так на него смотришь, хочешь попользоваться? – смеясь спросила блондинку-великаншу ее подруга помельче. Та не сводила глаз с высокого красавца капитана.

Марта осклабилась и, подойдя к офицеру, спросила, плотоядно глядя:

– Хочешь… побаловаться напоследок?

Тот ответил, спокойно глядя на великаншу:

– Извини, дорогая, но от тебя пахнет кухней.

Марта ударила его по-мужски кулаком и, нагнувшись, сорвала с шеи золотой образок. Нажав на еле приметную кнопочку, она раскрыла его. На столпившихся латышек глянула из медальона женщина с двумя маленькими детьми. Марта, засопев, обгрызенными ногтями вылупила фотографию и, разорвав, кинула в лицо поднявшемуся офицеру.

Здесь, в подвале, раздетых догола казнимых укладывали на кафельный пол по десять человек и стреляли в затылок. Одежду последние из казнимых выносили в обезлюдевший двор и также кидали в грузовики для отправки в «актив» ЧК.

3 мая 1921 года, Москва, Россия

Счет В. И. Ленину от хозотдела Московской ЧК

«За проданный и отпущенный вам товар всего на 1 (одну) тысячу 417 рублей 75 копеек. Просьба подписать.

Всего предоставлено:

сапоги – одна пара,

костюм пиджачный – один,

подтяжки – одни,

пояс – один».

3 (16) апреля 1918 года, близ ст. Медведовская, Кубань, Россия

Четыре часа пятнадцать минут. Войска уже прошли, остался только арьергард, а пока переезд в аварийном порядке преодолевают обозы. Командует переправой через железнодорожное полото генерал Марков. В двух верстах станция, там – красный бронепоезд, огня которого вполне хватило бы на то, чтобы уничтожить всю Белую гвардию и прекратить Гражданскую войну… Но пока на станции тихо. Морды у лошадей перевязаны, копыта обмотаны тряпками, иногда бинтами, которые снимали с себя легкораненые. Ни огонька цигарки, ни кашля, ни лишнего звука – вязкая предрассветная тишина дышала смертью.

– …А, чтоб тебя… прроклятая! – вполголоса ругался возница застрявшей на рельсах повозки, дергая повод. Лошадь испуганно косила глазом, дергала мордой, хрипела, но не могла сдвинуть повозку.

Марков приблизился к застрявшим и не поверил своим глазам. Группа живописно одетых штатских – кто в визитке, кто в пиджачной паре поверх украинской рубахи и в сапогах, кто во фраке и в шубе, они угрюмо глянули на подскакавшего.

– Вы… кто? – спросил опешивший Сергей Леонидович.

– Мы – члены Рады! – с достоинством ответил один из них, бритый наголо и с оселедцем. Это были члены самопровозглашенного кубанского правительства, ушедшие из Екатеринодара с повстанцами.

– Ну, что члены, вижу, – сквозь зубы проговорил Марков, – но чему вы рады?!

В этот момент подоспевшие солдаты, взяв лошадь под уздцы, перевели повозку на ту сторону. Члены самостийного правительства, с достоинством отвернувшись от Маркова, поджали губы.

Рядом с Марковым остановился генерал Покровский, командир кубанцев.

– Что же вы, генерал, не могли всю эту сволочь развесить на первой же осине? На кой черт вы их за собой таскаете? – обратился к нему Сергей Леонидович.

– Дайте время, развесим, – процедил сквозь зубы Покровский. – Мне эти болтуны, губящие Россию, самому поперек горла…

Тут на станции грохнули выстрелы, началась суета, послышались команды, и бронепоезд, отвалив от платформы, двинулся к переезду. Тысячи глаз с мольбой, с ужасом, с ненавистью, с обреченностью следили за приближавшимся чудовищем, ощетинившимся жерлами орудий.

– Генерал… Быстрее… Скажите Миончинскому – пусть выкатывает пушки на прямую наводку, – бросил Марков и спешился.

– Эй… Кто тут, отвечай! – раздалось с приблизившегося паровоза. – Отвечай, мать твою, а не то сейчас жахну!

– …би свою! – неожиданно для всех гаркнул генерал-лейтанант Марков. – Тебе что, окаянному, повылазило? Своих подавишь!

– А вы это… кто ж такие? – более миролюбиво, но все еще с сомнением в голосе вопрошал с паровоза невидимый ругатель. – Какие такие свои? Кажи мандат!

– Вот тебе мой мандат! – ответил Марков и, сорвав чеку, закинул в будку одну за другой две гранаты. Скатившись под насыпь и зажав голову руками, он не услышал, а скорее почувствовал, как ахнуло в кабине, как ворохнулась земля, и как через секунду она вздрогнула, когда батарея полковника Миончинского влепила в паровоз и в башни бронепоезда четыре снаряда.

…Бой разгорелся через секунду – полковник Биркин с оставшимися в строю десятью офицерами четвертой роты Офицерского полка и Инженерная рота двинулись в атаку на бронепоезд, остатки Офицерского полка и кубанцы пошли на станцию.

3 (16) апреля 1918 года, близ ст. Медведовская, Кубань, Россия (четыре двадцать утра)

Гарнизон бронепоезда состоял из матросов и сопротивлялся героически. Внезапно в будочке на посту у переезда зазвонил телефон. Оказавшийся рядом марковец снял трубку и, услышав: «Дай старшего!», – протянул трубку Маркову: вас.

– Слушаю! – крикнул в трубку Сергей Леонидович.

– Здесь комендант станции, – услышал он. – Что, тяжело там у вас?

– Нормально, – ответил генерал.

– А у нас погано, наседают, черти… Слышь, передай братишкам, пусть пошлют сюда пару снарядов, ага?

– Снарядов? – переспросил Марков. – Сейчас! Пошел, пошел к тебе снаряд, встречай! И, бросив трубку, скомандовал штабс-капитану Шперлингу:

– Картечью! Беглым! Четыре залпа по станции – огонь!

Картечь с воем и визгом ушла на уже занимавшуюся огнем станцию и накрыла ее. Следующий снаряд одного из орудий батареи Миончинского угодил в цистерну с керосином, и невероятной силы взрыв, последовавший за адской вспышкой, перекрыл красным пути отхода по рельсам. Белая армия была спасена. Но еще долго, долго приходили в себя попрыгавшие с брички и бросившиеся врассыпную члены Кубанской Рады, рассеявшиеся по степи и, кто наметом, а кто петляя, уходившие в ночи от огня.

9 февраля 1919 года, Екатеринодар, Кубань, Россия

– Господа! Господа, да дайте же, ради всего святого, сказать! – невзрачный человек в украинской шитой петухами рубахе тщетно пытался восстановить порядок в зале заседаний Рады, клекоча с трибуны. Это был заместитель председателя Рады, покойного Рябовола, Макаренко. Тот самый, что так противился приезду в Екатеринодар Врангеля и Покровского и агитировавший по станицам: «Идет батька Махно и несет свободу!»

– Да заткнитесь же вы, бисовы дети! – перешел он на крик. – Хай вам грець!

Ругательство подействовало, как это часто случается на Руси. И в наступившей тишине на сцену поднялся человек в изящной, явно заграничного кроя пиджачной паре. Подойдя в краю, он манерно улыбнулся и начал:

– Я, как вам, без сомнения, известно, член делегации в Париж Калабухов. Господа Быч, Савицкий и Намитоков еще там… А я уполномочен зачитать вам текст межгосударственного договора между независимой Кубанью и меджлисом горских народов Кавказа, подписанного нами во Франции… (В зале стало совсем тихо. Кружила головы депутатам непривычная, ласкавшая слух своей звучностью, значимостью и отвагой риторика: «независимость», «межгосударственный» и особенно «Париж». Не в Хацепетовке же подписывали!)…признают взаимный суверенитет и независимость, договорились о мире и дружбе вплоть до того, что войсковые части одной из договаривающихся сторон могут переходить на территорию другой не иначе как по просьбе или согласию правительства этой стороны. Войска одной стороны, находящиеся на территории другой, поступают в подчинение этой последней».

В зале повисла невероятная, невыносимая тишина. Все взоры обратились к генералу Врангелю, «почетному гостю Рады», сидевшему в белой черкеске во втором ряду.

Генерал встал и молча пошел к выходу.

– Куда же вы, генерал, – залепетал перепугавшийся Макаренко, – куда?!

– Мне, как русскому генералу находиться в одном помещении с изменниками невозможно, – остановившись и повернувшись, бросил Врангель, после чего вышел из зала.

А в зале началось невообразимое. Кто аплодировал, кто выл, кто хрюкал, но все были счастливы – власть ушла, теперь они сами себе и власть, и хозяева.

18 февраля 1919 года, Екатеринодар, Кубань, Россия

Войска окружили здание Рады сплошным тройным кольцом. Все переулки, улицы и проспекты, ведущие в центр, были заняты добровольцами. «Атаман» Макаренко, пытавшийся стянуть к зданию «гайдамаков», бежал.

Генерал Покровский, сидя на коне, обвел взглядом позиции. Лица солдат и офицеров Добровольческого корпуса были полны решимости. Капитан, командовавший легкой батареей, вопросительно взглянул на генерала. Замерли, не дыша, толпы горожан за заслонами, когда генерал, потянув за цепочку, вытащил часы. Полдень. Сутки ультиматума, данного им Раде с требованием выдать членов «парижской делегации» и еще 12 самостийников, закончились. Белые лица депутатов маячили во всех окнах здания.

Генерал тронул лошадь и подскакал к самому зданию. Он поднял руку и поманил пальцем какую-то масляную физиономию в ближайшем окне. Ее обладатель, сдобный господинчик в полосатом жилете, послушно выбежал на балкон.

– Даю еще пять минут, – лениво произнес генерал и, повернувшись, отъехал к батарее.

Через две минуты депутаты вытолкали на площадь упиравшихся Калабухова, единственного из отправленных в Париж вернувшегося в Россию, и остальных названных генералом сепаратистов.

Через несколько минут Калабухов дергался в петле на ближайшем к Раде фонаре, а притихшие депутаты вполголоса обсуждали, как им чествовать генерала – хлебом-солью или объявить его почетным горожанином.

Но генерал дожидаться почестей не стал. Вместо него они достались вернувшемуся Врангелю. Рада встретила его стоя и бурными, переходящими в овацию аплодисментами. Перевозбудившись в патриотическом угаре, депутаты с ходу отменили полномочия парижской делегации, внесли поправки в кубанскую конституцию и приняли резолюцию о единении с Добровольческой армией, и все тосты на банкете обязательно содержали призыв к «единой и неделимой», и пожелания адских мук тому, кто посмеет покуситься на это самое святое, что есть у депутатов.

«Боже мой, – думал между тем барон Врангель, вымученно улыбаясь и чокаясь бокалом шампанского с бесконечным числом холуйских харь, подходивших чокнуться, представиться и пожелать здравия. – Боже мой! Неужели прав Слащов и победить можно, только периодически вешая кого-нибудь из этой своры политических шлюх, краснобаев, продувных бестий и христопродавцев?! Боже, Боже мой! Ну, а как же тогда незапятнанный плащ Твоего воина, Белого рыцаря? Или мы безнадежно устарели и правы большевики, что у нового века – иная мораль, и нечего разводить сопли, а надо – врать и вешать?! Но я не могу, Господи!»

– Я могу! – услышал он голос Слащова, который был за тысячу верст, тесня Махно. – Успокойтесь, барон, вам достанутся и чистый плащ, и слава, и почет. Вешать буду я. Такая работа, барон, – Родину любить…

Барон вздрогнул. Ему померещилось, что сквозь строй холуйских лоснящихся рож идет шаркающей кавалерийской походкой сутулый худой человек в длинной солдатской шинели с грязевым подбоем. Будто замерли, задохлись на полуслове христопродавцы и фарисеи, застыл, взмахнув палочкой, капельмейстер, окаменели, надув щеки и забыв выдохнуть, молодцы-пожарные, опоясанные трубами-удавами, онемели и превратились в соляные столбы щебечущие жены и дочери местного бомонда. И сквозь них, неживых при жизни, все брел, медленно удаляясь в никуда, всадник и вешатель, георгиевский кавалер и изменник, последний правитель Крыма генерал Яков Слащов.

20 ноября 1921 года, Константинополь, Турция

Была промозглая, с мелкой сыпью брызг то ли с неба, то ли с моря средиземноморская ночь. Стамбул растворился во мгле, пропал, будто и не существовал великий город.

На палубе итальянского сухогруза «Жан», жавшегося бортом к причалу, стояли двое. Ночь бросала им в лица ворохи водяной пыли, сеялась сверху такой же водяной марью, но они не замечали ничего.

– Мне страшно, Яков! – наконец сказала Нина. Слащов долго молчал, а потом ответил:

– Мне тоже.

– Яков, если начнут бить, я не выдержу…

– Ничего. Рассказывай все. Они и так если не знают, то догадываются. А имена и адреса тебе неизвестны, так что выдать никого не сможешь…

Слащов с грустной, обычной своей полуусмешкой-полугримасой подумал, что ни адресов, ни явок, ни связей на самом деле практически не существует. А те немногие, на которые он надеялся, могли быть либо провалены, либо…

Господи! Да все что угодно могло быть в этом Русском Апокалипсисе, но ничто бы не остановило Слащова.

– Нина, – чуть погодя обратился он к жене. – Знаешь, я очень надеюсь, что они не придут. Ведь мы идем на смерть…

Нина промолчала. Два часа назад, во время прощального ужина в ресторанчике «Багдад», Слащов сказал:

– Вы все знаете, что нас ждет. Даже если удастся создать, подготовить сеть сопротивления, нам самим, скорее всего, от ЧК не уйти. Поэтому я не прошу и не приказываю – не имею права. Просто говорю: если кто-то не уверен в себе, останьтесь. Так будет лучше и честнее – вы не подвергнете опасности товарищей. Тех, кто решит ехать, жду на «Жане». Прощайте и простите. И вот теперь, когда до отхода судна оставался час, Слащов и верил, и надеялся. Одновременно на то, что придут и что не придут.

– Нина, – вновь нарушил тишину генерал. – А ты… Может, вернешься? Мне было бы спокойней.

Вместо ответа она только сжала своей ладонью руку мужа. И было странно: его мокрую от дождя холодную руку сжала ее теплая ладонь, будто дождь над ней был не властен…

…Они подходили по одному как и было условлено, и молча поднимались на борт.

Никакого багажа они с собой не брали, только боевые награды. Чуть поскрипывали ступеньки трапа под ногами поднимающихся. Они поднимались и становились сзади Слащова и Нины.

Генерал Мильковский.

Полковник Гильбих.

Полковник Мезерницкий.

Брат Нины капитан Трубецкой.

…«Жан» отвалил без гудка, то ли по-английски, то ли по-воровски. На стамбульском причале остались стоять две фигуры – полковник Тихий и капитан Соколовский. Было холодно. Соколовский зябко кутался в штатское пальтишко, пожалованное ему Земгором (Земгор – Земство городов, политическая организация русской интеллигенции.). Тихий стоял не шевелясь. Они не махали отплывающим, и те не махали в ответ. Они знали, что больше никогда не увидятся.

И единственное, о чем думал сейчас бывший начальник контрразведки III армейского корпуса полковник Тихий, было то, что родине, к сожалению, нельзя служить с 9 до 6. Или наоборот. Только что же это такое – родина, что за нее нужно обязательно умирать?

Впрочем, эти мысли для полковника Тихого были нехарактерны. Просто минута обязывала. Слюнтяев полковник Тихий не любил.

25 ноября 1921 года, Севастополь, Россия

…Спецпоезд, состоявший из двух салон-вагонов и вагонов охраны, стоял на главном пути вокзала. Вокруг было все оцеплено красноармейцами, на перроне – никого лишнего, ни публики, ни зевак, ни репортеров. Только один потный господин с камерой на треноге и вспышкой суетился у входа в салон-вагоны. Господин был явно не из газет.

Почетный караул состоял из роты чоновцев, гладких, сытых, тепло одетых, в отличие от Слащова и спутников в ветхих шинелишках.

Троцкий и Дзержинский встретили Слащова и вернувшихся с ним на перроне. Дзержинский был в неизменной шинели, Троцкий – в кожанке, в кожаной же кепке, лукаво поблескивало пенсне. Брюки, заправленные в сапоги, не делали длиннее его короткие ноги. Нина задержала дыхание и непроизвольно прикусила губу. Ее поразили выдающиеся у висков лобные доли черепа Троцкого – как начала рогов.

– Смирно! Равнение… нале-е-е-ву! – скомандовал ротный. Колонна чоновцев подтянулась и замерла.

Встречавшие сделали два шага навстречу прибывшим и остановились. В метре от них остановился и генерал со спутниками. Повисла неловка пауза – никто не знал, как приветствовать друг друга.

Наконец Троцкий нашелся и, чуть лукаво улыбнувшись, уронил:

– Троцкий.

– Дзержинский, – облегченно вторил ему председатель ВЧК.

– Слащов, – спокойно ответил генерал. Остальные молчали.

– А где же вторая часть фамилии – Крымский? – развеселясь неизвестно чему, поинтересовался Троцкий.

– Очевидно, там же, где и Бронштейн, – сухо уронил генерал. Троцкий прикусил язык, только глазки его за стеклышками пенсне полыхнули огоньком ненависти и высокомерия.

Положение, казалось, спас Дзержинский, чуть усмехнувшись и полуобернувшись назад, приглашающе сказал:

– Посмотрите, генерал, на красноармейцев! Орлы! Не похожи на галлиполийцев, а?

Чоновцы самодовольно ухмылялись и свысока поглядывали на непрезентабельную одежду новоприбывших. Слащов медленно шел вдоль строя и замер возле одного, нагло ухмылявшегося ему в лицо.

Слащов смотрел солдату прямо в глаза, а тот продолжал усмехаться. Более того, он чуть ослабил ногу и, осев, стал «вольно».

– Как стоишь, солдат? – медленно выговорил генерал, чувствуя, как знакомая боль обручем охватывает голову, и стиснул кулаки, чтобы дрожь не выдала его волнения.

Солдат продолжал ухмыляться. Гоготнул еще кто-то в шеренге.

– Двадцать пять горячих, – уронил Слащов и прошел в вагон. Троцкий с Дзержинским переглянулись. Недоумение выразилось на лице ротного. Будто истуканы, прошли за Слащовым Нина и офицеры. Горькое осознание непоправимости владело ими. Они вернулись в другую страну, не в ту Россию, в которую стремились. И то, что здесь все говорили по-русски, ничего не меняло.

19 июля 1925 года. Тишинский рынок, Москва, Россия

Рынок пел и плясал. Мануфактура и осетры, бублики и «шкары» со скрипом, часы и побрякушки – все манило, продавалось, сияло на солнце. Красномордые нэпманы, неизвестно в каких щелях переждавшие лихолетье, ничуть не походили на дореволюционных купцов: в их манерах сквозили настороженность и самодовольство, было ясно, что обманут, если уж не решаются ограбить. Старорежимные барыньки, распродававшие последнее из чудом уцелевшего – стекляшки, книги, тайком – мужнины ордена. Беспризорники. Бабье с бидонами, сумасшедшие – все это ходило ходуном, звенело, пело, предлагало себя, цепкими взглядами оценивало покупателей, насмехалось, жрало, плясало. Нина с трудом пробиралась через потную и громыхавшую толпу.

Неизменный филер, тот, похожий на убийцу, топотал за ней, и страдание выражала его скуластая мордочка – долго ли потерять объект в такой толчее?

Внезапно Нину схватила за руку цыганка. Пронзительно глянув на нее и тут же отвернувшись, пробормотала:

– Завтра, в три, в трактире Сайкина!

И, как ни в чем не бывало, затараторила-запела:

– Ай, яхонтовая, бриллиантовая! Дай погадаю, всю судьбу расскажу!

Нина, отшатнувшись, бросилась в толпу и, позабыв, зачем приходила, поспешила домой. Филер, ничего не заметив, усердно топал за ней. Пот струился по его личику, под мышками ад, но он был доволен – здесь, на улице, Нину он не потеряет.

8 февраля 1927 года, Курсы командного состава РККА «Выстрел», Подмосковье, Россия

– И вот тогда, товарищи, я и решил применить последнее из остававшихся в моем распоряжении средств – личный пример. – С этими словами Яков Александрович Слащов, преподаватель тактики, отвернулся к доске, на которой была наколота карта крымских позиций с дислокациями красных и белых. – Юнкера мне верили, – продолжал он, стоя спиной к аудитории, – и поднялись. Непостижимо, но ураганный огонь с ваших позиций нанес нам совсем не тот урон, которого мы ожидали и боялись, а потом ваши цепи побежали, – его указка скользила по карте.

Оглушительный выстрел раздался в аудитории. Пуля ударила рядом со Слащовым, пробив карту в районе обозначенной гати. Слащов стоял так же, спиной к сидящим, только, казалось, еще больше ссутулился и обмяк. Курсанты сидели недвижимо.

– Вот так же хреново вы стреляли и тогда, под Юшунью, – медленно проговорил генерал.

Стрелявший – недавно влившийся в поток курсантик из Забайкалья, фамилии которого так никто и не запомнил, отшвырнул револьвер и выбежал вон. Пороховая гарь медленно рассеивалась в классе.

– Занятие окончено, – своим обычным мертвым голосом вымолвил Слащов, и курсанты с грохотом потянулись к выходу.

Генерал оглянулся. В классе оставался лишь один курсант. Встретившись глазами со Слащовым, он поднялся и сказал:

– Яков Александрович! Не все такие… – Он не договорил и бросился вон.

15 августа 1923 года, здание российского (Временного правительства) посольства, Рю де Гренель, Париж, Франция

– Итак, господа, все вышеизложенное мной только еще раз доказывает бессмысленность террора против Советов! Наш «Трест» – с вашей, вашей, естественно, помощью – людьми, людьми в первую очередь и деньгами во вторую, возьмет власть в России! Влияние наше огромно, люди наши везде – и в армии, повторяю, и на местах, и в правительстве! – Говоривший, ответственный сотрудник Народного комиссариата внешней торговли, бывший до революции действительным статским советником и управляющим эксплуатационным департаментом водных путей МПС и лично знакомый некоторым из присутствовавших по Петербургу, всем своим барским, старорежимным видом сеял уверенность в собравшихся.

Генералы Врангель, Хольсмен, Кутепов и полковник Тихий были недвижимы. О чем думали Тихий и Врангель, понять было нельзя. Хольсмен улыбался приветливо, а Кутепов просто сиял. Чувствовалось, что он верил каждому слову гостя.

…Потом, на приеме, на который явилось немало высших чинов эмиграции, Якушев с бокалом «Дом Периньон» обходил присутствовавших. Его приятная, как у Чичикова, улыбка, мягким светом ложилась на обветренные, иногда в шрамах, лица старых рубак. Все были во фраках, в основном взятых напрокат В петлицах некоторых сияла розетка георгиевских цветов знака первопоходника.

Полковник Тихий стоял, как всегда, чуть в стороне. Никаких наград он не носил, вид его, как всегда, был невзрачен, он не бросался в глаза ни позой, ни фигурой, но Якушев знал, какую роль играл полковник при Врангеле. И, улучив момент, подойдя к Тихому, он едва слышно проронил:

– А вам привет из Москвы от вашего старого сослуживца…

Полковник Тихий внешне не изменился, только почувствовал пустоту и холод внутри.

– И что же мне он просил передать? – так же едва разборчиво спросил он.

– Обнимаю и целую, – проговорил посланный из Москвы, и, звонко чокнувшись бокалом о бокал полковника, отошел.

20 июля 1925 года, Тишинский рынок, Москва, Россия

Нина, задыхаясь, рвалась сквозь толпу. Филер едва поспевал за ней, как вдруг, остановившись и выпучив глаза, завопил:

– Украли! Ах, боже мой! Кошелек украли!

Трое беспризорников врассыпную кинулись от него, толпа заулюлюкала, завизжала, заревела, и Нина нырнула между рядов за опять схватившей ее за руку цыганкой.

…В задней, скрытой от глаз любопытных комнате сайкинского трактира, популярного у извозчиков и – мало кто знал – у воров, было полутемно. Плясовая из общей залы сюда еле доносилась. На столе весело пел самовар, горой лежали пряники, стояла сахарная голова, чуть поблескивали – не зловеще, а уютно, по-домашнему – щипцы.

Нина прижала руки к груди, ловя готовое выскочить сердце. Человек, сидевший вполоборота к ней, встал, повернулся, и Нина без чувств рухнула на руки цыганке и кому-то рослому, вошедшему следом.

– Ах, боже мой, Нина Николаевна! Ну, можно ли так? – Александр Де Ла Форе, бывший адъютант ее мужа, а ныне знаменитый налетчик Саша-Улан, стоял перед ней на коленях. Нина лежала на лавке, около нее суетились.

– Саша… Голубчик… Живой! – Нина плакала и смеялась.

Он сжимал ее руки и покрывал их поцелуями, и никто, никто в полутьме как бы не заметил, как, на миг отвернувшись, он тыльной стороной ладони вытер глаза.

…Солнце едва пробивалось сквозь пыльное окошко, завешенное шалью. Лещинский, войдя и встав у дверей, многозначительно кашлянул.

– Да, да, сейчас, – кивнул ему Ла Форе.

– Нина Николаевна, умоляю вас, уговорите Якова Александровича! Это – последний шанс, вам здесь не выжить.

Нина, печально и с лаской глядя на него, ответила:

– Нет, Сашенька… Он не согласится. Я и так знаю, что он ответит: «У каждого свой крест»…

Говорить было больше нечего. Лещинский и цыганка с тревогой подавали знаки – на рынке началась облава, и было понятно, что тревогу поднял топотавший за Ниной филер и что искали явно не его кошелек.

– Прощай, Саша! – сказала Нина и, перекрестив его, опустив голову вышла за цыганкой. Она будто состарилась враз, будто согнулась, будто сгорбилась и шла еле-еле.

Ла Форе смотрел ей вслед через чуть отодвинутую шаль, и слезы, уже не сдерживаемые, не контролируемые, текли по его лицу.

…А маладова уркагана

Нясут с разбитой галавой, —

доносилось из кабака.

30 августа 1925 года. Ялта, Крым, Россия

Сухогруз «Товарищ Урицкий» стоял под погрузкой бараньих шкур.

Нещадное южное солнце заливало и порт, и городок, и море, и горы.

Можно было раствориться в этом мареве. Склянки пробили три часа пополудни, погрузка заканчивалась, и «Урицкий» готовился к отплытию в Гавр.

К пограничнику и особисту, зевавшим у трапа, небрежной походочкой приблизился невысокого роста молодой человек в щегольских белых брюках, в сетке, с потертым саквояжем в руках.

– Фамилия? – спросил пограничник и потянулся к матросским книжкам в ящичке.

– Иванов, – пожав плечами, улыбнулся подошедший. Какое-то неясное предчувствие кольнуло чекиста. Может, потому, что совсем не походил на матроса подошедший, может, потому, что явно барским, скорее интеллигентским – с таким ходили акушеры и присяжные поверенные – был саквояж, а главное – глаза. Глаза смотрели с дерзостью, совсем не так, как заискивающе, приниженно засматривали в глаза на контроле моряки загранплавания.

– …Черт… Да где он? – недоуменно спросил пограничник, роясь в паспортах, как вдруг в брюхо особисту уперлось дуло нагана.

– Ша, сявка… Стой, не вертухайся! – проговорил подошедший, и трое подскочивших, дотоле скучавших неподалеку молодцов закрыли их от взглядов любопытных. Впрочем, никто и не любопытствовал.

Ла Форе держал под прицелом чекиста, Лещинский – пограничника, а девять человек банды с чемоданами и ящиками один за одним поднимались по трапу. Они рассеялись по пароходу, скрылись, и через несколько минут невысокий крепыш, подойдя к фальшборту, подал знак, что все нормально.

– Быстро… на борт, – вполголоса скомандовал Лещинский, как вдруг особист упал на колени и заголосил:

– Миленькие… Родненькие! Не убивайте!

Как громом поразило праздную толпу на пирсе, Лещинский, пнув ногой чекиста, бросился по трапу вверх, за ним – Ла Форе. Пограничник и чекист пустились бежать, и вдали засвистел милицейский свисток.

– Отдать концы! – загремел с мостика Юра-капитан, когда-то действительно ходивший в море, и корпус «Урицкого» задрожал мелкой дрожью, отваливая от причала. На корме и на носу, достав из ящиков «льюисы», залегли налетчики, и, как только в воротах показался автомобиль с милицейскими, хлесткая очередь одного из пулеметов ударила вдоль борта.

Капитан, повинуясь нажиму нагана меж лопаток, командовал отчаливанием. Команда, за исключением машинного отделения, была заперта в трюме. Редкие выстрелы из винтовок милиционеров не могли наделать вреда пароходу, и «Урицкий», презрев все законы ошвартовки, отвалив от причала, направился в море.

6 июня 1927 года, Карельский перешеек, финско-советская граница, окрестности Ленинграда, Россия

…В предрассветной мгле чуть угадывались таявшие в тумане деревья и кустарники. Три человека в дождевиках, с сидорами за плечами, вышли из леса и направились к железнодорожной станции Левашов. Солнце уже стояло над горизонтом, когда первый поезд подошел к станции. Никто из ранних пассажиров не обратил внимания на троих молодых людей, они ничем не отличались от остальных пассажиров с портфелями и мешками. Сев у окна, один из них достал хлеб и колбасу, и все принялись за еду, запивая сухомятку ядреным квасом, купленным на станции.

И если бы кому-нибудь из баб, мелких совслужащих или даже милицейских, тоже ехавших этим поездом, сказали бы, что эти трое – члены кутеповской боевой организации РОВСа (РОВС – Российский общевоинский союз, главная белогвардейская организация в эмиграции) Ларионов, Мономахов и Соловьев, – они бы только рассмеялись, а самый находчивый, покрутив пальцем у виска, сказал бы:

– Гуси-лебеди у тебя в башке, товарищ!

…На следующий день, ближе к вечеру, этих троих молодых людей видели у ленинградского партклуба. Потом, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные организации представили свои описания этих троих. В одной из справок говорилось, что все трое были росту громадного. В другой – маленького. В третьей – что все трое хромали, кто на какую ногу. Четвертая лаконично сообщала, что особых примет эти трое не имели.

Приходится признать, что все эти описания никуда не годны. Прежде всего трое были роста не громадного, а просто высокого и ни на какую ногу не хромали. А любопытный глаз если хотел бы, то заметил, что в Ленинграде они чувствовали себя неуверенно, что партбилеты были у них фальшивые, кустарной работы, что в карманах у них выпирали бомбы, револьверы, а у Ларионова – баллончики со смертельным газом.

Но никто, решительно никто не заинтересовался подозрительной троицей, даже сотрудница партклуба товарищ Брекс, у которой они расписались в книге, отвлеклась, как назло, и не увидела всю вопиющую фальшивость предъявленных ей партбилетов.

– Доклад товарища Ширвиндта где будет, товарищ? – спросил ее Ларионов.

О том, что здесь сегодня заседает философская секция Научно-исследовательского института под председательством товарища Понзера, ректора Ленинградского комуниверситета, и что доклад на тему «Американский неореализм» будет читать товарищ Ширвиндт, трое узнали из газет.

– Дверь направо, – сухо ответила Брекс, не замечая белозубой улыбки и цветущей юности спросившего.

– Очень благодарен, товарищ, – еще раз улыбнулся ей Ларионов, и, распахнув тяжелые дубовые двери, они вошли в зал.

В гулком зале разносились победным речитативом слова товарища Ширвиндта:

– Таким образом, товарищи, кривая гримаса абстракционизьма служит угнетателям путеводной звездой.

Собравшиеся, преподаватели Зиновьевского университета, слушатели Института красной профессуры, партийцы и активисты, были внимательны, некоторые конспектировали, некоторые уважительно кивали звучным словам – дескать, согласны, а как же?

Мономахов и Соловьев вопросительно глянули на своего командира.

– Можно, – сквозь зубы прошептал Ларионов и швырнул вслед за гранатами сотоварищей в зал газовый баллончик. Все трое выскочили в коридор и прикрыли двери, в этот момент в зале тяжело рвануло. Раздался звон лопнувших стекол, отчаянные крики и топот по лестнице.

– Что случилось, товарищи? – тревожно спросила их внизу товарищ Брекс.

– Взорвалась адская машина, бегите живо в милицию и ГПУ! – крикнул ей Ларионов.

В 21 час 40 минут поезд отошел от Финляндского вокзала на Белоостров. В Левашове трое вылезли и, около 11 вечера оказавшись на Выборгском шоссе, зашагали к границе.

Найдя в лесу глубокую яму, они пролежали в ней шестнадцать часов, держа наготове гранаты, револьверы и каждый раз, когда на них чуть не натыкались пограничники и красноармейцы, доставая ампулы с цианистым калием.

Около 2 часов ночи 9 июня они вышли на берег речки Сестры и, высоко подняв револьверы, перешли ее вброд. Перед ними высился пограничный столб с гербом Финляндии.

31 декабря 1927 года, Москва, Лубянка, Россия

В кабинете начальника ИНО (ИНО – Иностранный отдел, разведка) ГПУ тов. Трилиссера собрались ближайшие помощники – Яков Серебрянский, Агабеков. Шумы огромного города не доносились в этот кабинет окнами на площадь – мешали тяжелые гардины. Собравшиеся слушали начальника.

– Итак, товарищи, следует признать, что успехи наши не так велики, как хотелось бы, говорил хозяин кабинета, – несмотря на то, что «Тресту» безоговорочно верил Кутепов, что примеру Слащова последовало около трех тысяч офицеров, что боевая организация РОВСа действовала под нашим неусыпным вниманием. Главная цель не достигнута, основные фигуранты Белого движения не ликвидированы и действуют. По-видимому, не поверившие в «Трест» Врангель и бывший Великий князь Николай Николаевич каким-то образом предупреждены Слащовым, что мы держим «Трест» под контролем.

– Каким же это? – спросил Серебрянский.

– А это у вас бы поинтересоваться, товарищ Яков! – Трилиссер нахмурился. – У вас шпики чуть не под кроватью у Слащова поселились, и мы точно знаем, что он плетет какую-то сеть, но какую?! Нет ответа! С кем из этих трех тысяч врангелевцев он в контактах и кто из них завербован Врангелем, а кто просто вернулся, а?

– В общем-то ничего угрожающего нет, – пожал плечами Агабеков. – Посты все бывшие занимают неважнецкие, заговора не просматривается…

– Да вы в своем уме?! – задохнулся Трилиссер. – Три тысячи друзей Слащова в Красной Армии, да если хоть пятьдесят из них имеют тайное задание и в час X поднимут восстание, захватят наши учреждения, куда они беспрепятственно имеют вхождение, если террористы в этот час посеют панику, а Врангель ударит пусть дивизией – не пойдет ли полыхать по России, а, товарищи?! Или вы думаете, что крестьяне уже позабыли, как товарищ Тухачевский фронтовой артиллерией сёла на Тамбовщине сносил?! Или матросики Кронштадт – кстати, тому же Тухачевскому – простили?

Повисла тишина.

– В общем, так. – Ладонь начальника Иностранного отдела тяжело опустилась на зеленое сукно полированного письменного стола. – Хватит в игрушки с Кутеповым играть! Врангель со Слащовым сплели свою сеть, и мы не знаем ни длины ее, ни ширины…

Трилиссер поднял голову.

– Остальное, что сейчас прозвучит, записыванию не подлежит. – Его глаза уперлись в секретарей-стенографистов. Те двое, бледный юноша и пожилая дама, кивнув, торопливо вышли.

– Значит, будем кончать, – глухо ложились в тишине слова начальника кабинета.

3 апреля 1932 года, кабачок «Глотка и кувшин», Марсель, Франция

– Mais non, monsieur, c'est très dur. (Нет, это очень дорого. – франц.) – Поблекшая, но со следами былой красоты девица отказывалась от коньяка «Метакса», которым ее настойчиво пытались угостить греческие моряки. – Peut-être, un peu du vine? (Может, немного вина? – франц.), – соглашалась выпить она, показывая на кувшины «Merlot». – Евхаристо (Спасибо. – греч.), – поблагодарила она, когда хозяин, повинуясь взмаху руки матроса, поставил кувшин на стол.

Капитан Соколовский пил шестой день подряд. Или шестой месяц?

Он не знал. После того как его выпустили из очередной психбольницы, на работу уже не брали. Бывшие друзья были кто где, добраться до них было невозможно, да и зачем? И капитан бросил якорь здесь, в порту а когда случалось украсть или хорошо подавали и хватало даже на шлюху, капитан рассказывал ей, что уедет в Боливию. О, эта Боливия! Страна, где счастливы все, и даже русские…

Отчаянный женский крик заставил капитана вынырнуть на поверхность. Кричала как раз та, что отказывалась от «Метаксы». Видимо, она чем-то не угодила морякам или они поссорились из-за очередности, но только один из них, коротышка поперек себя шире, размахивал перед ее лицом широким ножом, а остальные смеялись за ее спиной.

– Боже мой, помогите! – До Соколовского дошло, что женщина кричала по-русски.

«Ну, вот и Боливия, пора», – усмехнулся своим мыслям капитан и, потянув из носка стилет, тот самый, которым закололи Петрова, сжал его покрепче и шагнул в круг.

Капитан не знал ножевого боя, но семнадцать раз ходил в штыковые атаки. Впрочем, он не собирался никого убивать. Он хотел, чтобы убили его.

Греки что-то предостерегающе крикнули, и коротышка, как на шарнирах, мгновенно повернулся к Соколовскому. По тому, как он держал нож лезвием вбок, не напрягая кисти, – по всей его позе капитан понял, что перед ним опытный боец. «Слава богу», – пронеслось в голове Соколовского, и он, провоцируя грека, сделал ножом выпад вперед.

Коротышка чуть отшатнулся и вобрал голову в плечи. Его глаза насмешливо сузились, и он подобрался, готовясь к прыжку. В кабаке сгустилась тишина, все напряженно ждали конца, только воришки под шумок продолжали шарить по карманам у пьяных.

– Митя… Ты?! – вдруг выдохнула женщина, и Соколовский даже не удивился, узнав в ней Елену, старшую из своих сестер, ту, в которую так гибельно был когда-то влюблен ротмистр Петров.

– Ты жива?! – спросил он, оторвавшись глазами от коротышки, начавшего движение.

– Non, je vous prie! – закричала она. – C'est mon frère, il est malade! (Нет, прошу вас! Это мой брат, он болен! – франц.) – В следующую секунду она метнулась вперед и встала между братом и ножом.

Коротышка не захотел сдерживать движение. Но и убивать шлюху было не к лицу. И он полоснул лезвием ей по лицу, от уха до уха, и вся ватага вывалила на улицу с хохотом и криком.

Соколовский подхватил упавшую. Она была в сознании и улыбалась ему сквозь боль счастливой улыбкой. Слезы текли по лицу капитана, смешиваясь с кровью сестры.

– Monsier, s'il vous plaît (Мсье, пожалуйста, – франц.), – тянул ему платок мальчишка половой, но капитан ничего не замечал и не понимал.

– Alons enfants de la patrie (Вперед, дети отчизны. – франц.), – пели в кабаке ветераны Вердена, и все кругом скалилось, хохотало и летело в тартарары.

10 января 1929 года, Красноказарменная улица, 3, Москва, Россия

Безумные юродством во Христе,

Мы русские, у нас сердца простые,

Мы нищие, богаты в нищете,

Мы пленники, свободные везде…

Мы грешники, раскаяньем святые,

У нас не так, совсем не так в России

– И Бог не тот, и небеса не те…[9]

Нина встала и, подойдя к столу, налила два стаканчика красным вином и протянула один мужу.

– С днем рождения, Яков! – сказала она, глядя мужу прямо в глаза.

Слащов выпрямился. Выдерживая взгляд жены, он коснулся своим стаканом края ее и выпил залпом, как водку, – только взметнулся как клубок кадык на его шее, взметнулся и опал.

– Наверное, уже скоро, – ответил Слащов на немой упорный вопрос ее глаз. – Ты не боишься?

– Скорей бы, – горько усмехнулась она. Впрочем, через минуту, тряхнув головой, она рассмеялась.

– Я точно, теперь совершенно точно знаю, что мы с тобой – вместе навсегда! – сказала она, ласкаясь к мужу.

…Теплились огоньки в замерзшем оконце и, вглядываясь в них, все ходили и ходили шпики под домом преподавательского состава курсов «Выстрел» – два часа смены, два – на стрёме в караулке, два – отдыха.

И все звенела, звенела и пела гитара в оконце, и серебряные звуки сеялись вместе со снежной крупой над переулком, и чуть поскрипывал снег под ногами у филеров.

Все тут не по-нашему, ветры не прохладные… Полыхают жгучие, сникла вся трава… Прогневили Господа – наша жизнь неладная… И трясется старая горько голова. Скоро-скоро старенькой примет Бог моления, Ветер переменится и приснится ей, Словно там, под Пензою, в тихом дуновении Ветви закачалися липовых аллей…[10]

Тревожащие, чужие, но такие русские доносились до филеров слова песен, а иногда – русалочий Нинин смех, и соглядатаи, зябко дернув шеей и втянув голову в воротник, продолжали нелегкий свой путь.

Февраль 1928 года, резиденция П. Врангеля, Брюссель, Бельгия

Из меморандума генерала П. Шатилова главе РОВСа барону П. Врангелю об основных задачах нелегальной работы в СССР.

«1. Непрекращающиеся террористические акты в отношении виднейших вождей нынешнего правительства и его представителей на местах.

2. Нащупывание активных контрреволюционных элементов и образование среди них национальных ячеек.

3. Искание связей с постоянным составом Красной армии.

1. 4. Установление ячеек в рабочей среде и связь с районами крестьянских восстаний.

2. 5. Создание более крупных контрреволюционных центров с филиалами на местах».

Барон Врангель отложил бумаги на стол и взглянул на угрюмо молчавшего Кутепова.

– Александр Петрович, что-то томит меня последнее время неясное предчувствие, – сказал барон. – Я не красна девица и потому буду конкретен. То, что вы сейчас услышите, является тайной из тайн, и, узнав ее, вы будете вынуждены постоянно иметь при себе яд, дабы исключить попадание этих сведений в неприятельские руки. Должен заметить, что деятельность ОГПУ последнее время необычайно активизировалась здесь, в Европе, а потому те четверо, что знают эту тайну – великий князь Николай Николаевич, генерал Султан-Келеч-Гирей, полковник Тихий и ваш покорный слуга, – всегда имеют капсулу с цианом в воротнике или в портсигаре – на выбор, хотите – и там, и там…

Кутепов недоверчиво смотрел на главнокомандующего.

– Помилуйте, Петр Николаевич, да могут ли быть большими тайны, чем тайны, касающиеся моей боевой организации?

– Увы, Александр Петрович, могут. Вы человек военный, и, надеюсь, то, что вы сейчас услышите, в обморок вас не повергнет. Итак… Помните, Тихий вам пытался втолковать, что «обнимаю и целую», которые Якушев привез от Слащова, – объятие и поцелуй Иуды? Так вот, вы слишком доверчивы, и потому мы не могли вам сообщить, что с самого начала знали, что «Трест» – чекистская ловушка. Могли вам только намекать…

– Как?! – задохнулся Кутепов. – Знали… и молчали?! Молчали, глядя, как я посылаю на смерть своих людей?!

– Успокойтесь, Александр Петрович, это еще не все. Глядя на то, как вы ладите с Якушевым, мы решили пожертвовать частью людей, чтобы отвести угрозу от главных действующих лиц нашей игры. Так вот, генерал Слащов отбыл в Россию с совершенно конкретным заданием. И часть людей, последовавших за ним, имела совершенно конкретные задания готовить переворот. Час близок, Александр Петрович, наши связные не раз ходили в Россию, цепочка цела и действует, и сейчас вы узнаете все.

Потрясенный Кутепов долго молчал, а потом выдавил:

– А что же… Вы не продолжаете считать меня за болвана? Чему обязан такой откровенности?

– Повторяю, Александр Петрович, меня мучают неясные предчувствия. Рисковать не могу, в случае несчастья со мной цепочку возглавите вы…

С этими словами барон достал из миниатюрного сейфа в столе три тоненьких листочка бумаги, испещренные через один интервал. Это и был полный список Белого подполья в России со всеми адресами, явками и шифрами.

…Вечером того же дня, около десяти вечера, когда барон обычно работал у себя в кабинете, раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите, – разрешил барон. На пороге появился его денщик Яков Юдихин.

– Так что… Ваше Высокопревосходительство, – кашлянул он в кулак, – брат мой, брательник, стало быть, тоже казак… В гости приезжает. Не дозволите ему пару дней переночевать? Да он тут на кухне, туточки побудет, не побеспокоит авось…

– Конечно, – согласился барон, – пускай останавливается…

И денщик, кланяясь, вышел.

Барон продолжил работу. А «брат» Юдихина, о котором раньше никто не слышал, был матросом советского судна, как раз встававшего на якорь в Антверпене. При себе он имел ампулу с огромным количеством туберкулезных палочек.

Жить главнокомандующему РОВСа барону Врангелю оставалось чуть больше месяца. Матрос, «брат» Юдихина, проведя две ночи в доме барона, исчез бесследно. Вместе с ним пропал и Яков Юдихин.

Барон Петр Николаевич Врангель умирал в полном сознании, сгорая от 40-градусной температуры. Он порывался встать, отдавал команды и готов был пешком идти в Россию.

26 января 1930 года, 10 часов 30 минут, Рю Русселе, Париж, Франция

Генерал Кутепов вышел на улицу, после того как выслушал последний доклад полковника Тихого о том, что практически вся сеть в России уничтожена в результате невиданной до сих пор по размахам волны арестов, прокатившейся по рядам бывших офицеров после убийства Слащова. Спастись удалось единицам, но брали, кажется, вслепую, всех скопом. И жив ли хоть кто-нибудь, выяснить пока не удавалось…

Кутепов шел на панихиду по генералу Каульбарсу – она должна была состояться в церкви Союза галлиполийцев совсем неподалеку на рю Мадемуазель, 81. Перед уходом генерал сказал Тихому, что выйдет пораньше, чтобы встретиться с одним человеком.

– Сопроводить? – Тихий внимательно глянул на Кутепова.

– Не надо, – отмахнулся Кутепов. – Человека этого я знаю давно… Да я и охрану отпустил, не волнуйтесь, полковник, не так уж они и сильны, мы же не в Совдепии…

С той минуты, как генерал вышел из дома, все, видевшие его, будут впредь именоваться либо «свидетелями», либо «похитителями».

На Рю Русселе генерала первым увидел знакомый торговец креветками: «Бонжур, мон женераль! Са ва?» («Добрый день, господин генерал! Как дела?» – франц.) «Тре бьен, тре бьен, мерси»… («Отлично, отлично, спасибо». – франц.) Проходя мимо синематографа «Севр-Палас», генерал поздоровался с его владельцем Леоном Сирочкиным. За несколько минут до 11 утра бывший белый офицер, коих немало жило в этом округе Парижа, видел Кутепова на углу Рю де Севр и бульвара Инвалидов.

Последний свидетель, уборщик католической клиники св. Иоанна, расположенной на углу рю Мишле и Удино, Огюст Стейниц видел, как два рослых человека в желтых пальто, стоявших на Рю Русселе, схватили господина среднего роста с черной бородкой, проходившего мимо, и затолкали в серо-зеленый автомобиль. Туда же сел и дежуривший неподалеку полицейский, и потому Стейниц не встревожился.

– Что это значит, куда вы меня везете? – по-французски возмутился генерал, чувствуя, как обрывается больное сердце, но все еще надеясь на чудо.

– Можете говорить по-русски, генерал, – рассмеялся один из похитителей. – Мы – сотрудники ОГПУ СССР…

И он кивнул приятелю:

– Быстрее, быстрее, черт возьми…

Тот возился с маской из ваты, капая в нее хлороформ.

Маску прижали к лицу генерала. В голове у Кутепова зазвенело и стало пусто, не больно и ничего не жаль, и последнее, что видел генерал, спинка сиденья водителя серой кожи оказалась перевернутой, и по периметру ее почему-то бежали огоньки иллюминации, как на афише синематографа.

Последним усилием воли, теряя сознание, генерал-лейтенант Кутепов дотянулся до воротника пиджака под пальто и закусил его. Райской музыкой в засыпающем мозгу генерала зазвучала разгрызенная ампула.

– Ох уж эти русские, вечно что-нибудь украдут, – покачал головой уборщик клиники св. Иоанна Огюст Стейниц и, вздохнув, помел щеткой мусор по мраморному полу.

5 февраля 1942 года, ставка командующего 15-м Казачьим корпусомгенерал-лейтенанта фон Панвица, Сальск, междуречье Волги и Дона, Россия

За дверью дико заорала попавшая кому-то в шпоры кошка, кто-то матюкнулся вполголоса, и перед фон Панвицем вырос адъютант Петро.

– Господин генерал-лейтенант, – козырнул он, – к вам из абвера, от адмирала Канариса полковник…

– Пусть войдет, – ответил генерал, – и оставьте нас одних…

Через минуту генерал задумчиво рассматривал неприметную фигуру полковника Тихого, облаченного в мундир оберста вермахта. Сам фон Панвиц был в черкеске.

– Н-да, – наконец выдавил он, – я просил вас приехать, герр оберет, вот по какому поводу. Мои казачки захватили подполье в Ростове и с ними крупную птицу, инструктора партизанского штаба Хрущева из Москвы. Так вот, этот некто – Колленберг, показал на допросах, что он убил русского генерала Слащова. Потому он до сих пор и не болтается на осине, что я решил – он может быть небезынтересен абверу…

Тихий молчал. Только побелели скулы его лица, и машинально он комкал и комкал лайковую перчатку.

– Введите арестованного, – крикнул фон Панвиц, и перед полковником появился низенький небритый человечек со взъерошенными волосами и искательной улыбочкой.

Полковник Тихий долго, без всякого выражения, смотрел в его глаза. Человечек вздохнул и отвернулся.

– Яволь, герр генерал. – Это было единственное, что услышал от полковника Тихого генерал-лейтенант фон Панвиц.

11 января 1929 года, Красноказарменная улица, 3, Москва, Россия

– Яков! Ну сколько можно ждать? – снова позвала Нина. Когда оторвавшаяся от пористой кожи низкого человека в углу капля пота достигла третьей пуговицы, он нажал на курок. Чашечка, фарфоровая чашечка упала из рук Нины и разлетелась на куски. Пуля, разрывая воздух и увлекая его за собой, рванула рукав застиранной гимнастерки генерала и ударила в филенчатую дверь кабинета. Все замерло в доме, и бросил шашку фарфоровый офицер, и только недоколотый турок все таращил и таращил глазенки, не веря в свое избавление.

– Боже, как жаль… – только и произнес генерал и повернулся, следуя за взглядом убийцы, тот расширенными зрачками смотрел куда-то вверх и мимо него.

Солнце, играя и веселясь, отражалось тысячами бриллиантов от снежного наста. Все пело, кричало о радости бытия и рвалось жить, жить, жить, не умирая.

В раскрытую форточку в разлучье веток могучего дуба на тротуаре против окон генерал заметил человека в белой куртке и белых штанах. Он целился в генерала из винтовки, через форточку прямо в сердце, сверху вниз. Неподалеку из-за того, кому первым кататься на привинченных к валенкам коньках, ссорились мальчишки. На ствол винтовки был накручен глушитель.

Фарфоровые осколки, взметнувшись, еще оседали у ног Нины Николаевны, когда она, схватившись за сердце, начала опускаться на пол.

– Яков! – неслышно и с укоризной произнесла она. – Без меня?!

Так встретил утро 11 января 1929 года бывший последний властитель Крыма генерал Яков Слащов.

Послесловие

Три года я шел вместе с моими героями через лихолетье, сживаясь с ними, я порой чувствовал их боль и страх, обреченность, но порой – их веру, и слабые отблески их любви – вечной, настоящей – иногда издалека грели и меня.

Я не смог написать, что генерал и Нина мертвы. У меня не поднялась рука. В конце концов никто, из тех, кому можно было бы верить, неживыми их не видел.

Если бы в минуты отчаяния и бессилия я не чувствовал тебя, мой читатель, я бы бросил этот труд на полпути. Слишком тяжела оказалась ноша – быть беременным чужой судьбой.

И знаешь что, мой друг… Смерти нет. Потому что, если мы хоть раз кого-нибудь в жизни пожалели, верю, надеюсь, знаю: в страшный судный час пожалеют и нас. Аминь.

Примечания

1

Здесь и далее в скобках курсивом дан перевод французских, английских фраз или примечания автора.

2

Осваг – отдел информации и пропаганды при штабе Деникина.

3

Камуфлетом называется летящая издали и падающая отвесно, не дающая разрыва граната.

4

Маленькая булочка, одна копейка две штуки.

5

Ронсево, Ронсево!

В твоих мрачных подвалах

Тень великого графа

Все лежит на завалах?

6

Цитируется по книге: «Русская военная эмиграция 20–0-х годов». Т. 2, М., Триада-Х, 2001 г.

7

Цит. по книге: «Русская армия на чужбине», Я., Центрполиграф, 2003.

8

* Цитируется по книге «Русская военная эмиграция 20–40-х годов», том 3, М, Триада-ф, 2002.

9

Слова Нины Слесаревой-Козаковой (Прага).

10

Слова Клавдии Пестрово (Австралия).

Content

Игорь Воеводин
Последний властитель Крыма

Предисловие

Точка невозвращения. Книга усталости

Непрощённый

Часть I. Непростивший

Часть II. Непрощённый

Послесловие

Примечания