ИСКАТЕЛЬ 2013

Выпуск № 9

Сергей Саканский

СМЕРТЬ ПРИХОДИТ ИЗ КНИГ

1

Черная «Ямаха», похожая на огромного муравья, мчалась по заснеженному склону в облаке собственного вихря. Жаров придумал это сравнение, когда машину выкатили из ангара, и быстренько забил его в записную книжку мобильника: он уже размышлял о статье под названием «Экстрим со следователем», которую, пожалуй, завтра же сделает для своей газеты. Стремительное, импрессионистическое описание тура по Крымским горам, верхом на черном муравье, по случаю выходного дня у знаменитого сыщика. Главы будут называться географически: «Ай-Петри», «Метеостанция», «Большой Каньон». На каждом привале следователь отдела убийств Пилипенко расскажет о каком-нибудь убийстве… Конечно, Вова ничего рассказывать не будет, да Жаров и не спросит, поскольку он состоял бессменным журналистом при УВД с бесконечной аккредитацией и был в курсе всех уголовных дел своего лучшего друга.

Катастрофа приближалась неумолимо, путь к ней представлял собой череду неминуемых ошибок… Прочертив собственный серпантин по крутому склону, который, несмотря на мощный гусеничный движитель, снегоход с налету взять не смог, Жаров вырулил на ровное место и не утерпел: вывернул газ до отказа. На спидометре значилось сто десять километров в час, хотя ребята в прокатной фирме утверждали, что эта модель может выжать на хорошей трассе все сто пятьдесят. Жаров сделал что мог: последняя передача, газ до упора. Сто десять, как ни крути. А что, если немножко отклониться вправо и проложить курс чуть вниз по склону…

Тут Пилипенко хлопнул его сзади по плечу, прокричал:

— Сбавь обороты! Грохнемся.

— Еще не вечер, — возразил Жаров, коротко обернувшись.

Следователь в шлеме выглядел словно дружеский шарж на следователя.

— Вечер, между прочим, — сказал он.

— Так я фару зажгу.

Синие сумерки прорезал узкий галогенный луч, в котором кружили мелкие снежинки. Склон становился круче, Жаров взял несколько наискось. Скорость увеличилась до ста пятнадцати.

— Мне уже надоела эта увеселительная прогулка. Поворачивай обратно! — прокричал Пилипенко.

— Обидно, — возразил Жаров. — Мы ж до шести заплатили за прокат. Ребята с базы денег не вернут, а идиотами нас точно посчитают. Слушай, а…

Снегоход чувствительно тряхнуло на кочке. Жаров выпустил руль и снова схватил его. Машина пошла боком, заскользила, но вскоре выровнялась и продолжила путь.

— Ты лучше вперед смотри, а то навернемся.

Жаров так и сделал, но оказалось, что уже поздно прислушиваться к замечаниям. В свете фары мелькнула сосна… Жаров увернулся, уже не рулем, а телом, как это советовал делать на высоких скоростях инструктор, но было поздно. «Ямаха» подпрыгнула на новой кочке, руль вышибло у Жарова из рук. Машина заскользила по склону боком, шаря фарой по сторонам.

— Тормози! — крикнул следователь.

— Не могу, это тебе не мотоцикл, — успел возразить Жаров, и снегоход вдруг перевалил через гребень яйлы, понесся по крутому, чуть ли не отвесному склону, чудом избегая сосновых стволов.

Жаров лихорадочно работал рулем, Пилипенко ухватился за скобу, но его все равно болтало в седле. Машина наткнулась на пень, подпрыгнула, заскользила с немыслимым креном, словно парусник, почти лежа на боку, ударилась о какую-то железку, непонятно откуда взявшуюся в этом лесу, и тут же перевернулась. Раздался звон стекла. Погасла разбитая фара. Правая лапа муравья отлетела в сторону, словно панель от ракеты, и самостоятельно продолжила путь, стремительно удаляясь в обрыв. Жаров уже катился по склону, вслед за потерянной лыжей, пытаясь ухватиться за кусты. Ударился о ствол. Остатки белого света погасли.

2

Он открыл глаза уже в темноте и обнаружил себя лежащим на снегу: по-видимому, довольно далеко от места аварии.

Ясно, что стукнулся головой, потерял сознание. Всё как в кино. Чтобы найти друга, надо карабкаться вверх, хотя ничто не мешало следователю тоже скатиться и застрять гораздо дальше.

Вдали, на фоне еще светлого неба, возвышалась какая-то конструкция — именно о нее и ударился снегоход. Странно, что Жаров не заметил ее на ходу.

Расплывчатый в сумерках и снегопаде силуэт походил на телескоп: на штанге короткая и толстая, несколько направленная вверх труба. Жаров решил было подойти поближе, но тут услышал стон и повернул на звук. Прошел мимо поверженного муравья. Его агрессивный дизайн теперь выглядел насмешкой.

Шагах в двадцати на снегу полулежал, опершись на локти, следователь Пилипенко.

— Что это за штука такая, в которую мы врезались? — проговорил Жаров, подойдя. — Никогда в жизни не видел ничего подобного.

Пилипенко не обратил внимания на его слова: он смотрел вниз, на свои ноги.

— Такое ощущение, что это сделано нечеловеческой рукой… — сказал Жаров.

— Ты лучше обо мне подумай! — воскликнул Пилипенко. — Посмотри: у меня не совсем человеческая нога. Боль — уж точно нечеловеческая.

Жаров нагнулся и увидел неестественно вывернутую конечность.

— Перелом, — констатировал он с глубоким вздохом.

— Ясно, что перелом, — сказал следователь. — Только вот вопрос: закрытый или открытый? Ну, что ты стоишь? Звони куда-нибудь. В «скорую» бесполезно: как они сюда доберутся? Звони ребятам. Пусть свяжутся с вертолетной площадкой, я потом заплачу, черт подери! Шесть баксов минута…

— Нет уж… Это я заплачу. Тот, кто за рулем сидел.

Жаров достал мобильный, вызвал номер лейтенанта Клюева, озабоченный вовсе не аварией и не сломанной по его вине ногой.

— Телескоп, что ли? — пробурчал он, ожидая ответа. — Вроде бы нет ничего удивительного, если где-то в горах стоит телескоп…

— К черту телескоп! — сказал следователь. — Звони быстрей.

— А я что делаю?

Он поднес аппарат к уху. В темноте едва угадывались очертания «телескопа», снег кружил на фоне снега. Никакого соединения не произошло: на дисплее телефона индикация стояла на нуле.

— Нет связи, — сказал Жаров.

— У тебя что-то с аппаратом. Наверное, когда долбанулся.

Пилипенко с трудом достал из-за пазухи свой мобильник. С удивлением уставился на него:

— Это совершенно немыслимо! Здесь сразу три ретранслятора в зоне прямой видимости.

— Может быть, дело в снегопаде? — предположил Жаров.

— И это мимо.

— Неполадки со связью на вышках?

— Сразу на всех трех? Нет, тут что-то другое… Разве что, пока мы с тобой катались, началась ядерная война, произошел конец света… Нет, ничего не могу сказать.

Жаров слушал вполуха, поскольку его беспокоил другой звук. Поначалу он не мог понять, что вмешалось в шум пурги и поскрипывание сосен. Вдруг насторожился и Пилипенко, поднял голову. Жаров осветил мобильником его лицо, сморщенное от боли.

— Погаси! — воскликнул следователь.

Теперь уже ясно был различим скрип шагов и голоса. Вскоре можно было разобрать, что именно говорили невидимые люди:

— Похоже, здесь кто-то прямо о неба свалился.

— Гости из космоса.

— Кроме шуток, Иван! Кто бы он ни был, надо посмотреть — может быть, ему помощь нужна.

— Я вас, конечно, понимаю, господин доктор. Но в доме нам лишние люди вовсе не нужны!

— Кто бы спорил, Ваня.

Мелькнул луч фонарика, в котором кружились белые хлопья. В мутной снежной тьме маячили три рослые фигуры, бросающие на снег длинные вьющиеся тени.

Жаров посмотрел на силуэты, покачивающиеся уже совсем близко. Оглянулся на странное устройство, в сумерках уже едва видимое. Конечно же, эти люди имели какое-то отношение к «телескопу», иначе почему и то и другое находится в одном и том же месте, в горной глуши, где можно проехать километры, не встретив ни единого человека. Меж тем голоса приближались. Один произнес:

— Вот навернулся кто-то! И где ж он?

Другой возразил:

— Не он, а они. Их тут двое.

Высокий крупный человек двигался вместе с кругом света своего фонаря уже в нескольких шагах.

— Вы ранены? — деловито спросил он. — Я врач. Пусть и бывший врач, но все же…

— Я-то в порядке, — ответил Жаров. — А вот моему другу не повезло.

— Похоже, сломана нога, — объяснил Пилипенко.

Подошли еще двое, плеснули им в лица светом фонарей. Жаров защитился ладонью.

Доктор нагнулся над Пилипенко. Покачал головой.

— На мой взгляд — это действительно так. Перелом.

— Вот чего нам еще не хватало! — воскликнул один из подошедших, с истерической ноткой в голосе, и Пилипенко смерил его внимательным взглядом.

— Открытый или закрытый? — поинтересовался Жаров.

— Закрытый, — констатировал врач. — В противном случае, он бы не разговаривал, а выл.

— Не дождетесь, — буркнул Пилипенко.

Доктор обратился к своим спутникам:

— Давайте перенесем его в коттедж. Вряд ли он может идти.

Двое других молча, многозначительно переглянулись. Пилипенко и Жаров сделали то же самое.

3

Обсуждая предстоящее путешествие в сторону коттеджа, познакомились. Доктора звали Саша, парня с истерическим голосом — Иван, другого — Аркадий. Доктор был старше всех присутствующих, он воспользовался почетным правом освещать путь. Аркадий впрягся в ноги следователя, словно в оглобли, выше сломанной голени, Жаров и Иван несли торс раненого.

Коттедж оказался совсем близко — двухэтажная белокаменная коробка, скрытая изгибом рельефа. Процессия миновала большой серебристый джип, достаточно запорошенный снегом. В одном из окон дома Жаров заметил женский силуэт.

Красивая, почти натуральная блондинка лет двадцати, нарядно одетая, изрядно накрашенная, с крупными золотыми сережками, открыла входную дверь.

— Что с ним? — вскричала она, прижав кулачки к груди.

Она казалась не на шутку встревоженной, но, разглядев человека, которого внесли в дом, заметно успокоилась и с равнодушием спросила:

— Кто это?

— Ялтинцы, — ответил Иван, а доктор сказал ей строго:

— Катерина, эти люди попали в аварию.

Реакция девушки была неожиданной: она быстро сняла сережки и сунула их в кармашек. «За воров она нас принимает, что ли?» — рассеянно подумал Жаров.

На верхней площадке кованой лестницы, что вела со второго этажа в гостиную, появилась женщина. На вид ей было лет тридцать пять. Если первую Жаров безошибочно определил как секретаршу, то вторую — явно как замдиректора какой-нибудь фирмы. Впрочем, в изящных очках она несколько смахивала на учительницу.

— Кто эти люди? — задала она тот же вопрос.

— Мы… — хотел было представиться Жаров, но тут Аркадий хлопнул входной дверью, обрубив начало его фразы.

— Мы с моим другом… — повторил свою попытку журналист, но в этот момент в доме наступила полная тыла.

— Что, что это? — возник прямо над ухом у Жарова истерический мужской возглас.

— Фигня какая-то, — ответил со стороны прихожей другой, рассудительный.

В истерическом Жаров узнал Ивана, в рассудительном — Аркадия. Рассудительный быстро прошел мимо Жарова, обдав его запахом спиртного.

— Надо найти фонарь и сходить… — продолжал он. — В подвал, что ли… В доме, я думаю, автономный генератор, и с ним какие-то неполадки.

Впрочем, этого путешествия не понадобилось: люстра в холле медленно налилась светом. Женщина-директор задумчиво посмотрела на нее сверху вниз, пробормотав:

— Такого еще здесь не было…

Тут вступил Пилипенко:

— Судя по вашим репликам, все вы не очень-то знаете этот дом. Чей это коттедж и как вы здесь оказались?

— А вы почему такой любопытный? — огрызнулся Иван.

— Профессия обязывает, — с грустью вздохнул Пилипенко. — Я следователь уголовного розыска города Ялты.

Жаров вспомнил немую сцену из «Ревизора». Все присутствующие оцепенели, застыв на полужестах, словно были андроидами, у которых разом выключили питание.

Иван и Аркадий, бережно несшие следователя через холл, остановились, сверху вниз впившись взглядами в его лицо. В комедии им бы надлежало машинально отпустить руки, а Пилипенко — с грохотом свалиться на пол. Доктор, который открывал дверь, ведущую в глубь дома, замер, открыв ее наполовину. Катерина и властная женщина наверху, пока безымянная, как раз в этот момент делали одно и то же, а именно: поправляли растрепавшиеся локоны. Их небрежные жесты также остались незаконченными.

Это было не просто удивление обычных людей оттого, что они неожиданно попали в поле зрения милиции. Именно наблюдая эту немую сцену, Жаров окончательно понял, что в этом коттедже происходит что-то необычное, тайное, и явление следователя именно в это место и время, просто ошарашило их.

4

Операция заняла около часа. Перед тем как осмотреть ногу, доктор внимательно изучил красную книжечку следователя. Журналист сам протянул ему свою — синюю.

Пилипенко пытался улыбаться, два раза невпопад пошутил на мотив известного фильма:

— Хороший цемент!

Теперь он лежал на кровати с перебинтованной ногой, с импровизированной шиной из лыжных палок на основе смеси для штукатурных работ, за неимением гипса. Его правая нога выглядела огромной, будто здесь нарисовали карикатуру.

Обстановка комнаты была обычной, ничем не примечательной — две кровати, тумбочки, журнальный стол. Сочетание ценных пород дерева и природного камня. На стене большая репродукция в вычурной раме — «Охотники на привале» Перова.

Когда все было закончено, доктор поинтересовался с неподдельным участием:

— Ну что, мой неожиданный пациент? Вам было не слишком больно? «Скорую помощь», вызвать, увы, не можем.

— Как я догадываюсь, — сказал Пилипенко, — ваши телефоны тоже не работают?

— Нет, — вздохнул доктор. — Здесь почему-то ни у кого нет связи. Может быть, горы как-то заслоняют… Не знаю.

— А что это вы говорили там, на природе? Что значит — бывший врач? Вас что — дисквалифицировали?

— Долгая история. В наше время люди летают, как птицы. Был врачом, теперь консультант фирмы. А руки-то все помнят… — пробормотал доктор, поправляя больному повязку.

— И что за фирма, если не секрет?

— Какие ж могут быть от следователя секреты? Наша фирма торгует медикаментами. «Золотая пчела» — может, слышали?

— Может, и слышал, а может, и нет… Вы ж не в Ялте базируетесь, точно?

— В Севастополе.

— Вот потому и не слышал.

Дверь скрипнула, вошел Аркадий. На нем была куртка с капюшоном, запорошенная снегом.

— Вовремя мы успели, — сказал он. — Там такая пурга началась — из дому не выйти. Нечего и думать отвезти вас сейчас вниз.

Жарова все продолжала волновать одна частность.

— Аркадий, а что за штуковина стоит у вас перед домом? — спросил он.

Аркадий округлил глаза:

— Какая штуковина?

— Вы не могли ее не заметить. — Жаров также округлил глаза в ответ. — Это торчит чуть ли не прямо перед дверью…

— Представления не имею, о чем вы говорите.

Жаров перевел взгляд на Ивана, который все это время молча сидел на стуле в углу. Тот развел руками. Жаров прикрыл глаза, шлепнул ладонью о ладонь. Он вдруг поймал себя на слове, ему пришла в голову невероятная идея.

— Точно, что торчит, — торчит! — воскликнул он. — Самое подходящее слово…

Аркадий и Иван недоуменно переглянулись. Казалось, их реакция была искренней: вовсе они не собирались скрыть это самое устройство, похожее на телескоп, а действительно не видели его, не ведали о его существовании…

Какое-то время все молчали. Заговорил Пилипенко.

— Объясните нам, если не секрет, конечно, — обратился он к доктору, — по какому поводу вы здесь собрались?

Доктор на секунду замялся, будто не зная, что сказать.

— Да нет никакого секрета! — воскликнул Аркадий. — Просто корпоративная вечеринка. Годовщина основания фирмы. Я руковожу отделом продаж. Наталья, Катерина, Иван и Саша — доктор, как мы его шутя называем, — все мы работаем вместе. Сняли этот коттедж. Никто из нас раньше здесь не бывал.

«Значит, красавицу зовут Наталья», — с грустью подумал Жаров.

С грустью — потому что и по опыту своему, и по ощущению от ситуации понимал: никогда эта красавица не обратит на него внимание.

5

Когда все наконец ушли, Пилипенко и Жаров довольно долго молчали. Снег с силой стучал в окно коттеджа, словно кто-то бросал его горстями. Пилипенко лежал на кровати, отягощенный своим «цементом». Жаров расхаживал по комнате. Первым заговорил следователь:

— Корпоративная у них. Вечеринка. Ну-ну! «Золотая пчела». Определенно цель какая-то есть, программа. Боюсь, что мы с тобой снова попали в некий хитрый лабиринт.

— Меня больше беспокоит эта штуковина. Торчит. Именно торчит.

— Ты о чем?

— Об устройстве напротив коттеджа… Я ведь спрашивал… Они не могли его не заметить, когда сегодня, при свете дня и ясной погоде, приехали сюда на своем шикарном джипе.

Пилипенко приподнялся на локте.

— Что за устройство, как оно выглядит?

— Короткая толстая труба на телескопической опоре. В том-то и дело! Он его не заметил, потому что днем его там не было. Вернее… Так устроена, например, раздвижная указка. Это странное устройство, по-видимому, днем находилось под землей, а с наступлением темноты выдвинулось!

— Выдвинулось из-под земли? Что еще за бред…

— Тут возникают сразу два вопроса: зачем оно выдвинулось в сумерках и для чего же, наконец, служит?

Пилипенко устало вздохнул. Жаров не унимался:

— Мне кажется, что у этой штуки космическое происхождение.

— Так пойди и посмотри.

Похоже, его не волновало то, что было самым невообразимым в этой окрестности. Ну что ж! Жаров повернулся и вышел.

В гостиной было пусто и сумеречно. Со второго этажа доносились женские голоса, смех, о чем говорят — не разобрать. Жаров открыл дверь прихожей, сразу стал слышен сильный шум пурги. Он накинул полушубок, надел свои меховые сапоги, открыл дверь. В прихожую тотчас ворвался снежный вихрь, залепил лицо. Жаров тут же захлопнул дверь.

За какие-то секунды внутрь намело порядочно снега. Жаров присел на корточки, зачерпнул горсть. Снег был похож на манную крупу: скорее, ледяная крошка, а не снег. Как южанин, он не часто видел в своей жизни снег. Оказывается, он бывает не только в форме причудливых кристаллов, что вырезали в детстве для школьной елки.

Вернувшись в комнату для гостей, он встретился с насмешливым взглядом следователя.

— Ну так что?

— Выйти невозможно, — отрапортовал Жаров, — сильная пурга.

— Такая пурга, что сшибает с ног?

— Точно. Аркадий говорил: пурга, из дому не выйти… Я думал, это просто оборот речи. Но это на самом деле так!

— Ну, ничего, к утру наверняка утихнет. Рассмотришь свое инопланетное устройства.

Жаров возмутился:

— Я не говорил инопланетное, я сказал — космическое. Словом, это, конечно, сделано людьми, но имеет какое-то отношение к космосу.

— А все эти люди, что так загадочно себя ведут, — просто тайные космонавты, — съехидничал Пилипенко.

— И снег какой-то странный… — задумчиво проговорил Жаров.

— Это еще в каком смысле?

— Никогда не видел такого снега. Какой-то даже не снег, а вроде как крошка из льда.

— Ну и что?

— Да не бывает такого снега, вот что!

Жаров вдруг понял, что имеет дело с каким-то особым природным явлением. В детстве он ловил при случае снежинки на варежку, и они были именно такими, что и вырезались из бумаги. А это…

— Не забивай себе голову, — сказал Пилипенко. — Есть многое на свете, друг Гораций… Мы с тобой не такие уж специалисты по части разновидностей зимних осадков.

6

Для раненого ужин принесли в постель. Аркадий, выполнивший роль официанта, пригласил Жарова в гостиную.

Обитатели коттеджа собрались за длинным столом светлого дерева, место во главе пустовало: Наталья еще не спустилась. Ели молча, сосредоточенно, Жаров исподтишка наблюдал за этими странными людьми. Иван аккуратно разрезал мясо, откладывал нож и, держа мясо на вилке, наворачивал на него ложку соуса. Аркадий ел быстро, хватал бокал с вином, осушал и наливал еще. Доктор флегматично жевал, промокая салфеткой уголки губ. Тарелка Катерины была почти пуста, девушка осторожно поддевала вилкой оливку или ломтик осетрины. Жаров быстро доел все, что было у него на тарелке, и вытянулся над столом, накладывая себе по чуть-чуть каждого блюда.

Первым нарушил молчание доктор.

— А где Наталья? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Започивала, что ли?

— Пусть кто-нибудь сходит за ней, — сказал Аркадий, прожевывая.

— Кто у нас секретарь компании, а? — с усмешкой проговорил Иван.

Все оглянулись на Катерину. Посмотрел на нее и Жаров. Катерина нехотя встала, бросила полотенце на стул и пробурчала:

— Может, она просто не хочет так поздно ужинать?

— Худеет, наверное, — вставил доктор.

— Да некуда ей худеть, — заметил Иван.

Катерина вышла из комнаты. Общество вновь погрузилось в молчание. Жаров задумался: если тут намечается корпоративная вечеринка, то когда она должна состояться? Уж наверняка сегодня, иначе зачем всем руководящим сотрудникам жить в этом коттедже, бросив свою фирму на произвол судьбы? Сегодня как раз суббота: самое время. Скорее всего, о чем они молчат, кто-то должен был приехать, но помешала пурга. Поэтому и ужин такой скучный, несмотря на изысканные деликатесы — очищенные крабьи клешни, заливные языки и прочее… Его размышления прервал истошный вопль наверху, сменившийся частой дробью каблучков по дубовому полу.

Катерина выбежала в бельэтаж и, тяжело дыша, ухватилась за перила. Все повскакивали со своих мест, Жаров попытался успокоить гостей, раскинув ладони над столом. Девушка, в сумраке верхнего этажа похожая на привидение, откинула руку назад, указывая во тьму коридора.

— Она без движения! Она…

— Мертва… — констатировал доктор, когда все поднялись в комнату Натальи.

Она лежала поперек кровати, ее глаза были широко раскрыты, словно перед смертью женщина испытала настоящий ужас.

Жаров сделал предостерегающее, властное движение ладонью в сторону Аркадия, Ивана и Катерины, застывших на пороге, но явно намеревавшихся войти. Сказал:

— Прошу ничего здесь не трогать. А еще лучше — пусть все проследуют в коридор.

Гости вышли, толпясь и натыкаясь друг на друга. Жаров прикрыл за ними дверь. Спросил доктора:

— Итак, Саша? В чем причина смерти, по вашему мнению?

— Я бы сказал: отравление быстродействующим ядом.

Доктор взял и отпустил руку погибшей, рука упала на постель.

— Подобный цвет ногтей, кончиков пальцев… — продолжал он. — Все это говорит о цианиде.

На столе поблескивала ополовиненная бутылка вина, два пустых бокала.

— Получается, что она пила тут с кем-то вдвоем, — сказал Жаров. — Убийца подсыпал ей яд в бокал, ушел, а затем преспокойно сел за общий стол ужинать… Ну-ну! А кем работала Наталья в вашей фирме? В которой такие странные нравы…

— Она была заместителем гендиректора фирмы. И его женой.

Говоря это, доктор мрачно смотрел на мертвую женщину…

Вдруг вскинул голову на Жарова:

— Насчет нравов… Вы что же, думаете, что это сделал один из нас?

— А вы что думаете? Один — из нас? Я, журналист, владелец городской газеты? Или следователь с переломанной ногой?

— А если в доме есть кто-то еще?

— Когда вы приехали сюда, дом выглядел пустым? Никаких шорохов, движений? Могли убийца уже находиться здесь?

Доктор пожал плечами.

— Трудно сказать. Дом большой. Свет нигде не горел. Заперт был снаружи. Замок пришлось отогревать.

— Тогда вывод ясен: убийца — один из сотрудников фирмы.

Доктор вдруг поднялся, шагнул в сторону Жарова.

— А откуда мне знать, что вы двое — журналист и следователь? Документы ваши, знаете ли… Много на свете умельцев.

Жаров, в свою очередь, подался в сторону доктора, будто собираясь двинуть ему по роже. Сказал:

— Ага. Мы просто киллеры. Нас наняла конкурирующая фирма. Которая торгует презервативами в Феодосии. Между прочим, вы не заметили, что у моего друга сломана нога?

— А что, снегоход с киллерами не мог потерпеть аварию и киллер не мог сломать ногу?

— В общем, ладно, — махнул рукой Жаров. — Этот разговор нас никуда не приведет. Мне бы найти какую-нибудь коробку.

— Зачем еще вам коробка?

Жаров проигнорировал вопрос. Он прошелся по комнате в поисках чего-то, куда можно было устроить вещдоки. Вдруг его внимание привлекла репродукция на стене. Точно такая же рамка, что и в их комнате, обычная технология с тиснением, имитирующим холст: во времена расцвета уличной торговли девяностых художники подмалевывали такие изделия ширпотреба, чтобы кое-где создать рельефные мазки, и выдавали их за добросовестные копии маслом, извлекая десятикратную прибыль за несколько минут.

Картина чем-то озадачила Жарова, он остановился посреди комнаты, разглядывая ее. Доктор с раздражением наблюдал за ним.

Известное полотно изображало момент, когда один из учеников протягивает Сократу чашу с ядом. Через несколько минут философ умрет.

— «Смерть Сократа» Жака Луи Давида, — задумчиво проговорил Жаров.

— Ну и что? — недовольно отозвался доктор.

— Ничего. Просто лишний раз убеждаюсь в том, что реальность устроена совсем не так, как мы думаем.

— Что вы имеете в виду, любезнейший?

— На картине изображен Сократ, греческий философ, которого приговорили к смерти за то, что он не чтит богов и развращает юношество. Вот один из учеников протягивает ему чашу с ядом. И картина висит как раз в той комнате, где была отравлена эта женщина. Вот я и говорю, что с нашей реальностью что-то не так. Странное, мистическое совпадение.

Говоря, Жаров бродил по комнате, даже заглянул в шкаф и наконец нашел в углу за шкафом предмет, подобный которому и искал, — коробку из-под винной бутылки. Доктор недоуменно наблюдал за ним. Жаров поставил коробку на стол и двумя пальцами обеих рук, за ободок и донышко, взял один из бокалов. Сказал:

— Между прочим, это очень странно, что убийца даже не удосужился стереть свои отпечатки. Это просто совершенно непостижимо, если учесть, что в доме следователь, а преступник знает об этом.

— Почему вы так думаете? Может, он как раз и стер отпечатки.

— Тут и думать нечего, — сказал Жаров. — Я просто вижу пятна на стекле.

Жаров устроил бокалы в коробку и аккуратно закрыл ее. Через несколько минут следователь Пилипенко столь же осторожно извлек их из коробки, повернул, рассматривая на просвет, на фоне лампы.

— Ничего странного и непостижимого, как ты тут говоришь, — прокомментировал он. — Будь другом, приведи сюда всех фигурантов как можно скорей.

Жаров поднял голову в немом вопросе.

— Экстренное совещание по чрезвычайным обстоятельствам, объяснил следователь.

Жаров уже открыл дверь, когда Пилипенко окликнул его:

— И обязательно принеси из бара бутылку красного вина.

Жаров пожал плечами. Красного так красного. Нарочно не будет спрашивать, зачем это нужно следователю, но что не для праздного питья — так это уж точно…

7

Жители коттеджа с молчаливым удивлением разглядывали журнальный столик, где лежал распотрошенный блокнот следователя и возвышалась марочная «Изабелла». Жаров распечатал бутылку и осторожно налил немного вина в блюдечко, будто собираясь накормить кота.

— Это незаконно! — воскликнул Иван.

Пилипенко поднял руку с незажженной сигаретой. Тихо, но убедительно произнес:

— Молчать.

Возражений не последовало. Жаров с удовлетворением отметил, что все понимают, кто здесь и сейчас — главный.

— Сначала дамы! — сказал он.

Катерина подошла и с достоинством протянула руку, словно для поцелуя. Жаров осторожно взял ее, окунул палец в блюдечко и поставил отпечаток на лист.

— Не думал, что это получится с вином, — заметил Аркадий.

— Краска, она краска и есть, — сказал Пилипенко.

— Следующий! — скомандовал Жаров.

Когда Иван, доктор и Аркадий отдали свои отпечатки, Жаров невозмутимо, вальяжным жестом официанта, протянул блюдечко следователю, затем окунул и свой палец.

— Все свободны, — завершил процедуру Пилипенко.

Когда гости покинули комнату, он проговорил, вытянувшись на кровати настолько блаженно, насколько позволяла зацементированная нога:

— Напрасно убийца думает, что следователь на отдыхе не имеет с собой должных предметов, чтобы снять отпечатки со стекла.

— А он имеет? — спросил Жаров.

Пилипенко усмехнулся.

— Нет, конечно. Но если ты тут найдешь кое-что, то я это сделаю. Значит, так. Для начала мне нужен скотч. Затем — какая-нибудь черная бумага. Или просто темная — коричневая там, синяя…

А вместо серебрянки используем муку, думаю, как в любом доме, она есть где-то на кухне. Пригодилась бы и колонковая кисть, но это уже нереально. Завтра с утра и выступай на поиски.

Пилипенко бросил последний взгляд на листы со снятыми отпечатками, положил их на тумбочку рядом с кроватью, выключил ночник. Вскоре его дыхание стало ровным. Друг умудрялся сохранять спокойствие в какой-то умопомрачительной ситуации, с убийцей где-то за стеной, с болью в сломанной ноге. Жаров же долго не мог уснуть, слушая шум пурги, маниакальную колотьбу снега о стену дома, сложенную из белого керченского ракушечника.

Что-то странное происходило с его жизнью, будто был он героем вертикального сериала, где в каждой части разворачивается отдельная детективная история. Особенностью этих мрачных историй был женский образ. Часто женщины, которые фигурировали в них, нравились ему с первого взгляда, а затем оказывались либо убийцами, либо соучастницами убийц. И вот теперь та, что едва успела его взволновать, сама стала жертвой убийства.

Меж тем ровный, монотонный гул пурги странным образом гипнотизировал его, вызывая навязчивые образы каких-то работающих механизмов, мерно раскачивающихся маятников, молоточков, колотящих по шестерням… Казалось, что он маленький, как муравей, и живет внутри работающего двигателя, где в любой момент может сорваться с места какой-нибудь шарнир или клапан и невзначай хрустнуть его жалким хитином…

8

Утром Жаров чувствовал себя уже персонажем виртуальной игры, где герой должен преодолеть какое-то пространство, замкнутое компьютерной программой и программистами, собирая в свой рюкзачок некие нужные вещи, чтобы составить, скажем, волшебное снадобье.

Действуя по заданию друга-сыщика, он бродил по коттеджу. В гостиной выдвинул ящики стола, в библиотеке полистал журнал и вырвал из него страницу, на кухне открыл кубическую емкость, внезапно чихнул. Все его лицо убедилось мукой, высвобожденной из этой емкости, но он понял это, лишь когда встретил в коридоре Катерину: девушка вскрикнула, внезапно выскочив из-за угла.

— Ах, это всего лишь вы… — сказала она.

— А кого вы хотели здесь увидеть? Доброе утро, я бы еще сказал!

— Никого. В том числе — и вас. И утро вовсе не доброе… Да что с вами такое? — в ее голосе звучал явный намек на безумие персонажа.

Она махнула ладошкой в сторону зеркала на стене.

— Посмотрите на себя!

Жаров последовал ее совету и увидел свое белое лицо. Достал платок.

— Всё у вас, мужиков, не так, — проворчала девушка. — Дайте, я сама.

Она выхватила платок и помогла Жарову вытереть лицо.

— Не задаю никаких вопросов: что это и почему, — проговорила девушка, трудясь.

— Зато я бы хотел задать парочку, — строго сказал Жаров.

Катерина посмотрела на него с высокомерием, всем своим видом давая понять, что спрашивать-то он вправе, а вот будет ли она отвечать — это еще вопрос…

— Как мне известно, — обстоятельно заговорил Жаров, — вы здесь собрались на корпоративную вечеринку.

— Да, именно. И в этом нет никакого криминала.

— Так вот. Это — не корпоративная вечеринка.

Катерина вскинула брови:

— Вы спрашиваете или отвечаете? Впрочем, я никак не могу прокомментировать ваши слова, извините.

Она вдруг повернулась, чтобы уйти, но Жаров удержал ее за локоть. Сказал:

— Я ведь помню: на вас вчера лица не было, как только мы оказались в коттедже. Вы явно кого-то ждали.

Катерина коротко смутилась, но тотчас овладела собой:

— Здесь нет никакой тайны. Просто должны были приехать еще два человека. Я и подумала, что это они.

— Меня удивляете лично вы. У вас была такая странная реакция…

— Разве?

— Вы были сильно напуганы.

— Я услышала снаружи шум, увидела в окно, как одного человека буквально несут на руках. Вот и испугалась.

— Это значит, что один из тех, кто должен был приехать, вам особенно дорог?

— Это бестактный вопрос.

Жаров помолчал, разглядывая девушку. Спросил:

— Как вы думаете, почему они не приехали?

— Понятия не имею. Если бы работал телефон, мы бы все выяснили в шесть секунд. Мы весь вечер их ждали. Но они так и не появились, похоже, из-за пурги.

— А почему же вы не приехали сразу, все вместе?

Катерина вдруг повысила голос, почти завизжала, прижав руку к груди:

— Я не знаю что произошло, честное слово! Они должны были приехать, но не приехали. Это ужасно! Оставьте меня в покое, прошу вас.

Заметив, что Жаров больше ее не держит, Катерина повернулась и поспешно ушла. Он посмотрел ей вслед, на ее длинные загорелые ноги, едва прикрытые короткой юбкой. Не на черноморском пляже достигается такой цвет, а на других, более южных берегах.

Он достал из карманов и рассмотрел все собранные ингредиенты: темную бумагу, пакетик с мукой, кольцо скотча, маленькую пушистую кисточку. Задание следователя было выполнено, этот эпизод квеста закончен, что там еще впереди?

9

Эту самую беличью кисточку для марафета Пилипенко бережно взял двумя пальцами, повертел перед глазами.

— Катерина одолжила или у мертвой взял?

— У мертвой, — сказал Жаров. — Из косметички.

Пилипенко окунул кисточку в муку и осторожно обмахнул бокал.

— Катерину я, впрочем, встретил в коридоре, — добавил Жаров, наблюдая за работой следователя.

— Думаю, ты уже успел в нее влюбиться, — сказал он.

— Честно говоря, мне больше нравилась Наталья, увы.

Пилипенко налепил на бокал кусок скотча и разгладил ногтем.

— Интересно, доживу ли я до твоей свадьбы? — пробурчал он.

— Свадьбу закатим на весь Южный берег, — угрюмо ответил Жаров. — Только для этого нужен еще один человек — невеста. Так вот. Мне кажется, что девушка Катя в близких отношениях с одним их гостей, которые не приехали сюда.

— Начальник и его охранник?

— С чего ты взял?

— Об этом нетрудно догадаться. Весь верхний эшелон фирмы здесь. Все чем-то обеспокоены, кого-то ждут. Кого? Для Санта-Клауса рановато, до Нового года больше месяца. Ясно, что начальство. А где ты видел директора, по-настоящему любящего себя, чтобы он ходил без охраны?

Пилипенко быстрым движением отодрал скотч от бокала и тут же налепил его на кусочек темной бумаги.

Вот и всё. Отпечаток готов.

Он разложил на столе листы из блокнот#, на которых Жаров увидел отпечатки, снятые вчера. Рука следователя с квадратиком темной бумаги медленно двигалась над листами. Напротив одного из них его движение остановилось. Пилипенко вскинул голову:

— Катерина, говоришь? Именно эта женщина и оставила на бокалах отпечатки. Судя по положению пальцев, он несла оба бокала в руках. Именно она их и наполнила. Именно она и бросила яд в вино.

Через несколько минут Жаров уже стучался в дверь Катерины, запертую изнутри. Ответом было молчание.

В конце коридора появился доктор, прибежавший на стук и возгласы Жарова. Уяснив ситуацию, он посоветовал позвать Ивана.

— При чем тут Иван? — оглянулся Жаров.

Он спортсмен, занимается штангой. Вмиг сломает эту дверь.

— Я тоже спортсмен, — сказал Жаров.

Он отошел на шаг и ударил в дверь ногой. Дверь открылась только с третьей попытки. Жаров и ожидал увидеть нечто в этом роде. Аркадий и Иван также прибежали на звук. Жаров поставил им руку шлагбаумом: не стоило сейчас входить в комнату всем.

Катерина лежала в постели, под одеялом, будто просто прилегла отдохнуть на дневной сон. Доктор подошел к телу и осмотрел его.

Это невыносимо, — тихо проговорил он. — Опять цианид…

Он накрыл тело Катерины с головой. Внешние роллеты на окнах были опущены. На их ламелях гремела пурга. Мобильный пульт, который управлял этими роллетами, лежал на подоконнике, точно такой же был и в комнате для гостей, да и во всех других комнатах. За окном пурга сшибала с ног. В доме есть только те, кто есть: доктор, Аркадий, Иван. Убийца не мог проникнуть снаружи и уйти. Либо убийца один из этих троих, либо таинственный некто прячется в доме, либо…

Он сам, Жаров, и есть убийца! — мысль, от которой можно сойти с ума: так бывает в кино, когда герой не помнит, что творит, а мы видим реальность его глазами. Единственный бесспорно невиновный — это следователь Пилипенко. Не потому, что он не мог совершить преступление в духе художественного вымысла — нарушая один из главных законов детективного жанра, который заключается в том, что сыщик не должен быть убийцей, — а потому, что просто не мог встать с постели… Все это пронеслось в голове Жарова за несколько секунд, пока доктор, взяв со стола лист бумаги, не подал голос:

— Это самоубийство. Вот ее предсмертная записка. Может быть, лучше вообще ничего здесь не трогать до прихода полиции?

— Я здесь полиция, — автоматически ответил Жаров, выхватив у доктора листок.

«Я не хочу в тюрьму, поэтому во второй раз использую этот яд, теперь уже для себя. В моей смерти прошу никого не винить.

Быстрова Е. Н.»

Все было яснее ясного, даже слишком. Катерина отравила Наталью, потом отравилась сама. На столе лежала книга. Жаров бережно положил листок в книгу и захлопнул ее. «Агата Кристи. Романы». Этого еще не хватало.

Пилипенко долго, с недоумением рассматривал лист бумаги. Затем снова положил его в книгу, а книгу — на тумбочку возле своей кровати. Проговорил:

— «Быстрова Е. Н.» Николаевна? Впрочем, какая теперь разница… И мы понятия не имеем, что могло быть между этими двумя женщинами.

— Ревность, наверное, — сказал Жаров. — Возможно, Катерина была любовницей гендиректора. Сыпанула яд его жене. Затем поняла, что натворила, и сама последовала за нею. Тем же способом…

— Да уж… — пробормотал Пилипенко, о чем-то задумавшись.

— Странное дело, — продолжал Жаров. — Журналист и следователь оказались в самом центре криминальных событий, но все разрешилось само собой.

— Ты уверен, что разрешилось?

— А как же? Одна женщина отравила другую, затем покончила с собой. Конец истории.

— Не думаю. Ты знаешь, как действует цианид? В кино-то, небось, видел?

— Как же! — оживился Жаров, вновь подумав о том, что в мире, кроме каждодневной мутоты насилия, вообще существует кино. — Абдулов в «Негритятах» достаточно стильно поперхнулся. В «Коломбо» также нередко мелькают такие сценки…

— То-то и оно, что стильно… В жизни, вернее, в смерти, это выглядит несколько иначе.

— А ты-то сам когда видел? Разве бывает, что убийство происходит прямо на глазах у следователя?

— Не происходит. Но я тоже знаком с таким кино. Только не с художественным, а с документальным. В институте нам крутили… Так вот. Глаза отравленного выпучиваются, вылезают из орбит, как у Шварценеггера, когда у него на Марсе лопнул шлем. Лицо жертвы белеет, затем уходит в синь. Она пытается вдохнуть, но не может. Из глаз текут слезы, будто она и вправду плачет, но уже мертвая. Почти всегда происходит дефекация и отделение мочи.

— И что? — скривившись, спросил Жаров.

— Да то, друг мой, журналист, что Катерина все это видела. Она чувствовала запах смерти той, которую убила. Потому что смерть не могла не произойти прямо на ее глазах, ибо смерть от цианида весьма быстра. И ты можешь себе представить, что после такого впечатления девушка сама решила умереть точно такой же смертью? Лично я — нет.

Сказав это, Пилипенко щелкнул выключателем ночника. Жаров погрузился в сон почти мгновенно, проснулся от звука торопливых шагов. За окном уже была утренняя снежная муть. В комнате возник доктор.

— Вставайте, вставайте немедленно!

— Один из нас в любом случае не может этого сделать, — отозвался Пилипенко, который давно не спал.

Жаров вскочил с постели.

— Случай действительно ужасный! — воскликнул доктор.

— Кто? — только и спросил следователь.

Вопрос прозвучал спокойно и как-то буднично, словно он ожидал очередного трагического известия.

— Аркадий, — сказал доктор.

10

Труп лежал в ванне, на него лилась вода из душевого рожка. Внутри электрического водонагревателя сверкали голубые искры. Жаров выключил прибор.

Доктор и Иван перенесли тело на кровать. Жаров осмотрел помещение. Его внимание привлекла картина, которая висела на стене комнаты Аркадия. Это была «Смерть комиссара» — известное еще по школьному учебнику полотно Груздьева, призванное любить красных и ненавидеть белых.

— Явное поражение электрическим током, — констатировал доктор. — Несчастный случай.

— Само собой, — пробурчал Жаров, уже двигаясь к выходу.

— Подождите, — остановил его доктор.

Жаров молча исполнил его просьбу.

— Вы ничего странного не слышали ночью?

— Я сплю обычно крепко.

— Так это обычно… Я, представьте, тоже. Но вот ведь в чем дело, ситуация у нас несколько необычная. И сегодня я почти не спал.

— И что? — Жарову вдруг стало не по себе, поскольку он вспомнил если не прошлую ночь, то предыдущую.

— В доме работает какой-то механизм.

— Да неужели? — Жаров понял, что ночные звуки ему не пригрезились и образ муравья, попавшего меж часовых колесиков — некая существующая реальность, но он не хотел добавлять лишние детали в панику доктора.

— Не иронизируйте! — воскликнул тот. — Я внимательно слушал, выходил в коридор. Что-то непрерывно работает здесь.

— Генератор, — спокойно сказал Жаров.

— Что-то помимо генератора! Неужели и ты ничего не слышишь? — обратился доктор к Ивану.

— Не знаю, — помедлив, ответил тот. — Возможно, это просто пурга. Звук явно идет с улицы.

— Вот что, — сказал Жаров. — Думаю, настал момент, когда надо тщательно прочесать весь этот дом. И не столько на предмет таинственной машины, а сколько в поисках человека.

— Уверяю вас, — сказал доктор, — никакого человека нет. Все три смерти объяснены. Вот же он, неисправный водонагреватель. И с женщинами все ясно. Только вот этот звук…

— Хорошо, — сказал Жаров. — Тот, кто этого желает, будет искать генератор и слушать звук.

Втроем они достаточно быстро обошли коттедж. В цокольном этаже (можно назвать его полуподвалом) располагались кухня, тренажерный зал, кладовая, бойлерная и еще одно техническое помещение, где действительно стоял генератор. В данный момент он не работал, поскольку автоматика передала электропитание аккумуляторным батареям. Жаров понимал эту систему: вечером, когда в комнатах зажгут свет, или раньше, когда кухонный холодильник высосет весь запас, генератор заведется автоматически. Или когда некто захочет принять горячий душ…

Он представил себе несчастного Аркадия, который протягивает руку к вентилю. Что-то не вязалось с этой трагической случайностью…

На первом этаже были комнаты доктора, Ивана, Аркадия, гостевая комната, где лежал Пилипенко. Проводя мимо нее, Жаров приоткрыл дверь и коротко доложил другу, что произошло и чем они сейчас заняты. Тот одобрил идею тщательного осмотра дома.

Из гостиной, занимавшей оба этажа, они поднялись по кованой лестнице наверх. Второй этаж был значительно меньше по площади — как за счет гостиной, так и скоса крыши. Здесь были всего две спальни, одна напротив другой, ставшие теперь приютом двум мертвым женщинам.

Небольшой чуланчик в конце коридора, пустой. Люк на чердак. Жаров взобрался по лестнице, приподнял крышку и заглянул в помещение. Пусто, если не считать каких-то мелких предметов, которые обычно и пылятся на чердаке: сломанный стул, груда книг, привезенных какими-то постояльцами, зачем-то бамбуковая удочка и большой сачок… Вероятно кто-то из временных пользователей коттеджа всерьез полагал, что где-то в Крымских горах можно удить рыбу, причем крупную.

Здесь, под крышей, шум пурги был слышен сильнее. Слышен был и гул — тот самый необъяснимый звук. Жаров на несколько секунд замер. Покосился на доктора, чье выжидающее лицо белело среди перекладин лесенки.

— Нет, ничего нет, — сказал он этому перепуганному человеку, хотя только что сам понял: есть!

Коттедж был пуст, но странный звук работающего механизма в коттедже слышался. Теперь, двигаясь по коридору и дальше, вниз, Жаров прикидывал толщину стен. Машина не может прятаться просто в стене: здесь должна быть некая тайная комната, чтобы содержать что-то крупное, довольно сильно гудящее.

— Еще раз, на всякий случай, — пояснил Жаров доктору, который с удивлением глянул на него, когда он вновь распахнул дверь комнаты Катерины.

Нет. Обе верхние спальни имели самые обычные стены, толщиной в один блок ракушечника. Перекрытие между этажами также не вызывало подозрений.

Камин в гостиной был обычным камином в викторианском стиле. Жаров присел на корточки и заглянул в трубу. Довольно яркий фонарик, встроенный в его мобильный телефон, показал сетчатую паутину серебристого света — в совершенно пустой трубе.

Жаров двинулся дальше, Иван и доктор молча следовали за ним. Все помещения дома полностью совпадали друг с другом, никаких пустот, способных разместить мощный механизм, здесь не наблюдалось. Потолок в комнате доктора показался ему несколько ниже, чем в других, но Жаров не придал этому значения…

Возможно, что-то работало снаружи, в какой-нибудь пристройке к стене: недаром шум был яснее всего слышен именно на чердаке, но выходить в эту пургу было просто опасно: неизвестно, куда сдует и унесет.

Следователь молча выслушал рассказ Жарова, лежа в постели. Он в волнении грыз незажженную сигарету. Фильтр отломился, Пилипенко швырнул сигарету в пепельницу, где было полно таких же нераскуренных, но раздавленных сигарет. Жаров подумал, сколько уже месяцев его друг безуспешно пытается бросить курить? Где-то с начала года…

— Это и в самом деле похоже на несчастный случай, но… — начал было Жаров, но Пилипенко перебил его:

— В том-то и дело, что «но»! Очень большое «но». Ты не заметил, что вчера утром у Аркадия были мокрые волосы?

— Точно! — Жаров понял, что озадачило его самого. — Вчера душ был еще исправен. — И еще этот гул…

— Гул?

— Звук, который слышу не только я, но и доктор.

— Возможно у вас обоих чрезвычайно чувствительный слух, — пробурчал Пилипенко, который был слегка глуховат. — Значит, так. Будь я на ногах, то немедленно провел бы тщательный обыск в комнате Натальи.

— Почему Натальи? — удивился Жаров, но Пилипенко лишь выразительно посмотрел на него, не удостоив ответом.

Это означало: версия есть, но озвучивать ее он не собирается — то ли не хочет показаться идиотом, то ли есть еще какая-то причина…

— Понятно, — сказал Жаров, поднимаясь. — Что искать?

— Не знаю. Но уверен: что-то важное ты непременно найдешь.

Труп покоился на кровати, с головой укрытый пледом. Запах в комнате был отвратительный, и Жаров вспомнил рассказ друга о симптомах отравления.

Он осмотрел комнату, но ничего необычного не обнаружил. На подоконнике лежали какие-то бумаги, записная книжка убитой. Он просмотрел всё. Обычные какие-то счета, накладные… Среди них попался листок, который привел Жарова в изумление. Вот что там было написано, причем — что в наше время редкость — от руки.

Катерина — снотворное.

Аркадий — душ.

Иван — веревка.

Доктор — яд.

Наталья — приговор.

— Моя догадка подтверждается, — заявил Пилипенко, бегло рассмотрев листок, — смерть Аркадия не случайна. Если применить индукцию…

— Дедукцию? — не понял Жаров.

— Нет, именно индукцию. Дедукция — этот обобщение, вывод на основе анализа многих фактов. Индукция — это наоборот: на основе одного факта мы судим о других. Так вот. Если «Аркадий — душ», то остальные пункты записки должны говорить о способах убийства других. Таким образом, доктор должен быть отравлен, Иван — задушен веревкой. Допустим, Наталья была не просто убита, а ей был зачитан некий «приговор».

— Но что же значит: «Катерина — снотворное»? Получается, что по какому-то чудовищному, неизвестно кем написанному сценарию она должна была принять снотворное, но ошиблась пузырьком и приняла яд? К тому же существует ее записка…

— Где эта записка, кстати?

— В книге Агаты.

— Да уж.

Пилипенко раскрыл книгу и положил лист на лист. Беглого взгляда ему было достаточно, чтобы сделать вывод:

— Не совпадает.

— Я просмотрел записную книжку Натальи, — сказал Жаров.

— Ну и?

— План убийств написан ее рукой.

— Так, — сказал Пилипенко. — Надо найти доктора, Если он еще не отравлен. Только вот в чем вопрос. Кто должен проделать все это, если в документе перечислены все, кто присутствует в коттедже?

11

Доктор лежал на кровати с пробитой головой. По подушке расплылось значительное пятно крови. Жаров и Иван вломились в комнату после того, как ее обитатель не отозвался на стук. Жаров отметил, что на стене этой комнаты, так же как и везде, висела репродукция: хрестоматийная картина «Гибель Помпеи». Что-то нарочитое было в этих картинах, что-то важное и зловещее…

Жаров поймал себя на том, что смотрит на ногти трупа, хотя причина смерти очередной жертвы была налицо.

— Но по сценарию он должен был быть отравлен… — пробурчал Жаров себе под нос.

Иван вздрогнул, услышав эти слова, пытливо посмотрел на Жарова.

— Что? По какому сценарию?

Жаров не нашелся, что ответить. Иван сделал шаг к нему.

— Что тебе известно? Ты видел сценарий, да? Я все понял. Ты заодно с ними! Вы оба здесь не случайно. Да я ж тебя сейчас…

Он потянулся к Жарову, но тот ударил его по рукам.

— Остынь. Вспомни, что у моего друга сломана нога. Это не вписывается ни в какой сценарий.

— Но ты сказал это слово. Значит, ты знаешь о сценарии.

Жаров внимательно посмотрел на Ивана.

— Похоже, и ты знаешь о сценарии.

— Я? Я ничего… Не знаю… Ни о каком сценарии…

— Слушай. Всё это может значить только одно: кроме нас в доме есть кто-то еще.

— Но мы обыскали здесь каждый угол.

— А что, если тот, кого мы искали, ухитрился стать невидимым?

— Как это?

— Например, он мог передвигаться. Вслед за нами, вернее — впереди нас. Или же в этом доме все же есть какие-то потайные ходы, комнаты. Впрочем, не может их быть… В общем, давай еще раз обыщем дом, сейчас же.

Говоря, Жаров уже шел к выходу, но Иван не двинулся с места.

— Я никуда не пойду. Кроме тебя, меня и сломанного следователя в доме никого нет. Следователь не в счет. Доктора замочил ты!

Внезапно Иван набросился на Жарова, но тот успешно увернулся. Иван с размаху ударил Жарова по лицу, вернее, попытался это сделать, потому что Жаров резко присел, и кулак пронесся у него над головой. Иван хотел было ударить Жарова ногой в живот, но тот повернулся боком и ботинок скользнул по его бедру.

— Ты что — тоже качок? — спросил Иван с изумлением.

— Еще какой! — ответил Жаров и ударил его ребром ладони по уху,’ как бы смахивая со своего пути.

Иван упал. Жаров опять двинулся к двери, но вдруг увидел на полу вещь, которой там не должно было быть.

— А вот и орудие убийства, — сказал он.

Это была медная статуэтка Меркурия, которую Жаров еще раньше приметил в комнате доктора: она стояла на тумбочке. Так. Значит, первоначальный план почему-то не сработал, и убийца воспользовался первым, что попалось под руку… Мысль свою он не закончил, потому что сзади на него обрушился мощнейший удар. Жаров уронил статуэтку…

Открыв глаза, он не сразу понял, где и почему находится. Жаров лежал на полу у распахнутой двери комнаты доктора. Он сел, потрогал лоб. Где-то далеко хлопнула дверь.

Он соскочил с низкого старта, бросился по коридору, пробежал через холл, распахнул дверь прихожей…

На полу — кучка снежного песка. Жаров открыл наружную дверь: в лицо ударила пурга. Он попытался преодолеть снежный вихрь, но его отбросило назад, он упал. Снег, казалось, хотел похоронить его заживо, и сам снег был будто бы существом одушевленным, белым каким-то существом, яростно заталкивающим его обратно в прихожую. По другую сторону двери он увидел Ивана. Тот лежал, уже почти полностью засыпанный, снег таял на его затылке, поскольку из затылка текла кровь.

12

Жаров перетащил труп волоком по полу, затем уложил на диване в гостиной. Укрыл его лицо пледом, висевшим на спинке кресла. В комнату для гостей он ввалился весь мокрый, разделся до нижнего белья, заткнул свитер и джинсы за радиатор отопления. Пилипенко молча наблюдал за ним, казалось, зная все, что произошло. Он сидел на кровати, опершись на ее деревянную спинку и подтянув зацементированную ногу. Выслушал рассказ Жарова не перебивая, затем спросил:

— Ты уверен? Там не могло быть кого-то еще?

— Нет. Я рассмотрел ситуацию, насколько это было возможно. Иван ринулся навстречу снегу, потерял равновесие, упал и ударился виском о чугунную ступеньку. Прямо о завиток кованой резьбы.

— Что ж, наконец, это и на самом деле — несчастный случай.

— Меня самого сшибло с ног пургой. Что-то невообразимое творится с погодой. Никогда такого не было.

Пилипенко взял с тумбочки и рассмотрел книгу Агаты Кристи, полистал. В задумчивости поднял голову.

— Глобальное потепление. Глубокая ночь. Давай-ка просто ляжем спать. Утро вечера мудренее. Если в доме и есть кто-то еще, то он должен дать знать о себе.

Жаров запер и забаррикадировал дверь, придвинув к ней тяжелое кресло и стол. Если кто-то захочет войти сюда, то грохот разбудит их. Они и вправду вскоре уснули, а грохот и вправду раздался среди ночи. Жаров вскочил. Баррикада была цела. Эхо далекого звука все еще бродило где-то по коридорам коттеджа.

— Вот он и отметился, — спокойно сказал Пилипенко.

Жаров отодвинул свою импровизированную баррикаду.

— Сейчас я его поймаю, — сказал он с наигранной радостью в голосе.

— Особенно если он вооружен, — угрюмо отозвался Пилипенко.

Жаров схватил со стола чугунный подсвечник и вышел в коридор. Теперь весь коттедж был погружен в мертвую тишину, как это и должно быть в двухэтажном здании, где покоятся пять трупов и один полуживой следователь. Однако кто-то или что-то разбудило их, причем с таким мощным структурным шумом, что стены этого дома содрогнулись. Жаров отметил, что совсем не испытывает страха — ни физического, ни мистического. Храбрец, видишь ли… Между тем через несколько минут тебя могут убить.

Он стал медленно продвигаться вдоль стены, сжимая в руке свое жалкое оружие. В любом случае лучше идти навстречу опасности, чтобы узнать хотя бы, в чем она заключается.

Он осторожно выглянул из-за угла коридора в гостиную. Тело Ивана лежало в том же положении, в каком он его оставил. Жаров прошел по коридору обратно, отворил дверь комнаты Аркадия и там также увидел неподвижное мертвое тело. Дальше была комната доктора. Он представлял, что увидит его там, таким же, как и несколько часов назад, но зрелище превзошло всякие ожидания. Поначалу он даже не понял, что именно видят его глаза — настолько нелепой и фантастичной была эта картина.

Тело доктора лежало на кровати, но все оно было белым, да и сама кровать, и пол вокруг — также были обсыпаны какой-то пудрой, которая кое-где собралась в кучки… Жаров вспомнил странный снег в прихожей. Нет, не то… Он не сразу понял, что обломки, похожие на ломти халвы, — это фрагменты потолка, который обвалился прямо на кровать доктора и изуродовал его труп. Это и был тот самый грохот, который разбудил их. Вот почему комната доктора выглядела ниже, чем другие: часть ее объема занимал убийца — немыслимый, непостижимый, безмозглый, на несколько часов опоздавший со своим покушением… Одно было ясно вполне: здесь нет никого живого, каменный коттедж пуст, безжизнен, но сила, убивающая здесь, существует.

13

Жаров сидел на стуле посреди комнаты. Пилипенко посасывал пустую сигарету. Он уже не лежал, привыкнув к своему новому положению, а сидел на кровати, спустив на пол каменную ногу.

— Доктор умер дважды, — сказал он. — Не думаю, что потолок в его комнате обвалился сам по себе. Однако оба покушения не соответствуют плану.

— «Доктор — яд», — процитировал Жаров. — Вроде вертится какая-то мысль, но зацепить не могу.

— У меня их целая туча вертится. И ни одной на отлично. Так, троечки. Пять человек умерли насильственной смертью прямо перед носом у следователя. Пуаро отдыхает.

Пилипенко задумчиво посмотрел на книгу Агаты Кристи, лежащую на тумбочке.

— С одной стороны, существует некий странный план убийств, — продолжал он. — По этому плану совершено только одно — «Аркадий — душ». Этот душ был установлен в комнате Аркадия и рассчитан именно на него. В комнате доктора на его кровать обвалился потолок.

— И этот случай не совпадает с планом.

— Такое ощущение, что планов на самом деле было два, и они вошли в конфликт, — сказал Пилипенко.

Он встал, неуклюже сделал несколько шагов, волоча прямую ногу на шине, взял с тумбочки книгу. Проговорил, покачивая книгой на вытянутой руке:

— Помню, в восьмом, что ли, классе, русичка застала тебя за чтением на уроке.

— Ну и что? — отозвался Жаров. — Я ж все время читал. Читать на уроке программные произведения не возбранялось. Я и заворачивал книгу в бумагу и писал на ней: «Герой нашего времени». А книга-то была другая.

— «Лолита» какая-нибудь. Я не о том. Русичка, как сейчас вижу, взяла твою книгу вот так и наугад раскрыла. Ей хотелось посмотреть, над чем ты так хохотал.

— Не помню.

— Зато я помню. Я тогда на всю жизнь усвоил этот прием.

Пилипенко вдруг резко раскрыл книгу.

— Она должна раскрыться точно в том месте, где Катерина ее закрыла в последний раз. Ну вот. «Десять негритят». Здесь три романа. «Восточный экспресс» явно читан. «Эндхауз» не тронут». А «Негритята» до середины. «Десять негритят решили пообедать. Один вдруг поперхнулся, и их осталось девять…» Вот это да!

Пилипенко резко обернулся, посмотрел на картину на стене.

— Узнаю этот взгляд, — мрачно проговорил Жаров. — Тебя осенила какая-то бредовая мысль.

— Точно. Ведь эта комната предназначалась для директора и его шофера. Здесь «Охотники на привале» Перова. Ты случайно не помнишь, висят ли в других комнатах картины?

— Висят. Я сразу обратил внимание. В каждой комнате по картине.

— Все разные, все из классики, хорошо знакомые каждому школьнику?

— Нуда. «Гибель Помпеи», например.

— «Гибель Помпеи», часом, не у доктора?

— У доктора. Но откуда ты?..

Пилипенко щелкнул пальцами.

— Я все-таки поймал ее за кончик хвоста.

— Кого?

— Мысль. Думаю, что я уже могу идти, раз сумел встать с постели. Доктор наложил на меня хороший камень, и я теперь сам как житель Помпеи. — Он хлопнул себя по цементированной ноге.

— Куда ты собрался идти?

— Я хочу осмотреть этот дом своими глазами. Возможно, от твоего внимания ускользнуло что-то важное.

— Что ж, два глаза хорошо, а четыре лучше.

— Шесть глаз! — воскликнул следователь и поправил очки.

Пилипенко осторожно ступал своей каменной ногой, опираясь на плечо друга. В гостиной они остановились у дивана, на котором лежал мертвый Иван. Пилипенко мельком глянул на труп. Они двинулись дальше. Когда Жаров открыл дверь одной из комнат, Пилипенко схватил его за рукав:

— Стой, не говори, чья это комната! Попытаюсь угадать.

Он осмотрелся с порога. Сказал:

— С некоторых пор меня интересует исключительно живопись. Это классик советского ренессанса, Тихомир Груздьев. Картина называется «Смерть комиссара». В комнате, скорее всего, жил Аркадий, погибший от воды.

Холст изображал революционного матроса с камнем на шее, он стоял на обрыве, за ним теснились лица нарочито злых белогвардейцев.

— Доктора должно было завалить камнем… — задумчиво проговорил Жаров. — «Гибель Помпеи»! Ты хочешь сказать, что по одному из планов картины изображают смерть того или иного человека? Мне приходила такая мысль, но я отмел ее как идиотскую.

— В том и беда твоя. Мечешься между мистикой и идиотизмом. Я же порой приветствую собственный идиотизм — пусть плачет по мне симферопольская психушка… Смотри! Тут всё как в романе Агаты Кристи. Там была детская считалочка, здесь — гораздо изощреннее. Что за шедевры у женщин наверху? Мне по лестнице как-то не очень.

— У Натальи — «Смерть Сократа» Жака Луи Давида, что совпадает. Сократ как раз и был отравлен. У Катерины — «Жанна д’Арк».

— Та самая картина, где девушку сжигают на костре. Комната Ивана за стеной?

— Да. Там тоже какая-то работа, но я не помню.

На стене комнаты они увидели картину, где была изображена толстая металлическая статуя со страшным лицом. Двое людей в средневековых одеждах вели к ней жалкого голого узника.

— Это «Железная дева» Брейгеля. В такую статую засовывали приговоренного к смертной казни, и статуя сама перемалывала его в фарш.

— Кажется, я понимаю, что это значит, — сказал Жаров. — Ужас какой-то! Вчера я зашел в тренажерный зал. Хотел позаниматься, но тренажер показался каким-то странным: я такого никогда не видел. Не совсем понял, как им пользоваться, и оставил эту затею.

— Ну, ковыляем туда.

По пути Пилипенко вдруг остановился, потянул Жарова.

— Куда ты меня тащишь?

— В цокольный этаж.

— Но лестница же там! — следователь махнул рукой в противоположную сторону.

— Дезориентация, — усмехнулся Жаров. — Такое бывает с покалеченными.

Пилипенко недоверчиво огляделся, прислушиваясь к шуму пурги… В тренажерном зале они остановились перед неким механизмом с рычагами и грузами.

— Позаниматься он хотел, — ворчливо заметил следователь. — Это и есть железная дева. Смотри: как только ты двинешь рычаг, все эти грузы упадут прямо тебе на голову.

— Только одному человеку пришло бы в голову качаться в этом доме.

— Ивану. Но он сюда дойти не успел.

— Этот дом и есть убийца! — воскликнул Жаров.

— Вот-вот, — подтвердил Пилипенко, но безо всяких эмоций в голосе. — Давай и рассмотрим его именно с такой точки зрения. Неодушевленный, безжизненный и живой.

Они зашли в просторное помещение, которое было то ли складом, то ли мастерской. Здесь стояли лопаты, широкие веерные грабли, прочие инструменты. На полках выстроились банки с красками. Некий небольшой механизм непонятного назначения стоял в дальнем углу.

— Похоже на электрический генератор, — сказал Жаров. — Еще один, запасной?

Пилипенко сделал предостерегающий жест ладонью.

— Нет. Это взрывное устройство. Ты забыл, что я в армии сапером был?

Он сделал движение, будто собирается присесть на корточки, но вспомнил, что с ногой этого не выйдет. Наклонился над предметом. Проговорил:

— Это работает довольно хитро. С виду — часовой механизм. Но смотри: вот этот зеленый проводок идет не туда, куда должен бы. Тот, кто попытается завести часовой механизм, будет разорван на куски немедленно. Вместе со всем домом.

— Но ведь никого не осталось в живых!

— Вот почему первый убийца не удосужился стереть отпечатки с бокалов. Он был уверен, что дом полностью сгорит и никаких следов не остается. Правда, он не знал, что в этом огне погибнет и сам. И вот почему в одной из комнат наверху — Жанна д’Арк. Но главное — это Агата Кристи.

— При чем тут она?

— Десять негритят. Книга и натолкнула убийцу на этот трюк. Придется, братишка, тебе все-таки затащить меня наверх.

Это удалось с трудом. На лестнице Пилипенко переставлял ногу обеими руками, далеко отводя ее в сторону, как балерина.

— Дезориентация… — пробурчал он себе под нос.

В комнате, где лежал, укрытый покрывалом, труп Катерины, на стене висела картина, изображающая казнь Жанны д’Арк.

— Орлеанская дева, — сказал Пилипенко. — Вот кто должен был сгореть в финале трагедии.

Он сделал несколько неуклюжих шагов, ковыляя, подошел к кровати. Вдруг сорвал с трупа покрывало.

— Ты что делаешь, черт! — воскликнул Жаров.

— Смотри, какая красавица, — проговорил следователь. — И прямо как живая.

Лицо девушки было милым, приятным, ничуть не похожим на лицо трупа. Жаров был поражен: ресницы Катерины слегка подергивались…

— Да она просто спит!

— Если бы! — сказал следователь. — Вставай, вставай, девушка. Нам есть о чем поговорить.

Катерина открыла глаза.

14

Девушка сидела за столом, Пилипенко и Жаров — напротив, что напоминало кабинетную атмосферу допроса.

— Итак, — начал следователь, — ты договорилась с доктором, что он при всех засвидетельствует твою смерть. А после — проломила ему череп медной статуэткой. В этой книжке вычитала подобный ход?

Он кивнул на том Агаты Кристи. Катерина ответила, не поднимая головы:

— Да.

— Мертвой притворилась, как жук. Чем же тебе не угодил этот милейший человек, доктор Саша?

— У него сдали нервы. Он хотел все вам рассказать.

— А у тебя, значит, нервы не сдали?

— Нет. И перестаньте мне тыкать.

Пилипенко чуть подался вперед.

— Я никогда не обращаюсь на «вы» к убийцам. А ты, девушка, одна из самых хладнокровных и жесточайших убийц, каковых мне только довелось видеть. Теперь главный вопрос. Что хотел рассказать доктор?

Катерина помолчала, будто обдумывая ход. Сделала его наконец:

— О том, что мы собирались наказать Виталия Константиновича. О том, как мы хотели это сделать. О том, что всё почему-то пошло не так и кто-то стал убивать нас.

— Об этом я уже догадался.

— Но как? — не выдержал Жаров, забыв, что и он тоже — следователь.

— Все просто. Я предположил, что на этом листке совсем не то, что кажется.

Пилипенко взял со стола и снова бросил листок, найденный в комнате Натальи. Листок, покачиваясь, плавно опустился обратно. Жаров в который раз пробежал глазами строки:

Катерина — снотворное.

Аркадий — душ.

Иван — веревка.

Доктор — яд.

Наталья — приговор.

— Мы думали, что это план убийств, — сказал Пилипенко. — Доктор должен был погибнуть от яда, Иван — задушен веревкой и так далее. На самом же деле это был не план нескольких убийств, а план подготовки одного. Все эти люди собрались здесь для того, чтобы покарать некоего человека. Доктор раздобудет яд, Иван — веревку, Наталья прочитает приговор.

— Опять, как у Агаты! — не выдержал Жаров.

— Именно. Ее роман «Восточный экспресс». Так я бы и назвал этот план. Двенадцать человек, словно присяжные заседатели, собрались в одном вагоне поезда, чтобы казнить мафиози, который смертельно обидел каждого из них. Я прав? — обратился он к Катерине.

Та подняла голову, ее глаза блеснули. Ответила с вызовом:

— Совершенно верно!

Она взяла в руки бумажку.

— Я видела этот листок. Он лежал на столе у Натальи. Это план совещания, где мы обсуждали детали.

— Что такого сделал ваш босс, что вы решили казнить его?

— Это была идея Натальи, его жены и вице-президента фирмы. Она убедила нас, что мы должны это сделать. Босс не платил нам зарплату несколько месяцев. Утверждал, что фирма терпит убытки. На самом деле, он присваивал деньги себе и собирался убежать за границу.

— Не один, конечно, а с любовницей.

— Да, со мной. Но Наталья нашла документы, а там было все ясно о его финансовых операциях. Она собрала тайное совещание и все высказала. По ее плану, после ликвидации босса, мы могли получить хорошие деньги. Продать фирму и разделить выручку на всех. Виталий Константинович умер бы якобы сам, во сне, и шестеро свидетелей подтвердили бы это. Доктор нашел какой-то особый яд, имитирующий сердечный приступ. На самом деле, я должна была провести ночь в комнате босса и незаметно усыпить его. Иван должен был позаботиться о веревке, принести веревку, связать жертву и босса привязать к кровати. Доктор приносит яд. Мы будим связанного босса. Наталья читает приговор. Доктор делает ему укол.

— А что означает Аркадий — душ?

— Он должен был изолировать Гошу, охранника. Вся операция как раз с того и начиналась, что Аркадий и Гоша шли в тренажерный зал. Аркадий запирает Гошу в душе. В итоге Гоша получал такую же долю, что и все остальные, и вряд ли он побрезговал бы подношением. Но на какое-то время он оказывался вне игры. Вот и выбрали — душ. Как я понимаю, как раз это и натолкнуло босса на мысль устроить Аркадию западню именно в душе.

— Но ты все рассказала боссу, ведь так?

— Да. Я долго колебалась, мучилась, не знала, как поступить. То ли согласиться на деньги, которые сулила Наталья, то ли умотать за границу со стариком. В конце концов выбрала второе — ведь у старика денег больше, да и дело казалось верным.

— Разумная девушка.

— Виталий Константинович долго смеялся, — продолжала Катерина. — А потом сказал что-то загадочное. Я тогда не поняла. Он сказал: они хотят сыграть со мной в восточный экспресс, а я сыграю с ними в десять негритят. Я вспомнила, что вроде есть такой фильм — «Десять негритят».

— Между прочим, в Ялте снимали, — сказал Жаров. — Нарядили Ласточкино гнездо в какой-то мрачный замок. Мы тогда бегали смотреть с будущим великим сыщиком.

Жаров весело глянул на Пилипенко. Тот сделал в его сторону уминающий жест ладонью: дескать, не время для воспоминаний. Спросил Катерину:

— Ты купила книгу, прочитала и все поняла?

— Не сразу. Босс оставил мне конверт и попросил вскрыть его в экстренном случае. Этот случай как раз и произошел: началась пурга, и он не смог сюда добраться. Я прочитала письмо. Там было сказано, чтобы я сделала все, что требуется, и не мешала событиям, которые будут происходить сами по себе, а когда все закончится, привела бы в действие взрывное устройство и покинула коттедж.

— Значит, в твою задачу входило отравить Наталью и больше ничего?

— Да, представьте. Но я читала книгу дальше. И внезапно поняла, что он убьет всех, в том числе — и меня. Я догадалась, увидев эти картины. Я подумала, что если сама притворюсь мертвой, то останусь в живых. Затем как-нибудь выберусь отсюда. Иногда мне казалось, что они с Гошей уже давно здесь, прячутся где-то рядом. Я все время слышала какой-то странный звук, будто где-то стоит машина и ее мотор работает…

— Ты тоже слышала? — спросил Пилипенко, глянув на Жарова. — Я-то не большой спец по части звуков: в армии миной оглушило.

— Особенно, когда часами лежала в комнате одна… Будто кто-то сидит в машине, гоняет мотор, чтобы согреться. Я думала, что это они — Виталий Константинович и Гоша.

— Охотники на привале, — заметил Жаров. — Ведь эта комната предназначалась для них.

— Скорее, виртуальные охотники, — сказал Пилипенко. — Поскольку их здесь не было. И не должно было быть.

— Как не должно? — удивилась Катерина. — Думаю, они на самом деле приехали, но притворились, что им помешала пурга.

— Все упирается в эту пургу, — задумчиво проговорил Пилипенко. — И телефоны не работают, будто бы подыгрывая пурге… Как тебе удалось уговорить доктора ввести всех нас в заблуждение?

— Он был влюблен в меня, я знала. Иногда даже предлагал мне деньги, довольно большие, между прочим. И я уговорила его. Я сказала, что очень боюсь, что сама стану следующей жертвой. Я обещала ему, что приду к нему ночью. Ну, и… Пришла.

— Ты не собиралась взрывать коттедж?

— Нет. Я поняла, что это западня. Потому что у меня на стене — девушка, которую сжигают.

— Это верно, — сказал следователь. — Ты умная, очень.

Пилипенко какое-то время выжидающе смотрел на нее. Катерина ответила на его немой вопрос:

— Я вам все рассказала.

Следователь отвернулся, пожал плечами.

— Все так все.

Он посмотрел в окно, где по-прежнему стояла белесая снежная круговерть. Вдруг встрепенулся, вытянул шею, будто бы что-то увидел за окном. Воскликнул:

— Это невероятно! Да это просто…

Жаров с тревогой вглядывался в окно. За стеклом не было видно ничего, кроме белой метели, методично осыпающей стекло. Пилипенко повернулся к Катерине.

— А откуда ветер дует, а? Почему ты об этом так и не рассказала?

Девушка беспомощно оглянулась на Жарова.

— Я не понимаю…

— Впрочем, она и вправду может этого не знать. Откуда дует ветер, а? — повторил он, обращаясь уже к Жарову.

Жаров удивлением посмотрел на друга, совершенно не понимая, что он имеет в виду.

— Тебе не кажется странным, что уже четверо суток напролет снег валит на этот дом со всех сторон?

— Ну, разгулялось… Что ж тут странного?

— Я же ясно выразился: со всех сторон! И в угловой комнате та же картина, и на лестнице, и на восточной стороне дома… Меня это с толку сбивало, когда мы с тобой тут прогуливались. Я думал, что стороны света путаю. Дезориентация…

Жаров нахмурился.

— Что же это получается? — проговорил он. — Будто бы дом стоит в самом центре урагана? Но так не бывает!

— Бывает. Преимущественно, в двадцать первом веке. Одевайтесь оба, поможете мне идти. Идти придется недолго…

15

Катерина поначалу сопротивлялась, но Жаров чуть ли не силой впихнул ее в норковую шубку. Девушка поводила плечами, причитая:

— Я не пойду в эту пургу!

Жаров усадил ее на стул и помог одеться раненому Пилипенко.

— Пойдешь, — зловеще прошипел тот. — Идти-то всего несколько шагов. Держимся друг за друга, танцуем лезгинку, как грузины в горной реке. Потом позвоним и вызовем машину.

— Но ведь телефоны не работают!

— Ничего, сейчас заработают, — продолжал следователь тем же шипящим тоном. — Все это время нам просто-напросто морочили голову. Устраивали виртуальную реальность. Четыре дня мы жили, будто внутри театральной декорации.

Спустя несколько минут трое уже шли хороводом, крепко сцепившись под руки, будто и впрямь исполняя танец быстрой реки.

В белой мгле проглядывало солнце. Казалось, что с каждым метром продвижения оно становится все ярче… Жаров не верил своим глазам: перед ним было какое-то новое, доселе не виданное природное явление. Его мысли вновь качнулись в сторону аномалий, инопланетян…

Внезапно пурга закончилась, как бы оборвавшись. Все трое будто бы вышли из плотного снежного занавеса.

Они стояли на снегу, который ярко блестел на солнце, и видели перед собой стремительный снежный поток. Жаров морщился, не понимая его происхождения. Пилипенко весело оглянулся.

— А вот и твой космический аппарат.

Жаров поднял голову. Во-первых, он увидел аварийный снегоход, а над ним — на телескопически выдвинутой опоре — короткую толстую трубу, из которой валил сплошной белый поток.

— Снежная пушка, — прокомментировал следователь. — Такими наваливают снег на горнолыжные трассы. Это и есть источник странного звука, который беспокоил людей с особенно тонким слухом.

— Об эту пушку мы и стукнулись на снегоходе, — сказал Жаров. — Я никогда не видел, как она выглядит, да и темно было.

— Я-то знаю, как выглядит эта штуковина, но мне, с моей ногой, было не до того, чтобы смотреть по сторонам. Пушки заработали по таймеру. Как и многие другие приспособления в этом доме-убийце. Вот почему тогда погас свет. Падение напряжения при включении пушек. Как в романах Агаты Кристи — полная изоляция. Все, кто был внутри, думали, что не могут выйти отсюда. Впрочем, один смельчак попытался со страху…

Отойдя на приличное расстояние от дома, они остановились. Картина, открывавшаяся отсюда, была фантастической и страшной. Коттедж отсюда казался маленькой белой коробкой. По периметру дома были установлены четыре снежные пушки. Четыре короткие толстые трубы окружали дом почти правильным ромбом.

Они изрыгали потоки снега, методично обдувая стены дома, обволакивая его мутным подвижным облаком. Меж тем вокруг раскинулась спокойная солнечная яйла[1], укрывая искристым снежным одеялом, вдали поблескивала призма канатной дороги и башня сотового ретранслятора, а глубоко внизу стеной стояло серое гладкое море.

Пилипенко достал мобильник. Воскликнул:

— Ого! Тут уже появилась одна клеточка.

Он оперся о плечи Жарова и Катерины, все трое сделали еще несколько шагов по неглубокому снегу. Пилипенко вновь глянул на свой мобильник.

— Вот и еще одна. Я давно догадался, что какая-то глушилка блокирует связь только в доме и рядом с ним. Но предположить, что здесь установлены снежные пушки, могло только самое больное воображение, которое как раз и разыгралось у меня после всех этих убийств.

— Честное слово, я не знала! — воскликнула Катерина.

Пилипенко махнул рукой, потыкал в кнопки своего телефона.

— Да не имеет значения, знала ты или нет, — почти миролюбиво сказал он.

16

По серпантину трассы мчался полицейский «уазик». Вел лейтенант Клюев. Пилипенко сидел на боковом сиденье, бережно устроив свою ногу вдоль. На двух других расположились Катерина и Жаров.

— Думаю, опера все же нашли способ вырубить эти снежные пушки, сказал Клюев.

— Как я и посоветовал — просто перережут провода, — сказал Пилипенко. — В коттедже им теперь дел до утра.

— А как эти штуки работают? — спросил Клюев.

— Элементарно. Из артезианской скважины подается вода, смешивается с воздухом и под высоким давлением выбрасывается в морозное небо, отчего и образуется искусственный снег. Это скорее даже не снег, а мелкое ледяное крошево.

Жаров сказал:

— Вот почему он показался мне таким странным. Выходит, пушка просто-напросто выдает поток снега, пока есть вода и электричество.

— Пока не кончится зима, — добавил Пилипенко.

— Наверное, ты надеялся, что инопланетяне проводят здесь какой-то эксперимент, — сказал Клюев.

Жаров махнул рукой.

— То, что мы и на сей раз не встретили инопланетян, вовсе не доказательство, что их вовсе не существует.

— Не доказательство, — отозвался Клюев.

— Одно меня мучит, — сказал Жаров, — хотя мы вроде бы всё уже поняли. Где же эти двое, Виталий Константинович и его секьюрити, которых ждали, но так и не дождались в особняке?

— Тебя это и вправду мучит? — ухмыльнулся Клюев.

— Мучит. И его тоже.

Пилипенко указал на Жарова, затем — на Катерину.

— И ее, думаю, больше, чем нас обоих…

Клюев коротко обернулся на девушку, задумчиво теребящую локон, но быстро отвернулся, вперившись в серпантин тяжелой трассы. По всему было видно, что он хочет что-то сказать, но прикидывает, уместно ли это здесь и теперь.

— Ладно, — наконец сказал он. — Три дня назад в аэропорту Борисполя задержали этого самого Виталия Константиновича. Пытался улететь в Сингапур.

Катерина вскрикнула, высоко подняв голову, отчего стала ясно видна ее красивая длинная шея.

Клюев остановил машину. Жаров обнял девушку, уже бьющуюся в истерике. Клюев недоуменно посмотрел на них обоих.

— А что я такого сказал?

— Не бери в голову, — сказал Пилипенко. — Ты просто поставил последнюю жирную точку в этой истории.

Ольга Морозова

ЦВЕТОК ПАПОРТНИКА

Тебе не уйти от Меня,

Я это тебе не позволю,

Теперь ты навеки моя,

Теперь преисподняя дом твой.

Ульяна примеряла перед зеркалом новую блузку, попутно любуясь своим отражением. Все-таки правду говорят в деревне, что она чудо как хороша! Народ зря болтать не будет. Вот и парни за ней по пятам ходят, и не только свои. Яков из соседней деревни даже свататься приезжал, но она отказала. Ульяна наклонила голову к плечу и вздохнула. Она Гришу любит. Он хоть и не красавец вовсе, но как посмотрит, сердце так и начинает колотиться, словно выпрыгнуть хочет, и в жар бросает. И он ее любит, это Ульяна твердо знает. Сам сказал прошлой зимой, когда Новый год отмечать собирались. Подкараулил ее в сенях, обнял своими ручищами и приник к губам. А она сомлела, растаяла, даже воспротивиться не смогла, хоть бы для приличия. Так и застыла, пока он сам не отпустил. С тех пор они и встречаются. Осенью свадьбу играть собрались. Ульяна посмотрела голубыми глазами в глаза своему отражению и улыбнулась, тряхнув соломенными распущенными волосами. Высокая полная грудь колыхнулась в глубоком вырезе блузки, и Ульяна надела красные бусы, чтобы подчеркнуть белизну кожи. Конечно, она не одна такая раскрасавица в деревне, есть еще Галина. У той тоже кавалеров пруд пруди, хоть взгляд и злой, а сама насмешливая, резкая, за словом в карман не лезет. В отличие от Ульяны, Галина чернявая, глаза черные, как глубокие омуты, того и гляди, упадешь туда и не возвратишься. В деревне ее немного побаиваются, вроде как ведьмой считают. Но Ульяна смеется над этими предрассудками. Галина — ведьма?! Да Боже упаси! Обыкновенная склочная девка. Не позавидуешь ее будущему мужу, если таковой отыщется. Хотя Ульяна всем сердцем желала, чтобы он поскорее отыскался. Знала она, что Галина тоже к Грише неравнодушна. Поговаривали, что еще до Ульяны они встречались, и любовь у них была, но потом расстались, якобы из-за Ульяны. Гриша-то ее старше на семь лет, поэтому, когда он в женихах ходил, она еще девчонкой была. Но разве она виновата, что у них там не сложилось? Раз сразу не женился, значит, не особенно и хотел. А Галина теперь хоть и приветлива с ней на первый взгляд, но иногда исподтишка как полоснет глазами, словно ножом. Ульяне в такие моменты страшно становится, хочется убежать и спрятаться. Но она не подает виду и Грише не жалуется. Да и что она скажет? Что Галина посмотрела недобро? Как бы чего не вышло? Он только посмеется над ее девичьими глупостями. Не запретишь же Галине смотреть на нее? И глаза выкалывать не будешь… Приходится мириться. А тут недавно к Галине военный из города захаживать начал, она повеселела немного, и У Ульяны отлегло от сердца. Может, все и наладится? Она вовсе не желает зла Галине. Наоборот, пусть будет счастлива, и ей так спокойнее. Счастливого человека на подлости не тянет. Ульяна надела юбку и красные туфельки. Завтра, седьмого июля, праздник Ивана Купалы, и она хотела вызвать восхищение и зависть подруг. И все для него, для Гриши, чтобы понял, каким сокровищем он обладает. Завтра они с Гришей, взявшись за руки, прыгнут через купалец и скрепят свой союз невидимой нитью. Костер обычно разводили невысоким, чтобы легко было прыгать, и Ульяне безумно хотелось испытать судьбу. Она, собственно, не верила ни во что такое, но кто его знает… Праздник обещает быть веселым и шумным, народу много соберется — вся молодежь из их деревни, и соседи приедут. Парни на Ульяну заглядываться будут, это и хорошо — пусть Гриша немного поревнует. Уж она-то одна не останется. А о том, как она присохла к нему, Ульяна будет молчать. Разве можно такое говорить парню? Сразу интерес потеряет, если поймет, что она вся его с потрохами навеки. Утечет, как от Галины утек. Разве мало красивых да умных вокруг? Да и на их деревне свет клином не сошелся. Ульяна покрутилась перед зеркалом, провела руками по тонкой талии и крутым бедрам, сжала ладонями грудь. Скорее бы уж… Надоело в девках ходить. Но она до свадьбы ни-ни… бережет самое дорогое — девичью честь. Если и это мужу не оставить, тогда что же? Разве тогда он сможет почувствовать, что она его и только его? Пускай оценит, что берегла, хранила… Да и потом пригодится, жизнь длинная, много чего случиться может. Вдруг уходить соберется? А она и бросит в лицо, что, мол, всю себя тебе отдала, тобой одним жила, девичью честь тебе подарила, а ты… Глядишь, подумает, и останется. Такое, говорят, не забывается. А там дети пойдут, заботы, некогда о глупостях думать будет. Хотя мужскую психологию Ульяна подчас понимала с трудом. Разве этих парней разберешь? Сегодня одной на ушко слова ласковые шепчут, уговаривают, в вечной любви клянутся, а завтра, смотришь, уже другой подмигивают. Сама Ульяна в вечную любовь не верила и к мужским клятвам относилась настороженно. Поэтому и старалась держать Гришу в напряжении, чтобы не воображал. Она сняла одежду и аккуратно сложила ее на стул. Завтра наденет. А сейчас поздно, спать пора. Ульяна накинула на себя простенькую ночную рубашку и прыгнула в мягкую постель. Голова ее коснулась подушки, в нос ударили запахи луговых трав, остывающих после знойного дня, и она уснула, сохранив на розовом личике выражение задумчивости, смешанное с озабоченностью.

Спала Ульяна до обеда, благо был выходной. Позавтракала свежим молоком с хлебом и пошла на речку. Ее подруга, Светка, уже была там.

— Что-то долго спишь, подруга. — Светка растянулась на траве, блаженно закатив глаза.

— Выходной ведь… — Ульяна работала в конторе бухгалтером. — А ты как здесь?

— Аппараты доильные сломались, мастер пришел, делает, а я сюда сбежала — жара, искупаться хочется. Придешь сегодня вечером?

— Конечно. А ты?

— Ну как без меня?! — Светка захохотала. — Как такое мимо меня пройдет? Ты и папоротник искать пойдешь?

— Да ну тебя! — Ульяна махнула рукой. — И ты туда же! Повеселимся просто. Галина придет?

— Придет, неужели останется. Ревнуешь? К ней же лейтенант ходит.

— Язык у тебя, Светка, без костей! — Ульяна отвернулась, обиженная.

Светка примирительно обняла ее плечи.

— Да шучу я, дурочка! Все знают, как Гришка тебя любит! Он про эту Галку и думать забыл, присушила ты его!

Ульяна стряхнула ее руку с плеча* но настроение испортилось. Светка встала с травы, собрала волосы и оделась.

— Ладно, пойду. Еще прогул запишут. До вечера.

— Пока.

Ульяна разделась и вошла в воду. Зря она так резко отреагировала. Вот и Светка обиделась. А что случил ось-то? Галину упомянула! Негоже все-таки от нее как черт от ладана бегать. Она перевернулась на спину и подставила лицо полуденному солнцу. Спина ее, опущенная в воду, ощущала на себе холодное, несмотря на жару, течение воды, а лицо обжигали прямые раскаленные лучи. Ульяна закрыла глаза и почти сразу испугалась. Будто в другом мире оказалась — что-то непонятное касалось ее то ли руками, то ли щупальцами, обволакивало и пыталось утащить за собой. Перед глазами стояла непроницаемая тьма, и Ульяна поспешила их распахнуть. Мир снова вернулся на свое место и расцвел яркими красками. Ульяна радостно и облегченно рассмеялась. Глупая она все-таки! Выдумщица и трусиха! Она окунулась с головой и поплыла к берегу. На берегу блаженно растянулась на траве, зажмурила глаза. Теперь, на земле, было не страшно, а очень даже приятно. Она полежала немного, обсохла и пошла домой — отдохнуть до вечера и привести себя в порядок. Мать вообще-то просила на огороде помочь, но Ульяна огород не любила, руки потом три часа отмывать придется, а под ногтями так серо и останется. У Галины вон руки белые, ухоженные, с маникюром, и огород в порядке, и скотина… и как только ей это удается? Может, и правду говорят, ведьма? А по ночам черти ей землю пашут?

Матери дома не было, и Ульяна прошмыгнула к себе в комнату. Дом у них богатый, двухэтажный. Отец не пьет, работящий, все в дом тащит. Как говорится, полная чаша. В дочери души не чает — все для Улечки, для доченьки любимой. И наряды, и образование. Пусть ни в чем нужды не знает. Мать иногда ругается — разбаловал девчонку! Но потом рукой махнет, да пусть гуляет, пока молодая. Тем более не бездельница ведь, работает, получку в дом несет. А если невмоготу, отец работников наймет, по хозяйству помочь. Многие в деревне завидуют им. А что завидовать? Работали бы лучше, то же самое бы имели! А то как ни мужик, так стакан мимо себя не пропустит, а на выходные так в лежку лежат. А отец капли лишней в рот не возьмет — ни-ни! В будни в поле да на конюшне, в выходные на рынке. Когда тут пить? Да он и не любитель. Вечером иногда с матерью сядут на крыльце, обнимутся да и запоют. Любо-дорого на них смотреть. И Ульяна радуется — хорошая семья у них, крепкая. Поговаривают, правда, хоть сама она и не слышала, что это из-за ее богатства Гриша к ней сватается, но Ульяна даже думать об этом не хочет — разве она уродина или калека какая? Слава Богу, красотой не обижена, да и умом вроде тоже.

Ульяна бросила взгляд на часы. Скоро Гриша придет. Она села перед зеркалом подкрасить лицо. Ульяна много косметики не любила. В ее-то годы можно и так обходиться. Мазнула тушью ресницы, подкрасила губы. Пожалуй, хватит. Надела со вчерашнего вечера приготовленный наряд, покрутилась, придирчиво осматривая себя со всех сторон. Прямо барышня-крестьянка! Услышала на улице разговор, и сердце дернулось — Гриша! Выбежала на крыльцо, зардевшись от удовольствия, поймала Гришин восхищенный взгляд — и стыдливо опустила глаза. Гриша о чем-то беседовал с матерью. Они замолчали, как только увидели Ульяну, и та грешным делом подумала — уж не о свадьбе ли? Мать улыбнулась дочери:

— Что же ты, доченька, кавалера не встречаешь? Битый час тебя у ворот дожидается!

— Неправда, мама! Мы же договорились…

— Правда, правда, там за воротами на лавке сидел, еле уговорила во двор зайти. Скромный он у тебя!

— Гриша! — Ульяна укоризненно посмотрела на парня. — Чего в дом-то не идешь?

Парень замялся.

— Договорились же в девять, да я пораньше. Неудобно вроде… Вдруг занята? Посидел, покурил… Идем?

— Пошли. — Ульяна взяла его под руку, втайне гордясь их близостью, и они пошли в сторону леса.

Мать задумчиво смотрела им вслед, улыбка сошла с ее лица, уступив место легкой озабоченности.

На обширной поляне собралась толпа молодежи. Галину Ульяна заметила издалека. Она стояла немного поодаль, беседуя с красивым парнем, по всей видимости не из их деревни. Парень балагурил, явно пытаясь произвести впечатление. Галина же отвернула лицо в сторону, всем видом показывая, что парень ей неинтересен. Но когда она, в свою очередь, приметила Ульяну с Гришей, повернулась к собеседнику, заулыбалась, засмеялась даже, обнажив ряд белоснежных ровных зубов. Лицемерка! Ульяна почувствовала раздражение. К тому же ей показалось, что Гриша, увидев бывшую возлюбленную, помрачнел.

Тут к ним подскочила Светка и затеребила Ульяну за рукав:

— Улька! Наконец-то! Я тут заждалась! — Она буквально вырвала Ульяну из Гришиных рук и затараторила:

— Слушай, подруга! Вчера Витька комбайнер ко мне так и клеился, так и клеился! — Светка засмеялась: — «Вы пойдете, Светлана, завтра на праздник?» — Она так смешно передразнила Витьку, что Ульяна тоже невольно улыбнулась.

Гриша помахал рукой парням и пошел поздороваться.

— С кем это Галина?

Светка обернулась.

— А я почем знаю? Не из наших, факт. Да что она тебе далась?! Какая разница?

— Да я просто… — Ульяне стало неудобно, что она так много обращает внимания на Галину. — Когда начинаем?

— Сейчас стемнеет. Костер уже горит.

Девушки подошли к костру. Поленьев было немного, чтобы удобно прыгать. К ним подошел Гриша и обнял Ульяну. У нее отлегло от сердца. И что это, правда, она такая? Неспокойная. Ревнует без повода. Веселиться надо, праздник ведь! К ним подошли еще парни и девчата, схватили их за руки, растащили в разные стороны, закружили в хороводе. Откуда-то появилось вино и стаканы, шумно разлили, выплескивая темно-красные капли на траву, выпили, веселье набирало обороты. У Ульяны закружилась голова, стало легко и радостно. Лица вокруг нравились ей, она с интересом рассматривала новых парней, забыв на мгновение о Грише. Господи, хорошо-то как! Гришина рука снова нашла ее запястье и сжала. Ульяна обратила к нему свое разгоряченное лицо с капельками пота на верхней губе и засмеялась:

— Здорово, весело, правда? Пойдем к костру! — Она схватила Гришу за руку и потянула в сторону, где разгорались поленья.

Купалец был невысок и тих. Первые храбрецы уже начали прыжки, и над костром стоял визг и хохот. Прыгнула Светка, едва не задев подолом юбки пламя, но обошлось. Раздались хлопки.

— Быть тебе с мужем в этом году! Смотри, не упусти суженого! — кричали ей со всех сторон.

Потом еще кто-то прыгал, парами и поодиночке. Ульяна посмотрела на Гришу.

— Прыгнем?

Он пожал плечами.

— Если ты хочешь…

— Хочу, хочу! — Ульяна запрыгала на месте и захлопала в ладоши.

Они разбежались и подпрыгнули в воздух, как можно выше, чтобы птицами перелететь над пламенем. Но в этот момент порыв ветра подхватил огонь, и красно-желтое огненное щупальце взметнулось в высоту и схватилось за подол Ульяниной юбки и низ Гришиных холщовых брюк. Когда они приземлились, к ним кинулись люди, стали тушить невесть откуда взявшимися полотенцами, кто-то даже умудрился вылить ведро воды. «Ох, и не к добру это! Не быть свадьбе!» — мелькнуло у Ульяны в голове, но Светка уже подскочила к ней со смехом и шутками:

— Никак, подруга, вас сам Иван Купала отметил?

— Что болтаешь! — Ульяна чуть не плакала. — Плохая примета!

— Да дурь не говори! В огне страсти гореть будете всю жизнь!

Ульяна немного успокоилась. А что, если права Светка? И будут они всю жизнь любить друг друга, как в первую ночь? Вместе же их пламя задело… вместе и гореть будут. А с милым она готова хоть на костер…

— Ну, успокоилась? Пойдемте купаться! Вода как парное молоко! — Светка побежала вперед, мелькая в темноте белыми полными икрами, и Ульяна с Гришей побежали за ней.

На берегу они с Гришей разделились, парни купались в одной стороне, а девушки в другой. Приличия соблюдали, хотя многие уже давно все запреты нарушили. Невдалеке мелькнула Галина, в белой вышитой блузке, но Ульяна не обратила на нее внимания. Светка разделась совсем, бесстыдно выставив напоказ большие, уже слегка отвисшие груди и круглый живот, а Ульяна колебалась.

— Ты чего, Уль, стоишь? Не будешь купаться? Давай, давай, скромница! Темно ведь, хоть глаз выколи! Сам черт сейчас тебя не различит, ну!

Ульяна поддалась общему настроению и скинула одежду. И впрямь, красота! Чего ей стесняться? Да и темно уже… Они со Светкой зашли в воду, теплую и черную, и Ульяна поплыла. Вода приятно остужала тело, обволакивая кожу нежно и бережно. Ульяна застыла на месте, озираясь по сторонам. Совсем рядом слышались тихие смешки и шепот, чмоканья, удары рук по воде, смех. Ульяне показалось, что кто-то обнял ее, погладил по бедрам и животу. Она не противилась, сейчас все можно. Этот кто-то был так ласков и так осторожно ее касался, что Ульяна совсем не испугалась. Даже если это не Гриша… Хотя ей очень хотелось, чтобы это был он. Но от прикосновений ничего страшного не случится, никто не узнает. Совсем никто… В какой-то миг Ульяна готова была позволить таинственному партнеру большее, чем просто касания, она опустила руку вниз, но там было пусто. Ульяна разочарованно повернулась вокруг своей оси — возле нее никого не было. Она слишком далеко уплыла, или ее отнесло течением. Крики и шум доносились от берега — очевидно, что основное веселье шло там. «Вот дурочка! — Ульяна посмеялась над собой. — Водоросли за парня приняла, расслабилась! Берите меня всю! Идиотка!» — И она поплыла к берегу, усиленно махая руками.

Опять змеею вползла ядовитая мысль, что Гриша мог вот так же гладить в воде Галину… Ульяна завернулась в простыню, поискала глазами Гришу или Светку, на худой конец. Гриши не было, но Светка была здесь. Она уже оделась и причесывала волосы. Волосы у Светки длинные, густые, цвета спелой ржи, она ими очень гордилась.

— Ну как? Хорошо? — Светка повернула к Ульяне голову, держа во рту шпильки.

— Да. Гришу не видела?

— Он тебя искал. Где ты так долго была?

— Уплыла далеко, даже сама не заметила. Течение, что ли, отнесло? Немного страшно стало… будто кто-то за руку брал…

— Ух ты! Уж не водяной ли? Ему сегодня можно девок щупать. — Светка потянулась. — Хоть бы кто меня пощупал! Даже бы и водяной. Стосковалась я что-то…

— Дурочка! Замуж выйди сначала, муж щупать будет. Так где Гриша-то?

— Да здесь был. Цветок папоротника собирался искать. До утра, говорит, поищу.

— Цветок папоротника? — Ульяна прыснула. — Он, часом, не пьян?

— Да вроде нет. Если чуть-чуть… А ты сама трезвая, что ли?

— Трезвая. А Галина где?

— За деревом с ухажером обнималась. Я что, слежу за ней? Ревнивая же ты все-таки, Улька! Ночь такая! Только о любви и думать нужно, а она все о своем — где Галина, да где Галина! Папоротник свой ищет, вот где! И ты бы пошла, совсем Гришку истомила, поди.

Ульяна оделась, отжала волосы и заплела косу.

— Ладно, не бери в голову, пойдем к костру. Песен попоем.

Светка взяла Ульяну под руку, и они пошли.

— Странная ты, Улька! Старомодная какая-то!

— Какая есть, мое дело!

— Дело-то твое, но тогда не обижайся. Гришка мужик взрослый, долго ждать не будет.

— Не лезь, сама разберусь! Я твоих советов не спрашивала. Тебе что, поговорить не о чем?

— Буду молчать. — Светка обиженно примолкла.

Девушки сели возле костра, кто-то чистым голосом затянул песню, они подхватили. Потом еще. Парочки начали подниматься от костра и уходить в темноту, разбредаться кто куда. Гриши не было, и Ульяне стало тревожно. Где он? Светка положила голову ей на плечо, вздохнула.

— Не сердись, Ульяша. Это я от злости. Несчастная я.

— И в чем же твое несчастье? Витька вон сватается…

— Да коли бы я знала сама! Хочется чего-то, а чего — сама не пойму. Уеду я.

— Куда?

— В город. Учиться хочу. Надоело коровам хвосты крутить.

— Да кому ты нужна в городе-то?

— Может, там мое счастье бродит?

— Глупая ты. Витька твое счастье. Я-то вижу, как он на тебя смотрит… Любит…

Светка ничего не ответила, прижалась к Ульяне теснее, повздыхала.

Костер догорал, почти все разошлись. Начинало светать. Ульяна поднялась с бревна.

— Пойду я, Свет. Устала. А ты? — Краем глаза она заметила маячившего невдалеке Витьку. — Посиди, если хочешь.

— Да уж посижу, домой больно неохота. Вить, ты чего там? Иди сюда! — Света махнула рукой, и парень бросился к ним.

— Пока! — Ульяна помахала им рукой и зашагала домой. Завтра выяснит, где Гриша был. Настроение у нее испортилось, уступив место тревоге и озабоченности. Светкины слова о том, что Гриша долго ждать не будет, запали в душу. А вдруг и правда не будет? Но мысль отмела — чувствовала, что будет, будет ждать. И само это ожидание так же сладостно для него, как и для нее. Понимала, так же он томится ночами, как и она, и сны такие же видит… срамные, горячие, от которых утром в краску бросает. То ценится, что с трудом достается, что выстрадано, вымолено долгим терпением. И, конечно, Светка, дура, не права… никуда он не денется, пока своего не получит. А получит он это только после хмельной свадебной гулянки и залихватских криков «горько!», сопровождающихся нетерпеливыми поцелуями жаждущих остаться наедине молодоженов. Ульяна зашла в дом, тихо пробралась к себе и легла на мягкую кровать. Несмотря на беспокойство, сон пришел быстро, Ульяна разметала на подушке светлые волосы, укрылась одеялом и тихонько почмокала во сне губами.

Утром Ульяну разбудили крики и настойчивый стук в окно. Она подумала — Гриша пришел, извиниться хочет, что оставил ее вчера одну. Ульяна спрыгнула с кровати, накинула халат и раздвинула занавески. Прямо на нее уставилось лицо Светки с безумными глазами. Ульяна открыла окно.

— Чего тебе? В такую рань подняла… — Со стороны реки стелился серебристый туман, было прохладно. Ульяна поежилась.

— Господи! Улька! — Светка не могла отдышаться от волнения и быстрой ходьбы. — Там у реки Галину нашли!

Ульяна сразу не поняла, о чем это она.

— Что значит «нашли»? Да скажи ты толком! — Она вдруг рассердилась на Светку за ее дурацкие выкрики.

— Мертвую! Утонула! Галина утонула! Господи помилуй!

— Как — утонула? Она же плавает хорошо…

— Сама не знаю, лежит на берегу, не дышит. Голая совсем, срам-то какой…

— Кто нашел-то?

— Мальчишки с утра на рыбалку пошли подальше того места, где вчера костер жгли, а она у самого берега лежит в воде, волосами за корягу зацепилась. Поэтому, наверное, и не унесло течением.

— Господи! Ужас какой…

— Пойдем на берег, там вся деревня уже собралась, участковый тоже там; говорят, следователя из города вызвали.

— А что я там делать-то буду? Я покойников боюсь. Гриша там?

— Нет его, пойдем, послушаем, что говорят.

— Ладно, оденусь только. — Ульяна вдруг подумала, что стоит послушать, о чем в деревне шепчутся. Вдруг что интересное услышит.

Около реки уже собралась толпа. Говорили тихо, стараясь не шуметь, — смерть вызывала уважение. Тело накрыли, и потому, что оно было накрыто полностью, Ульяна поняла, что это окончательно и бесповоротно. В глубине души шевельнулось что-то вроде жалости к Галине, ставшей вдруг совершенно не опасной и не красивой, а, строго говоря, вообще никакой. Просто телом, которое через три дня зароют в землю, а вскоре и вовсе забудут. Ужасно умереть такой молодой. Ульяна содрогнулась. Рядом с телом голосила мать Галины, оплакивая безвременно ушедшую дочь, грозила кому-то кулаком, бросалась на грязный кусок ткани, скрывавший тело. Мать у Галины больная, работать толком не может, отец два года назад сгорел от водки. Галина у матери единственная опора, с ней она все свои надежды связывала. Совсем одна теперь останется… Ульяна вперила в землю неподвижный взгляд. Тяжко ей стало, душно. Расстегнула ворот платья, повернулась и пошла назад. Надо к Грише зайти.

Возле Гришиного дома остановилась, замешкалась. Вдруг его нет еще? Что матери сказать?

Клавдия, Гришина мать, сидела у порога. Увидев Ульяну, встала, пошла навстречу.

— Уленька! Что происходит-то там? Куда все бегут?

Ульяна махнула рукой.

— Галина утонула. Утром на берегу нашли…

Клавдия закрыла рукой открывшийся рот.

— Господи! Что ты говоришь! Утонула! Горе-то какое! Господи! Так ты сама ее видела?

— Видела. Накрыли уже… Участковый там, следователя вызвали из города. Теть Клав, а Гриша дома?

— Спит. В аккурат утром пришел. Я спала, не слышала. Встала скотину кормить, смотрю, он на сеновале спит. Разбудить?

— Нет. Не нужно. Я попозже зайду.

— Хорошо, Улечка, как знаешь… — Клавдия качала годовой. — Ну надо же! Галина!

Ульяну ее причитания раздражали. «Как убивается-то! Будто родственницу потеряла! Неужели у них с Гришей так серьезно было? Может, она и свадьбы нашей не хочет?» Ну тут уж дудки! Ей все равно, кто там на что рассчитывал, она своего счастья не упустит, тем более теперь. Похороны пройдут, все и успокоятся. Выпила лишнего, небось, да купаться пошла. А там течение холодное, ногу свело, или сердце схватило… кто теперь разберет?

Ульяна пошла домой. Мать накрыла на веранде стол для завтрака. Ульяна села, налила молока, хлеба отрезала свежего, по своему обыкновению. Подняла на мать глаза:

— Новость слышала?

— Соседка сказала. Ужас, да и только! Что люди-то говорят?

Ульяна пожала плечами.

— Да ничего… шепчутся только, шепчутся, а о чем, не разберешь. А что шептаться-то? Праздник был, выпили, купались… Кто там в темноте увидит? Может, это нечисть ее заморочила? Русалка или водяной? — пришла к Ульяне вдруг спасительная мысль.

Мать ласково потрепала ее по голове.

— Ну и дурочка же ты у меня! Сколько здесь живу, а про нечисть не слышала. Тем более чтобы она кого-нибудь топила!

— Вчера же Иван Купала был. Забыла?

— Ничего я не забыла. Вроде еще пока не древняя старуха, чтобы утром забыть, что вечером было. Не нечисти, доченька, бояться нужно — людей.

— Людей? Ты что-то знаешь?

— Да нет, соседка что-то болтала, вроде у нее на шее синяки были. Вроде как пальцы… Задушили, значит…

Ульяна чуть не поперхнулась молоком.

— Задушили? Вот это новость!

— Да это я так, сплетни все пока, слухи… Толком никто не знает. А вон и твоя всезнайка идет! Спроси-ка у нее! — Ульяна проследила за взглядом матери и увидела входящую в калитку Светку.

— Садись, охолони! Молока выпей. Что там?

Светка тяжело плюхнулась на стул. Посидела, отдуваясь, махая на себя руками. Залпом выпила кружку молока, бросила в рот кусок хлеба.

— Увезли. Вскрытие делать будут. В городе. Мать с ними поехала. Жалко тетю Надю! Как она теперь, без Галки?

— Так она утонула? — Ульяна пристально уставилась на Светку.

— Не знаю, она накрытая была. Говорят, задушили, а потом в воду бросили. Синяки вроде на шее. Господи, прямо шекспировские страсти! Гришку видела?

— Нет. Спит он дома. Я будить не стала. Потом схожу, к вечеру.

— Ладно, сидите, мне на работу пора. Ты в контору пойдешь?

Ульяна вдруг вспомнила, что сегодня рабочий день. Посмотрела на часы, чуть не опоздала, забыла совсем. Будто смерть Галины освободила ее от работы. Вытерла губы, встала из-за стола, наскоро, на ходу, прибрала волосы и направилась в контору. Небось, простят опоздание, не каждый раз у них люди тонут…

В конторе было тихо. Ульяна прошмыгнула в свою комнату и уселась за стол. Достала бумаги, попробовала считать. Цифры перед глазами сливались, она путалась, постоянно сбивалась, опять начинала все пересчитывать. В конце концов с отвращением отодвинула бумаги в сторону — никуда эта работа не денется, срочного ничего нет, а то, что есть, и потом сделать можно. Подперла подбородок кулаком и задумалась — вот ведь как в жизни бывает. Был человек — и нет человека. Думал о чем-то, страдал, хотел чего-то, и все это пшик оказался. Кому теперь его чаяния нужны? Канул в бездну, как и вовсе не существовал… Неужели со всеми так происходит? С кем раньше, с кем позже… Да и есть ли разница, когда перед Богом предстать? Год плюс, год минус… Все едино. Дверь скрипнула, и Ульяна вздрогнула, подняла глаза. Это был их председатель, Иван Демьяныч. Он удивленно уставился на Ульяну, словно привидение увидел.

— Уля? Ты здесь?

— А где же мне быть? Рабочий день ведь…

— Да, конечно… — Демьяныч потоптался на месте, словно соображая о чем-то. — Ты вот что, Уля… У тебя, кстати, срочное что есть?

— Да нет, — Ульяна пожала плечами, — ничего.

— Вот и отлично. Ты иди домой, Уля, я тебя на сегодня отпускаю. День такой… Иди… Следователь сейчас придет, поговорить надо.

— Как скажете. — Ульяна не заставила себя ждать. — Я пойду. — Она взяла сумочку со спинки стула, повесила на плечо.

Демьяныч задумчиво смотрел ей вслед, потом окликнул:

— Уль, стой! Ты на празднике была вчера?

— Да. — Ульяна обернулась. — Там все были.

— И Галина?

— И Галина. Что это вы, Иван Демьяныч, глупости спрашиваете, сами ведь все знаете. Где же ей быть, как не там, разве она упустит?

— Да, да… ты сама ее видела?

— Конечно, сама. Она там с ухажером беседовала. Не из наших. Кто, не знаю. Еще вопросы есть?

— Нет. Иди.

Ульяна вышла на улицу и вздохнула с облегчением. Хорошо, что ушла. Какая сейчас работа? Она хоть Галину и недолюбливала, но никто не скажет, что они ругались или еще что… Подругами, естественно, не были, но и врагами их не назовешь. Тем более то, что у них с Гришей было, прошло давно, до нее еще. Ульяна немного повеселела. Все хорошо будет, они с Гришей поженятся, детей заведут и заживут! Другим на зависть. Работа у Гриши хорошая, денежная, мастером в леспромхозе. Его уважают, слушаются, несмотря на молодость. Он, как институт закончил, опять в родные места вернулся, не прижился в городе. И она, как образование в техникуме получила, тоже сюда. Скучно ей вдали от родных, неуютно. Тут они и встретились — уже серьезно, по-взрослому. По-другому друг на друга посмотрели. Выходит, не зря оба вернулись, счастье свое нашли.

Перед домом Гриши Ульяна замешкалась, словно испугалась чего-то. Мысль идиотская посетила — а где он сам-то был? Утром пришел… Папоротник искал… Чудно…

Калитка открыта была, Ульяна вошла. Во дворе было пусто, только собака вылезла из будки, лениво тявкнула, потом вильнула хвостом и снова удалилась в будку — на жаре службу нести не хотелось. Опять же, Ульяна своя, не чужая, так чего зря шум поднимать?

Ульяна прошла в дом. Гриша сидел за столом. Ульяна еще с порога заметила — мрачнее тучи. Подошла, села рядом на табуретку.

— Привет!

Гриша поднял глаза, мутные, красные, сразу видно, не в себе человек. Дыхнул на Ульяну перегаром.

— Здорово, коли не шутишь.

— Пьешь?

— Галку поминаю.

— Мне налей. — Ульяна достала стопку из буфета, подставила. Гриша плеснул ей на донышко. Ульяна зажмурилась, выпила. В горле перехватило, слезы из глаз полились. — Ох, и крепкая!

— Мать делает. Что в конторе говорят?

— Ничего. Демьяныч следователя ждет. А где мать у тебя?

— В город поехала, Надежде помочь… Та совсем плохая, куда ее одну отпускать. А мать все равно свободна.

Ульяна замешкалась, спросить или уж не спрашивать, где вчера был. Что она, следователь? А с другой стороны, Гриша ведь жених ей…

— Гриш, Светка вчера сказала, ты папоротник искать пошел… Неужто правда? Я как искупалась, вышла, а тебя нет. Искала, искала… Где пропал-то? Так домой и пришлось одной идти.

— Дошла?

— Да, как видишь… — Ульяна неприятно поразилась его грубости. Странно… Гриша всегда обходительный такой, вежливый, стеснительный даже, а тут… злость в голосе, раздражение…

— Вот и слава Богу. А где я был, там меня уже нет.

— Загадками говоришь. Трудно просто сказать?

— Да нечего говорить, не приставай. Захочу — сам расскажу.

— Есть что рассказывать?

— Может, и есть, а может, и нет. Сказал, не лезь!

Ульяна притихла, обиженная. Гриша стопку в рот опрокинул, не закусил даже.

— Следователь у меня был.

— У тебя?! Что ему от тебя-то надо?

— Того же. Глупая, не соображаешь?! И к тебе придет, и ко всем. Про Галку спрашивал, что же еще?

— А что спрашивал-то?

— Видел, не видел… С кем, почему? Следак, он и есть следак. Вынюхивает…

— Так ее правда… того? Задушили? Я думала, она сама…

— Может, и сама… Он ничего не говорил. Вскрытие покажет. Представляешь, вскрытие… Как про консервную банку… — Гриша вытер слезу.

— Тебе ее жалко, что ли? Чего разнюнился?

— Жалко!!! Это тебе никого не жалко, дура! Горя не знаешь, как сыр в масле катаешься, все тебе на блюдечке с голубой каемочкой!

Ульяна заплакала от такой несправедливости. Зачем он так с ней? В чем ее вина? В том, что любит его больше, чем себя? Может, напрасно она гордячку из себя строит? Обнять бы его, приголубить… она вовсе не безжалостная, ей тоже Галину жаль. По-своему.

Гриша успокоился, взял со стола огурец и захрустел.

— Я ведь до тебя еще встречался с ней, после школы сразу, пока не уехал. Знаешь?

Ульяна кивнула.

— Все серьезно было, не думай. Галка — она хорошая, добрая. И по хозяйству, и так…

— И что расстались? — Теперь Ульяна хотела до конца дослушать. Пусть выговорится, снимет камень с души, авось легче будет. Глупо к покойнице ревновать.

— Как-то вышло все по-дурацки. Я в институт поступил, она здесь осталась, хозяйство разве бросишь? Мать у нее больная, сама знаешь. Галка в город ко мне приезжала, в общежитие. Иногда я комнату снимал в выходные на окраине, мы там встречались. У нее и ключ был… Как-то я задержался, а она приехать должна была. Ну, и сразу туда пошла, мы заранее договорились. Я вечером пришел, а она и сынок хозяйский на кровати, голые… На столе закуска и бутылка, конфеты… Сынок осклабился так нехорошо, усмехнулся, с кровати встал, оделся и вышел, дверью хлопнув. Галина лежать осталась… Я за ним, убить хотел, да духу не хватило… До остановки дошел и в общежитие поехал, напился до чертиков… Утром на занятия не пошел, лежал, скрутило меня всего… А тут и Галина заявилась, помятая вся, опухшая… «Куда пропал вчера? — спрашивает. — Я ждала, ждала, уснула даже, проснулась, утро, тебя нет…» Я подумал, издевается. Стыд совсем потеряла, шалава. Уставился на нее, ничего не понимаю. А она смотрит глазищами невинными, ресницами хлопает, словно кукла какая. Я молчу, она опять то же спрашивает. Не выдержал я, выдал ей все, что думал о ней, — и про нее, и про сыночка хозяйского. Она выслушала, разрыдалась… Говорит, не помнит ничего. Пришел он в комнату, где Галина меня ждала, шутит, расспрашивает… Сказал, что день рождения у него сегодня, а все друзья разбежались, даже бутылочку распить не с кем. Вроде как уговорил Галину по рюмочке за компанию, пока меня нет, выпить. Она согласилась, а что отказываться? Выпили, съели по конфетке, а потом она ничего не полнит, ни как в постели оказалась, ничего… Клянется, ничего не было, вроде как обрывки всплывают в памяти, не смог он… Хотя откуда она знает, если в беспамятстве была? Врала, стерва… Дальше я разговаривать с ней не стал, вытолкал ее и велел мне на глаза больше не показываться, и матери наказал ее от дома отвадить. Вот такая история. А теперь я думаю, а может, он опоил ее чем? Ну, подсыпал чего-нибудь в рюмку? Может, напрасно я тогда? А? Хотя все равно бы простить не смог, даже если и так… Долго потом эта кровать у меня перед глазами стояла… — Гриша снова опрокинул стопку в рот. — А потом тебя встретил, снова жить захотелось…

— Гриша… — Ульяна готова была снова расплакаться, — любимый… прости, мне правда Галку жаль. Я зла на нее не держу, не думай…

— Тебе-то чего на нее злиться? Скорее уж у нее повод есть для злости.

— Она все еще любила тебя? Откуда знаешь? К ней лейтенант сватался, Светка сказала…

— Да не знаю я, разлюбила, наверное, не ты же меня отбила… но так, парой слов перебрасывались, спрашивала все, как у нас с тобой? Счастлив ли?

— А ты что? — У Ульяны замерло сердце. — Что ей отвечал?

— Нормально все, свадьба скоро… А она смеялась.

— Смеялась? Не верила, что у нас свадьба будет?

— Не знаю, верила — не верила… У нее теперь не спросишь…

Иди домой, Уля, потом встретимся. Один побыть хочу.

— Ладно. Пойду. — Ульяна взяла сумочку.

Гриша вдруг поднял на нее мутные от самогона глаза.

— Я еще кое-что следователю сказал… Про то только я знаю. Парень, что рядом с ней стоял, — тот, сынок хозяйский, — из города был…

— Сынок? — Ульяна оторопело уставилась на Гришу. — С чего ты взял?

— Я его рожу теперь век не забуду. Все время перед глазами стоит, на ощупь узнаю…

— Да что же он делал здесь?

— Я не знаю!!! Пусть следователь думает. Ему за это деньги платят. Все, иди, сказал!

Ульяна поспешно вышла, ей и самой оставаться не хотелось. Гришины откровения ее покоробили слегка. Может, и к лучшему, что Галина утонула? Чувствовала Ульяна, что не просто так она на Гришу да на нее зыркает. Смеялась… Что смешного? Задумала, небось, стерва, что-то… Гришину любовь вернуть захотела. Нет, не смирилась Галина с потерей. Такие всю жизнь не смиряются. Если что захватили, так уже не отпустят. Опасно было рядом с ней жить, все равно бы жизнь им порушила. Не сейчас, так потом, попозже, когда бы схлынули первые восторги. Неустойчивый парень Гриша, колеблющийся… Его крепко в руках держать нужно. А сынок тот что делал здесь? Видела Ульяна, не люб он Галине, женское сердце не обманешь. Для Гриши спектакль устроила, гадина. И ведь удалось, Ульяна заметила, как помрачнел его взгляд, хоть он и скрыть пытался, что неприятно ему. Но Ульяна все подмечает. Скорее бы свадьба уж… И где был, Гриша молчит… Странно все… «Неужели это он Галину приревновал?» — шальная мысль промелькнула, испугав Ульяну своей откровенностью.

Дома ее ждал следователь, мужчина средних лет, невзрачной наружности. Второй раз встретишь — не узнаешь. Про праздник стал расспрашивать, с кем Галина была, видела ли ее Ульяна возле реки. Ульяна все честно рассказала. Мелькала Галина, видела она ее то там, то сям. То с одним парнем говорила, то с другим. Ульяна только своих знает да парочку из соседней деревни. Были и незнакомые, которых Ульяна впервые видела. Ничего особенного. А у реки темно было, она и себя-то толком разглядеть не могла. Следователь все записал подробно, поблагодарил и ушел. Ульяна вздохнула с облегчением — неприятная процедура, что и говорить. Ну да утро вечера мудренее, успокоиться надо, а там, глядишь, все и наладится. Не век же Гриша убиваться будет? Да и разнюнился он, скорее всего, от самогона, протрезвеет, тоску как рукой снимет. Уж она-то, Ульяна, постарается. К свадьбе готовиться начнут, хлопоты, все такое… Забудет, как пить дать забудет. Ульяна прошла к себе, разделась, улеглась в кровать. Отец заглянул, она глаза прикрыла, сделала вид, что спит. Он потоптался, вздохнул, но будить не стал, вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Следователь методично все в деревне обошел, беседовал обстоятельно, подробно, записывал. Но все только руками разводили — не было у Галины явных врагов, да таких, кто бы на такое черное дело пойти решился, грех страшный на душу взять. Мать Галины рассказала потом, что никаких синяков на шее у дочери не было, но умерла от разрыва сердца, a not ом уж утонула. Вроде как испугалась сильно. Недоумевали — чего это в деревне можно так уж испугаться? Начали поговаривать, что нечистая сила ее заморочила, недаром что Галину ведьмой считали. Не угодила, небось, чем-то своим хозяевам, они ее и напугали, а потом в воду бросили… Но так самые верующие говорили; те же, кто ближе к реалиям был, такой версии не придерживались. Прошли уже две недели, разговоры сами собой затихать стали. Сколько можно покойнице кости перемывать? Гриша так в себя до конца и не пришел. Вроде и нормально все, по-прежнему, и смеется, и шутит, так же Ульяну целует, слова на ухо шепчет… а чувствует Ульяна: не то все это. Иногда вдруг уставится в угол, смотрит, смотрит не мигая, пока не окликнешь его. Вздрогнет, испуг на мгновение промелькнет в глазах, но быстро себя в руки берет. Ульяна и так и эдак к нему ластится, в глаза заглядывает, желания угадать пытается, но без толку все — отдалился Гриша. По ночам плачет Ульяна в подушку, чтобы родители не видели, а утром улыбается. Зачем зря их расстраивать? Да и что она скажет? Что кажется ей? Не поверят они, блажью сочтут. Вот и молчит Ульяна, терпит. Надеется, само все перемелется, мука будет.

И вроде уже совсем все успокоилось, июль заканчивался, Гриша повеселел, и Ульяна воспрянула духом. Снова поверила — все хорошо будет. Дело об утопленнице, поговаривали, закрывать собирались, решили — несчастный случай. Дикий, конечно, но мало ли что… С кем Галина в ту ночь виделась, с кем миловалась, так и не нашли. Надежда, мать Галины, рассказывала, что парня того из города, которого Гриша узнал, подозревают. Пришли к нему, чтобы показания снять, а его нет. Мать руками развела — знать не знает, где сын. Он не особенно разговорчив с ней, уходит — не говорит. Галина в город часто ездила, вроде вместе их видели… Похоже, что отношения поддерживали, несмотря ни на что. Что их связывало? Неужели любовь жертвы к своему мучителю? Да и мучитель ли он? Мало ли что Галина говорила, она еще не то бы сказать могла. Ульяна к разговорам прислушивалась, но на душу не брала. Пусть говорят, что ей с этого? Гришу, кажется, не подозревали, во всяком случае, арестовывать его не собирались. Улик нет, как участковый говорил. Да и в чем его подозревать? Кончилось у них все с Галиной, много лет назад кончилось. Все это знали, все Гришу с Ульяной видели. Парня в розыск объявили, но до сих пор не нашли. Хотя, скорее всего, искали для проформы — всерьез никто не верил, что это он. Напугал он ее, что ли? Глупости. Уж что-что, а нервы у Галины крепкие. Все это участковый рассказывал, а потом и спрашивать перестали, надоело.

Как сорок дней справили, в начале августа, Гриша и Ульяна заявление подали в поселковый совет. Свадьбу решили играть в начале сентября. Яблоки поспеют, груши, жара спадет. Ульяна как на крыльях летала. Сбылась ее мечта. Плакать в подушку перестала, о другом задумалась. Скоро, совсем скоро закончатся ее одинокие девичьи ночи и начнется другая жизнь. Женщиной станет Ульяна, молодой и красивой, дитя родит, лучше бы сына. Отцы, ясное дело, сыновей прежде хотят. А потом и дочку можно, помощницу матери. Уплывала Ульяна в своих грезах далеко-далеко, возвращаться не хотелось. Гриша тоже с охотой о свадьбе хлопотал, прикидывал, что да как, сколько гостей будет, что на столы поставить. Ульяна платье шила. Хотела сначала в городе купить, но потом передумала. Сшить, оно лучше будет. Фасон сама придумала, ткань купила, специально с матерью за ней ездили, придирчиво выбирали в магазине, в этот день Ульяне блистать хотелось. Светка с хлопотами помогала, по магазинам бегала, мелочевку всякую закупала. Заказали русскую тройку для молодоженов в соседнем селе, где конеферма была. Машина — это, конечно, хорошо, но захотелось старины, размаха. Чтобы как раньше, в старые добрые времена. Гриша придумал, а Ульяна одобрила, молодец он, ее жених! Хочет, чтобы свадьба необычно прошла, чтобы на всю жизнь память осталась. Для нее, для Ульяны, старается.

Светка с Витькой встречаться начала, счастливая ходит. Глядишь, тоже вскорости свадьбу сыграют. Жизнь в деревне наладилась, вернулась в свое русло, потекла, как река на равнине, неспешно и с достоинством.

Так, в хлопотах, лето и прошло, уже кое-где листва желтая появилась. Вечера холодными стали, темными. Платье у Ульяны уже готовое в шкафу висело, она время от времени открывала, смотрела. Трогала тяжелый, плотный шелк, любовалась. Все готово к свадьбе, обо всем договорились. Мать Гриши к сестре в соседнюю деревню собралась после свадьбы, насовсем. Сестра ее хворая, а недавно инфаркт был, уход нужен постоянный. А дом молодым оставляет, пусть живут, никто мешать не будет. Ульяна радуется, хоть и нехорошо ликовать по поводу чужой болезни, все одно к одному получается. Да и Грише из родного дома уходить не придется.

Отец Ульяны с ремонтом помочь обещал, с обстановкой. Что ж не жить так? Хотя, если говорить откровенно, даже если бы мать Гриши не уехала, Ульянины родители могли бы им и свой дом поставить. Но Ульяна полагала, что Гриша тогда бы заупрямился, горд уж больно на этот счет. Все сам да сам, хотя Ульяна помощи родственников не чуралась. Что плохого, если им родители на первое время помогут на ноги встать? На то они и родители, чтобы детям помогать. Разве Гриша с Ульяной к своим детям не так же относиться будут?

Но вопрос решился сам собой, и Ульяна эту тему закрыла. Одни, как ни крути, а ежели что, так и подумают потом.

На свадьбу вся деревня собралась, всем молодых поздравить не терпелось. Ульяна красавица-раскрасавица, так и светится от счастья, ловя восхищенные взгляды. Гриша в новом модном костюме с ней рядом тоже притягивает взоры. Но теперь уж Ульяна знает: бояться нечего.

Молодожены во главе стола сели, чтобы видели их все, все поздравить могли, речь сказать. Голова у Ульяны слегка кружится от вина и от сладостного предвкушения. Одно радость омрачает — Гриша пьет рюмку за рюмкой, почти не закусывая, пьянеет быстро… Смотрит уже хмельными глазами, хорошо, что сидит, стоял бы, так упал бы уж. Не нравится это Ульяне, но она улыбается. Да и грех переживать — свадьба же. Светка подошла сзади, шепчет:

— Что это с Гришкой? Захмелел-то как… Того и гляди в тарелку упадет… Вот развезло. От счастья, что ли?

Нахмурилась Ульяна — чего лезет? Посмотрим, как на ее свадьбе жених себя вести будет. Напился и напился, ее какое дело? Ответила резко, раздраженно:

— От счастья, от чего еще? Шла бы лучше за Витькой смотрела, чем за чужим мужем приглядывать, вон он с Лизкой хихикает… — ударила по больному.

Светка передернула плечами, ушла. Ульяна положила Грише салат на тарелку.

— Поешь, Гриш.

Тот осоловело покачал головой. Ульяна подавила вздох разочарования — не будет у нее сегодня ночи. Упрямо тряхнула волосами, ну и пусть! Не последняя чай, ночь, еще будут, успеют насладиться друг другом. Спешить некуда — жизнь, она длинная.

Под покровом темноты взяла Гришу под руку, пока еще на ногах стоит, увела домой, где брачное ложе загодя приготовила.

Белье кружевное, белоснежное, даже ложиться жалко, подушки, словно облака на небе, воздушные, мягкие.

Дома от духоты Гришу еще сильнее разморило, он только через порог переступил, даже раздеться не смог, так на кровать и рухнул, примяв под себя всю красоту, и тут же захрапел. Разделась Ульяна, платье аккуратно в шкаф повесила, слезы душат, она их сдержать пытается, а они сами льются. Да что же это такое? Неужели смерть Галины так на него подействовала, что никак в себя не придет? В таком случае Ульяна очень бы хотела, чтобы жива была сейчас Галина, посмотрела на ее триумф, позавидовала. Лучше бы она уехала, чем умерла, но жизнь заново не перепишешь, а смерть тем более. Легла Ульяна рядом с новоиспеченным мужем, глаза закрыла, не заметила даже, как уснула.

Проснулась от того, что дышать не может, что-то большое давит на нее, душит, почувствовала резкую боль внутри себя, вскрикнула, глаза открыла. Гриша разделся и лежит на ней, сопит, дышит тяжело. Лицо красное, напряженное. Вчерашний конфуз исправить пытается, догадалась Ульяна, наверстать упущенное хочет. Боль внутри нарастает, а Гриша и не думает успокаиваться, все грубее и резче его движения, все сильнее сжимает он плечо Ульяны, неужели это и есть любовь? Близость? Гриша застонал и обмяк, скатился на бок и лежал, закрыв глаза. Не так Ульяна представляла себе их первую ночь. А тут как у кошек — прыгнул, сделал свое дело, и к стороне. Внизу все горело, низ живота жгло, Ульяна боялась пошевелиться. Гриша открыл глаза, сполз с постели, прошлепал босыми ногами по полу на кухню. Ульяна услышала, как он жадно пьет воду, делая большие глотки. Потом Гриша вернулся, отбросил рывком одеяло, задрал ей рубашку нежного розового шелка, увидел кровь на простыне, удивился:

— Ты девушка, что ли? А я-то думаю, что-то тяжело идет… прости, не разобрал с похмелья.

Ульяна от обиды и стыда чуть сквозь землю не провалилась. Вот он, значит, как! А она, дура, берегла себя, хотела преподнести свой дар на блюдечке, думала, оценит, крепче любить будет. Слезы хлынули сами собой, Ульяна прикрыться хотела, но Гриша не дал, снова забрался на нее с недоброй улыбкой, вошел грубо, одним движением, словно кобылу покрыл. Как закончил, слез, одеяло на нее набросил, смягчился немного:

— Ну, что ревешь? А ты чего хотела? Не понравилось? Ничего, привыкнешь, как распробуешь, за уши не оттащишь. Сама еще просить будешь. В первый раз всегда так, не тушуйся. — Он похлопал Ульяну по ноге, закрытой одеялом. — Похмелиться нет ничего? Сушит…

Ульяна покачала головой, отерла слезы. Может, и правда так у всех? И чего она разревелась? По второму-то разу уже не так противно показалось…

— К людям выйти надо, второй день ведь… Там и похмелишься.

— И то верно, пойдем, одевайся. — Гриша обернулся на стук в окно. — Ряженые уже скачут…

Ульяна набросила платье, тоже заранее заготовленное по этому случаю, туфли новые надела, наскоро сполоснула лицо холодной водой, убрала волосы. Вышли они с Гришей во двор, пошли по деревне, Ульяна мужа под руку держит, здоровается со всеми.

Столы уж заново накрыли. Гриша сел, сразу за стопку схватился, опрокинул в рот, но теперь закусил. Пить много не стал, чему Ульяна порадовалась — может, хоть сегодня все хорошо пройдет?

В самый разгар веселья крик раздался. Соседский мальчишка бежал с выпученными глазами:

— Утопленника нашли! В камышах! Раздулся совсем, страшный, ужас! — Мальчишка круглил глаза, показывая всем видом, что вид у утопленника жуток.

Гармонист дядя Ваня бросил играть, кумушки притихли.

— Не бреши! — Мать мальчишки сурово посмотрела на него, но тот не опустил глаз.

— Правда, иди сама посмотри, он там лежит. Участковый туда пошел!

— Вот те раз! — Дядя Ваня свел меха, и гармонь жалобно скрипнула. — Опять утопленник!

Ульяна поперхнулась, а Гриша словно онемел, побледнел весь, вытянулся на стуле.

— Что за утопленник? — Голос у Гриши дрожит от волнения. — Мужик или баба?

— Мужик, только разложился весь почти, рыбы обгрызли…

— Фу ты, страх какой! — Бабы начали креститься. — Из наших?

Мальчишка развел руками.

— Вроде нет, не поймешь.

— И то правда, разве у нас кто пропадал? Все на месте… — Кто-то даже испустил смешок: — Приблудился, значит.

Дядя Ваня опять заиграл, но веселье сломалось. Настроение испортилось, начали расходиться. Ульяна помрачнела — как-то коряво их жизнь начинается, наперекосяк. Посидели еще с горсткой гостей за столом и тоже домой пошли. Гриша молчал всю дорогу. Дома щей похлебал и спать улегся, устал. Ульяна вышла во двор, села на лавочку и задумалась. Так вот ты какая — семейная жизнь… Но любовь к Грише не прошла, даже наоборот, вспыхнула с новой силой — ее он теперь, а она — его. Наносное все это, пройдет, утихнет тоска, не навек же она. Гриша проснулся, вышел из дома, сел рядом, обнял за плечи нежно, как раньше. Ульяна голову ему на плечо положила, вздохнула. Ну вот, совсем как у ее родителей. Волна благодарности затопила ее с головы до ног, она прижалась теснее. Так и просидели до ночи, целовались, как в пору жениховства. Гриша снова слова зашептал на ушко, и среди прочего Ульяна уловила одно, долгожданное, — «прости, любимая…»

С покойником все не так просто оказалось. Следователь опять приехал, труп увезли, а потом участковый сказал, что это как раз тот парень был, которого Гриша узнал на празднике Ивана Купалы. Тот сынок хозяйский, из-за которого Гришина с Галиной любовь закончилась. Сынка звали Дмитрием, это Ульяна уже от людей узнала. Погиб в тот же день, что и Галина, только нашли не сразу, поэтому труп был так обезображен — рыба ведь тоже есть хочет, а что есть — ей все равно. Человек для нее просто пища, ничего более. Говорили, что будто на шее у него рана, как от укуса, и на голове — видимо, ударили чем-то тяжелым. Но точно сказать трудно, потому что времени много прошло, процессы разложения далеко зашли. В городе вскрытие делали, участковый сообщил — умер от утопления, захлебнулся. Опять пошли разговоры, но также быстро захлебнулись — от отсутствия информации и улик, как сказал бы участковый. Впрочем, версий, кроме как потустороннего происхождения, особенно и не было. Да и обсуждали вяло — Галина давно в земле, а Дмитрия никто не знал. Казалось, что мать Галины, Надежда, что-то знает, но она молчала как рыба, открещивалась. На том и успокоились. Пусть милиция думает, ей за это деньги платят. Ульяна хоть труп и не видела, но почему-то ужасно расстроилась. Ей стало вдруг отчаянно жаль этого неизвестного ей Диму, погибшего в молодом возрасте непонятно за что. Только и оставил после себя что разложившийся кусок плоти да парочку мыслей. Втайне от мужа она проревела целый вечер, и затухшая было ненависть к Галине, невольной виновнице всего этого кошмара со смертями, вспыхнула в сердце Ульяны с новой силой.

Из-за этого случая начавшаяся будто налаживаться жизнь Ульяны вновь стала разваливаться. Не так, как сначала, а медленно, исподволь. Ульяна оказалась хорошей хозяйкой, в доме всегда чисто, прибрано, еда готова. Мужа с работы встретит, накормит. Огород, правда, не любила, занималась им чрезвычайно неохотно, но тут Гриша на помощь приходил — копал, урожай собирал, в погреб стаскивал, к зиме готовился. Пить перестал, но ходил невеселый. Грубым не был, но Ульяна кожей чувствовала охлаждение. Бывало, придет с работы, слова не скажет — телевизор включит, уставится, будто смотрит, а глаза пустые, неподвижные, думает о чем-то своем. Ульяна подойдет, подластится, он улыбнется вымученно, скажет, что устал. А то вовсе ночевать в леспромхозе остается, говорит, на автобус опоздал. Ульяна не настаивает, она терпеливая, измором его возьмет, любовью да лаской отогреет. Чувствует ее сердце червоточину какую-то, но трудно понять, откуда беда идет. А может, и не беда это вовсе? А так, причуда, блажь? Хочется молодой жене, чтобы муж ее вниманием окружал, заботой, денно и нощно, но жизнь другого требует. Вроде и не ругаются они, не ссорятся, но отчуждение остается.

Зима наступила, работы по дому меньше стало, и видит Ульяна: томится здесь Гриша. То к матери съездит дня на два, то в город по делам. Ее не берет, отговаривается. Приезжает злой, выпивает и спать ложится. К ней почти не прикасается, хотя каждый раз Ульяна ждет моментов этой супружеской близости с замиранием сердца. Горит вся от нетерпения, а он холодный, как рыба. Не приголубит, не приласкает, если и захочет когда любовью заняться, делает это властно и грубо, а потом сразу засыпает. Но Ульяна и этими моментами дорожит — любит мужа больше жизни, прощает все. Родителям не жалуется, чтоб не волновались, ее семья — ее дело, ее и Гришино. Светке тоже ничего не рассказывает, боится — разнесет по деревне. Пусть думают, все хорошо у них, она сор из избы выносить не привыкла.

Как-то долгим зимним вечером, перед самым Новым годом, завьюжило сильно, а Гриши все с работы не было, и Ульяна сильно волновалась, бегала от окна к окну, всматривалась во мглу. Он пришел за полночь, выпивши, дыхнул на нее алкоголем, молча разделся и лег, даже ужинать не стал. Ульяна обиделась, залезла в холодную постель рядом с ним, свернулась калачиком. Вдруг жалость такая на нее накатила, непонятно с чего, аж сердце зашлось. Повернулась она под влиянием порыва, обняла Гришу, прижалась к нему обнаженным телом, зашептала горячо:

— Истомилась я, милый, истосковалась по тебе… Ребеночка хочется… очень…

Гриша оторвал ее от себя, отвернулся, раздраженно выдохнул в лицо перегаром:

— Уйди, постылая…

Ульяне кровь бросилась в голову. Она — постылая?! Что же он такое говорит? Постылая… А кто тогда желанная?! Или пьян сильно? А что у пьяного на языке, как известно… Когда же она опостылеть ему успела? Или не любил вовсе? Зачем тогда женился? Мысли крутятся в голове у Ульяны, уснуть не дают. Так и пролежала почти до утра, без сна.

Утром встала раньше Гриши, в глаза ему не смотрит, слишком сильно обидел. Гриша понял что-то, взгляд виноватый, подошел сзади, обнял.

— Что, Улечка, грустная? — Улечкой назвал.

Она руку стряхнула.

— Постыла я тебе, значит…

— Прости дурака, выпил вчера, день трудный был, с начальством поругался. Домой взвинченный пришел, не помню почти ничего. Если и сказал что дурное, это не со зла, поверь, а то и за кого другого тебя принял? Все начисто забыл…

Хоть и чувствует Ульяна — лукавит, но простить рада. Тем более сам подошел, ласкается.

— Да я и забыла уже все.

— Ты у меня умница, красавица.

Ульяна расцвела, зарумянилась, как красное солнышко. Вот и пойми мужчин. Что у них на уме? Вчера из дому выгнать был готов, а сегодня чуть не на руках носит. Но Ульяна и этому рада, на работу собирается, напевает под нос.

Новый год встретили у ее родителей. Мать Гриши у сестры осталась, не бросишь же больную. Гриша перед Новым годом к ней съездил, поздравил, подарков отвез, Ульяна сама ей в магазине платок ручной работы купила и белье постельное. Хоть и знала, не постелет, стелить некуда, а купила. Пусть Гриша знает: она его мать уважает. Гриша у нее единственный сын, отец сгинул, когда он еще мальчишкой был. Ушел на охоту и не вернулся, зима была, искали неделю, да не нашли. Пропал. Похоронили пустой гроб и вроде как точку на этом поставили. Да и правда, был бы жив, давно бы объявился или весточку бы послал какую, зачем пропадать? Клавдия с мужем хорошо жила, не жаловался никто.

Своим Ульяна тоже подарков накупила, хотелось порадовать. Мать аж руками всплеснула, когда Ульяна вывалила перед ней и наборы посуды, и занавески вышитые, и платок козьего пуха, и жилетку для отца из овечьей шерсти.

— Зачем так потратилась, дочка? Мы не бедные, сами себе все позволить можем.

— Перестань, мам! Это же подарки! От чистого сердца…

— Ну, тогда спасибо! — Мать сбегала в комнату и вынесла оттуда пакеты.

— И у нас для вас кое-что есть! — Она торжественно развернула первый пакет, и Ульяна увидела белоснежную блузку натурального шелка с облаком кружев на груди.

— Какая прелесть! — Она бросилась на мать с поцелуями. — Где взяла?

— Да уж взяла! — Мать таинственно повела бровями. — Носи!

— А это что? — Ульяна раскрыла второй пакет и вынула оттуда лисью шапку. — Кому?

— Да Грише твоему! Хороша?

— Еще как! — Ульяна вертела шапку в руках, серебристый мех чернобурки переливался, таял под руками. — Вот это подарок!

Ульяна накинулась на мать с поцелуями, грозя задушить в объятиях.

— Спасибо!

Шапка Грише понравилась, но бурного восторга он не выказал. Сдержанно поблагодарил, несколько разочаровав Ульяну столь прохладным отношением к красоте. Впрочем, все остались довольны, и праздник прошел хорошо, даже весело. Соседка забегала, потом Светка пришла с Витькой, песни попели, всего понемножку. Гриша, казалось, растаял, поддался всеобщему веселью, балагурил, и Ульяна воспрянула.

А после Нового года Светка объявила Ульяне, что в конце января у нее свадьба.

— Так скоро?! Что до лета не подождете?

— Некуда ждать, ребенок у нас будет. Беременна я…

— Беременна?! — Ульяна даже привстала со стула от удивления. — Когда успела?

— Успела, как видишь. А ты чего ждешь?

Ульяна опустила глаза.

— Не получается пока.

Светка успокоила:

— Получится. У всех по-разному бывает. Я в женской консультации такого наслушалась! Некоторые и по пять лет живут, ничего, а потом раз — и готово! Не переживай.

— Да я и не переживаю особенно. Мы друг другу не надоели. — И, чтобы перевести разговор в другую плоскость спросила: — А что насчет покойника слышно? Ну, того, что в камышах нашли осенью.

— Да ничего особенного. Будто к Галине свататься приезжал, замуж звал. Он-де и раньше ее звал, да она не соглашалась, а тут вроде смягчаться начала, на праздник сама пригласила, он и приехал. Хотел утром к ее матери пойти, как праздник закончится.

— И откуда ты все знаешь?

Светка обиделась.

— Все знают, кроме тебя. Наш председатель рассказывал, а ему участковый. Живешь, как затворница. Зазналась, что ли?

— Да не зазналась я! С чего бы? Накопилось просто всего… Гриша очень переживает, — вырвалось у Ульяны невольное признание.

— Гриша?! Переживает?! Из-за чего? Из-за этого парня? Да что он ему, брат или сват?

— Не брат и не сват, но переживает. Из-за Галины, в основном…

— А! Понятно… — Светка сделала понимающее лицо.

— Что тебе понятно? — Ульяну вдруг разобрала злость.

— Да не кипятись ты! То и понятно… что переживает. Думаешь, не забыл ее?

— Не знаю, нет ее, умерла, что теперь-то говорить?

— И то верно, что теперь-то? Попереживает — и перестанет. Ты же тут, живая и здоровая, утешится небось. Я слышала, так иногда бывает, что по покойнику сохнет человек, сам того не желая. Был бы жив человек, он бы про него и не вспомнил, а как помер, так сразу тоска берет, вроде виноватым себя чувствует, что расстались или еще за что… пройдет.

— Надеюсь. Виноватым, говоришь? — Ульяна задумалась. Может, и впрямь виноватым себя Гриша чувствует? Может, знает что, да не говорит ей? Мается, бедный, в одиночку, а высказать не может. Надо осторожно поговорить с ним, поспрашивать, авось и откроется. Жена же она все-таки ему, родной человек. Кому, как не ей, открыться? Даже если испугался он чего, поступил нехорошо, она молчать будет, не выдаст.

— Ладно, Ульяш, пойду я. — Светка засобиралась.

— Иди. — Ульяна не удерживала, скоро Гриша должен прийти, ужин подогреть нужно.

Вечером сообщила Грише о свадьбе. Тот кивнул, как само собой разумеющееся.

— Пойдем?

— Конечно. Витька парень хороший. А что зимой-то?

— Ребенок у них будет.

— Вот те раз! Шустрые…

— Да, не то что мы…

— Упрекаешь?

— Да нет. В чем мне тебя упрекать?

— Мало люблю, наверное.

— А если и мало, тогда что?

— Тогда ничего. Сколько есть, все твое. Более, значит, нет.

— Гриша! Ну что ты какой?! Ты раньше другой был…

— Был, да весь сплыл.

— Может, случилось что? Скажи, я осуждать не стану.

— Осуждать? Ты считаешь, что меня есть за что осуждать?

— Прости, вырвалось. Может, гложет тебя что? Я-то не слепая…

— Нормально все, не приставай! Такой я, какой есть.

Ульяна примолкла, не стала настаивать. Значит, не время еще, не прорвалось. Решила подходящего случая дождаться. «Все равно выпытаю, — подумала упрямо, — с камнем на сердце жить негоже. В семье секретов не должно быть. Муж и жена — одна сатана».

На работе Ульяна решила сначала попытать их председателя, вдруг что интересное расскажет? Она заварила ему чай, покрепче, как он любит, и решила сама отнести, когда он в кабинете один остался. Открыла дверь ногой и зашла с подносом, как заправская официантка.

— Иван Демьяныч, можно? Я вам чай принесла…

— Ну, заходи, а куда Наталья делась?

— Не знаю, вышла куда-то…

— Вечно ее на месте нет, и за что только я ей зарплату плачу? — Демьяныч тяжело вздохнул.

— Да что вы, Иван Демьяныч, распереживались? Ребенок у нее болеет, вот и беспокоится. Если что нужно, вы мне скажите, я сделаю…

— А чего это ты такая добрая сегодня?

— Да так… работы мало…

— Ну, так домой иди, мужа жди…

— Рабочий день ведь, что люди подумают… Нет, посижу.

— Тогда тоже чаю налей, выпей.

— Не откажусь. — Ульяна налила себе чашку чая, бросила сахар и спросила с замиранием сердца: — А что там об утопленнике говорят? Откуда он здесь?

— Ох, хитрая лиса! — Демьяныч погрозил Ульяне пальцем. — Небось, за этим только и пришла, посплетничать.

— Да что вы! Интересно все-таки…

— А ничего интересного. Парня Димой звали, жил в городе, работал на заводе. Компанию водил нехорошую. Что-то они там мутили. Срок был условный, за кражу с завода. Но, кажется, в последнее время завязал. К Галине вот нашей свататься приходил…

— А она-то его откуда знает?

— Да знает вот, как оказалось. Давно еще познакомились, лет несколько назад. Как — не спрашивай, не знаю. Да и какая разница? Знала она про его темные делишки, потому и не особенно, привечала. А он, говорят, сох по ней очень сильно. Ради нее даже с прошлым покончить решился. И это хорошо. Мать говорит, любил ее… жениться хотел, на работе восстановился, поверили, взяли назад. Мастер он неплохой, работать умеет. Но вот попал по молодости в компанию — и сломался человек… А тут Галина… Все ходил вокруг нее, уговаривал, а она ни да ни нет, как собака на сене. Но этим летом вдруг переменилась к нему, на праздник пригласила. Сама. Мать говорит, он как на крыльях полетел. И она обрадовалась за сына, даже беду не почуяла. Ну, а дальше ты знаешь…

— Да, интересная история… А за что его, ничего не слышно?

Председатель пожал плечами.

— Следователь говорит, может, дружки? За то, что ушел от них. Они ведь такого не прощают. Но это не точно. Версия.

— А еще какие версии?

— Да никаких пока… Разве что кто из ревности?

— Помилуйте, Иван Демьяныч! Из какой такой ревности? Кто ее ревновал-то?

— Кто-кто… дед Пыхто! Мало, что ли, у Галины ухажеров было? Сама небось знаешь. Да хоть и твой Григорий раньше за ней ухаживал… Может, он? Старая любовь не ржавеет… А? — Демьяныч захохотал над собственной шуткой и подмигнул Ульяне. — Прости, милая, старика, несу что попало. А если серьезно, то могли и из ревности. Про лейтенантика ее наслышана? Кто знает, что у него на уме?

Ульяна проглотила слова о Гришиной ревности. Глупо обидеться и убежать, она ведь не девчонка. Да и рты таким способом не позатыкаешь.

— А у него, то есть у лейтенанта, спрашивали?

— Допрашивали. Говорит, поссорился с ней перед Иваном Купал ой и с тех пор не видел. Даже не знал, что она утонула. Так-то вот. Вроде бы и алиби есть, но кто знает? Следствие, как говорится, не закончено… точка не поставлена, только многоточие. Разбираются. Люди грамотные там сидят.

— Насчет Гриши вы как-то нехорошо сказали… Что, и его могут вызвать?

— Могут, почему нет? Пока с дружками да с лейтенантиком разбираются, а потом и его могут. Чего напугалась-то? Если это не он, так и бояться нечего.

— Как вы можете так говорить! Не он, конечно. Но схватят — и разбираться не будут! — Ульяна закусила губу, чтобы сдержать слезы.

— О, девонька! Совсем я тебя расстроил, дурак старый! Прости, не хотел. Попей чайку-то, попей! Конфетку съешь…

Ульяна вытерла непрошеную слезу, упрямо пробормотала:

— Не он это, сами говорили, от разрыва сердца умерла. Он что, зверь — ее пугать?

— То-то и оно… не вяжется что-то. И там, — Демьяныч поднял палец вверх, — не вяжется. Потому и не беспокоят вас особенно.

— А с парнем что? Ударили по голове, я слышала, и про укус говорили. Зверь, что ли, покусал? Может, медведь на берег вышел?

— Насчет медведя не уверен, он камнем по голове бить не станет, факт. А насчет укуса — правда, он есть на шее.

— Звериный?

— Да нет, человеческий…

— Человеческий?! Это кто же его?!

— В этом-то и вопрос. Дружки бы тюкнули по голове — и концы в воду, а укус… Непонятно. Загадка, короче, со всеми неизвестными. И все на нашу голову, вернее, в нашу деревню. Ну, а про Гришу это ты в голову не бери, я ведь так сказал…

— Я и не беру.

— Вот и умница.

Ульяна собрала чашки со стола, чайник, поставила на поднос.

— Пошла я, поработаю немного.

— Иди, милая, иди. — Демьяныч надел очки и уткнул нос в бумажки.

Ульяна прикрыла за собой дверь. Не понравился ей разговор.

И опять всплыло в памяти — где же Гриша был той ночью? Как пить дать всплывет это, ох и всплывет! Хотя если так рассуждать, то всех парней через одного подозревать можно. В тот вечер и чужих много было, в том числе и Галькины ухажеры там отирались. Господи, да что же это покоя нет? Вспомнила прожженный подол платья, как чуяла — не к добру это, зря Светку послушала. А с другой стороны, если бы и не послушала, что, замуж бы не вышла? Вышла, конечно. Ну, а о чем тогда разговор? Ульяна тряхнула волосами, пытаясь отделаться от навязчивых мыслей, и села за свой рабочий стол.

Гришу все-таки вызвали к следователю, но все оказалось не так страшно. Он клялся, что не видел Галину и не знает, где она была в ту ночь. Народу много было, темно, разве тут уследишь? Так его и отпустили, ничего не добившись. Все опять начинало потихоньку забываться. Гриша на работе часто задерживался, но Ульяна скандалов не чинила.

Светкину свадьбу справляли в клубе. Невеста заметно поправилась, но была весела и жизнерадостна. Как первые восторги утихли, подошла к Ульяне.

— Как ты, подружка?

— Нормально. Ты-то как?

— Да я-то ничего. У тебя дома все в порядке?

— Да. А что?

— Ничего. — Светка засунула в рот кусок яблока. — Не хотела говорить, еще подумаешь, я со зла…

— Не подумаю, что там опять?

— Гришка твой там, на улице, городскую обжимает… Вальку.

— Это племянницу председателя?

— Ее самую. А та хохочет, стерва! — Светка осеклась, увидев, как побледнела Ульяна. — Ты только, Ульяш, не волнуйся! Они ведь просто…

Ульяна не слышала. Сорвалась с места, как фурия. Бросилась на улицу, даже шубу не накинула. Гриша стоял возле забора, обнимал за талию Вальку, шептал что-то на ухо. Валька заливалась соловьем, в порыве смеха падала ему на плечо… Ульяна подошла сзади, рванула Вальку за пальто на себя. Та захлебнулась смешком, обернулась, удивленно уставилась на Ульяну.

— Ты что, с ума сошла?

— Пошла вон, не лапай чужих мужей! — Глаза Ульяны так недобро сверкнули в темноте, что Валька не стала спорить.

— Да никто и не лапает! Болтали просто… Чего это тебе в голову взбрело? Сумасшедшая…

— Взбрело… иди веселись, там на твою долю парней достаточно.

Валька пожала плечами, поправила сползшее пальто и, нарочито покачивая бедрами, пошла в клуб.

Гриша молча закурил сигарету, стряхнул пепел в снег. Ульяна, набычившись, стояла рядом. Гриша обнял ее за плечи, снял тулуп и накинул на нее.

— Замерзнешь…

— Не замерзну… ты что к ней клеился?

— Глупая, ни к кому я не клеился. Болтали просто, тебе же сказали… Я что, на дурака похож? У всех на глазах клеиться? — Он прижал Ульяну к себе. — Эх, и дурочка же ты у меня! Ревнуешь… Пустое все это… Ну зачем мне эта залетная Валька? Ну?! Сама посуди? И что бы я с ней делать стал? В сугроб, что ли, мне ее валить?

Ульяна расслабленно рассмеялась. Гриша тоже вслед за ней. Потом поцеловал ее в губы долгим поцелуем, почти как перед свадьбой. Ульяна сомлела. Жаль мы не в постели, подумала. От таких вот поцелуев дети и рождаются. Волна тепла обдала Ульяну с ног до головы, внизу живота застучало, запульсировало.

— Гриш, может, домой? Скучно здесь… Пойдем? — Она так умоляюще посмотрела на мужа, что тот не решился отказать.

— Пойдем…

Дома было тепло, Ульяна раскраснелась, лицо и ноги горели от мороза. Гриша прямо с порога с поцелуями набросился, да такими страстными, что Ульяна совсем поплыла. Не заметила даже, как в кровати очутилась, совсем голая, даже без рубашки… Тело по ласке истосковалось, каждой клеткой откликалось. Хоть и не пьяна была Ульяна, а как в бреду все происходило. Только мысль мелькала — вот оно, настоящее… От счастья вроде приподнялась над постелью и со стороны себя увидела — разгоряченную, потную, волосы влажные, растрепанные… Губы высохли, опухли от поцелуев, только шепчут страстно: «Милый, любимый… Гришенька…» Так он и не отпустил ее, пока силы не закончились, и сколько времени прошло, Ульяна не ведала. Уснула тут же, на плече у мужа, счастливая и благодарная.

Сон приснился, будто стоят они с Гришей на зеленой поляне, а к ним малыш бежит — мальчик, на Гришу похожий, улыбается, ручки тянет. Вроде добежал уже, Ульяна руки протянула, чтобы поднять его, а он вдруг исчез… Ветер поднялся, трава пожухла, холодно стало. Оборачивается Ульяна, а Гриша тоже пропал, хочет закричать, а голоса нет… Проснулась Ульяна, Гриша рядом, одеяло на пол сползло, а они голые на кровати лежат… Улыбнулась, от холода это сон такой снится… Подняла одеяло, накрыла себя и Гришу. Задумалась. К чему это ребенок, мальчик? Странный сон все-таки…

Через месяц, к весне уже, поняла, к чему сон был: почувствовала — беременна. Обрадовалась и испугалась одновременно — что Гриша скажет? Вдруг как не рад будет? В город, в консультацию, съездила — все подтвердилось. Обратно как на крыльях летела. Еле мужа дождалась с работы, ходила из угла в угол, думала, как лучше сказать. Гриша пришел рано, как чувствовал. Сам заметил перемену в жене, спросил:

— Что с тобой? Какая-то ты сегодня…

— Какая?

— Сам не пойму, необычная…

— Я, Гриша, в больнице была…

— В больнице? Заболела, что ли?

— Нет, я здорова.

— А что тогда в больнице делала? Загадками говоришь.

Ульяна засмеялась.

— Эх, и глупый же ты у меня! Не догадываешься?

— Нет. Скажи, не дразнись. И так устал, как черт…

— Я была в женской консультации… — Ульяна слегка покраснела и добавила после паузы: — Ребеночек у нас будет…

— Ребеночек? Господи, как снег на голову! Вот не ожидал…

— Что ж ты не ожидал? Вроде муж и жена мы с тобой, что ж странного?

— Прости, растерялся… это от радости. — Гриша обнял Ульяну и прижал к себе. — Ребенок, это хорошо.

— Ты правда рад? — Ульяна смотрела на мужа огромными доверчивыми глазами. — Правда?

— Ну, конечно правда, дуреха… А как же иначе? Как по-другому-то? Разве бывает по-другому? — Гриша гладил Ульяну по мягким волосам, а она беззвучно плакала, уткнувшись в его плечо.

Про беременность Ульяна решила пока никому не говорить, даже Светке. Мало ли что? Сглазят еще… Даже от матери скрыла, решила позже сказать. Все равно увидят, разве такое скроешь? Но ей-то, слава Богу, стесняться нечего, она замужем, не в подоле принесла, не то что Светка. Ульяну будоражило и волновало ее новое состояние. Она с трепетом прислушивалась к себе, пытаясь уловить, что несет для нее эта новая, только что зародившаяся жизнь, но пока ровным счетом ничего не улавливала. Очень мальчика хотела, чтобы на Гришу был похож. Уж она бы его любила! Заботилась… И Гриша бы оттаял, потянулся душой к сыну. А потом она еще одного родит… И заживут! Ох, как они заживут!

Но пока в их жизни ничего не изменилось. Оба работали, вечерами ужинали и смотрели телевизор. Гриша стал ласковей, заботливее, часто спрашивал, как она себя чувствует, и Ульяна наконец-то смогла вздохнуть с облегчением — трудности позади.

Как-то под вечер, весной уже, отпросилась с работы, неважно себя почувствовала, решила в магазин прежде зайти, конфет купить. Мать говорила, хорошие конфеты завезли, шоколадные. А конфеты Ульяна любила. И остро вдруг так захотела. Возле магазина машину леспромхозовскую приметила. Приоткрыла дверь в магазинчик, да кошелек уронила, присела поднять — и вдруг сквозь приоткрытую дверь голоса услышала. Сначала хотела войти, но почему-то замешкалась, продавщица Верка с кем-то беседовала. Голос мужской, басовитый. Воркуют, как голуби, оттого Ульяне неловко стало. Уйти хотела, но услышала то, что заставило ее напряженно вслушаться.

— Вась, а Гришка-то где? Чтой-то он с вами не приехал? По пути вроде… Что в автобусах-то трястись?

— Да некогда ему…

— Заработался, что ли? Посмотрите, какой работящий… — Верка хихикнула. — Прямо любо-дорого посмотреть, не то что некоторые. Каждую копейку в дом.

— А некоторые — это кто?

— Да хоть и ты… Что это ты в рабочее время болтаешься? Лишь бы с работы слинять…

— Много ты понимаешь, ты что, начальство, что ли?

— Да я так, работает, говорю, парень, себя не жалеет.

Теперь засмеялся невидимый Васька.

— Не жалеет, только не там, где ты думаешь…

— Вот как? И где же это? Страсть как любопытно…

— Не твое дело, много будешь знать, скоро состаришься…

— Ну, скажи, а я тебе бутылочку достану… Со вчерашнего вечера берегу. Не скажешь — не дам.

— Ох, и вредная же ты баба!

— Сам начал, себя и вини. Я тебя за язык не тянула.

— Да разнесешь же по всей деревне, как помело!

— Да что ты, Вась, я никому!

— Да черт с тобой, у нас все это знают. Любовница у него, учетчица наша — Маринка. С ней и забавляется.

— Что, прям на работе?

— Нет, у нее дома! На работе, где же еще.

— Вот тебе и Гришка! Силен мужик! — Верка удивленно присвистнула.

Вася засопел.

— Только смотри у меня, никому! Узнаю — убью. Ну, давай твою бутылочку…

Ульяна, боясь, что ее могут увидеть, отшатнулась от двери. Сердце стучало как бешеное, каждым ударом отдаваясь в голове. Она пошла домой не оглядываясь. Любовница. У ее мужа любовница. Они и женаты-то всего ничего, а он уже завел любовницу. Вспомнила его слова — постылая… Вот оно, значит, что… Господи, как же больно…

Дома легла на диван, глаза закрыла. Что делать с этим? Сказать? А вдруг хлопнет дверью и уйдет? Обрадуется даже, что не нужно врать. Постылая… Ну, нет! Так просто она своего счастья не отдаст. Что же, ребеночек сиротой будет? Только не это… Она промолчит. Будет улыбаться и молчать. Будет ему хорошей женой, усмирит свою ревность, задушит обиду. Нельзя, нельзя сейчас ему допросы чинить, только хуже будет, чувствовала Ульяна. Понята: на песке она свой домик выстроила, но и он, этот песчаный домик ей дорог, и за него она бороться будет. А пока все про эту учетчицу разузнает, что да как. Глядишь, все не так страшно и окажется. Подумаешь, кровь молодая взыграла, чего не бывает… Оправдывала его, но на душе кошки скребли. Не в ее это характере — прощать.

Муж заявился поздно, и Ульяна горько усмехнулась про себя — знаю, чем занимался, работничек. В дверях прижалась к мужу, вдохнула запах. Нет ли чужого? Нет, ничего не почувствовала, только запах смолы и дерева. Обиду сдержала, на стол накрыла.

— Что это с тобой, Уль, хмурая ты какая-то… неласковая.

— Нездоровится мне что-то, даже с работы отпросилась. Пойду лягу.

— Иди полежи, а я к соседу схожу, он помочь просил.

Ульяна собрала со стола остатки ужина, перемыла посуду, обрадовалась даже, что ушел. Одной побыть захотелось. Легла в кровать, лежит, а слезы сами собой по щекам катятся. Нет счастья. Как не было, так и нет. Все она сама себе придумала — и про семейное благополучие, и про любовь мужнину. Дурочка, правда, какая дурочка. Услышала, как дверь хлопнула, вздрогнула. Гриша вошел в комнату, она спящей притворилась, даже представить страшно было, что он к ней сейчас прикоснется. Уйти бы куда, да заподозрит ведь неладное. Вытерла слезы, уткнулась в подушку. Гриша рядом лег, поворочался и захрапел, дыша легким перегаром. Выпил. Понятно, что жена ему не нужна, намилуется на работе, натешится невесть с кем. Но, почувствовав рядом знакомое мужнино тело, немного успокоилась. Все равно та любовь долго не продлится, краденая она, пугливая, а значит, позорная. Но сколько ждать? А как все узнают? Пальцем на нее показывать станут, за спиной шептаться… А ну как еще жалеть начнут. Если Верка знает, так теперь и вся деревня скоро узнает. И ничего ведь не поделаешь теперь, как Верке рот заткнешь? Эх, Вася, Вася! За бутылку друга продать готов. Во сне Гриша руку на Ульяну положил, прижался. Она притихла, засыпать начала. Утро вечера мудренее.

Про Марину Ульяна осторожно председателя спросила. Так, чтобы не догадался. Он частенько в леспромхоз наведывался по разным делам, почти всех там знал.

— Иван Демьяныч, что там в леспромхозе за учетчица новая?

— Новая? Да вроде старая была в прошлый раз… А что?

— Да так, в магазине бабы болтали, гулящая, мол…

— А ты слушай их больше, баб-то. Да и с каких это пор ты сплетнями интересуешься? Не замечал за тобой такого. Марина баба хорошая, добрая. Замужем, между прочим. Это для тех, кто не знает. Муж в соседнем селе работает, механизатором. Нормальная семья. Все этим бабам надо — кто, где, с кем. Делать, что ли, нечего?

Ульяна уткнулась в бумажки.

— Да я просто спросила. Пришло в голову — и спросила. Думала, новенькая…

— За мужа, что ли, переживаешь? Думаешь, уведут? Как это я сразу не догадался, дурак старый, — Демьяныч засмеялся. — Не бойся. Гришка твой парень крепкий, на всех хватит.

— Да ну вас, Иван Демьяныч! — Ульяна покраснела.

— Да не обижайся ты, девка! Шутки у меня такие, солдатские. Пора бы привыкнуть. Замужем она, сказал же, замужем.

Ульяна перебирала бумаги. Дура, зачем спросила? Хотя лучше у него, чем у кого-то еще. Он хоть не скажет, а бабы сразу догадаются, сплетни пойдут. Даже он догадался, хоть и не понял, что к чему.

Через неделю председатель засобирался в леспромхоз, по делам. Ульяна с ним напросилась.

— Тебе-то зачем?

— Бумажки они передали, там подписи не хватает.

— Так давай я поставлю. Скажи где, и все сделаю.

— Вы забудете, а мне отчет сдавать. Самой, что ли, потом ехать?

— И то правда, могу и забыть. Ну, поехали. Заодно увидишь, где муж работает. Да и мне веселее будет.

Старенький «газик» трясся по ухабам, буксовал в грязи, и Ульяне казалось, что голова ее привязана на тонкой ниточке, которая вот-вот оторвется.

— Иван Демьяныч, а помедленнее нельзя? Всю душу сейчас вытрясете…

— Некогда, Уля, некогда. Да и зачем медленнее? Дорога пустая… Сейчас на шоссе выйдем, легче будет.

В леспромхозе Демьяныч оставил Ульяну, а сам побежал по своим делам.

— Ты, Уля, иди, делай там что хотела, а потом жди меня возле машины.

— Хорошо.

Ульяна прошла в контору — небольшое кирпичное здание на кромке леса. Открыла дверь и растерялась. В большой комнате сидело несколько женщин. Они пили чай и болтали.

— Вам кого? — Одна из них, чернявая, молодая, заметила Ульяну и обратилась с вопросом.

— Мне учетчицу.

— Я учетчица.

— Марина?

— Она самая. Что хотела?

— Подпись на бумаге поставить.

— Что за бумага?

Ульяна протянула бумажки, прихваченные для оправдания своего посещения. Чтобы не было подозрительно.

— Да тут же все есть — и директор наш, и бухгалтер расписались… Я-то вам зачем?

— Не знаю… — Ульяна пожала плечами. — Проверка приезжала, велели подпись поставить… Мне что велят, то я и делаю. Наш председатель меня привез, сказал, чтобы сделала.

— Ну, как знаете, мне нетрудно, особенно после начальства. — Девушка размашисто расписалась. — Пожалуйста.

— Спасибо. — Ульяна взяла у нее из рук бумажку и вышла.

И что Гриша в ней нашел, непонятно. Чернявая, маленькая, груди, правда, отрастила, как у дойной коровы. Но это и все ее достоинства. Разве что на Галину чуть сманивает. Но и то самую малость. Грудями, что ли, она ее мужа к стенке приперла? Сучка похотливая… Муж есть, так ей еще и любовника подавай. Ульяна кипела от ненависти..

Чтобы остыть, вышла на улицу, расстегнула пальто. Гришу, что ли, поискать? Пусть знает, что она в любой момент приехать может… Огляделась по сторонам — нет никого. Работают. Ладно, что людей беспокоить? Домой надо ехать, подальше от этой сучки, пока в волосы ей не вцепилась. Демьяныч ей издалека рукой махнул:

— Погуляй, Уля, еще минут сорок, мне вопрос решить надо. Погода вон какая хорошая.

— Ладно, в лес схожу пройдусь, воздухом подышу.

— Осторожнее только, далеко не ходи!

— Я с краешку!

Демьяныч убежал, а Ульяна пошла по тропинке. Снег уже таять начал, солнышко припекало, Ульяна втянула ноздрями свежий запах хвои и талого снега. Все в природе по своим законам идет, и нет ей дела до человеческих горестей. Прошла вперед — и вдруг голоса услышала. Замедлила шаг, спряталась за пышную елку. Сердце забилось, беду учуяло. Выглянула осторожно, чтобы не увидели. Господи! Гриша! Да не один… Телку эту неподъемную к дереву прижал, груди ее расплющил, жарко в шею целует… Никого, и ничего не видит перед собой. А та разомлела, отворачивается, будто и не хочет вовсе…

— Гриш, Гриш, не надо… увидят… и так разговоры ходят… зачем?

— Останешься сегодня? На полчасика…

— Да не могу я, домой надо, что я мужу скажу?

Гриша рукой ей под подол лезет, шарит там жадно… Ульяну чуть не вырвало.

— Ну, Марин, соскучился сильно… горю весь, не видишь? Не надолго… быстренько… пожалуйста… а то сейчас пойдем подальше… не увидит никто… — Гришина рука мяла расплывшиеся груди, а вторая задрала подол платья, где мелькнуло нижнее белье.

Ишь как уговаривает, обхаживает, как кобылицу… Ульяну бросало то в жар, то в холод. «Господи! И зачем ты мне все это показываешь?! Чем я так уж пред тобой провинилась? Почему я обязательно ЗНАТЬ должна?! И не только ЗНАТЬ, но и ВИДЕТЬ, и СЛЫШАТЬ? Что за изощренное наказание? Другие всю жизнь живут, а ни о чем и не догадываются даже, а ты мне все как на духу докладываешь? Разве я просила тебя? Просила?!» — Ульяна затряслась в беззвучном рыдании.

Голоса стихли, и Ульяна осторожно выглянула из-за елки. Страшилась очень увидеть то, что видеть совсем уж не хотела. Боялась, не выдержит, закричит прямо здесь, завоет, как раненое животное, бросится прямо на них, будет рвать зубами и ногтями. Но ничего такого не было. Гриша с телкой ушли, как и не было их здесь. Ульяна всерьез подумала, что привиделось ей все это, воображение разыгралось. Она вылезла из своего нечаянного укрытия и побрела обратно.

Возле машины уже нетерпеливо топтался Демьяныч.

— Ну где ты пропала? Ищу тебя, ищу… Ехать надо, а тебя нет. К мужу небось бегала?

Ульяна покачала готовой.

— Ну, все равно садись. Дома налюбуетесь друг на дружку. — Ухватил за рукав пробегающего мимо молодого парня.

— Здорово, Петька! Иль не узнаешь?

— Да как же, Иван Демьяныч, узнал, — парень смутился.

— Гришку не видел? Жена вот приехала…

— Он на дальние делянки пошел… в бригаду. — Парень отвернулся, поймав пристальный взгляд Ульяны. — Все равно не дождетесь, он к вечеру только будет…

— Да мы и не собирались его дожидаться, я так спросил. — Председатель открыл дверцу машины. — Поехали, Уля.

Ульяна влезла с другой стороны, захлопнула дверь, отвернулась от окна. Вспомнила слова мужика — «все у нас знают». Точно, все знают. Вот и парень смутился, а с чего бы ему смущаться? Ну, жена приехала, что с того? Тоже знает… и покрывает. Круговая порука. Ульяна еле сдержала слезы.

«Газик» долго чихал, прежде чем рванул с места, и Ульяну отбросило на спинку сиденья. Всю обратную дорогу они молчали, думая каждый о своем. Рабочий день был на исходе, и председатель довез Ульяну до дома. Она вышла, стараясь не выказать раздражения.

— До завтра, Иван Демьяныч.

— До завтра, Уля.

Дома все валилось из рук, перед глазами так Гриша и стоял. Дышит жарко, глаза остекленели. Или показалось все это ей? Что же делать, Господи? Молчание. Делай что хочешь. Твоя жизнь, ты и разбирайся. У меня, мол, и других забот хватает. К матери, может, сходить? Поплакаться… Да нет, вряд ли она поможет чем. Всю жизнь жила за отцом как за каменной стеной, горя не знала. Что она может посоветовать? Уходи, скажет, без него проживем… А как она уйдет? Об этом мать думать не будет. Об этом Ульяна думать должна. Сама. Без отца и без матери.

Гриша ввалился домой веселый. Шутит. Рассказывает что-то, интересное наверное. Ульяна улыбается, делает вид, что слушает, а у самой на душе черти воют. Гриша прервался на полуслове, спросил удивленно так:

— Ты, Уля, слушаешь? Смурная ты какая-то в последнее время… Случилось чего?

— Нет, слушаю, Гриша, слушаю. Нехорошо мне просто…

— Ну вот, опять нехорошо. Может, врачу все-таки показаться? Ты так не шути.

— Да нет, прошло уже. Накатило. Так в моем положении бывает, я спрашивала. Врач говорит, не обращайте внимания.

— Ну, если так, ладно. В воскресенье к матери поедем, вместе. А то она все спрашивает, как ты там да как.

— Поедем, Гриша, поедем.

— Вот и славненько.

Ульяна гремела посудой, убирала со стола. Молодец она все-таки. Выдержала, не выплюнула ему в лицо злые слова, хотя сама все видела, не сорока на хвосте принесла. И отвертеться ему нечем было бы. Решила с Мариной прежде поговорить. По-хорошему, без скандала. У нее тоже муж есть, понять должна. Да и видела Ульяна, тяготит связь Марину — устала или прятаться надоело. Значит, дорожит мужем. Этим Ульяна и воспользуется. А там уже как Бог на душу положит. Видно будет, что из того разговора получится.

Дня через два Ульяна завела разговор с мужем:

— Гриш, а что это ты на автобусе домой не ездишь?

— Да что мне этот автобус? Ребята подбрасывают, и успеваю я на него не всегда. Как уйдешь подальше, так и все, поезд ушел.

— A-а. А я у вас недавно была, с Демьянычем приезжали.

— Это еще зачем?

— Дела были. К учетчице вашей.

Гриша насторожился, переспросил удивленно.

— Дела, говоришь? К учетчице? Это к какой же?

— Да страшненькая такая, Марина кажется. А что? — Ульяна смотрела на мужа невинными глазами.

— Да так, ничего. А насчет страшненькой, это кому как покажется. — Он изо всех сил хотел казаться равнодушным, но Ульяна видела — нервничает.

— Неужто и тебе нравится? Сиськи как у дойной коровы, того и гляди замычит.

— Приревновала, что ли? Чего на человека бросаешься? Маринка баба хорошая, замужем, между прочим. Муж в соседней деревне, в Солонцах, механизатором работает. Там и дом у них. Живут душа в душу. Машина даже есть…

— Машина? Что же он ее после работы не встречает? Женушку-то любимую? Вдруг украдут?

— Да полно тебе. Работает он много, в командировки часто ездит. А когда свободен, всегда приезжает. Да тебе-то что за дело до них?

— Нет мне никакого дела. Интересно просто, с кем ты там работаешь, а то сам не рассказываешь ничего, не поделишься ничем. Будто я чужая тебе. Ты-то моих всех знаешь, а я…

Гриша вздохнул облегченно.

— Да что там у нас интересного? Рассказывать нечего.

— Ну, просто… Если бы мы к вам не приехали, я бы даже не знала, с кем ты работаешь. И друзей у тебя нет. Никто к нам не приходит…

— А чего ходить? Нечего ходить. Нам и твоих подруг хватает. Там у нас так: поработали — разошлись. Ты, кстати, дела-то сделала?

— Сделала. Тебя увидеть хотела, но сказали, ты на дальние делянки ушел, не скоро будешь.

— Да, я частенько туда наведываюсь. Народу расслабляться нельзя давать, а то на шею сядут, а у меня план. Премия. Не будет премии — сожрут заживо, вот и кручусь.

Ульяна обняла мужа сзади.

— Ты у меня молодец. Заботливый. Не сердись, я от безделья спрашиваю, так, язык почесать.

Гриша похлопал Ульяну по руке.

— Да я и не сержусь. Иди, кровать разбирай, устал я что-то.

Ульяна сняла покрывало, откинула одеяло и взбила подушки.

Солонцы, значит. Вот где ты, голубушка, обосновалась. Жди, милая, гостей.

Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, Ульяна, придя утром на работу, позвонила в леспромхоз. На всякий случай заготовила отговорку, что, мол, бумаги забыла. Неприветливый женский голос равнодушно проговорил в трубку:

— Да. Слушаю.

— Мне бы Марину. Учетчицу.

— Нет Марины. Бюллетень взяла. Со вчерашнего дня отсутствует. А что хотела-то?

— Знакомая. По личному.

— A-а. Ну, тогда дома ее ищи, в Солонцах.

Ульяна, обрадованная неожиданной удачей, положила трубку. Вот тебе и везение. Дома, на бюллетене. Она влетела к председателю в кабинет.

— Можно мне уйти пораньше?

Тот посмотрел на Ульяну поверх очков.

— Здравствуйте, во-первых. А во-вторых, это куда это тебе вдруг понадобилось?

— Да виделись уже. Или забыли? Приболела я что-то, отлежаться хочу.

— Ну, смотри. Завтра на работу. Некогда болеть. Что-то ты, правда, красная какая-то… Иди лечись. — Он снова уткнулся в бумажку, потеряв к Ульяне интерес.

— Ладно. Отлежусь сегодня, пройдет. — Ульяна прикрыла дверь.

Сразу пошла на остановку, села в автобус. Пока ехала, думала, что скажет, но мысли в автобусной тряске растекались по голове, и она не могла сосредоточиться. Махнула рукой, будь что будет. Что скажет, то и скажет. Ее-то вины ни в чем нет.

В Солонцах Ульяна зашла в магазин, купила вино и конфеты. Все-таки не ссориться пришла, а поговорить. С вином легче.

Дом Марины она нашла быстро, успела в кадрах поинтересоваться ее адресом. Могла бы, конечно, и тут у кого-нибудь спросить, но зачем? Деревенские — народ любопытный, им любой чужой человек интересен.

Дом оказался деревянным, но добротным. Забор сверкал свежей краской, на окнах веселенькие занавесочки. Ульяна помешкала прежде, чем постучать, но потом забарабанила кулаком в дверь. Минуты через две дверь распахнулась, и Марина удивленно уставилась на Ульяну.

— Ты?! Что опять? Подпись не там поставила?

— Я по личному. Можно? Не на пороге же нам беседовать.

Марина передернула плечами.

— Ну, входи, коли по личному. Только болею я, расхворалась совсем.

— Ничего. Я лекарство принесла. — Ульяна достала бутылку вина.

Вслед за Мариной она прошла на кухню, где на столе стояла чашка с чаем, малина на сахаре и мед.

— Видишь, лечусь. Так что хотела-то? Вроде мы не подруги…

— Не подруги. Только муж мой, Гриша, я слышала в друзьях у тебя ходит.

— Ах, вот оно что! А я-то голову ломаю, что это ты на меня так странно смотришь. Донесли, значит? Ладно, садись, поговорим. — Марина сходила в комнату, принесла бокалы, открыла бутылку и налила им с Ульяной. — Выпьем для храбрости?

— Выпьем. — Ульяна вылила содержимое себе в рот, поперхнулась, закусила конфетой. — Так это правда? Про мужа…

— Отпираться не буду, что было, то было. Так вышло, извини… Случайно получилось, не хотела я.

— Не хотела, так и не было бы ничего! — Ульяна начала заводиться. — Если сучка не захочет, сама знаешь… Прошу тебя по-хорошему, оставь мужа в покое! Я все забуду, ни словом не упрекну, не рушь семью, ребенок у нас будет… Иначе… иначе я твоему все расскажу, пусть и тебе плохо, не мне же одной страдать…

— Говорю же, виновата, бес попутал… — Марина налила себе еще вина. — Сама давно все закончить хотела, да Гришка не пускает. Хоть с работы уходи…

— Вот и уходи, если тебе твое счастье дорого. На всех углах уже шепчутся, не боишься, до мужа дойдет?

— Боюсь. Я мужа люблю. Тебя как зовут?

— Ульяна.

— Ульяна, прости, прости дуру! Я с работы уйду, переведусь. Не хочу я такой грех на себе носить. Давно расстаться с ним хотела, но он настырный. Но теперь все, хватит, скажу, муж подозревать начал. — Марина вдруг расплакалась. — Уже три года живем, а детей нет. Вот и сорвалась я: может, он виноват, думала. — Она вытерла слезы полотенцем.

— Ладно, не плачь. Сказала, зла держать не стану. Живи спокойно, но и нас в покое оставь. — Ульяна допила вино. — Пошла я, некогда, домой еще доехать надо. — Ульяна тяжело поднялась, в голове стучало. — Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Не волнуйся, я, чай, не глупая, понимаю. Тоже баба. — Марина отвернулась к окну, постояла молча.

Ульяна, не прощаясь, вышла и пошла на остановку. После ее ухода Марина выпила уже остывший чай — жалко выливать, только заварила, с мятой и зверобоем, машинально ополоснула чашку и поставила рядом с раковиной. Села за стол, плеснула в бокал вина из бутылки, медленно выпила. Услышав шаги в прихожей, вздрогнула, кто бы это? Муж Семен стоял в дверном проеме и смотрел на нее в упор. Взгляд злой, даже остервенелый. Губы трясутся, побелели.

— Что, сучка, доигралась?

— О чем ты, Сеня?

— «О чем ты, Сеня?!» Посмотрите на эту невинность! И о чем это я?! Не догадываешься, тварь? — Семен сделал шаг в сторону жены, угрожающе подняв руку. — И бюллетень-то мы взяли, чтобы с любовничком вдоволь натешиться, пока муж в командировке. А я-то думал, заболела моя ягодка, пораньше приехал. А она тут с хахалем вино распивает!

— Да что ты, Сеня! С каким хахалем?!

— С таким!!! Откуда это все?! Вино, конфетки… два бокальчика новых достала. У, стерва!

— Да знакомая одна заходила, поговорить…

— Знакомая?! Знаю я твоих знакомых, слухами-то земля полнится. Говорили мне мужики, гуляет у тебя баба, Сеня, а я все не верил! Васька так все уши прожужжал, я даже морду ему хотел набить, а теперь, выходит, извиняться должен! Баба-то моя гулящая! — Семен, тяжело дыша, подвинулся ближе, так что Марина могла увидеть налитые кровью бешеные глаза. И ведь знала, что ревнив муж страшно, что с огнем играет, а делала. Вот и черпает теперь полной ложкой, хоть по злой прихоти судьбы и не виновата в этот раз. Но вот за все другие разы и получит сполна. Нет преступления без наказания. Думала, что ушла, ускользнула, как змея, в узенькую щелку, ан нет, не получилось. Себя не обманешь, Бога не обманешь, людей не обманешь.

— Опомнись, Сеня! — только и успела произнести, как на нее обрушился удар тяжелого мужниного кулака. Марина закрыла лицо рукой, но второй удар не заставил себя ждать — он пришелся точно по голове. Марина охнула и осела на пол, чувствуя, что теряет сознание. Последующего за этим града ударов она уже не чувствовала, лежала, согнувшись, прижав колени к животу. А вошедший в раж Семен не слышал хруста ломающихся костей и разрывов кожи. Он терзал лежащее перед ним бездыханное тело, нанося чудовищные удары точно в цель. От каждого такого удара тело Марины немного подпрыгивало, словно тряпичная кукла, и снова опускалось на прежнее место.

Семен перестал бить жену, только когда почувствовал боль в руке. Он удивленно воззрился надело своих рук и устало опустился на табуретку. Обвел мутными глазами помещение, где произошла расправа, и закрыл лицо руками. Марина, скрючившись, лежала в углу, не подавая признаков жизни. Под ней растекалась лужа крови. Брызги крови виднелись на обоях и столе. Семен тронул жену за плечо.

— Ты это… того… вставай… не дури… уйди к матери от греха…

Марина не шевелилась. Семен забеспокоился. Страшно стало, что переборщил, а вдруг как помрет? Мысль обожгла, но и вывела из оцепенения. Глупости! Кто своих баб не бил? Тем более за дело. И ничего, живут. Бабы вообще народ живучий. Ну, наподдал, не сдержался, что с того? В другой раз думать будет, прежде чем мужикам на шею бросаться. Он снова потряс жену за плечо, никаких признаков жизни. Семен испугался не на шутку, выбежал из дома и побежал к врачихе. Та была на месте, писала что-то.

— Что тебе, Семен? Что как оглашенный врываешься?

— Маша, беда! — Семен еле перевел дух. — Маринка там, дома, помирает! Беги быстрее, Маша!

Врачиха перепугалась, стала лихорадочно собирать чемоданчик.

— Да что случилось, Сеня?! Ты как не в себе.

— Не в себе я, Маша, не в себе, пойдем быстрее!

Семен летел впереди, врачиха семенила сзади, временами переходя на мелкую рысь. На полноватом лице испуг и недоумение.

Марину они нашли на том же самом месте, где Семен ее и оставил.

— Господи! Сеня! Да что это с ней?! Избил ты ее, что ли? Да ты в своем уме? — Врачиха пощупала пульс. — Жива еще. Сумку дай. И за что ты ее так?

Семен протянул сумку. Врачиха достала шприц и быстро сделала укол.

— В «скорую» звонить надо, в город везти. Надо же, а! Ты посмотри, что наделал, изувер! Я участковому сказать должна.

— Не говори, Маша, дело-то ведь семейное… сами разберемся.

— Я вижу, как ты разбираешься. Чуть не убил девку. А вдруг у нее внутреннее кровотечение? Спасибо скажи, что дышит еще. Перенеси хоть на кровать, не тут же ей валяться!

Семен поднял ставшее чрезвычайно тяжелым тело жены и перенес на кровать. Марина слабо пошевелилась. Семен укрыл ее одеялом.

— Иди, Маша, «скорую» вызови, худо ей совсем…

— Хорошо хоть понимаешь, побегу. — Врачиха выбежала из дома.

Семен сидел у постели жены, держа ее за руку. Злость прошла, и он корил себя, что не сдержался. Может, и правда знакомая приходила? Неужели Маринка такая дура, хахаля прямо в дом водить? Дурак он, дурак! Эх, да что теперь говорить! День трудный выдался, со вчерашнего дня дома не был, в соседней деревне торчал. А тамошний слесарь Ванька, как назло, про бабские измены всю дорогу рассуждал, и какие они коварные, эти бабы, и то и се! И нормальных, мол, нет теперь, все на передок слабы. Тьфу! Слушал он, слушал, завелся даже. Ну сколько же можно! Но осадок нехороший остался, настроение испортилось вконец. Да еще на фоне Васькиных речей про его собственную жену. А тут на тебе! Вино, конфеты, Маринка чумная какая-то… Вот и не сдержался, всыпал ей по первое число. Даже слушать не стал оправданий. Хоть, может, и не виновата она? Сердце у Семена щемило от дурных предчувствий.

«Скорая» приехала через час — долго из города добираться. Врач, мужчина средних лет, бросил взгляд на Марину, пощупал пульс и велел нести носилки.

— А куда вы ее, доктор?

— В больницу, куда же еще? Это вы ее так?

Семен кивнул. Врач молча покачал головой.

— Несите быстрее, и так времени много потеряли.

— Серьезное что? — Семен увязался за носилками.

— Молчите уж, тюрьма по вас плачет!

— Я с ней поеду! — Семен решительно схватился за дверцу машины.

Марина на мгновение очнулась, открыла широко глаза, увидела Семена, прошептала что-то нечленораздельное, закрылась рукой, второй машет на него, как отгоняет.

— Иди, мужик, домой, хватит с нее твоего присутствия на сегодня. Иди и молись, чтобы выжила, дурень! — Врач бесцеремонно оторвал руку Семена от дверцы. — Давай, ехать пора. — Он влез в машину и закрыл дверь изнутри.

«Скорая» тронулась, включила сирену, а Семен еще долго смотрел ей вслед.

Марину так и не успели довезти до больницы, она скончалась, не приходя в сознание еще в пути. Тело сразу отвезли в морг, вызвали следователя, составили протокол. Следователь позвонил участковому и попросил задержать Семена в качестве подозреваемого в убийстве жены, что тот и поспешил исполнить. Семена он застал дома за бутылкой, как водится у русского народа — все беды водкой заливать. Он не успел еще сильно напиться, но уже был пьян.

— A-а, Гаврилыч! Зачем пожаловал? Воспитывать? Так меня в детстве надо было воспитывать, сейчас-то что?

— Вот и я думаю: сейчас что? Поздно уже. Теперь тебя в другом месте воспитывать станут. Возможно, и долго.

— О чем это ты? Что-то я плохо соображаю! Машка нажаловалась?

— Машка-то Машкой, Сеня. — Участковый сел на табурет. — Собирайся, пойдем со мной.

— Никуда я не пойду, — Семен заупрямился, — мне и тут неплохо. Маринке еду на завтра собрать надо.

— Еда ей, боюсь, уже не понадобится… Так-то вот, Сеня…

— Что значит «не понадобится»? — Семен потряс лохматой головой. — Что это ты такое говоришь?

— А то и говорю, Сеня, что умерла Маринка. Убил ты ее…

— Убил?! Врешь! — Семен вскочил с табурета и схватил участкового за грудки.

— Руки убери, я при исполнении. Не вру я, умерла. Хочешь, в больницу позвони. Дело на тебя завели, а мне задержать тебя нужно, завтра машина из города за тобой придет.

Семен тяжело осел на табуретку, которая жалобно скрипнула под ним, и завыл, закрыв лицо руками.

— Ну полно выть, словно собака! Натворил дел, теперь отвечай. Что матери-то ее скажешь, как в глаза посмотришь? А отцу? Лишил их дочери за здорово живешь…

Семен не слышал его. Как в тумане, он вышел вслед за участковым из дома и спокойно позволил посадить себя под замок. Утром он влез в казенную машину, которая умчала его из родного села, теперь уже надолго…

Следствие не заняло много времени. Все было ясно как божий день. Умерла от побоев. А вернее, даже не так, причиной смерти явился сердечный приступ, спровоцированный побоями. Так что и расследовать было особенно нечего. Подозреваемый вину свою не отрицал и быстро признал себя виновным. Сказал, приревновал, мол, и дело с концом. Обычное дело, чего там копаться? Какая разница, к кому, и так далее? Он же убил, а уж зачем — это его дело. Все документы быстро передали в суд и, учитывая добровольное признание и всяческую помощь следствию, а также положительные характеристики с места работы, назначили наказание, не очень суровое, но достаточное, чтобы поразмыслить о дальнейшей жизни. Семен, терзаемый неослабевающим чувством вины, счел его даже за благо. Он не догадывался, что в деревне его жалели, наслышанные о подвигах его жены на любовном фронте. Считали, что это она довела мужика до ручки. Сельчане удивлялись, что Семен жил как слепой, но так как прямых доказательств Марининых хождений на сторону не было, все разговоры сводились к сплетням и слухам. У сильного, как известно, всегда бессильный виноват. Но Семен, охваченный раскаянием, ничего этого не знал й не слышал. Потеря любимой жены плохо подействовала на его рассудок, вызвав что-то вроде помутнения сознания. На суде он вел себя смирно, чем подкупил даже судью, и она прониклась к нему почти материнской жалостью. Адвокат Семена попытался добиться от своего подзащитного признания, что жена гуляла систематически, но Семен категорически отверг это. Увещевания и угрозы не помогли, и адвокат махнул на Семена рукой, предоставив всему идти своим чередом. Все завершилось быстро и аккуратно, дело закрыли и сдали в архив, а Семен отправился отбывать наказание в места не столь отдаленные.

Известие о смерти Марины от руки мужа быстро облетело весь леспромхоз. Гриша узнал одним из первых, на планерке. Директор объявил об этом буднично и просто, будто речь шла о корове или лошади. Велел выписать денег на похороны, ну и собрать, кто что может. Гриша сидел, опустив голову, слушал монотонную речь директора. Закралась шальная мысль, что это не из-за него случилось, она ведь дома была, на больничном, а так избить можно только в приступе сильной ярости. А откуда возьмется такая ярость, спрашивается? Только из увиденного своими глазами. Значит, привела еще кого. Пока мужа нет дома. То-то она в последнее время все кочевряжилась, нет да нет. Замену, небось, ему нашла. Надоел, значит. Все бабы такие, лживые, лицемерные, глупые… Но беспокойство не отпускало — есть его вина. Вряд ли кто у Маринки еще был, он бы это понял. Просто бросить его хотела, завязать. А он прицепился, не отпускал. А чего прицепился? Жена дома молодая ждет не дождется. Льнет к нему, любит… Что надо было? Но, как Галка утонула — глупо так, нелепо, — тоска его снедает, гложет, кошмарами ночными мучает, покоя не дает. Что-то в Ульяне его отталкивает, пугает. Что — и сам не поймет. Но взглянет она так иногда, думая, что он не видит, и у него сердце сжимается. Не любила Ульяна Галку, ох не любила! Хотя что с того? За что ей любить-то ее? А что утонула, так это несчастный случай. Страшно, но так уж на роду написано ей, видно, было. И ничего-то не поделаешь. Но после ее смерти как отворотило Гришу от Ульяны. Он и женился-то, чтобы разговоров не было. Порядочного из себя корчил. Обещал — значит, обещал. А душа уже не лежала. Каждый раз будто холодом могильным ему от Ульяны веяло, когда в постель ложились. Оттого и к Маринке прикипел, от тоски. Тепла человеческого захотелось. А так сны его терзают, будто русалка Галину на дно тянет, он спасти ее хочет, протягивает руку, но русалка скалится, лицом поворачивается, и он видит — лицо-то Ульянино! Она хохочет, а он руку Галины отпускает и в страхе просыпается. Вроде как и тут не виноват, а выходит — виноват. Не забыла его Галина, знал от это, и он ее не забыл, но гордость мешала себе в этом признаться. Думал, женится на Ульяне, молодой, красивой, назло ей, да вышло, что себе назло… А Галке теперь все равно… И Ульяна мучается, это видно. Мучается, но не уходит. Любит его, дурака. Но сердцу разве прикажешь? Разве скажешь ему — люби ту и не люби эту? Само оно выбирает, с головой не советуется. А жаль.

— Эй, Григорий! Уснул, что ли? — Голос директора вернул Гришу в леспромхоз.

— Да нет, нормально все. — Гриша смутился.

— Марину, учетчицу нашу, муж убил. Слышал?

— Слышал. Изверг.

— Не из-за тебя ли?

— При чем я-то здесь? Я вчера на работе был, весь день в конторе проторчал, сами видели.

— Видел, видел. Никто тебя не обвиняет. Но ты же с ней шашни крутил.

— Какие шашни? Вы что, за ноги держали? А что до того, что симпатия была… ну была, что с того? Откуда я знаю, что у них там в деревне творится? У меня дома жена молодая.

— Вот именно, молодая. Ладно, Григорий, это все на твоей совести. Было, не было — не наше дело. Иди работай пока.

Гриша нахлобучил кепку на голову и вышел. Как же все складывается по-дурацки! Одну любил — утонула, другую любил — муж убил. И везде он присутствует. Незримо, как исчадие ада, как дитя Сатаны. К чему ни прикоснется, все в прах превращается. Как жить-то теперь? Одна радость — ребенок у Ульяны будет. Ребенок, это хорошо, это счастье. Лучше бы сын, но дочка тоже неплохо. Может, тогда душа его отогреется, услышав детский смех?

Домой Гриша пришел вовремя. Ехал на автобусе, думал, осуждать его будут, но ничего, сонно клевали носами, равнодушно обсуждали смерть сослуживицы. Мужа ругали, что переборщил, а про него ни слова. Скользили пустыми взглядами, будто и ни при чем он. Понял — Марину саму виноватой считают; крутила хвостом, вот и докрутилась. А с мужика что взять? Мужик, он и в Африке мужик. У него одно на уме. Погулять, позабавиться. Но Грише от этого не легче. У него своя совесть есть. И эта его совесть нещадно бередит ему душу. Без всякой жалости.

Возле калитки Гриша закурил сигарету, постоял немного, потом зашел. Ульяна бросилась навстречу.

— Гриша! Ты рано сегодня…

— Не ждала, что ли?

Ульяна смутилась.

— Не привыкла просто… Не балуешь ты меня ранними приходами.

Гриша стянул сапоги.

— Как чувствуешь себя?

— Хорошо. Есть будешь? — Ульяна бросилась накрывать на стол.

Гриша положил ложку в рот, пожевал, не чувствуя вкуса.

— Не хочется что-то… Полежу пойду…

— Случилось что?

— Несчастье у нас в конторе… Марина, учетчица, умерла…

— Умерла?! Такая молодая? Болела, что ли?

— Муж убил. Из ревности.

— Гулящая, что ли?

— Сболтнул кто-то… Не знаю пока… Избил сильно, сердце не выдержало…

— Ах, вон оно что! А я-то думала!

— Что ты-то могла думать?

— Да так, ничего… жалко ее, молодая… а ты чего так расстроился?

— Расстроился и расстроился, работали вместе… не лезь…

— Как скажешь. — Ульяна начала убирать со стола.

— Бутылку лучше поставь. Помянуть ее хочу…

— Да нет у нас.

— Нет, так сбегай, магазин еще открыт. Или трудно мужу раз в жизни угодить?

— Сбегаю. — Ульяна накинула кофту.

В магазине она взяла бутылку, выдержав пристальный взгляд Верки.

— Что так на меня смотрите, тетя Вера?

— Да в леспромхозе бабу убили, говорят, учетчицу, слышала?

— Слышала, муж сказал.

— Страсти-то какие… за что ее?

— Из ревности, муж убил.

— Гуляла, значит… сама напросилась.

Ульяна молчала. Она прекрасно помнила, как заезжий леспромхозовский шофер рассказывал Верке про связь учетчицы с Гришей. Нехороший взгляд у Верки, ох, нехороший. Небось думает, что Гриша к этой смерти отношение имеет. Разнесет, стерва, по всей деревне, опозорит. Ульяна взяла водку с прилавка и вышла из магазина.

Гриша смотрел телевизор.

— Что долго так?

— Очередь была.

— Принесла?

Ульяна вынула из сумки бутылку.

— Умница. Выпьешь со мной?

— Нельзя мне…

— Ну, тогда я один. — Гриша опрокинул рюмку в рот, посмаковал, крякнул. Быстро выпил еще одну.

Ульяна не выдержала, хоть и смолчать собиралась.

— Ты бы не особенно усердствовал, на работу завтра… А то прям, горе какое… Не гуляла бы, так жива была бы…

— А ты у нас вся такая правильная, разумная-благоразумная… все-то ты знаешь, как надо, как не надо. И совет-то у тебя готов для каждого… Ходите все по струночке, ведите себя прилично… Уйди, тошнит меня от тебя! Лучше не лезь под руку!

— Да, я правильная! По чужим мужьям не бегаю! Хоть Бог ничем не обидел! Захочу, так полдеревни сбежится!

— Вот и захоти! Может, тогда и я хотеть тебя буду. Не обидел ее Бог! Обидел… Кроме рожи и кожи и нет у тебя ничего…

От обиды горло у Ульяны перехватило. Выбежала на улицу, побежала к реке. Остыть надо, иначе быть беде. За что он ее так топчет? Не любит… не любит. А почему? Прошлась немного, вдохнула запах воды, ветерок с реки остудил пылающие щеки. Ну и пусть не любит! Ее любви на двоих хватит. Вот и полюбовница его сгинула, теперь и деться ему некуда. Что с того, что муж Маринки этой не выдержал да проучил жену? Кто знает, может, она не только с Гришей гуляла. Если она так до мужиков охоча была, это уж не ее, Ульяны, вина. Через то и пострадала, сердешная. Бог ее наказал. Теперь не будет чужих мужей уводить. Нет, не жалко Ульяне Марину. Такую разве нужно жалеть? Разворошит чужое гнездо, натешится всласть, и поминай как звали. Следующую жертву ищет. Ничего, Бог не Яшка, шельму метит. А Гриша успокоится, сам поймет, что не прав был. В ноги Ульяне бросится. Увидит, что только она одна и любит его по-настоящему, до смерти… так, что готова за него и в огонь, и в воду… Увидит — и тоже полюбит, не может не полю-. бить. А иначе как? Как жить, спрашивается? Без надежды, без веры что же за жизнь? Все наладится. Ульяна постояла над обрывом, посмотрела на реку. Река, та самая река, которая недавно унесла Галину, лениво и неспешно катила свои воды меж крутых берегов. Ульяне захотелось прыгнуть в темную воду, отдаться во власть течения, уплыть с рекой далеко-далеко, стать текучей, как она, слиться с ней и познать ее мудрость и умиротворение. Вода внушила ей чувство покоя. «Все пройдет, все пройдет» — слышится Ульяне в тихом шуме бегущей воды. Она повернула к дому. Пора.

Гриша уже спал, храпел, растянувшись на кровати. Бутылка стояла пустая. Ульяна прибрала все, помыла посуду, разделась и легла рядом с мужем. Все пройдет.

А через неделю пришла беда. Вечером Ульяне плохо стало. Живот схватило, закрутило, в глазах потемнело. Чуть не упала. Гриша переполошился, за врачихой сбегал. Та в «скорую» позвонила, и Ульяну увезли. В больнице сказали — выкидыш у нее, ребенка потеряла. Свет померк для Ульяны, что она Грише скажет? Ниточка оборвалась. Тонкая ниточка, что их связывала в последнее время, оборвалась. Может, смолчать? Пока. А там, глядишь, снова забеременеет. Но и тут провидение вмешалось. Гриша в больницу сам приехал, с врачом поговорить, тот ему все и сказал. А отчего, плечами пожал — бывает…

В палате Гриша Ульяну за руку взял, теребит:

— Как же так, Уля?

Ульяна отворачивается, чтобы слезы сдержать.

— Сама не знаю…

— Ну, ничего, — Гриша по руке ее похлопал, — еще будет.

Ульяна улыбается, целует мужа.

— Конечно, будет. Не сомневайся даже. Дома залюблю до смерти. И не думай отвертеться.

— И не думаю. — Гриша улыбается через силу, а глаза печальные, как у больной коровы. — Выздоравливай.

— Через два дня дома буду.

— Я приеду, заберу. Ну, а сейчас я пойду.

— Иди. — Ульяна подбежала к окну, посмотреть, как муж уходит.

Зинка на соседней кровати заворочалась, завздыхала. Сама она уже третий аборт делает, а дома трое детишек ждут, мал мала меньше.

— Что это ты, девонька, раскисла совсем? Подумаешь, выкидыш! У тебя и срок-то небольшой совсем. Там еще и человечка нет, слизь одна. Успеете еще наделать, ты вон молодая какая, здоровая.

Напряжение последних дней вдруг отпустило Ульяну, и она неожиданно даже для себя расплакалась.

— О! Она и плакать вздумала! Прекращай сейчас же! А то мужу пожалуюсь! — Зинка шутливо погрозила Ульяне пальцем.

Ульяна, стыдясь своей накатившей слабости, утерла слезы.

— Вот и правильно, чего реветь? Я вон сама от них избавляюсь. На кой леший они мне? Тех, что есть, девать некуда. — И добавила без всякой связи: — Ваня мой сейчас придет, апельсинов принесет.

Ваня, муж Зинки, был маленьким тщедушным мужичонкой. Но веселым и добродушным. Всю палату апельсинами потчевал, анекдоты рассказывал, над которыми и смеялся громче всех. С женой у них мир да лад, это с первого взгляда видно было. Когда он уходить собирался, Зинка с ним в коридор выходила, они там обнимались, хихикали тихонько. Не поймет Ульяна, за что Зинке такое счастье? И не красавица, и умницей не назовешь, а поди ты, за мужем — как за каменной стеной. Сколько лет живут, а все не налюбуются друг на друга. Нет, чего-то в этой жизни Ульяна совсем не понимает. Зачем тогда Бог людям красоту дает, если не для счастья? Она всегда думала, что красота — это выигрышный билет, приз, а оказывается — нет. Никому-то ее красота теперь не нужна. Да и ей нужна ли? Большой вопрос. Она задумчиво почистила апельсин и начала есть, отделяя дольку за долькой. Вошла Зинка.

— Проводила своего. Говорю, не приходи, домой завтра, а он прется. Упрямый, как баран.

— Любит тебя, наверное. Видеть хочет.

— Да уж и любит. — Зинка улыбается, довольная. — А твой что такой смурной? Поругались?

— Да так. Все как-то наперекосяк пошло. И ребенок этот. Думала, настоящая семья будет, да не повезло. Грехи за мной, видно, тянутся.

— Ой! Посмотрите на нее! Грехи! Да откуда грехи в твои-то годы? И когда только успела нагрешить столько?

— Да кто его знает. Иному и сто грехов простится, а иной и за ничтожный грех ответ держит. Да такой, что и унести не в силах.

— Это правда, — Зинка погрустнела. — Ноты не бери в голову. Без трудностей и жизнь не жизнь. Я по первой знаешь сколько горя хлебнула, лучше и не спрашивать! Отец умер, мать болела. Весь дом на мне, и огород. Работала с утра до ночи как проклятая. У меня две сестры и два брата, все младшие, вот и приходилось поднимать. Мать потом тоже померла, мы одни остались. Мне двадцать было, одному брату восемнадцать, он тоже работать пошел, немного легче стало. Ничего, справились. Сейчас уже все подросли, работают, разъехались. А в ту пору я Ваню встретила, он прикипел ко мне, не оторвать. Помог сильно. Как Бог его мне послал. Младший наш болел сильно, лекарства нужны были, море. Ваня доставал и на море нас возил. Брат поправился, а мы поженились. С тех пор и живем.

— Счастливая ты, Зина. — Ульяна вздохнула. — А у нас сразу все — и дом, и достаток. Живи, радуйся, но…

— Что «но, что «но», от жира вы, молодежь, беситесь, смотрю я на вас. Все есть, а они ходят как в воду опущенные, будто обделенные чем. Чудно!

— Действительно, будто обделенные… Вкусные апельсины, сладкие, — добавила Ульяна без всякого перехода.

Заглянула медсестра, прервав беседу.

— Пора, девочки, уколы делать. Открываем ягодички! — Она выпустила из шприца фонтанчик и вонзила его в плоть. — Вот и хорошо! Полежим так. — Прижала вату к месту прокола.

Сестра ушла, но говорить больше не хотелось. Ульяна отвернулась к стене, закрыла глаза. Все пройдет. У каждого свой крест.

Гриша забрал Ульяну, как и обещал. До дома ехали молча, трясясь в рейсовом автобусе.

Хоть Ульяны не было всего три дня, а запустение уже начинало ощущаться. Посуда немытая, грязь. Ульяна засучила рукава и начала убираться. Негоже как в берлоге жить.

Гриша отмалчивался. Тихим стал, будто замороженным. Спать с Ульяной ложился, как по приказу. Или по обязанности. Дело свое сделает, отвернется к стене и спит. Ульяне порой кажется, что положи она вместо себя резиновую куклу, он и не заметит. А в последнее время, как тепло стало, повадился каждый день на реку ходить. Сядет на берегу с удочкой, сидит. У него клюет, а он и не видит. Всматривается в воду, всматривается, будто ищет там чего. Потом бутылочку стал с собой прихватывать. Посидит, выпьет и домой идет, спать. А утром на работу. Иногда и полусловом с Ульяной не обмолвится. Вроде она как шкаф или полено какое. С кошкой даже иной раз поиграет, на руки возьмет, потискает, пошепчет ей что-то на ухо. А Ульяна даже такого внимания не удостаивается. Чурка, да и только. Ульяна мужа растормошить пытается, он только глянет пустыми глазами — и отворачивается.

В начале июня, когда вода уже достаточно прогрелась, пошли вечером купаться вместе. Гриша плавать наотрез отказался, сел на мостки, ноги в воду опустил и смотрит вдаль. Ульяна пошутить решила, уплыла подальше, нырнула и под водой подплыла к мосткам, Гришу за ногу ухватила. От неожиданности тот в воду свалился и с головой ушел. Ульяна испугалась, подхватила его снизу, наверх толкает. Он вынырнул, воздух ртом хватает, глаза безумные, губы трясутся. Увидел Ульяну, оттолкнул от себя, из воды выбрался и домой побежал. Поняла Ульяна, что шутка глупая была, но зачем так пугаться-то? Она же не чудовище, не водяной. Вышла из воды и тоже домой пошла. Гриша на завалинке сидит, курит.

— Гриш, ты чего? Испугался? Я же пошутила, глупенький. Подумаешь, за ногу схватила. Мы в детстве так всегда играли. — Ульяна присела рядом.

Рука у Гриши слегка дрожит.

— Так, почудилось просто, вот и испугался.

— А что почудилось?

— Да глупости, нервы расшатались. Совсем ни к черту. Вот всякая нечисть и видится. Прямо как тогда…

— Это когда «тогда»?

— Да никогда. Что-то ты чересчур любопытная стала. Давно. Случай со мной был в детстве.

— Расскажи.

— Нечего рассказывать. Пошел купаться, нырнул, и русалка привиделась. Испугался до смерти, долго потом в воду заходить боялся. Пацаны смеялись, а мне не до смеха было.

— Ну, так то ж в детстве. Начитался сказок, поди, россказней бабкиных наслушался… про леших да русалок. Глупости это все.

— Может быть, и глупости.

— Такты что, всерьез веришь, что здесь русалки водятся? Смех, да и только!

— Да не верю я ни во что! — Гриша докурил сигарету. — Пошли в дом, холодно уже.

Но с тех пор период относительного затишья в жизни Ульяны закончился. Гриша начал пить всерьез, то есть запоями. Ульяна сначала старалась не обращать особенного внимания — ну пьет и пьет, кто теперь не пьет? Когда-то это должно закончиться. По-человечески Ульяна его понимала, смерть есть смерть, особенно если она тебя так или иначе касается. Но все существо Ульяны бунтовало против такой вселенской скорби по усопшим. Кто они ему, эти бабы? Чего так убиваться? Напридумывал себе черт знает что и носится с этим, как с писаной торбой. Страдалец несчастный. Допился до того, что люди уже начали спрашивать, что это с ним происходит. Ульяна где отмолчится, где отшутится, но у самой кошки на душе скребут. Каждый день мужа пьяным видеть не очень приятно, если не сказать больше. От постоянного запаха перегара ее уже начинает мутить. Как тут ребенка зачинать? А как-то в конторе председатель к ней сам с вопросом обратился:

— Уля, что с твоим мужем делается? Каждый вечер пьяный по деревне мотается. Что случилось-то? Вроде парень неплохой, работящий… и тут на тебе… В леспромхозе я недавно был, так там тоже жалуются: работать стал спустя рукава, спиртным от него пахнет. Смотри, там церемониться не будут, у них техника безопасности. А если его деревом придавит по пьяни или еще чего? Ты поговори с ним, а то и до беды недалеко.

— Поговорю.

— Вот и умница. Я же добра вам желаю, не думай, что лезу в вашу жизнь.

— Я и не думаю.

— Ну, а я поехал, дела.

Ульяна проводила его глазами. Молодец Демьяныч, не стал при всех говорить, дождался, пока Ульяна одна останется. Хотя вряд ли это что изменит, разговоры-то идут.

После работы Ульяна зашла к родителям. Мать обрадовалась, стол накрыла, хлопочет.

— Здравствуй, милая, что-то давненько ты к нам не заходила. Я уж соскучилась.

— Я тоже. Да настроения нет.

— Из-за Гриши?

— И из-за него тоже.

Мать покачала головой.

— Пьет?

— Да что с того? И ты туда же. Демьяныч мне с утра все уши прожужжал, и ты теперь. Попьет-попьет и перестанет.

— Дай-то Бог, доченька. Я же добра тебе желаю.

Ульяна бросила ложку на стол, задев блюдце. Послышался недовольный стон фарфора.

— Да что вы все, сговорились, что ли? Добра-то мне желать? Как будто я зла хочу… Нотациями здесь не поможешь.

— Не сердись, дочка, мать послушай.

— Что слушать? Что ты мне можешь сказать? Или у тебя рецепт есть?

— Может, и есть. Ты в церковь сходи, свечку за него поставь, мечется он, покоя найти не может. Видно, Галина его не отпускает.

— Галина?! Она умерла! Сдохла!!!

— Не надо так о покойнице говорить. Что ты!

— А как надо? Эта мумия мне всю жизнь испоганила!

— Уля!

— Все. Прости, мама. Нервы. — Ульяна отпила немного чая. — Царствие ей небесное.

— Вот, уже лучше. И за Галку свечку поставь, чтобы успокоилась ее душа и вас в покое оставила.

— Наверное, я так и сделаю.

— Вот и сделай. Да не тяни. Глядишь, и пить перестанет.

Гришу Ульяна нашла в огороде, уснул прямо на грядке, как боров. Лицо в грязи, губы распухли, храпит, заливается. Ульяна рукой махнула с досады и в дом пошла. Очнется, сам придет. Может, и права мать? Нужно в церковь сходить, свечи поставить. Решила, сходит. Хуже, чем есть, не будет.

Ночью Ульяна спала плохо. Душно было, металась в бреду, то ли сон, то ли явь, непонятно. Снится ей, что задыхается она, рот открывает, а вздохнуть не может, нет воздуха, вода кругом, хочет всплыть, а не получается, тяжко, вот-вот утонет. Еле глаза раскрыла и чуть не закричала от ужаса. Прямо над ней нависло Гришино лицо, безумное, белое, как у сомнамбулы. Перегаром на нее дышит, навалился всем телом. Ульяна освободиться пытается, но куда там. Он еще крепче руки на ее горле сжимает.

— Гриша! — Ульяна еле смогла прошипеть мужнино имя. — Гриша! Это я, Ульяна! Задушишь! — Она старается отлепить цепкие руки от горла, но хватка железная.

— Упыриха! Ведьма! Изыди, нечисть! Откуда ты в моем доме? Где моя жена? Жена где, я тебя спрашиваю?!

— Гриша! — Ульяна извивается, как змея, из последних сил. — Гриша! Я твоя жена, Уля! Прекрати!

Внезапно хватка ослабла, Гришино тело обмякло и вяло сползло с Ульяны. Он сел на кровати, головой вертит, будто не понимает ничего. Глаз трет, на руки свои смотрит, удивляется.

— Гриша! — Ульяна расплакалась. — Чуть не задушил, изверг! Больно! Я уж и с жизнью распрощалась… — Ульяна потирает распухшее горло.

— Господи! Кошмар приснился… Принеси воды.

Ульяна прошлепала босыми ногами по полу, принесла большую кружку.

— Пить меньше надо! Так и до белой горячки недалеко.

Гриша жадно выпил воду, отдышался.

— Сон приснился, будто русалка со мной рядом лежит. Тебя утащила под воду и ко мне подбирается, нечистая. Прикинулась, будто она — это ты, ласкается так нежно, целует в губы. А сама холодная, как лед, синяя, и с поцелуем душу высасывает… Еще немного — и пропаду навсегда. Чувствую, а сделать ничего не могу. Вроде ты это, и не могу я тебя убить. Такой морок она на меня навела. А ты в глубине стонешь, наружу просишься, к свету белому… Я стон тот слышу, но опять понять не могу, кто это? И тут она обвила меня руками, язык свой поганый меж зубов моих просунула, сосками твердыми щекочет, желание вызвать пытается. И мочи у меня терпеть нету, нутро жаром пылает, а остудить его может только ее плоть. И стонет она жалобно так, ребеночка, мол, хочу! Я одеяло с нее откинул, вниз посмотрел, хотел ноги ее раздвинуть, спал на мгновение морок, а там — нет ног! Только хвост рыбий, чешуей переливается… Тут я ее и узнал, и понял, что нечисть меня в оборот взяла. Чуть было не поддался ей…

— Гриша! — Ульяна перекрестилась. — Да ты чуть меня не задушил!

— Этого она и хотела. А потом добилась бы, чтобы я к реке пошел и сам утопился. Они ужасно хитрые, эти русалки. Говорят, это утопленницы непохороненные…

Гришу затрясло, и Ульяна прижала его голову к груди.

— Гриша! Брось ты пить! Все зло оттуда. Ну, вспомни, как нам с тобой хорошо было! Давай ребеночка сделаем? Еще одного. Я ребенка хочу…

— Это она тебя ребенка лишила, теперь я знаю. Не успокоится она, пока своего не получит. Помнишь ночь на Ивана Купала?

— Как не помнить.

— Так вот, я папоротник пошел искать. Далеко в лес зашел, темно, страшно, и вдруг будто что-то светится меж деревьев. Чую, вот он, цветок! Хотел поближе подойти, чтобы точно увидеть, он ли это? Но голос вдруг за спиной услышал женский. Тихий такой, жалобный. По имени меня звал. И забыл я тогда, что оборачиваться нельзя, и обернулся. Женщина меня рукой поманила, и я было пошел за ней, но про цветок вдруг вспомнил. Вернуться хотел, но свет померк — нет цветка! А она как засмеется, захохочет, я поймать ее хотел, в глаза посмотреть, а она убегает, дразнит, издевается. Вывела меня на берег реки, и чудом очнулся я, когда уже в воде по грудь. Будто кто позвал меня тогда. Толи мать, то ли еще кто. Может, ты? — Гриша потер лоб. — Не могу вспомнить. Но пришел я в себя, из воды вышел и понял — нечисть меня заморочить хотела, погубить. Она и от цветка меня отвратила, окаянная! А потом увидел я, как хвост по воде плеснул, зло так, резко, и лицо над водой показалось — голубое, страшное… Показалось на миг — и исчезло. Не удался ее замысел. Но с тех пор и нет мне покоя. И жизни нет. И с тобой она жить мне не дает, и ни с кем. И зачем я обернулся? Знал, что нельзя, да, видно, слаб духом… — Гриша зарыдал.

Ульяна потрогала лоб мужа.

— Да у тебя жар! Ты болен. Останься дома завтра, я подлечу тебя. А то давай бюллетень возьмем? Отлежишься. Пить перестанешь, и нечисть домогаться перестанет. Так и до психушки доиграться можно.

— Не уходи, Уля, не уходи! Страшно мне! — Гриша, как маленький ребенок, жмется к Ульяне, прячет голову на ее груди.

— Не уйду. А ты слушаться будешь?

— Буду. Все сделаю, как скажешь.

Ульяна поцеловала мужа в лоб, как маленького, уложила на по- ' душку и накрыла одеялом. Так он и уснул, держась за ее руку.

Утром Ульяна позвонила в леспромхозовскую контору, сказала, что Гриша заболел. Там понимающе захмыкали, но Ульяна положила трубку. Незачем их злорадные слова выслушивать, настроение себе портить. Потом сбегала в медпункт, взяла справку для Гриши. Врачиха хоть и посмотрела осуждающе, но справку дала, Ульяну, видимо, пожалела. Ну и пусть, жалость ей не помеха. Она перетерпит, лишь бы Грише помочь. Что ей людские пересуды?

Любовь ей сил придает. Что он там вчера говорил? В бреду, не иначе. Господи помилуй! Мать права, в церковь нужно сходить. Цветок он искал. А она-то подумала! Даже ке подозревала, что муж у нее такой, глупостям всяким подверженный. А может, он с ума сошел? Но об этом Ульяне думать не хочется. С чего ему с ума сходить? Здоровый деревенский мужик, не какой-нибудь хлюпик, напичканный романтикой. Мать нормальная, а отец? Про отца ничего не известно. Надо бы у матери осторожно повыспрашивать. Вдруг это безумие наследственное? По мужской линии передается. Но в это особенно верить не хотелось.

После работы Ульяна зашла в церковь, поставила свечки. И Грише — о здравии, и Галине — за упокой. Помолилась, как могла, истово, страстно, и ушла. Авось и поможет. Потом в аптеку зашла. Купила снотворное. Долго советовалась, чтобы не переусердствовать, самое дорогое взяла. Хоть и нельзя без рецепта, но сжалились, дали.

Гриша дома трезвый был.

— Как ты, Гриш?

— Ничего. Голова болит. Сейчас треснет.

— Я травку заварила. Чай с малиной. Выпей. Меду поешь.

— Давай.

Ульяна развела снотворное, приготовила чай.

— Выпей.

— Что это?

— Лекарство. Медичка дала. Болеешь ведь. Я бюллетень тебе взяла.

— Молодец. И как дали?

— Люди не звери, понимают, что беда.

Гриша, морщась, выпил.

— Гадость.

— Ничего, заешь медом.

Гриша послушно съел ложку. Посидел полчаса, спать пошел. А Ульяна извелась вся, мысль про Гришиного отца ей покоя не дает. Решила к матери сходить, вдруг что расскажет.

Мать Ульяне обрадовалась, как обычно. Захлопотала, чай греть бросилась.

— Я пироги вчера испекла, будешь?

— С чем?

— С грибами и картошкой, твои любимые.

— Буду, конечно, чего спрашиваешь.

— Ну, бери тогда. — Мать отрезала дочери здоровенный кусок.

— Ты меня, как свинку, откармливаешь.

— Ешь, похудела вон как. Кожа да кости. Вы там питаетесь хоть?

— Мам, ну питаемся, конечно. Не с голоду же пухнем. Я спросить кое-что пришла. Про Гришиного отца…

— Про отца? А что про него спрашивать?

— Как он исчез? Куда?

— Зачем тебе это?

— Надо. Наследственность дело серьезное…

— Наследственность? Ты о чем? Думаешь, Гришка в него такой?

— Какой?

— Ну, пьющий…

— Не знаю, расскажи просто, как он пропал.

— Да что рассказывать, жили они с Клавдией нормально. Как все. Ругались иногда, но не более того. Кто же не ругается? Он и не пил почти совсем. На охоту ходить любил, и ружье у него было. Как поругаются, он сразу в тайгу, походит-походит и возвращается. Но в последнее время идея у него одна появилась навязчивая. Клады искал. Как вожжа ему под хвост попадет, так в лес убегает на пару дней, приходит весь грязный, оборванный, руки по локоть в земле, грязь под ногтями, глаза безумные. Все от него как от чумного шарахались, когда он по деревне домой шел. Но ничего, отлеживался, отсыпался, отъедался, и опять как огурец. Клава по первой переживала очень, плакала, а потом успокоилась. Что ж, что странность такая? Все мы со своими причудами. Тем более что он потом долго уже никуда не ходил. Но самое интересное, что все это с ним случалось, когда выпьет. Он знал это, поэтому и не пил. Но все-таки иногда это происходило, и тогда он непременно отправлялся на поиски клада. Прямо одержим этим был. Бес в него вселялся, и он собой управлять не мог. Ну, а один раз не пришел из тайги. Сгинул. Бог знает, что с ним случилось. Мог и в яму волчью провалиться, или еще что… У леса не спросишь. Что ж, Гришка, тоже за кладами собрался?

— Да нет, не собрался пока. Я просто спрашиваю. А клады-то он с чего искать начал? Ну, сидел, сидел, и вдруг — клады… Странно…

— Не знаю, начал, и все. Клавдия все молчала, но как-то подвыпила в гостях и обмолвилась, что про клады мужу сорока сообщает. На хвосте вроде приносит новость. Все посмеялись тогда: зараза и на Клавдию перекинулась, тоже с ума сошла. А она обиделась, встала и ушла. Потом сам Генка, муж ее, кому-то поведал, что иногда просто мочи терпеть нет, пойдет в лес, а каждое дерево ему так и шепчет, где клад зарыт, и птицы о том же стрекочут. И будто понимает он всех, и деревья, и птиц. Мужики у виска пальцем покрутят — и пойдут восвояси. Тем более что в другие время он совсем нормальный человек. И говорит разумно, и работник хороший, и совет дельный даст, ежели кто спросит. Поэтому на причуды смотрели сквозь пальцы. Ну, а потом пропал… Вот вся история. Клава так замуж и не вышла, одна Гришку поднимала.

— Это что же выходит, он сумасшедший был? Отец Гриши?

— Ну, не совсем так, блаженный просто, с идеей этой носился. Так ведь изредка. Ничего, жить не мешало.

— И что, нашел клад?

Мать засмеялась:

— Мне о том не докладывали. Может, и нашел, но доподлинно ничего не известно. А я так думаю, что побегал он по тайге всласть, почудил, а когда хмель из него выходил, он и домой возвращался. Какие клады? Глупость это все… Клады… Разве Клава бы так жила тогда? Уж попользовалась бы чуток, хоть бы и для сына. А насчет наследственности, так Гришка же здоровый! Он и в армии был, медкомиссию проходил, если что-то серьезное, разве бы его взяли? А допиться можно и до того, что черти прямо в доме мерещиться начнут, не только клады. Водка — она даже самых крепких валит. Белой горячкой болезнь называется.

— Да-а, — Ульяна доедала второй кусок пирога, — интересно… Думаешь, дело в водке?

— В ней, конечно, в чем же еще? Он же трезвый клады не искал…

— И то правда. Ладно, пойду. Я свечки, кстати, поставила.

— Вот и умница. Пирогов возьмешь с собой? А то я гору целую напекла, боюсь, не съедим.

— Давай. — Ульяна взяла пакет с пирогами.

Гриша еще спал. Ульяна прибралась немного, стараясь не разбудить. Значит, дело в водке. Что ж, с этим можно бороться. Одному клады мерещатся, другому русалки, каждый по-своему с ума сходит. Допивается то есть.

Прием снотворного был рассчитан на пять дней, больничный дали на три дня, два выходных, итого пять. Гриша ел и спал, вечером сидел на завалинке возле дома, курил и снова ложился. Ульяна ему не докучала. Но потихоньку решила сходить к матери Галины, Надежде, расспросить ее об отношениях Гриши с ее дочерью. Не уверена была, что Надежда будет с ней говорить, но чем черт не шутит? К тому же она-то чем виновата? Что у ее дочери с Гришей было — дело прошлое. Да и в гибели Галины Ульяниной вины нет. Надежда женщина неплохая, должна понять.

Дверь в дом Надежды была открыта. Ульяна вошла, прошла внутрь. Тихо. Стало немного страшно — вдруг как померла Надежда? Болеет ведь.

— Теть Надь, вы дома? — окликнула Ульяна.

Тишина. Ульяна в комнату прошла, на кровати кто-то зашевелился.

— Кто там?

— Это я, теть Надь, Ульяна.

— A-а, Уля, проходи. Нездоровится мне что-то, прилегла вот.

— Может, вам чайку вскипятить? Или лекарство купить сбегать? Скажите…

— Лекарство не нужно, у меня есть, выпила уже. А чайку можно, вскипяти, ноги не ходят, а пить хочется. Мед там есть и сахар.

Ульяна поставила на плитку пузатый чайник, зажгла газ. Синие язычки плотно охватили донышко чайника, и он загудел. Ульяна подождала, пока закипит, заварила с травкой, поставила на поднос мед, чашки и чайник и пошла в комнату.

— Пейте, теть Надь, я там травку у вас нашла, так положила.

— Вот спасибо, а то уж не знала, что и делать.

Пока она пила, Ульяна посмотрела по сторонам. Грязно, пыльно, запущено.

— Вы пейте пока, а я подмету тут у вас. — Не дожидаясь ответа, сходила за веником и принялась за уборку, вымела избу, смахнула паутину из углов, подоконники протерла.

— Вот спасибо, деточка! Стыдно за грязь, но что поделаешь… сил в последнее время совсем не стало. Как Галочка умерла, — Надежда зашмыгала носом, — так все в запустение пришло. И я совсем расхворалась, да и не хочется ничего…

— Что вы, теть Надь, вы еще молодая… Негоже так думать.

— Да я и сама знаю, но руки опускаются. Ты чаю-то попей, милая, попей. Вкусный получился, ароматный!

Ульяна взяла в руки чашку, отхлебнула.

— Я поговорить хотела… О Галине и Грише. Я знаю, было у них что-то раньше. Серьезно?

— Было, да прошло… Зачем тебе? Галочки нет, Гриша твой муж.

— Да я не сплетничать собиралась. После смерти Галины Гриша сам не свой ходит. Как подменили. Что и делать — не знаю, поэтому разобраться хочу. Чем лечить, если диагноз неизвестен? Если он из-за Галины так расстраивается, это одно, а ежели что другое?

— Да ладно, что тут скрывать, и не тайна это вовсе. Они с Гришей еще со школы дружили. Ты совсем маленькая была, поэтому не помнишь. Потом Гриша в институт поступил, на первый курс, а Галина к нему ездила. Думаю, любовь у них была. Серьезно все было, к свадьбе шло. Гришку должны были после первого курса в армию забрать, а потом они расписаться собирались. Гриша хотел сразу, до армии еще, но Галя что-то вдруг на дыбы встала. Зачем, говорит, все в кучу мешать. Придет из армии, спокойно распишутся и свадьбу сыграют. На том и порешили. Гриша комнату у хозяйки в городе снимал, туда и Галина приезжала. Я-то знала, но смотрела сквозь пальцы. Дело молодое, чего мешать? Тем более что жених и невеста. Как-то Галя уехала в город, к Грише, но вдруг неожиданно быстро вернулась. Да хмурая такая, злая. Я ее спрашиваю, а она молчит. В комнате заперлась, сутки не выходила. Потом вышла и говорит, что все, мол, с Гришей покончено. Расстались. Я уж ее расспрашивала, и так и эдак. Она пару слов бросила, что приревновал ее Гришка, и все. Даже упоминать об этом запретила. Все и все. Нет больше у нее жениха. Вроде из-за сына хозяйского они тогда повздорили. Гришка застукал их вместе, а как там и что, точно не знаю. Кто же расскажет, если это только их троих касалось? Гришку потом в армию забрали, отслужил, снова в институт вернулся, доучился и сюда приехал. Пока его не было, за Галиной многие ухаживали, добивались, а она ни в какую. Не люблю, говорит, никого. Я ее и уговаривала, и плакала, все без толку. Упрямая была. Потом я узнала, что она, оказывается, с парнем из города иногда встречается, с тем сыном хозяйки, Димой, из-за которого весь сыр-бор разгорелся. Ездила к нему в город на выходные, но он сюда не приезжал. Один раз только. Тогда я его и увидела. Мне уже все равно было — Дима так Дима. Бабий век он, сама знаешь, короткий… Но Галка и тут хвостом крутить умудрялась. Водила этого Диму за нос, манила, но близко не подпускала. Издевалась. А он все ходил за ней, как телок. Потом военный этот… Смеялась все. И этот дурак, и тот не такой. Я предупреждала: смотри, допрыгаешься, одна останешься. Думаешь, легко век одной коротать? Какое там! Она и слушать не хотела. Мне, говорит, все равно, одна так одна. Найду потом деда или калеку какого и буду жить. А пока на меня мужики смотрят, мне и так хорошо. Дура, я ей говорила, ты дура! У деда бабка есть, внуки. А у тебя чего? Никого и ничего. Потом уже и захочешь родить, а не сможешь. Она смеялась. Я уже рукой на нее махнула, пусть живет как хочет! Плетью обуха не перешибешь и замуж ее насильно не выдашь. И вдруг накануне праздника Ивана Купалы, она мне и говорит: «Дима на праздник придет, я его пригласила. Руки моей после у тебя просить хочет…» Я так и замерла. «А ты чего?» — «Ну чего я? Соглашусь, наверное… Надоело одной мыкаться, устала. Семью хочу, детей. Димка меня любит». Я обрадовалась, грешным делом: «Вот и правильно, дочка, выходи. Свадьбу вам сыграем, дети пойдут, мне на радость!» Она улыбнулась печально так, обняла меня, и всплакнули мы с ней. А беду-то я и не почуяла… Молчало сердце материнское. Вот ведь как бывает… — Надежда заплакала.

— Не плачьте, теть Надь, — Ульяна бросилась ее утешать. — Не вернешь уже ничего…

— Да это я так, вспомнила, будто живую ее увидела… Тоска нахлынула. Знаешь, ты не подумай чего, но кажется мне, что Гришку твоего она любила, так и не смогла забыть, потому и маялась. А он гордый, сказал, как отрезал. Вычеркнул ее из жизни, и все, нет человека. Умерла она для него в тот день, а потом и в самом деле умерла. И за Диму не хотела она выходить, тянула до последнего, не любила его. Но когда ваша свадьба была назначена, поняла, что все, потерян Гриша для нее навсегда. От отчаяния замуж решила выйти, мол, стерпится — слюбится. Или назло. Гришке твоему назло. Про него не скажу, не знаю, любил он Галю или нет… Что там у них вышло, что так его отвратило? Поэтому осуждать не буду. И ты, Уля, тоже не виновата, на тебя у меня ни зла, ни обиды нет. Сама мучаешься. Тебе-то, Господи, за что?

— Люблю я его, теть Надь. Сильно люблю.

— Что ж, счастья тебе, как говорится.

— Спасибо, — Ульяна встала, — если что-то нужно, скажите, я помогу.

— Тебе спасибо, деточка! Встану скоро, сама понемногу шевелиться начну.

Ульяна вышла на улицу, притворила за собой дверь. Любила, значит, надеялась. Знала она Галкин характер, одними надеждами жить не в ее правилах. Домогалась, небось, пока никто не видит, стерва. Былая неприязнь снова вышла на поверхность, заставив Ульяну задохнуться от возмущения. И что за бабы такие бывают, липучие, как смола. Их в дверь, они в окно! Никому покоя от них нет. Прости, Господи, что скажешь, но с того света и то достать умудряются! Правду говорили, ведьма, чистая ведьма! Хоть иди и кол осиновый в грудь ей вбивай.

В понедельник бюллетень закончился, и Гриша вышел на работу. Приходил вовремя, повеселел немного. Вечерами уже тепло стало, и они с Ульяной по деревне прогуливались.

Как-то Ульяна решила к Светке зайти. Светка мальчика родила, Ульяна давно зайти собиралась, да все настроения не было. Теперь же купила ребенку игрушку, торт к чаю и пошла.

Светка встретила ее приветливо, обняла, расцеловала.

— Ну, подруга, проходи! Совсем меня забыла, не заходишь, не интересуешься…

— Прости, закрутилась. То то, то это…

— Да, ладно, — Светка махнула рукой, — я не обижаюсь, у самой забот полон рот. Кручусь как белка в колесе.

— А Витька где?

— Работает. Сверхурочно. Ему теперь зарабатывать надо хорошо. Пополнение у нас, видишь!

Ульяна подошла к кроватке, где лежал спеленатый младенец. Вздохнула. Скоро и она могла бы такого нянчить, да, видно, не судьба.

— Как назвали?

— Не придумали пока. Ссоримся из-за этого. Я Ярославом хочу, а Витька — Борей, в честь деда.

— Что за имя — Ярослав? Не нашенское какое-то… Боря лучше. И где только ты всего этого нахваталась — Ярослав?

— Вот и Витька так говорит, как ты прямо. Ладно, уговорили, Боря так Боря. Только, по мне, оно хряка нашего напоминает. Того тоже Борькой звали.

— Ну, Светка, ты и скажешь! Мало ли как хряка назовут! — Ульяна засмеялась. — Мать поросенка брать собралась, так посоветую ей его Ярославом назвать, чтобы тебе не обидно было.

Светка расхохоталась.

— Пошли чай пить, подруга! Соскучилась я по тебе, поболтаем. — Светка поставила чайник, Ульяна разрезала торт.

— Видно, как соскучилась. Взяла бы да сама зашла.

— Да куда мне с пузом, а как весна наступила, ноги отекать стали, не до гостей. Лучше расскажи, как у тебя?

— Как-как… По-всякому.

— Слышала я, пьет Гришка. Вся деревня судачит.

Ульяна хотела ответить резко, но передумала. Тяжело стало одной груз носить, поплакаться захотелось.

— Пьет. Ума не приложу, что и делать. Боюсь, дальше хуже будет.

— Может, к врачу его свозить?

— А поедет ли? Сомневаюсь я что-то. Разве он себя пьяницей считает? Нет, конечно.

— Я тоже думаю, не поедет. А ты тогда к бабке Фросе сходи, в соседнюю деревню. Она, говорят, от пьянства по фото избавляет. Я тебе и адрес дам.

— Давай.

Светка встала, протянула Ульяне бумажку с адресом. Заплакал ребенок, Светка подошла к кроватке, вынула его, стала качать.

— Подожди, я покормлю, есть ему пора. — Расстегнула верхнюю пуговицу на халате, вытащила налитую молоком грудь — тяжелую, всю в синих прожилках взбухших вен, так что казалось, она сейчас не выдержит внутреннего напора жидкости и лопнет, — и сунула красный сосок в рот младенцу. Тот громко зачмокал.

— Ишь, присосался! — Светка умиленно смотрела на сына. — Как клещ! Сосет как сумасшедший, всю грудь зараз съедает! Аппетит!

Светка после родов поправилась сильно, стан располнел, как у дойной коровы. Руки налились, бабой стала, ядреной, здоровой. Ульяна по сравнению с ней как тростинка — тоненькая, стройная.

— Что-то ты, Ульяш, похудела, я смотрю. Совсем истаяла от семейной жизни. Слышала про твоего, — не удержалась Светка, — что полюбовница его в леспромхозе умерла, муж забил до смерти.

— Кто тебе это сказал, про полюбовницу? — Ульяну неприятно кольнуло.

— Да все говорят. Верка продавщица рассказывала.

— Врет твоя Верка, не слушай ее. Нет у Гриши никаких полюбовниц. Нет и не было. Сплетни все. А что учетчицу там муж до смерти забил, так это их дело. Значит, застукал с кем. Если бы с Гришей, так затаскали бы по судам.

— Верно. Я и не подумала. Чего только люди не придумают! — Ребенок на руках Светки наелся и заснул, смешно двигая во сне губами, будто продолжал есть. Светка бережно положила его обратно в кроватку.

— Теперь спать будет, пушкой не разбудишь. Золото, а не ребенок. Спит да ест.

— Ладно, Свет, пошла я. Спасибо за адрес, глядишь, и воспользуюсь.

— Да не за что. Обидно смотреть, как мужик пропадает.

Ульяна вышла на воздух, прошла к реке прогуляться. Сердце недоброе чуяло. Но, оказалось, зря. Месяц прошел спокойно, только любовью они с Гришей редко занимались. Но Ульяна приписывала это Гришиному смятению. Утешала себя, перемелется, все пройдет. Время нужно человеку в себя прийти.

Приближался праздник Ивана Купалы. Тут Гриша и занервничал. Пить опять начал. Пока тайком, чтобы Ульяна не видела, но ее-то не обманешь. Она этот запах за версту чуяла. Чуяла, но молчала. Пусть думает, что она ничего не знает. Если чуть выпьет, так она и не против. Главное, чтобы за рамки не выходил. Но в самый канун праздника Григорий вдруг занервничал, засуетился. Накануне купил водки, выпил бутылку. Вроде спать лег, но сам не спит, ворочается. Ульяна спящей притворилась. Он посмотрел на нее, встал тихонько, оделся и вышел. Ульяна за ним пошла, посмотреть, куда это он. Думала, во дворе сидеть будет, а его нет. Обошла дом, но мужа и след простыл. На поляну, где костер зажгли, вроде неудобно было идти, на посмешище себя выставлять. Походила, походила возле дома и спать пошла. Недавно сердце беду чуяло, но не случилось ничего, Ульяна и успокоилась. Но беда — она любит внезапно подкрасться, так, чтобы не ждали. И исподтишка ударить. А потом наслаждается делом рук своих.

Гриша пришел под утро. Вращал безумными глазами, как сумасшедший. Вроде и не пьяный, а как тронутый. Весь в репьях, колючках, руки ободраны. Сел на кровать, дрожит. Ульяна обняла мужа за плечи.

— Что с тобой, Гриша? Где ты был-то? Господи! По кустам, что ли, лазил?

— Я скажу тебе, Уля, только ты молчи, никому не говори! — Гриша прижал палец к губам. Ульяне показалось, что муж не совсем здоров. — Папоротник я искал. Цветок. Вроде увижу что-то вдали, обрадуюсь, побегу что есть мочи, а это не он. Всю ночь бегал, не дался мне цветок окаянный. Устал. — Он уронил голову на руки.

— Гриша! Опять ты за свое! Ну сколько можно! Ты пил?! Пил, я тебя спрашиваю?!

— Да что ты пристала, пил — не пил! Какая разница-то?!

— Да потому что от водки это все, мерещится тебе. Очнись, Гриша!

— Я знаю, что говорю! Я трезв как стекло. А давеча мне отец мой покойный приснился, как живой. И говорит, что знает он, где клад зарыт. Только не успел он его выкопать, в яму волчью свалился, там и сгинул. Но сказать мне о том он не может, пока я цветок не найду. А найти его можно только раз в году, на Ивана Купалу. Это такое условие у него, духи лесные ему поставили. Что должен я этот цветок найти, клад отрыть. Тогда и отец успокоится. А пока покоя ему этот клад не дает, на меня вся надежда. Но не смог я, Уля, не смог! Что я ему скажу?!

— Господи, Гриша! У тебя белая горячка! Кому скажешь? Отцу покойному? Да его кости давно в земле сгнили. Или звери растащили по лесу!

— Тебе легко говорить, а мне он снится, увещевает, да жалобно так. Душу рвет. Не могу я его ослушаться, Уля, не могу! Кости, может, и сгнили, а душа-то не гниет! Неужто ты не знаешь? Душе-то покой нужен! Мается она, что дело не сделала, и приходится ей просить нас об услуге. А как еще-то?

— Ложись спать, Гриша! — Ульяна почувствовала усталость. — Выспись, отдохни. Теперь еще год ждать надо, сам сказал. Кончился праздник, завял цветок, чего теперь горевать? Подождет душа батюшки твоего еще годик, не расстраивайся. У нее, удуши, время не так течет, как у нас. Ей что год, что сто лет, все едино. Жизнь впереди длинная, успеешь.

Гриша лег на кровать, поджал под себя ноги.

— Умная ты, Уля. Утешить умеешь. Правда твоя все. — Он закрыл глаза.

— Вот видишь, и умной назвал. А то все дурой почитал. Дожи-лась.

— Прости, Уля, прости. Я сам себя иногда не узнаю.

— Спи, родной. На работу скоро уже.

Гриша заснул беспокойным сном. А Ульяна лежала, уставившись в пустоту, вспоминала, как год назад прыгнули они с Гришей через купалец. Загорелась тогда у них одежда — правду говорят, не к добру. Светка тогда сказала, что гореть им в огне страсти, но наврала, как обычно. Судьбу не обманешь.

И с того дня, как искал Гриша в лесу цветок папоротника, понеслось. Он уже стакана из рук не выпускал. Таиться перестал, пил в открытую. Как придет после работы, так обязательно с бутылкой.

А на выходные и вовсе не просыхал. Дважды даже прогулял, за что и получил предупреждение. Сказали, что третьего раза уже не будет. Гриша немного успокоился, среди недели держался, но Ульяна чувствовала, это ненадолго. Она решила использовать последний шанс — сходить к бабке в соседнюю деревню, по тому адресу, что Светка дала. Улучила момент и отправилась.

Бабку нашла сразу, хоть дом и на отшибе стоял. Но вся деревня знала, где живет местная достопримечательность. Не одна Ульяна со своей бедой к Фросе пришла. Возле избы был народ, но не так чтобы очень много. Ульяна заняла очередь. Задумалась, даже не заметила, как все разошлись и пришел ее черед. Немного смущаясь, она прошла внутрь, где на простом деревянном стуле сидела бабка Фрося. Была она старой, лет под восемьдесят, но крепкой и моложавой. Глаза блестели, узловатые руки неподвижно лежали на коленях. Ульяна почему-то поклонилась.

— С чем пожаловала, девонька? — Фрося неприязненно смотрела на Ульяну, будто та затеяла нехорошее. — Издалека пришла?

— Да нет, из соседней деревни. Муж у меня пьет, с ума сходит. Мерещится ему разное…

— Пьет, говоришь? Плохо это… А что мерещится-то?

— Нечисть всякая, русалки, отец покойный ерунду всякую нашептывает во сне… совсем человек не в себе.

— Ты подойди ко мне, — Фрося поманила Ульяну пальцем, — не бойся.

— Я и не боюсь, сама к вам пришла. — Ульяна подошла.

Бабка взяла ее за руки, приблизила к ней лицо, долго всматривалась в глаза и наконец изрекла:

— Покажи фото.

Ульяна достала и протянула Фросе. Та снова принялась его изучать, да так долго, что Ульяне показалось, знахарка уснула над ним — в комнате царил полумрак, нарушаемый лишь жиденьким пламенем свечки. Ульяна начала нетерпеливо перетаптываться с ноги на ногу. Наконец Фрося подняла на нее тяжелые веки и вперила в Ульяну свинцовый взгляд. Помолчала, прежде чем ответить.

— Не могу я помочь тебе, и ему не могу, уходи лучше подобру-поздорову. — Она протянула фото Ульяне. — И это забери, ни к чему она мне…

— Бабушка… — Ульяна даже не нашлась что сказать. — В чем дело-то?

Фрося опустила глаза.

— Не могу, и все. Что тебе объяснять, сама все знаешь. Уходи, не мое это дело вам помогать. Сами все напутали, заворожили, сами и выбирайтесь. Я не всесильна, не справлюсь.

— И что мне теперь делать?

— Не знаю, твои дела. Иди, девка, иди. Устала я сегодня. — Фрося отвернулась, встала со стула и ушла в глубь комнаты.

Когда Ульяна исчезала с ее глаз, она еще долго крестилась, бормоча какую-то ей известную молитву.

Ульяне ничего не оставалось, как уйти несолоно хлебавши. Опять Светка подсуропила! Бабка, бабка! Обманщица. Или это ей так не везет? Вон люди стояли, ушли довольные, а она… Но помогать насильно ее не заставишь, а она уперлась, заладила: «Уходи, уходи!» Старая калоша. Потом Ульяна остыла немного, ладно, сами справимся…

Но справляться получалось все хуже. Ежедневные пьянки плавно перешли в запои. Сначала это длилось по два дня, потом уже почти неделю. Гриша еле дотянул до отпуска. Ульяна тоже отпуск взяла, думала, вместе отдохнут, съездят куда-нибудь. Очень ей развеяться хотелось, год трудный выдался. Но ехать Гриша категорически отказался. Наотрез. Ульяна и так и эдак его уговаривала, он ни в какую.

— Не хочу я никуда, отвяжись! Езжай, если тебе так хочется, меня только в покое оставь!

— Ну куда же я без тебя-то поеду?

— Да катись, куда хочешь! Тебе что, нянька нужна?

— Нянька мне не требуется, но негоже замужней женщине одной по курортам разъезжать.

— А ты никому не говори, что ты замужем, никто и знать не будет.

— А как ты один-то здесь?

— Ну жил же я как-то без тебя! Я, чай, не инвалид… А то к матери уеду, у нее поживу.

— Ладно, — Ульяна сдалась, — давай дома останемся, и тут дела найдутся.

— Ну, как хочешь. А то я бы и без тебя обошелся. Смотришь так, будто я чего должен тебе. Не должен! Слышишь, не должен! И не смотри на меня так.

— Как, Гриша? Господи! Чего ты завелся-то? Идем искупаемся лучше, жара вон какая стоит.

— Иди, купайся, не хочется мне.

Ульяна накинула сарафан и пошла к реке. Сколько можно его капризы терпеть? Опять, кажется, на него злость на всех и вся напала, бросается, как цепная собака. Можно было бы и уехать, пусть как хочет, но одной и правда не особенно Хотелось. Куда ехать-то? Тут и лес, и речка, она и здесь отдохнет. С матерью в город съездит, к родственникам, может, еще куда, а там и отпуску конец. Да и Гришу одного оставлять надолго страшновато. А вдруг как опять приступ? Кто его утешит, успокоит, слово ласковое скажет? Некому. Совсем с ума сойдет парень. Не прошла любовь еще у Ульяны, не прошла. А потому и не может она к мужу равнодушно относиться. Кабы прошло все, так и ушла бы от него насовсем, но не пускает что-то. Будто связаны они. На счастье ли, на беду, но связаны. «Навеки мы с тобой», — мелькнула у Ульяны мысль, одновременно и испугав и обрадовав.

И опять покатилась жизнь по инерции. Гриша целыми днями валялся дома, Ульяна ходила на реку, в лес, раза два съездили с матерью к родственникам и в город по магазинам. Прошел отпуск, как один день. В понедельник как ни крути, а на работу надо, а Гриша пьяный лежит. Ульяна бутылку спрятала, пока он спал. Ночью муж проснулся, пошарил в заветном месте — нету. Посопел, повздыхал, опять лег. Покрутился, покрутился, Ульяну растолкал.

— Уль, спишь?

Ульяна не отвечает. Гриша за плечо ее потряс.

— Спишь, что ли?

Ульяна открыла глаза.

— Чего тебе?

— Где бутылка-то?

— Выпил. Или забыл? И память уже отшибло… допился.

— Так сбегай!

— С ума ты сошел! Куда бежать?! Ночь на дворе. И на работу завтра. И это забыл?

— Уже завтра? Забыл… Ладно, спи.

Лег, поворочался еще немного и захрапел. У Ульяны отлегло от сердца.

Утром Гриша на работу ушел с похмелья хмурый и злой. Но пришел трезвый. Неделю держался, а потом запил. Как Ульяна ни билась, сделать ничего не могла. В выходные он так накачался, что в понедельник не встал. Ульяна рукой махнула на него и ушла в контору. Когда вечером пришла домой, он уже опять пьяный был, и так всю неделю. Потом кое-как очнулся, поехал на работу, приехал, очевидно, рано, потому что, когда Ульяна забежала в обед домой, он уже там был. Бутылка стояла на столе, но муж был почти трезв. Недобро усмехнулся, увидев Ульяну.

— Что прибежала? Проверить?

— Что проверять, и так все ясно…

— И что же нам ясно?

— Да все…

— Какие мы проницательные оказывается… — Тут Гриша вдруг посерьезнел: — Уволился я…

— Как уволился?

— Не ожидала? А вот так, уволился, и все.

Ульяна от неожиданности села на стул. Хотя какая такая неожиданность может быть, если человек неделю на работе не появлялся? Все даже вполне ожидаемо.

— И что теперь? Что делать-то будешь?

— Не боись, на твоей шее сидеть не стану, заначка есть. А потом шабашку делать буду. Руки у меня тем концом вставлены, проживу. Мишка меня давно в бригаду звал. В сезон, говорит, кучу бабок зашибает, так, что мне и за год не заработать.

— Ты думаешь, Мишка пьянь терпеть будет? Вот именно, что ему зарабатывать нужно, а не водку пить. Ему работники нужны, а не нахлебники.

— А кто тебе сказал, что я нахлебником быть собираюсь? Сказал же, буду работать.

— Ну-ну, хочется верить…

— Да что ты разнылась-то?! Слушать противно. Мало тебе все, что ли? У тебя родители богатые, прокормят! Чего ты мне указывать взялась?

— Да Бог с тобой, Гриша…

— Со мной, со мной Бог… а сейчас уйди, не мешай. Плохо мне…

Заначка, про которую говорил Гриша, быстро закончилась.

Еще бы, если каждые три часа за водкой бегать. Силы у Ульяны кончились, руки опустились. Никакого просвета впереди, никакой надежды. Зашла как-то вечером к матери. Хотела просто посидеть, отойти душой, но не выдержала, расплакалась, забилась в истерике. Завыла, как раненое животное, на пол упала, катается… Мать испугалась, тоже заголосила. Валерьянки принесла, капает в склянку, а у самой руки трясутся. Насилу выпить заставила. Успокоилась Ульяна немного, прилегла на диван.

— Доченька, да что ты… напугала меня как… Что же ты себя-то убиваешь? Да Бог с ним, с пьяницей этим, возвращайся домой. Ты молодая еще, все у тебя впереди. А ну как руки распускать начнет?

Так и до беды недалеко. Что ты мучаешься? Мне и самой на тебя смотреть больно. Разве для этого я тебя родила, чтобы какой-то ирод над тобой издевался?

Ульяна издала тяжкий вздох.

— Да не ирод он, мама, душа у него больная… А мучаюсь я от того, что помочь не могу…

— Доченька, всем на свете не поможешь. А так и он пропадет, и ты себя загубишь. Уж сколько ты терпишь? Никто тебя не упрекнет.

— Упрекнет.

— И кто же это, помилуй Господи?

— Он и упрекнет, тот, кого ты назвала, — Господи…

— Доченька…

— Мама, я обещала быть и в горе, и в радости. И что же получается, что в радости пожалуйста, а в горе — сами справляйтесь? Виновата я, мама, ты же не знаешь ничего… Это мне наказание такое…

— В чем ты виновата-то?

— Это мое дело. Про то тебе лучше не знать. А только не могу я его оставить.

— Ну, поживи хоть немного дома, пусть одумается. Увидит, что тебя нет, может, всколыхнется что-то внутри. И тебе отдохнуть надо. Живем-то рядом, навестить всегда сможешь.

Чувствует Ульяна, что не сможет она сейчас вернуться, силы кончились. И правда, отдых ей нужен. Чтобы побыть одной, без мыслей и чувств, не видеть Гришу, его опухшее пьяное лицо, не слышать его пьяного бормотания про русалок и клады. Устала она. Не железная ведь.

— Ладно, поживу у вас недельку, может, и правда одумается.

Мать обрадовалась, захлопотала вокруг Ульяны.

— Вот и умница, вот и молодец. Отдохнешь, нервы успокоишь. А там видно будет.

От валерьянки Ульяну в сон клонит.

— А отец что скажет?

— Да что же он скажет? Разве он враг тебе, дочка? Он уже у меня спрашивал, как там Улечка справляется? Гришка-то, мол, пьет не просыхая. Не обижает ли нашу девочку? Пусть, говорит, домой возвращается, ежели что. Не на одном Гришке белый свет клином сошелся. Какие ее годы.

— Я знаю, папа за меня горой…

— Ну а знаешь, чего спрашиваешь? Пришла и живи.

— Поживу немного… — Ульяна выбивала зубами дробь, — накрой меня чем-нибудь, холодно что-то.

Мать принесла теплое одеяло, накрыла Ульяну. Та уже спала, свесив руку с дивана. Мать заботливо поправила подушку и выключила свет. Накапала себе валерьянки, выпила и ушла на цыпочках, чтобы не разбудить дочь.

Когда пришел отец, мать рассказала ему, что творится с Ульяной, и отец покачал головой.

— Мне этот молодчик сразу не глянулся. Но теперь что говорить. Если обидит ее, со света сживу.

— Ну что ты, Леня, что ты… Молодые они еще, сами разберутся. Глядишь, уладится все вскорости.

— А не уладится, так пусть разводится, места хватит.

— Да не хочет она…

— Ладно, что заранее причитать, поживем — увидим.

— Твоя правда…

Родители пошептались еще и затихли.

На следующий день после работы Ульяна зашла к мужу. Он уставился на нее, буравя красными-глазами.

— Где была-то всю ночь? Шлялась, что ли?

— Постеснялся бы в выражениях… шлялась… у родителей была.

— Что там делала? — Гриша икнул.

— Отдыхала. Пожить у них хочу. Устала я от нашей жизни.

— Вот как. — Гриша опрокинул стопку в рот, крякнул, утерся рукавом. — Ну иди, живи. Скатертью дорога. Без тебя обойдусь. Только и знаешь, что ныть да причитать. Мне тоже покоя хочется.

— Пить спокойно?

— А хоть бы и пить, тебе-то что?

— Муж все-таки…

— Муж?! Тогда терпи, если муж!

Ульяна замешкалась. Может, потерпеть еще? Муж ведь… Отвернулась к окну, задумалась. Вдруг Гриша резко дернул ее за руку, усадил к себе на колени. Впился мокрыми от водки губами Ульяне в губы, отчего у нее перехватило дыхание и слегка замутило.

— Пусти, ирод, пусти! — Ульяна вырвалась из цепких объятий, поправила платье. Брезгливо вытерла губы. — Нет, пойду. Без меня, может, одумаешься. Одиночество, глядишь, на пользу пойдет.

Гриша пьяно захохотал.

— Что, не нравится такой муж? Нам подавай доброго и хорошего, чтобы желания исполнял, на руках носил… Не до-ждешь-ся! Слышишь, ты, уродина!

Ульяна молча собирала вещи. Не сказав ни слова, вышла из дома и направилась к родителям. Там ничего не спрашивали, понимали, как ей тяжело. Молча поужинали, посмотрели телевизор и пошли спать.

Две недели Ульяна не ходила к Грише. Мишку встретила, к которому Гриша хотел в бригаду пойти, не утерпела, спросила, не просился ли муж.

— Нет пока. Но могу взять, он мужик толковый, работать умеет. Только пить — ни-ни! Сама понимаешь…

— Да понимаю. Надеюсь, придет в себя, одумается.

— Скажи, что жду его, даже рад буду. У меня сейчас двое ушли, так работать некому.

— Скажу. А тебе спасибо!

— Да не за что. Работать будет, получкой не обидим. Ну, бывай, побегу!

Мишка махнул Ульяне на прощание рукой, Ульяна слабо улыбнулась. Может, все не так и плохо? Ну, уволился, что с того? Разве мужик работу себе не найдет? Тем более в деревне… Проснется пару раз в пустом доме, увидит грязь, запустение, взвоет. Ульяна немного повеселела. Решила в выходной к Грише зайти, тайком от родителей. В субботу они собирались в соседнюю деревню к родственникам, с ночевой. Вот Ульяна и надумала к мужу сходить, проведать. Душа-то болит… может, убраться надо, приготовить чего… Раза два видела Гришу, когда мимо его дома проходила, а он на завалинке сидел, так он даже не повернулся в ее сторону, не окликнул. А у Ульяны сердце дрогнуло, жалко стало его аж до кончиков пальцев. Сидит заросший, неухоженный, одинокий. Хотела войти, но побоялась — прогонит. Так и прошла мимо… Но в субботу обязательно зайдет, тем более что и повод нашелся — про Мишку сказать, про работу. Небось, денежки-то кончаются.

В субботу Ульяна еле дождалась отъезда родителей и побежала к Грише. Дверь в доме была открыта, и Ульяна зашла. Свет не горел, было темно, и воняло кислятиной, но Ульяна чувствовала, что Гриша дома. Она позвала его, он не ответил. Тогда Ульяна прошла в комнату, зажгла свет. Гриша храпел на кровати одетый. На столе окурки, пустая бутылка, остатки закуски на газетном обрывке. Ульяна вздохнула и принялась за уборку. Выбросила мусор, помыла полы с хлоркой, чтобы избавиться от спертого запаха.

Гриша все спал. Тогда Ульяна приготовила ужин — нажарила картошки с луком, нарезала колбасы, что с собой принесла, вскипятила чайник и села ждать, когда муж проснется. Надеялась, что трезвым будет и она сможет про Мишку ему сказать. Гриша проснулся, когда уже темно было, поворочался на кровати, потянул носом, сел, свесив босые ноги с кровати.

— Ты, что ли, Уля?

— Я, кто же еще? Или ждал кого? — На Ульяну вдруг злость накатила. — Только все зазнобы твои нынче в покойниках числятся, или забыл?

Гриша молчал, будто и не слышал обидных слов. Скреб пятерней нечесаную голову.

— Пойдем, горе мое, я картошку нажарила. — Ульяне стало стыдно за то, что сказала, но слово не воробей…

Гриша поплелся за Ульяной на кухню. Сел на табуретку, принялся за еду. Съел, попросил добавки, запил чаем.

— Вкусно… А ты чего пришла-то?

— Вроде ты муж мне…

— Вроде муж… Только зря все это…

— Что зря?

— Ходишь, заботишься… Пропал я уже… да и не люблю тебя…

— Это ты от водки одурел, а не пропал. Я Мишку видела, он в бригаду тебя зовет, говорит, заработки хорошие. Там двое ушли, работать некому, он хоть сейчас тебя взять готов. Ну, Гриш?! Нормально ведь все. Может, хватит дурью маяться?

— Не знаю, подумать надо.

— Да что тут думать?! Пока думать будешь, он других возьмет, а ты с носом останешься. На что пить-то будешь?

— И то верно. Об этом я и не подумал… На питье тоже заработать надо. Ладно, уговорила, схожу к нему завтра. Довольна?

— Еще как! — Ульяна расцвела улыбкой. — Увидишь, все хорошо будет! — Она подскочила к мужу и чмокнула его в небритую щеку. — Мы тебя отмоем, отчистим, лучше прежнего засверкаешь! Все забудем и заживем! Как у Христа за пазухой!

— Ну, хватит, хватит, а то я как свинья…

— Своя свинья, родная…

Гриша засмеялся.

— Слушай, налей сто грамм, а? Тяжко мне что-то. Сердце так и стучит, того и гляди выпрыгнет…

Внезапно погас свет, и Ульяна на миг перестала что-либо видеть.

— Рассольчику выпей, капусткой квашеной закуси, вот и полегчает. А то ты завтра до Мишки не дойдешь… Где свечки-то у тебя? Зажгу хоть, не в потемках же сидеть.

Гриша махнул рукой в сторону буфета. Ульяна зажгла свечу, и мрак немного рассеялся.

— Как знаешь. — Гриша сунул руку куда-то за буфет, вытащил оттуда бутылку, где на два пальца плескался самогон, и вылил все прямо в рот. Встал и, шатаясь, пошел в комнату, плюхнулся на диван. Ульяна вошла за ним.

— Опохмелился? Легче стало? Ну, теперь спи. Я тут посижу немного. — Ульяна села рядом с Гришей, надеясь, что он уснет. На лицо ее падает лунный свет из окна, отчего оно кажется мертвенно-белым, почти голубым… Гриша смотрит на это лицо, губы у него дрожат…

— Ты сказала, что зазнобы мои в покойницах числятся… что ж, это правда, числятся… и цветок я не нашел, потому что двое их теперь. Как одному-то мне с ними справиться? Нет, не будет мне покоя на этом свете. Виноват я, виноват… — Гриша тоненько завыл.

— Господи! Да неужто опять начинается? В чем ты виноват? Говорила, не пей больше!

Но Гриша ее слов не слышит, он видит только бело-голубое лицо, которое растягивает губы в злобной ухмылке и потом высовывает изо рта черный длинный язык и пытается достать этим длиннющим языком шею Гриши. В какой-то момент лицу это удается, и, действуя языком как крюком, оно притягивает к себе Гришу за шею и смотрит прямо в глаза… Изо рта этого странного лица пахнет тиной и водорослями, оно ощерилось и душит Гришу… Потом из открытой пасти на Гришу хлынула вода, да такая холодная, что заломило зубы… Гриша вглядывается в лицо, но не может понять, кто это? Хотя понять это особенно важно сейчас, это вопрос жизни и смерти… Он чувствует, что должен понять, иначе — смерть… Он с трудом дышит, вода заливает глаза, мешая ему сосредоточиться, но на короткий миг вдруг отчетливо видит, кто это… и выдыхает прямо в пасть чудовища…

— Уля… ты… зачем ты… — внезапно он срывается на истерику, визжит и закрывает лицо руками, — уйди! Уйди, окаянная! Это ты, ты во всем виновата!!! Изыди, нечисть проклятая! — Гриша начинает истово креститься, потом хватает Ульяну за горло и крепко держит. — Нечистая… тварь… убью…

Ульяна, испугавшись этого приступа безумия, ударяет Гришу чем-то тяжелым по голове, он ослабляет хватку и падает на подушку. Ульяна выбегает из дома, держась рукой за горло, вся в слезах… Она не замечает, что в кухне горящая свеча падает на стол, опрокинутая сквозняком…

В родительском доме Ульяна выплакалась и успокоилась. А что она хотела? Ладно… видно, сон ему приснился дурной. Завтра встанет, протрезвеет и к Мишке пойдет. Деньги рано или поздно все равно закончатся, волей-неволей о заработке думать придется.

Ульяна ложится и видит сон. Странный, пугающий… Прыгают они с Гришей через костер, но руки у них разъединяются, и Гриша прямо в костер тот падает, а Ульяна на земле остается. Потом видит она бушующее пламя, а в нем Гриша… руки тянет к ней, помощи просит, а она смеется… Лицо у него страдальческое, вместо волос огненные языки пламени. Но Ульяна помогать не торопится, просто смотрит и смотрит… вроде как ее это не касается… потом внезапно она осознает, что это муж ее, Гриша, горит, бросается к нему, кричит, да поздно уже… плавится Гриша на ее глазах, как Снегурочка из сказки… Плавится и исчезает, только крик слышит Ульяна, да не поймет чей — его или ее?

В ужасе открывает Ульяна глаза — в стеклах оконных всполохи видны. Выглядывает в окно — пожар! Пламя взмывает вверх, освещает окрестности. Люди уже бегут… Ульяна выскочила из дома, тоже бежит. Господи, сон-то в руку! Молит Бога, чтобы это не Гриша… Соседка впереди бежит, Ульяна ее догнала.

— Тетя Глаша, кто это горит?

— Улечка, Господи! Слава Богу, ты здесь! Гришин дом горит! Господи помилуй!

Ульяна осела на землю. Все, и правда конец. Кто-то бежал мимо нее, ее подняли, посадили на скамейку, Ульяна как в тумане, только твердит все:

— Как Гришин дом? Неужели Гришин? А он-то где? Гриша, Гриша, где?

Кто-то успокаивает ее, гладит руками по голове, но Ульяне кажется, что Гриша руки к ней тянет, помощи просит, а кто-то не пускает ее, кто-то злой и жестокий. Она вырывается от этого кого-то и бежит на пожар. Возле дома уже толпа собралась, хотя теперь это трудно назвать домом. Пока пожарные приехали, дом и сгореть успел. Ульяна ходит по пожарищу, ищет что-то, если увидит что-то, наклоняется низко, всматривается. Поднимает головешки, крутит в руках, выбрасывает. Вдруг натыкается на что-то, выуживает это из пепелища, подносит к глазам — так и есть, кость… человеческая… В ужасе отбрасывает ее от себя, и последнее, что она еще слышит, это чей-то надрывный крик.

— Да уведите ее оттуда, Господи! Хоть кто-нибудь!

Пара мужских рук подхватывают упавшую Ульяну, выносят с пожарища и кладут на траву. Кто-то брызгает ей водой в лицо, но Ульяна не открывает глаз.

— Господи! Горе-то какое! Молодой ведь совсем еще! — Баба в синей кофте всхлипывает и отворачивается. За ней и другие начинают причитать да хлюпать носами.

Ульяна открывает глаза. Что это они все собрались здесь? Почему она лежит на земле? Ульяна садится. Что они так уставились на нее? Ульяна недоуменно обводит толпу глазами. Кто это такие вообще? Что за люди? Она медленно встает и идет прочь от пепелища. Никто ее не задерживает. Тихий шепоток доносится до нее:

— Бедная, бедная! Как бы умом не повредилась!

Странно. Почему она должна повредиться умом? Ульяна обернулась. Толпа замолчала, сочувственно взирая на нее. Ульяна отвернулась. Надо дойти до дома. Дома она все вспомнит. Хотя где ее дом? Кажется, этот, что сгорел. Тогда откуда она пришла сюда? Все плывет перед глазами. Она никак не может вспомнить, что случилось. Удивленно прислушивается к своим ощущениям, но плохо что понимает. Не заметила, как оказалась на пороге родительского дома. Зашла и села на кровать. Все. Вспомнила. Ульяна падает на подушку и сотрясается в судорожных рыданиях. Потом забывается, погружаясь в вязкое небытие. Голос Гриши приводит ее в чувство:

— Что же ты оставила меня, Уля? А говорила, что любишь… помнишь, клялась перед алтарем…

— Так ты не сгорел, Гриша? — Ульяна садится на кровати.

— Сгорел… неужели не видела… ты виновата… ты… если бы ты…

Ульяна в страхе распахивает глаза. Господи, в чем он ее обвиняет? В чем она виновата? Ульяна трясет головой, наваждение проходит. Все, нет у нее больше мужа, сгорел… как свеча. Вспыхнул — и погас. Ничего не успел, ничего не сделал, даже ребенка не родил. Еще одна жизнь оборвалась…

Утром, когда приехали родители, Ульяна была уже на ногах. Мать со слезами бросилась обнимать дочь, но та молча отстранилась.

— Не надо, мама. Ничего не вернешь.

— Горе-то, горе какое! Кто бы мог подумать! Даже похоронить нечего. Клавдия приехала, на ней лица нет. Ты сходишь к ней? Мать все-таки…

— Я не пойду.

— Нехорошо это, дочка. Сама подумай, что люди-то скажут?

— Мне все равно. Ухожу я. Сегодня.

— Куда это ты собралась?! Следователь приедет из города, тебя спрашивать будет… жена же ты ему…

— Пусть спрашивает. Скажи, в монастырь ушла. В святую обитель. Там пусть меня ищет.

— Это в какую святую обитель?! Ты серьезно?

— Не до шуток мне, я вчера еще собралась. Хотела уйти сразу, да вас подождать решила, попрощаться…

— Уля… — Мать схватилась за сердце и тяжело осела на стул. — Помилуй тебя, Господи!

— Может, и помилует. За то молиться буду денно и нощно. Гриша мне привиделся нынче ночью, о помощи умолял, а я не помогла, не поняла, что нужно ему… А когда все увидела, голос сказал, уходи, мол, в монастырь. Это последняя твоя надежда…

— Что, так и сказал?

— Так и сказал. Только не думай, что я умом тронулась. Это не так.

— Я и не думаю, просто ты бредила, Уля. В горячке была… и нас, как назло, не было.

— Не бредила я и не в горячке была. Я и сама этого хочу. Не могу я здесь больше оставаться. Жить не могу.

— Так поезжай в город, поживи там, на работу устройся…

— Я вообще жить не могу… неужели не понимаешь? Нет жизни мне. На святую обитель только и уповаю… не волнуйся за меня, я весточку вам дам…

— Да я и не пущу тебя…

Ульяна усмехнулась:

— Как это, интересно? Двери запрешь? Так я в окно. Лучше не мешай. А силой удержать попытаетесь, порешу себя, так и знайте…

— Да Бог с тобой, доченька… меня хоть пожалей…

— Я и жалею тебя, в монастырь ухожу, вместо того чтобы жизни себя лишить. Свет не мил мне…

Мать всхлипнула, закрыла лицо руками. Ульяна не обратила на это внимания. Взяв в своей комнате сумку, прошла мимо рыдающей матери. Во дворе ее окликнул отец, приблизился, взял за плечо, развернул к себе. Ульяна полыхнула на него таким взглядом, что он разжал руку и опустил глаза. Ульяна вышла за ворота и побрела, ускоряя шаг, по пыльной дороге. Отец вбежал в дом.

— Куда это она, мать? Так глянула на меня…

— В монастырь… Ленечка, в монастырь…

— В монастырь?! Что же ты молчала-то? А я думал на реку пошла, выплакаться в одиночестве… Я догоню ее…

— Не надо, умоляю! Пусть идет…

— Что ты несешь? Куда она пойдет? Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю… она сказала, что, если силой удержим, жизни себя лишит… я видела ее глаза, она и вправду может… пусть идет, глядишь, время пройдет, успокоится все, да вернется. Подумает там хорошенько. Может, это ей сейчас и нужно. Себя она винит в смерти Гришиной. А здесь как? Каждый куст напоминать будет… Успокоится, вернется. Не надо, не беги за ней…

Отец устало опустился на табурет рядом с женой.

— Странный вы народ, бабы… Не пойму я вас. Сколько живу, а понимаю с трудом. — Он обнял жену. — Не переживай, мать, уладится все.

— Она весточку обещала дать… как на место придет… даже куда идет, не сказала… я к Клаве схожу, негоже так.

— Сходи, утешь ее, сына единственного потеряла.

Женщина поднялась со стула, накинула на голову платок.

— Пойду.

— А где она теперь-то, дом же сгорел?

— У Надежды, думаю, дружили они раньше… а теперь горе общее… зайду.

— Ну, иди, мать, иди…

У Надежды двери открыты, кто-то тихо перемещается по дому.

— Кто там?

— Я это, Надя я…

Люба, ты, что ли?

— Я…

— Заходи… Клава придет сейчас… где же Уля?

Люба прошла в дом, там гроб стоял закрытый, черный. Женщина отшатнулась, перекрестилась.

— Косточки там, все, что нашли… — Надежда тоже осенила себя крестом.

Дверь скрипнула жалобно, и вошла Клавдия, мать Гриши.

— Здравствуй, Люба. Поверить не могу, как случилось-то такое? — Прижала платок к глазам. — Знаю, не виню никого, выпивать стал, с работы ушел… Господи! Вот ведь судьбинушка злая! А Уля-то где? Неужто даже попрощаться не захотела?

Люба заплакала.

— И у нас горе, ушла наша Улечка, в монастырь ушла… жить, говорит, не хочу… свет не мил…

— Да что ты! Так вот и ушла? — Надежда обняла ее за плечи.

— Так и ушла. Ничего сделать не смогли. Силой удерживать станете, говорит, убью себя. Видно, крепко она Гришу твоего, Клава, любила… не суди ты ее и зла не держи.

— Видно, крепко… да только нет теперь сыночка моего… — Клавдия зарыдала в голос.

Женщины поголосили еще немного, потом успокоились, выпили по рюмке самогона.

— И где ты теперь жить будешь, Клава? — Люба хрустнула огурцом.

— Обратно вернусь, к сестре. Что мне здесь делать? А участок продам… по дешевке…

— И правильно. — Люба погладила Клавдию по руке. — Бог тебе в помощь. Пойду…

— Иди, Любаша, иди…

Люба поднялась, стараясь не смотреть на гроб, внушающий ей смутный страх. Её вдруг осенила простая мысль, что дочка ее жива и за одно это Бога нужно благодарить. А что до того, что она в Боге решила утешение искать… ее право.

К дому она подошла уже совсем успокоенной.

Ульяна шла по пыльной дороге. К полудню стало припекать, и она почувствовала усталость. Отошла от обочины и села под раскидистым дубом. Задумалась. Здесь, на реке, видела она как-то раньше монастырь. Даже спросила у кого-то, что, мол, это? Ей ответили, что женский монастырь. Тогда она просто так это спросила, из чистого любопытства, а теперь, надо же, пригодилось… Правду говорят, ничего так просто не происходит. Вот и случайное знание понадобилось, всплыло из памяти в нужный момент. Далеко идти правда, дня два, а то и три будет, но это ничего… Может, подвезет кто. По дороге фуры часто проезжают, подбросят. А нет, так она и пешком дойдет, не все ли теперь равно? По пути деревни будут, зайдет, переночует. Если пустит кто.

Ульяна вышла на шоссе, подняла руку. Большая фура остановилась, жалобно пискнув тормозами. Ульяна взобралась на подножку, водитель открыл ей дверь.

— Не подбросите?

— Куда тебе?

— Да тут, недалеко…

— Ну садись, вместе веселее.

Ульяна уселась на широкое сиденье, уложила сумку на колени. Водитель оказался молодым парнем, чуть старше ее. Ульяна метнула в его сторону взгляд — чем-то на Гришу похож. Или кажется это ей уже?

— Как зовут тебя, сестренка?

— Ульяной.

— Странное имечко.

— Ничего странного. Русское, старинное.

— Красиво. А я Сергей. Так куда путь держишь, красавица?

— Монастырь тут на реке недалеко, знаешь?

— Знаю, но зачем тебе туда? В монастырь?

— Дело у меня там есть… — Ульяна отвечала уклончиво. Врать особенно не хотелось, да и не придумывалось ничего с ходу.

Парень понимающе кивнул.

— Приболел кто, помолиться хочешь иконе чудотворной? Ходят туда люди, слышал.

— Да, что-то вроде этого. Беда у меня… А ты меня прямо туда отвезти можешь?

— Почти. Там деревня недалеко, до нее могу довезти, а дальше мне в другую сторону, извини. Но там совсем близко, подбросят.

— Спасибо тебе.

— Только заночевать в пути придется, в ночь не поеду.

— Как скажешь.

— Слушай, Ульяна, может, перекусим где? Проголодался я…

— Давай.

Парень остановил машину возле придорожного кафе, и они вышли. Он взял парочку шашлыков и кофе.

— Ешь.

— Деньги возьми, у меня есть. — Ульяна порылась в сумке и протянула парню смятую сотку.

— Да ладно, сестренка, чай, не обеднею… Сама говоришь, горе…

Молча поели, сели в машину, которая легко тронулась с места и понеслась по шоссе. Сергей включил музыку, и Ульяна задумалась, уплыла мыслями далеко-далеко… Сколько случилось всего, иному и на всю жизнь хватит…

Стемнело. Сергей включил фары, и теперь Ульяна видела впереди только эти желтые дорожки света. Как путь в новую жизнь… Вдруг машина резко остановилась, и Ульяна очнулась.

— Все, милая, приехали… Ночевать здесь будем.

Ульяна выглянула в окно, по бокам и впереди теснились фуры.

— Где мы?

— Ночлежка здесь, для таких, как я. Устал я, напарник мой родом из этих мест, отпросился до дома, давно не был, говорит, с такой работой, я его на обратном пути забрать обещал, пусть погостит. Вроде в графике идем, успеваем… Ты устраивайся тут, на кровати, а я погулять пойду, с мужиками побазарю, может, в картишки перебросимся.

У Ульяны застучало сердце. Как он на Гришу похож! В темноте так просто вылитый! Она произнесла охрипшим голосом:

— Как же, отдохнуть тебе надо, ложись рядом… Места хватит…

Парень замялся.

— А вдруг что? Молодая ты, красивая. Очень уж ты красивая…

— Залезай, говорю! Боюсь я здесь одна. Вдруг пристанет кто?

— Ладно, как скажешь… — Сергей бросил сигарету и залез в кабину. Ульяна подвинулась к стене. Сергей лег рядом, невольно прижавшись к Ульяниному бедру. Было темно, и Ульяна обрадовалась, что он не увидел, как ее бросило в жар. Она не отстранилась, а прижалась сильнее, будто невзначай, а в голове одно — Гриша, это Гриша мой! От Сергея не укрылось это ее движение, и он тяжело заслышал в темноте. Ульяна положила руку ему на ногу. Он вздрогнул.

— Ты чего? Ты вроде не такая… не из этих…

— Какая? Неужели не нравлюсь?

— Нравишься, но…

— Что но? — Ульяна придвинулась ближе, расстегнула пуговицу на блузке, потом еще одну. Грудь ее, освобожденная от теснившей ее материи, выплыла наружу, выделяясь ярко-красными сосками на белом фоне. Ульяна прижалась к парню этой своей грудью и заглянула прямо в глаза.

— Ну?! — спросила властно. — Не мужик ты, что ли?

В ответ тот с силой притянул ее к себе, одновременно сдирая блузку и ища губами ее губы. Ульяна ответила на поцелуй страстно, горячо. Ощутила у себя во рту его язык и немного прикусила его зубами. Почувствовала прикосновение грубых мужских рук к нежной коже, волна небывалого возбуждения прошла по ее телу. Она застонала, изогнулась и вскрикнула…

Потом, утомленные длительными ласками, они лежали радом.

Ульяна перевернулась на спину, закинув руки за голову и предоставив парню любоваться на ее наготу. Она совершенно не стеснялась этого чужого ей человека, а даже гордилась своей красотой. Ей было приятно его восхищение, и она хотела еще близости. Ей хотелось измучить себя и его, измотать до предела, остаться без сил, без мыслей, без чувств и без желаний… Ей показалось, что только сейчас она поняла, что это такое — заниматься любовью…

Когда Сергей уже весь дрожал от нахлынувшей слабости, Ульяна накинула на себя одеяло.

— Никогда не было у меня так… — Он еще тяжело дышал, и Ульяна слышала, как бьется его сердце.

— Что ж, так и не было никого?

— Были, разные там, да и жена у меня, дочка маленькая, но так…

Ульяна усмехнулась горько. Подумала: а Гриша вот не ценил… даже не хотел знать, какая она, его Ульяна. Не ценят люди то, что имеют. Или не хотят ценить? Думал, наверное, раз любит так, не денется никуда. Ульяна оделась.

— Отдыхай, ехать завтра. Мужа ты мне напомнил, погиб он…

— Бедная… так ты за мужа молиться идешь?

— И за него тоже. Зачем тебе знать? Грешница я великая… — Ульяна отвернулась. — И я посплю, утро скоро.

— Можно обнять тебя? Так, по-дружески?

— Обними. Холодно мне что-то.

Сергей осторожно обнял Ульяну, поцеловал в затылок. Ульяна закрыла глаза и провалилась в сон. В самый темный и беспросветный сон на свете.

Утром, когда она проснулась, Сергея уже не было в кабине. Ульяна слезла с кровати, выглянула в окно. Машин на стоянке было мало — видно, разъехались все; как начало светать. Ульяна спустилась на землю. Сергей возился возле небольшого раскладного столика.

— Привет! Как спалось? — Он широко улыбнулся Ульяне, призывая присоединиться к нему.

— Отлично. Раненько ты встаешь.

— Это еще поздно, все почти уехали. Но ничего, я уже прибыл. Садись, завтракать будем.

На столе лежали огурцы, помидоры, хлеб, колбаса и яйца. На небольшом переносном примусе грелся чайник.

— Река тут вроде рядом… Искупаться хотелось. В монастырь все же иду, не куда-нибудь.

— Да, тут рядом. Сходи, пока чай греется. Полотенце дать?

— Давай. И мыло, если есть.

Сергей поднялся в кабину, пошарил там и бросил Ульяне махровое полотенце и кусок мыла.

— Обижаешь. У нас все есть, мы же не свиньи.

— Спасибо. — Ульяна поймала и бодро зашагала по направлению к реке. На берегу она разделась, не смущаясь дневного света, и вошла в воду. Поплавала немного, два раза нырнула и вышла. Намылила лицо и тело, опять вошла в воду, смыла мыльную пену. Вытерлась досуха полотенцем, оделась. Вернулась к машине, села с Сергеем завтракать. Впервые за много времени с удовольствием откусила помидор, поела колбасы и яиц.

— Вкусно как! Давно так не завтракала. Как-то вкус к еде утратила.

— Ешь, не стесняйся, я потом в кафе еще перекушу. Да и напарник мой в деревне затариться обещал местными деликатесами.

Ульяна улыбалась. Она отхлебнула чаю, он показался ей горьким, но она выпила всю кружку — чай взбодрил ее и согрел после купания.

— Крепкий!

— Это чтобы не расслабляться. Прости, не подумал, что ты не любишь.

— Да нет, отчего же… Выпила же.

— Ладно, пора нам. — Сергей погасил примус, собрал остатки трапезы, сложил стол.

До деревни доехали быстро, Сергей притормозил на обочине, чтобы высадить Ульяну. Она поцеловала его на прощание.

— Эх, хоть и жалко расставаться с тобой, но деваться некуда!

— Спасибо тебе. — Ульяна сжала его руку. — Береги жену и дочь. А меня не поминай лихом. Мало ли что в пути бывает.

— Я тебя долго помнить буду.

— Не стоит. Прилетело облачко, улетело облачко… Прощай.

— Прощай. Береги себя!

Ульяна вышла из машины, постояла, посмотрела, как тяжелая фура тронулась и поехала, набирая скорость, по пустому шоссе. Она свернула на тропинку, ведущую к деревне. В лесу ее окружил веселый птичий гомон, и Ульяна вздохнула полной грудью. Ужасы последних дней немного отступили, а призраки оставили Ульяну на время в покое.

Церквушку она увидела издалека. Та стояла на пригорке, возвышаясь над деревней. Сама деревня была совсем крохотной, всего-то несколько дворов с покосившимися домиками. По улице шла старуха, опираясь на клюку, и Ульяна окликнула ее.

— Бабушка! Здравствуйте!

Старушка остановилась.

— Здравствуй, милая.

— А что, женский монастырь далеко?

— Да нет, здесь близко будет. — Старушка приветливо смотрела на Ульяну.

— А церковь-то у вас работает? Батюшка там есть?

— Есть, милая, есть. Сейчас он в аккурат там будет. Иди, ежели надо чего.

— Спасибо. — Ульяна кивнула старушке и зашагала в сторону монастыря.

Батюшка оказался на месте, был он старым, с длинной белой бородой. Ульяна помешкала немного, но потом тряхнула головой — решилась. Наспех перекрестилась перед иконами и подошла к батюшке. Тот сложил руки на животе и посмотрел Ульяне прямо в глаза. Взгляд был добрым и сочувствующим, как и подобает священнику.

— Что тебе, дочь моя?

— Исповедоваться хочу. Можно?

— А как же, можно, иди за мной. — Они отошли в угол.

— Может, присядем? Я издалека пришла, и рассказ мой долгим будет.

— Пойдем на улицу, там под березой скамейка есть, присядем. Там нас никто не потревожит. Хотя тут и тревожить-то особенно некому, сама видишь.

На скамейке под раскидистой березой было прохладно и спокойно. Ульяна с батюшкой сели, и на мгновение воцарилась тишина. Ульяна не знала, с чего начать, нервно теребила уголок блузки, а священник тактично не настаивал. Наконец Ульяна вздохнула и начала:

— Скажите, мне, батюшка, а Бог любой грех простить может?

— Любой, дочь моя. Если раскаяние искренне, так все простится. Для того мы здесь, чтобы раскаиваться и прощать. Что случилось у тебя? Говори, не таись. Я же вижу, мучаешься ты, покайся, легче будет.

— Для того к вам я и пришла… Дайте с мыслями собраться.

— Собирайся, я не тороплю. Дел у меня не много.

— Страшно мне, батюшка, сначала не страшно было, а теперь страшно. Не знаю, как и жить теперь. Всей жизни моей не хватит, замолить грехи. В монастырь иду. Вот решила перед этим к вам зайти, покаяться. Негоже с таким грузом в монастырь идти.

— Вот и правильно. Сними тяжесть с души.

Ульяна начала рассказывать, медленно подбирая слова, невольно заново переживая все происшедшее. Вся жизнь с самого детства прошла перед ее глазами.

Сколько себя помнила, а воду она всегда любила. Мать рассказывала, что, когда Ульяна была совсем маленькой и она еще купала ее в корыте, Ульяна пугала ее — наберет воздуха и ложится на дно корыта, когда мать отойдет на минутку или отвернется. Мать придет, увидит широко раскрытые глаза Ульяны, смотрящие на нее из-под воды, и чуть в обморок не падает. Вытаскивает Ульяну, а та заливается, хохочет. А как из ванны выходить — в слезы. Потом на реку начали ходить, Ульяна как-то сразу плавать научилась, даже не помнит как. Вроде бы всегда это умела, и все. Долго под водой могла находиться, но никому почему-то об этом не рассказывала, даже матери. Нырнет — и плавает среди водорослей, рыбок рассматривает. Инстинктом понимала, что не любят люди тех, кто выделяется чем-то, потому и молчала об этой своей особенности. Да и что это умение ей в самом деле могло дать? Не водолазом же она собирается стать и не ловцом жемчуга. Какой жемчуг в их речке? Смешно. А уезжать Ульяна из родных мест категорически отказывалась. Любо ей тут, вольготно и хорошо живется. Все ее знают, и она всех знает. А в большом городе? Затеряется, станет одной из многих. Нет, такая жизнь Ульяне не по нраву. А потом и Гришу полюбила. Само собой как-то все получилось. К свадьбе готовилась, счастлива была тогда, беспечна. Все в радужном свете видела. Зачем на праздник этот бесовский пошла — Ивана Купалы? Кто ж теперь знает, судьба, знать, такая. Пошла, и все. Через костер с Гришей прыгнули, одежда загорелась. Видно, судьба предупредить их хотела, да кто же слушать станет? Отмахнулась от дурных предчувствий, как от назойливой мухи. А потом Гриша ушел куда-то, и она пошла его искать. Зашла в лес и пошла куда глаза глядят, так, наудачу. Кругом шорохи, вздохи, то тут, то там то подол мелькнет, то рубашка белая… Ульяна бредет по лесу, только месяц дорогу ей освещает. Впереди полянку увидела небольшую, лунным светом залитую. Трава на полянке высокая, густая, по пояс будет. Хотела выйти на полянку, полежать в траве, на звезды посмотреть, но шаги услышала. Спряталась за березу, видит — Гриша! Обрадовалась, хотела выбежать ему навстречу, обнять, прижаться губами к его губам, упасть вместе с ним в шелковую траву и целоваться до самого рассвета… Только голос вдруг услышала — и застыла на месте как вкопанная. До самой смерти своей голос тот она не забудет. «Гриша!» — и Гриша обернулся, удивленно воскликнул: «Ты?!» Девушка вышла на поляну, черные волосы распущены, глаза сверкают, губы красные, словно соком вишневым налитые, того и гляди треснут. Выбежать бы ей тогда, схватить любимого за руку, но словно кто держит Ульяну, не пускает. И уйти она уже не может, будто приворожил кто. Девушка к Грише подходит, волосы на спину откидывает и кладет ему руки на плечи. А он не уходит, смотрит на нее, дышит тяжело. «Тяжко мне, Гриша, без тебя, соскучилась… не могу я тебя забыть, как ни старалась. Люблю я тебя, милый!» Каждое слово у Ульяны в ушах как молотом отдается, хоть и тихо они говорят, а слышит она все. Гриша девушку к себе прижимает, срывает с нее тонкую блузку и исступленно целует… Они падают в траву, идо Ульяны доносится только смех и звуки поцелуев. Потом они поднимаются из травы и голые, как Адам и Ева, идут по лесу, держась за руки. Ульяна за ними пробирается, потихоньку, чтобы не заметили. Вышли они к реке, к пустынному участку, где камыш растет, и купаться пошли. В камышах тропка протоптана узкая, так Гриша ее на руках нес. В воде плескаться начали, опять обнимались, Ульяна потихоньку за ними прошла и в камышах спряталась. Подождала, пока расплывутся в разные стороны, нырнула и под водой к девушке подплыла… Та не подозревает ни о чем, белое тело в воде распластала, ногами босыми шевелит лениво. Ульяна за ногу ее взяла и дернула посильнее. От неожиданности девушка ушла под воду с головой, даже не пискнув. Ульяна за руку ее берет, в глаза ей заглядывает… Волосы у Ульяны распущены, как диковинные водоросли вокруг головы извиваются. Взгляд тот, полный ужаса, Ульяне еще не одну ночь снился. Как в замедленной съемке, видит она широко распахнутые глаза и открывшийся рот, в который хлынула речная вода… А Ульяна обвивается вокруг этого белого тела, гладит его и трогает, и глаз не отводит… Потом уж отпустила, когда закончилось все, когда взгляд остекленел и стал безжизненным, как у куклы. А может, все сразу и закончилось? Не важно теперь. Руки как крылья махнули, и тело на дно опустилось.

Вышла Ульяна из реки, нагая, волосами окутанная, видит, парень на берегу. Ее заметил, рот открыл от страха, испугался. Может, русалка почудилась, а может, еще что? Не стала Ульяна разбираться, подошла к оторопевшему парню и впилась холодными губами в губы… Долгий поцелуй, страстный, пока не опомнился он, оторвалась от губ и, как дикий зверь, рванула зубами за горло. Кровь потекла, но Ульяна только опьянела от ее вкуса, рвала зубами человеческую плоть, будто это и не живое существо вовсе. Сама себе ужасалась, но и остановиться не могла. Оттолкнула парня от себя, полюбоваться на сделанное, он рану рукой зажал, крикнуть хочет, да только воздух ртом хватает. Тогда подняла она камень и по голове его ударила… Раз, потом еще, еще… пока голова в кровавое месиво не превратилась и парень замертво не упал. Тогда стащила его в воду, в камыши, и бросила там. Оделась спокойно, будто и не случилось ничего, и пошла в деревню. Спать легла, раскаяние не мучило. Даже дикий зверь за свое счастье борется, соперника уничтожить пытается, а чем она хуже?

Утром на берег пришла, когда тело Галины нашли, посмотрела равнодушно. Мысль шевельнулась — почему на дне не осталась? Но тут же и ответ нашелся — волосами за корягу зацепилась. А Диму уже после свадьбы нашли, но и тут сердце не екнуло. Получилось так. Но только вот счастья желанного, за которое так боролась, не приобрела. Муж как чувствовал все, сторонился ее, чурался… Иной раз посмотрит так странно, будто вспомнить что-то пытается или понять что-то. Мороз по коже у Ульяны от этого взгляда, но она молчит. Пить начал, будто виноват в чем. А в чем? В том что на помощь не поспел к зазнобе своей, с которой в кустах кувыркался? Из-за этого расстроился? Или видел что и испугался, сбежал от греха, вот и не может себе простить. Нечисть, может, почудилась, русалка, вот и бредить потом начал. Запутался в вине своей и страхе, как в паутине, все глубже и глубже увязал.

А потом Марина эта, учетчица. Чтоб ей неладно было. Влезла в их жизнь, исподволь, как гадюка ядовитая. Даже не спросила, каково ей, жене ее любовника? Пользовалась чужим мужем без зазрения совести, кто ж такое стерпит? Вот и получила по заслугам. Бутылочку с лекарством, что сердце останавливает, Ульяна загодя заготовила. Еще когда в городе училась, подруга у нее фармацевтом работала, она и рассказала, что к чему. Названия в памяти остались, даже записывать не пришлось. Просто все и доступно.

Когда к Марине пришла, заколебалась было, стоит ли делать то, что собралась? Но потом решила: пусть Бог их рассудит. Сначала хотела в вино зелье добавить, но потом чашку с чаем на столе заметила и туда вылила. Выльет чай — ее счастье, Бог смилостивился, выпьет — туда и дорога. И хлопот меньше. Если кто и увидит бокалы из-под вина, так там и нет ничего. А чашку… мало ли кто у нее до Ульяны был? Но и тут повезло, никто про чашку и не вспомнил, да и вспоминать незачем было, муж пришел, приревновал и избил до смерти. Кто ж тут разбирать будет, от чего она умерла? От побоев, ясное дело. Все очевидно. Все наказаны, но легче не стало. Совсем жизнь под откос покатилась. Гриша как узнал про смерть Марины, запил по-черному. На жену свою и смотреть не хочет, будто противна она ему. А тут Ульяна еще и ребеночка потеряла… худо стало, совсем худо… Жизнь развалилась, как карточный домик. Муж рассудком помутился, клады начал искать. Чувствует Ульяна свое бессилие, руки опускаются. Зубы обломала о счастье свое, но съесть не могла. Твердым оказалось, как камень. Так и пришлось уйти несолоно хлебавши, с тяжелым сердцем. Хотела передышку сделать, подумать, да новый удар потряс. Гриша сгорел… Нет, она не поджигала, хоть и показалось ей, что он шестым чувством каким-то догадался, что она виновата в гибели Галины. Перед смертью, хоть и пьяный был, а будто узнал ее… Но разве она бы стала? Разве не за него она боролась? Как бы она смогла? Случайно все получилось. Оттого и страшно ей стало. Поняла вдруг, что есть высшая справедливость на свете, от которой никуда не спрячешься… Раскаяние нестерпимым стало, жжет, как огнем, покоя не дает. Кажется Ульяне, что земля горит под ней, так велика ее скорбь. Такая тяжелая ноша стала, что и поднять-то ее она не в силах, а поди ж ты, нести надо… Но как жить-то с этим? Безысходность и безнадежность… Вот и решила в монастырь уйти, подумать. Вдруг простит ее Бог? Примет?

Ульяна закончила рассказ, замолчала. Старик тоже молчал, потрясенный до глубины души. «Вот истинная заблудшая душа, грешная! И сказать ей нечего… уж больно грех велик, огромен просто! — Старик вздохнул. — И раскаялась вроде? Господи! Помоги ей!» А вслух сказал:

— Ступай, дочь моя, с миром… Благослови тебя Бог! — Поднялся тяжело с места, перекрестил Ульяну и пошел, сгорбившись, в церквушку.

Следователь объявился в доме Ульяны неожиданно. Мать открыла ему дверь, пригласила войти. Села напротив, сложив руки на коленях. Следователь положил папку на стол, поднял глаза.

— А ваша дочь дома?

— Да нет ее…

— Они с покойным Григорием, если я не ошибаюсь, супругами были?

— Не ошибаетесь. Были. — Люба шмыгнула носом.

— А когда она будет? Мне бы поговорить с ней. Так, пустая формальность, но сами понимаете, человек погиб…

— Понимаю. Но ушла она от нас. Совсем ушла.

— Вот как? — Следователь приподнял бровь. — И куда же?

— Сказала, в монастырь. Как Гриша сгорел, Улечка чуть с ума не сошла. Сама я не видела, но люди говорили, бродила по пожарищу как чумная, Гришу звала… — Люба расплакалась. Следователь тактично подождал, пока она успокоится и продолжит. — Потом без чувств упала… Господи! Я приехала, а она собралась уже — не могу, говорит, жить больше здесь. И вообще не могу… в монастырь пойду. И ушла.

— А в какой?

— Не сказала. Весточку обещала прислать, но пока нет ничего. Не дошла, может?

— Что, такая любовь была?

— Была. Сильно она его любила. Только пил он много в последнее время, даже с работы уволили. Пил все да пил. Сигарету, может, уронил?

— Может, и так. Ладно, не буду вас больше беспокоить. Думаю, все тут ясно. — Следователь взял папку со стола и пошел к выходу. Люба проводила его до двери и вернулась в дом.

Следователь уехал в город. Дело он решил закрыть. Все было понятно и просто. Он уже знал, что в тот день вечером выключили свет на улице, где жил Гриша, и тот мог запросто зажечь свечу. Версия сигареты тоже не исключалась. Следователь был очень занятым человеком, и искать в монастырях жену погибшего ему было попросту некогда. Да, в общем, и незачем. Пил, курил, все это подтвердили. Поэтому он с легким сердцем написал рапорт, и дело отправилось в архив, на пыльную полку.

Возле монастыря Ульяна оробела. Когда шла, не думала об этом, а сейчас все слова ушли куда-то. Постучала, долго ждала, пока откроют. Наконец суровая на вид монахиня, выслушав просьбу Ульяны, проводила ее к настоятельнице.

Настоятельница, мать Елизавета, женщина не старая, но и не молодая, приняла Ульяну ласково. Выслушала сбивчивый рассказ, посочувствовала.

— И что же ты всерьез решила от мирской жизни уйти?

— Всерьез, матушка, всерьез. Все потеряла, для чего жить — не знаю.

Настоятельница молчала, обдумывая. Наконец произнесла:

— Сдается мне, дочь моя, что причины истинные ты не раскрыла мне. Но вижу, желание твое искренне. А потому приму тебя послушницей для начала. А потом видно будет. Поживешь, поразмыслишь и решение примешь. Захочешь — останешься, захочешь — уйдешь, насильно мы никого не держим. Эй, Ксения! — Матушка открыла дверь и крикнула в открытый проем. Вошла тщедушная девушка лет пятнадцати. — Покажи Ульяне ее комнату.

Ксения кивнула Ульяне, не поднимая глаз, и Ульяна пошла за ней, оставив на столе настоятельницы дары, что принесла монастырю.

С тех пор и началась для Ульяны монастырская жизнь. Днем она работала не покладая рук, вечером молилась. Дни текли однообразно и серо, но Ульяну это не тревожило. Ей казалось, что она обрела наконец покой, которого так долго искала. Трудилась она усердно, благо что из деревни, к сельскому труду привычна. С другими послушницами и с монахинями общалась мало, не хотела никого близко к себе подпускать. Настоятельница наблюдала за Ульяной исподволь, присматривалась. Девушка сначала вызвала у нее смутные опасения, но они постепенно рассеивались. Хорошая девушка, работящая, тихая. Матушка вздохнула. Молодая только и красивая слишком. Сколько их таких из-за несчастной любви приходило к ней? И где они теперь, узнай поди… Как солнышко начинало пригревать, лед на реке трогаться, так и принимался точить их червь сомнения, закрадывалась в душу тоска по миру. Потом, стыдливо пряча глаза, они лепетали ей, что хотят навестить родителей, что соскучились по дому… Но она-то видела, видела, что с ними на самом деле творится, понимала это их томление и даже где-то разделяла его. Когда-то очень давно, очевидно в другой жизни, была и она молоденькой девушкой. Очень молоденькой и очень влюбленной. И она в той, в другой жизни радовалась солнцу и первым зеленым листочкам, с замиранием сердца прислушивалась к дверному звонку, а потом летела открывать дверь и с порога бросалась в такие родные, такие любимые руки… А потом была свадьба, и она гордилась своим женихом, таким красивым и уверенным. Боже! Как он был красив тогда! А как она была счастлива! Даже теперь отголоски этого неземного счастья доносятся до нее в эту жизнь, даже теперь греется она иногда в его отблесках. Сколько планов, сколько надежд! И все это оказалось разбитым в один миг! Его нашли застреленным в постели любовницы. Как она пережила тогда этот позор? Просто ослепла и оглохла. Никого не хотела видеть, ничего не хотела слышать. Не верила ничему, всем этим сплетням и пересудам. Сгорбившись, проходила мимо старушек, замолкавших при ее приближении и сверлящих ей взглядами спину. Им что радость, что горе, лишь бы было о чем поговорить. Как могут они понять? Как?! Если она и сама этого не понимает. Только дите, что уже тогда жило в ней, удержало ее от рокового шага… Очень хотелось, чтобы был мальчик, и был похож на него. Надеялась вновь обрести утраченный смысл, но не знала тогда, глупая, что если кому на роду написано идти дорогой страданий, то так просто с нее не свернешь… Первое ее желание сбылось — родился мальчик. А вот со вторым… ребенок родился с врожденным слабоумием… Надежду ей не оставили, да она и сама все понимала. От такого не избавишься, это не грипп. Но ребенка забрала. Сначала трудно было, а потом так привязалась, так полюбила его, что самой страшно стало… Он все понимал, добрый был такой, ласковый… Как можно было не любить его? И она уже не считала себя несчастной, домой летела как на крыльях. Как он бежал ей навстречу! У нее сердце каждый раз екало. Счастье мое, мой малыш! Но Бог рассудил, что она и этого не достойна. Пять лет и прожил всего, а потом… Потом она окно закрыть забыла, в магазин ушла… Что было потом, помнит плохо. Маленькое тельце, свернувшееся на земле калачиком, будто спит… красное что-то кругом. Все красное… С тех про она ненавидит этот цвет всей душой. Омерзительный красный цвет. В больнице, в психушке, провалялась два месяца. А потом ушла сюда. Все, чаша переполнилась, довольно… Очень понять хотела, за что ОН ее так? Что она сделала ЕМУ? Столько лет прошло, а все еще трудно ей смириться. Хотя понемногу доходит, что у каждого своя судьба, свой путь… У нее такой, так что с того? Коли все там будем, так, может, и разницы особой нет? Да нет, поняла, есть. Все нужно, все необходимо. Возможно, кому-то меньше страданий перепадет, коли она на себя столько взяла. Уходом своим они спасти ее хотели, чтобы не зря все это. Она надеялась, что ее жизни хватит, чтобы узнать, зачем и где истина… И теперь эта девочка… говорит, муж сгорел, любила… жизнь без него не мила. Чувствуется, себе на уме, скрывает что-то. Пусть, ее дело. Она же не следователь. Захочет — расскажет. А не захочет — пусть живет со своим горем сама. Может, так и лучше. Для того святая обитель и существует, чтобы призреть сирых и убогих. Опять же зима скоро, холодно. Зимой у матушки Елизаветы разыгрывалась тоска. Иной раз даже умереть не жалко было. Она поманила рукой Ксению, как обычно, ошивавшуюся поблизости.

— Иди, милая, Ульяну позови. — Ласково погладила девушку по голове, подумала: «Тоже вот убогая…»

Когда Ульяна вошла, посмотрела на нее изучающее.

— Хорошо работаешь, молодец. Хвалят тебя. Как, не передумала еще? Монахиней стать?

Ульяна глаза опустила, руки вдоль тела как плети висят. Похудела здесь, с лица спала.

— Нет, матушка, не передумала. С радостью постриг приму. Заждалась уж…

— Вот и хорошо. Готовься, скоро уже.

Ни радости, ни огорчения на лице, стоит, как неживая. Хотя что она ждала от нее? Разве от большой радости сюда люди приходят? То-то и оно, что нет. Елизавета прогнала от себя раздражение.

Ульяна поклонилась в пояс и вышла.

В монашестве она приняла имя Анастасия. Сестра Анастасия, так она теперь звалась. После пострига выбралась в город, позвонила матери. Мать от радости даже дара речи лишилась, расплакалась прямо в трубку. Сестра Анастасия спокойно выслушала ее причитания, ничто в груди не шевельнулось. Сообщила, что с ней все в порядке, но монастырь не назвала, опасалась, что мать приедет, уговаривать начнет. Не чувствовала себя готовой слушать все это. Обещала звонить, как возможность будет.

После пострига жизнь ее текла в прежнем русле. Только молиться стала больше. Таяла на глазах, никто в монастыре не мог понять, что с ней творится? И только она знала. Твердо знала теперь, что не со всяким грехом человеку под силу справиться, не всякий грех так просто замолить можно. Может, у иного и получается, да она, видно, не из таких. Либо раскаяние ее фальшивое и происходит из страха больше.

Как-то молилась она в своей комнате, вдруг свеча погасла, будто порыв ветра ее задул. Почувствовала она шорох какой-то в углу, обернулась — нет никого. Хотела свечу зажечь, да спички не найдет никак. Шорох повторился, да таким явным стал, что сомнений не было — есть там кто-то. Подошла поближе, вгляделась. Вдруг глаза на нее из темноты глянули, будто бросились. Отпрянула сестра Анастасия, перекрестилась, попятилась да на кровать села. Крестится истово в темноте, руки дрожат. Этот кто-то из угла встал и к ней подошел. Глаза у сестры Анастасии закрыты, губы молитву шепчут. Кто-то сел рядом, кровать скрипнула, за руку ее взял. Рука холодная, как у покойника, мокрая. «Открой глаза!» — шепчет, да так настойчиво. Анастасия подчинилась, глаза открыла, видит: коробок со спичками у нее в руке. Непослушными пальцами подожгла фитиль, комната озарилась призрачным светом. Вздохнула с облегчением, но через мгновение похолодела от ужаса. Рядом сидел кто-то, вздыхал жалобно. Не хотела, но, подчиняясь неведомой воле, повернула голову. Девушка возле нее сидит, молодая, волосы черные, распущенные, мокрые, вода с них стекает прямо на постель. Постель намокла уже, и на полу лужа. Сердце у Анастасии забилось как бешеное, узнала она гостью свою непрошеную — Галина! Та улыбнулась печально так, жалобно:

«Узнала меня? — Сама же и ответила: — Вижу, узнала. Зачем же ты сделала это? Не любил ведь он меня, так, наваждение, прихоть минутная. Неужели жизни за это лишить не жалко? Я ведь молодая была… вся жизнь впереди. А он тебя любил, все хорошо бы было. А теперь? И у себя счастье украла. Разве здесь твое счастье? Но я зла на тебя не держу, простила давно. Холодно только мне, вода знаешь какая холодная… — Ближе подвигается Галина к Анастасии, голову на плечо кладет. — Думала, спряталась здесь, имя сменила, Богом прикрылась, так я и не найду тебя? Думала, молитв твоих испугаюсь? Да чего мне пугаться? Я не нечисть и не дьявол, я теперь часть тебя…» Сказала это и засмеялась хрипло, с надрывом. Анастасия чувствует, что вода лицо ее заливает, на грудь капает, чувствует, что задохнется сейчас, кричать хотела, но как рот открыла, вода туда хлынула. Без чувств упала на кровать. Очнулась утром, свеча почти догорела, но Галины не было. Сон, значит, приснился, подумала. Слава Богу!

Но с тех пор повелось. Частенько Галина к ней захаживать стала. То в углу сидит, не подходит, вздыхает, то подойдет, на кровать сядет, и опять — зачем да зачем? Анастасия даже свыклась с ней, бояться перестала. Сидит молча, слушает ее стенания. Та и уходит восвояси под утро. Как-то долго не приходила, Новый год на носу, метель завьюжила, Анастасия думала, что все, ушла навсегда. Только и смогла ей сказать: «Прости!» А что еще скажешь? Но как-то среди ночи проснулась оттого, что жарко ей. Испугалась, думала, свечу забыла потушить и горит теперь. Глаза открыла, видит — постель пламенем объята. И странно как-то — нигде огня больше нет, только здесь, на кровати. Села Анастасия рывком, встать хотела, да не тут-то было. Будто не пускает кто. Чувствует, волосы на голове шевелятся, рукой дотронулась — а там языки пламени пляшут. Вдруг рядом совсем стон раздался, видит — Гриша лежит на кровати. Черный уже, обгорел, стонет от боли. Она помочь ему хочет, да не может, будто сковало ее всю. А Гриша глаза раскрыл, и в них такая мука, такая боль… и укоризненно так спрашивает обугленными губами: «Зачем ты, Уля… погубила нас? Я любил…» Тут огонь пожирает его, и вот уже только косточки черные на кровати лежат. Снова Анастасия без чувств падает, а утром, когда в себя приходит, видит — постель черная… А через два дня, в особенно лютый мороз, вечером, сестра Анастасия еще спать не ложилась, вечернюю молитву заканчивала, смех послышался за спиной, голоса веселые такие. Оборачивается — Галина с Гришей за руки держатся, счастливые, довольные… Целуются прямо перед иконами и говорят в один голос: «Прощаем мы тебя, Ульяна…» За ними еще кто-то прячется, Анастасия всматривается — Дима! И он пожаловал. Не страшась света белого, подходит к ней и прямо в губы ее целует. А поцелуй холодный такой, будто змея кусает — и сладко и больно. Когда отрывается Дима от Анастасии, видит она, что в крови он весь, на руки свои посмотрела, а они в крови по локоть… с губ тоже кровь капает… Завыла Анастасия, по полу катается, потом успокоилась, встала привела себя в порядок. Вышла на улицу и пошла на реку.

Прорубь, где монахини воду набирают, обледенела вся, вода холодная, пар от нее идет. Анастасия одежду монашескую аккуратно сняла, возле проруби сложила. Стоит нагая, а холода не чувствует совсем, в черную бездну всматривается. Перекрестилась и тихо в воду сошла…

Утром сестра Ефросинья пошла к проруби воды набрать и нашла одежду. Недоуменно осмотрелась вокруг — и закричала от ужаса, закрыв лицо руками: из-подо льда на нее смотрели широко раскрытые мертвые глаза сестры Анастасии…

Но Ефросинья, хоть и не слишком смышлена была, а ума хватило сразу к матушке побежать. Вбежала, задыхается, глаза вытаращила, матушка смотрит строго:

— Чего тебе? Что ты как оглашенная?

— Матушка! Там! Там… ой, не могу! Язык не поворачивается!

— Ну уж будь добра, поверни его!

— Там сестра Анастасия утопла! Глазищами из-подо льда так и зыркает!

— Что ты несешь, дура! Как утопла?

— Не знаю. Только одежда ее на берегу осталась… Сама, значит…

— Молчи! Этого нам еще не хватало! А ты не перепутала ничего? Может, показалось спросонья?

— Ох, уж и не знаю теперь, может, и правда привиделось?

Матушка уже одевалась.

— Идем, покажи.

Ефросинья остановилась немного поодаль проруби.

— Сами идите, матушка, не могу я…

Настоятельница подошла, походила вокруг, отошла подальше, вздрогнула, отвернулась и перекрестилась. Не обманула Ефросинья, и не показалось ей.

— Одежду забери, пойдем отсюда.

— А с ней что? Так и оставим?

— А что с ней? Течением отнесет… Теперь что? Молчи только! Знаю, болтаешь, смотри у меня! Выгоню! По миру пойдешь!

— Да что вы, матушка! Неужто я не понимаю! Чай, не совсем дура…

— Вот и хорошо, что не дура. — И сочла нужным прибавить: — Бес ее одолел… Бесноватая была, прости Господи! Тихая, тихая, а себе на уме… странная совсем. Молись, сестра, чтобы в тебя бес не вселился.

— Да что вы, матушка! Упаси Господи! — Ефросинья начала истово креститься. — А что скажем, как спросят? Куда она делась?

— Куда, куда… Ушла поутру… Была монахиня, нет монахини… насильно не держим. Бог ей в помощь, а ветер в спину. Куда пошла, не ведаем… Так-то… запомнила?

Ефросинья закивала.

— А одежу куда?

— Мне давай, скажу: вернула… все, иди, устала я…

Ефросинья, крестясь, ушла, оставив матушку Елизавету одну.

Елизавета закрыла дверь кабинета и открыла потайной сейф. Вытащила оттуда причудливую шкатулку, поставила на стол и откинула крышку. Монеты. Старинные, потемневшие… золотые, должно… Дар сестры Анастасии монастырю. Вздохнула. Права она оказалась — был у девки камень за пазухой. Говорила что-то про то, что чокнутым муж стал, клады мерещились… видимо, не только мерещились. Может, мужа-то она и сожгла из-за этого? А потом совесть замучила, отмолить грехи захотела… А вон оно как вышло — не получилось отмолить-то… н-да… Настоятельница закрыла шкатулку и убрала обратно в тайник. Что теперь делать с этим? Дар греховный, но манкий… Большое богатство, видно… Ладно, потом подумает, жизнь — она длинная…

Алексей Зайцев

РАССКАЗЫ

ИНОЙ КАРНАВАЛ

Когда чернокожий саксофонист отыграл последнюю трель, вызвав поток аплодисментов, среди которых были и мои собственные, а стрелки на часах слились в галочку, показывая одиннадцать вечера, я допил эспрессо, доел шоколадный кекс и вышел из «Джазовой синкопы» прогуляться.

Я шел по дороге, освещенной бледными фонарями и тусклой луной, сияющей в небе, словно блюдце. Пахло прелой листвой, и этот запах приносил с собой какие-то давно забытые картинки из детства. Листья лежали, укрыв серый асфальт, пожухлые, сморщившиеся, на некоторых из них уже белел первый снег. Ветер прохладной волною бил в лицо, и мне казалось, что я захлебываюсь в нем, словно в потоке воды. Где-то неподалеку сердито лаяла собака, решившая устроить одинокий бунт против сковавшей район тишины.

Минут через семь я заметил, что за мной упорно следуют два здоровенных типа в старых свитерах и мятых джинсах, испачканных грязью. Чтобы проверить, не померещилось ли мне это преследование, я свернул в сторону. Они сделали то же самое. Я начал волноваться. А что если они решат на меня напасть? В незнакомом районе поздно вечером такое вполне может случиться. Тем более что вокруг, как назло, не было ни души. Тут мои преследователи ускорили шаг. Я обернулся и вгляделся в их лица: оба были крайне далеки от джаза, эспрессо и шоколадных кексов. Зато, по всей видимости, очень неплохо умели ломать кости. Тот, что выглядел покрепче, сунул руку в карман и вытащил небольшой нож. Я бросился бежать.

Бежал, стараясь запутать след, а в итоге все глубже зарывался в темные и нежилые кварталы, утопая в них, словно упавший в грязь мотылек. Будто паук, увязший в собственной паутине, я сам вредил себе, убегая от последней надежды столкнуться со случайными прохожими.

А грабители (теперь я был убежден, что эти двое хотели меня ограбить) бежали следом.

Свернув в очередной раз влево, за угол старой девятиэтажки, я чуть было не вскрикнул от удивления — прямо передо мной располагался огромный парк аттракционов, сиявший во тьме яркими красно-зелеными огнями. «Должно быть, все еще работают, — пронеслось у меня в голове, — а значит, тут должен быть и сторож, у которого можно попросить помощи».

Я пробежал мимо чертова колеса, мимо деревянных лошадок и длинного паровозика, мимо предсказывающей будущее скульптуры джинна, но так и не встретил ни единого человека. Грабители немного поотстали, и я поспешил осмотреться. Кроме большого, похожего на шатер каменного здания прятаться было негде. Я подбежал к обитой железом двери и в отчаянии дернул ее на себя. На мое счастье, она оказалась не заперта.

Войдя, я очутился в длинном темном коридоре, едва освещенном бледно-зеленым светом, идущим от настенных ламп. Я быстро огляделся в поисках укрытия и, заприметив широкий шкаф, немедля туда забрался. Прикрыл дверь почти полностью, оставив лишь узкую щелку, чтобы подглядывать.

Едва я спрятался, как дверь в каменный шатер отворилась и вошел один из моих преследователей. В руке он держал все тот же маленький нож, чуть поблескивающий на зеленом свету. Грабитель осмотрелся по сторонам и медленно двинулся к шкафу. Сердце мое замерло. Я дал себе слово, что, как только он подойдет достаточно близко, я резко открою дверь и ударю его ногой по лицу. Внезапно он остановился, словно о чем-то задумавшись, секунды две постоял в нерешительности и наконец повернулся в другую сторону.

Присмотревшись, я увидел, что заставило его так поступить. Там, в глубине коридора, стоял еще один человек. Разглядеть его было непросто, почти невозможно, он сливался с тьмой так плотно, будто был в нее одет; единственная деталь, которая, благодаря зеленоватому освещению, была видна вполне отчетливо, — это страшная скрывающая лицо птичья маска, острый клюв которой слегка касался губ.

Человек в Маске молча двинулся к грабителю. Тот, поигрывая ножом, тоже сделал к нему два шага. Но только два. Потом Человек в Маске ловким движением выхватил пистолет и выстрелил в грабителя. Тот умер не сразу. Около минуты его трясло. Словно от ударов током, тело его изгибалось и корчилось, принимая самые немыслимые позы и совершая непостижимые движения. Было видно, как по телу его, будто змейки, бегали крохотные синие молнии. Все это время Человек в Маске держал руку, сжимающую пистолет, вытянутой. Когда же он опустил ее, тело мертвого грабителя рухнуло на пол.

Спустя мгновение дверь скрипнула и вошел второй грабитель.

Человек в Маске снова поднял руку с пистолетом, и кошмар повторился. Звука выстрела, как и в первый раз, слышно не было.

Я сидел тише мыши. Сердце мое сковал ужас. По лицу стекали капли пота, рубашка промокла насквозь. Я не сомневался, что, если Человек в Маске заметит меня, со мной произойдет то же самое, что и с грабителями.

Примерно с минуту Человек в Маске стоял над убитыми без движения. Потом он подошел к двери, через которую я проник в шатер, достал из своей невидимой в темноте одежды связку ключей и запер дверь. Обернулся и прокричал в глубь коридора, откуда пришел, одно-единственное слово. Это слово я до сих пор слышу в ночных кошмарах. Хриплым, гортанным голосом индейского шамана он прокричал: «Альвадорио!»

Спустя секунд десять из коридора пришли два человека, одетые в пестрые костюмы Арлекинов, и, взяв под мышки труп одного из грабителей, поволокли его по полу куда-то в зияющую пасть черного коридора. Минуты через две они вернулись и точно так же уволокли труп второго грабителя.

Все это время Человек в Маске молча стоял, вглядываясь в темноту. Явившихся Арлекинов он даже не удостоил взглядом.

А дальше случилось нечто совсем невообразимое. Тишину демонического шатра разбили удары настенных часов. Часы пробили двенадцать. Едва отзвучал последний удар, как зажегся яркий свет, и я увидел, что коридор, который прежде скрывала тьма, напоминает собой шахматную доску. Пол, потолок, стены — все было раскрашено в черно-белую клетку.

Из глубины коридора, казавшегося бесконечным, приходили мужчины, одетые в костюмы Арлекинов, и женщины в костюмах Коломбин. Лица их были укрыты масками, и на мгновение мне показалось, будто я попал на Венецианский карнавал. Пришедшие (а всего их было около тридцати человек) выстроились на черно-белом полу, словно шахматные фигуры.

Теперь я смог разглядеть также и Человека в Маске, убившего двух грабителей. Стало ясно, почему в темноте мне показалось, что одежда его состоит из кусков тьмы: он был одет в черную мантию из дорогой парчи, которая даже сейчас, казалось, источает тьму. Маска его при свете нагоняла ужас: лист железа покрывал лицо до самых губ, только для глаз были сделаны прорези, а над губами свисал острый совиный клюв.

Человек в Маске хлопнул в ладоши, и в тот же миг заиграла музыка, тревожная и одновременно гипнотическая, в ней смешивались звуки шарманки и скрипок, шум ветра и скрип несмазанных дверей. Едва музыка ворвалась в здание, Арлекины и Коломбины принялись танцевать. Их танец поражал воображение, они двигались не как люди, а словно заведенные куклы. А лица их, покрытые белым гримом, делали схожесть с куклами просто пугающей. Все это время Человек в Маске молча стоял ко мне спиной и смотрел на танцующих, но создавалось ощущение, будто бы именно он подсказывает им танец. И даже больше — будто он и есть тот кукловод, что заставляет их двигаться.

Танец продолжался ровно час. Как только пробили настенные часы, свет снова погас, музыка стихла и танцующие начали расходиться. Движения их снова сделались живыми, от инфернальной механики не осталось следа. Потом ушел и Человек в Маске.

Я просидел в шкафу еще минут двадцать. Увиденное напугало меня не меньше, чем смерть грабителей. Что происходит в этом здании? Кто все эти люди? Кучка актеров, репетирующих представление? Но почему среди ночи и строго по сигналу хозяина в черной мантии? И почему эти актеры так легко отреагировали, увидев два трупа, почему, не произнеся ни слова, унесли их, словно это обычная для них процедура?

Аккуратно, стараясь как можно меньше шуметь, я приоткрыл дверцу и выбрался из шкафа. Подошел к входной двери в шатер и, схватившись за железную ручку, дернул ее что было сил. Но дверь не поддавалась. Деревянная, обитая железными листами, она была для меня неуязвима. Взломать ее не удастся, ключи находятся у загадочного убийцы. От отчаяния я готов был заплакать. Стоя перед запертой дверью, я проклинал себя за любовь к вечерним прогулкам и нежелание ехать домой на такси. Если бы я только знал, в какую попаду переделку! Внезапно я услышал шаги. Во рту у меня пересохло, сердце затрепыхало, словно пойманная птица. Не помня себя от ужаса, я обернулся.

Передо мной стояла Коломбина. Одна из тех, что танцевали полчаса назад на шахматном полу. Почти не различимая во тьме, она стояла, сложив руки на груди.

— Что вы здесь делаете? — голос ее взорвал тишину и вместе с ней мои последние шансы на спасение.

С трудом подбирая слова и нелепо пятясь к двери, я произнес:

— Понимаете, за мной гнались грабители, и я решил здесь спрятаться.

— Какой ужас! Идемте скорее со мной, вам нельзя здесь оставаться!

Она подошла ко мне и, взяв за руку, потянула куда-то в глубь таинственного коридора.

Однако я продолжал стоять на месте.

— Зачем это нужно?

— Если вы сейчас же отсюда не уйдете, вам конец. Решайте.

— Идем, — я кивнул и, держа ее за руку, последовал за ней.

Она вела меня через шахматную доску мимо множества закрытых дверей. Каждую секунду я ожидал столкновения с ужасным Человеком в Маске либо его Арлекинами. Она вполне могла вести меня к ним.

Наконец она остановилась возле одной двери. Открыла ее, втолкнула меня внутрь, вошла следом и включила свет. Тут-то я ее и рассмотрел. Лицо, покрытое белым гримом, поражало мертвенной бледностью, казалось каким-то неживым, напоминало о вампирах. Губы накрашены алой помадой. Верхнюю часть лица почти до кончика носа скрывала черная бархатная маска в сеточку. Вьющиеся каштановые волосы доходили до самых плеч. Над правым ухом в волосы был вплетен ярко-красный бутон розы. Но больше всего меня поразили ее глаза — умные и грустные, они проникали взглядом в самую душу. Ее лицо завораживало. Я никогда не видел такой красивой девушки. Одета она была в костюм Коломбины — сочетание красных и черных ромбов. Эта одежда так сильно обтягивала ее тело, что явственно выступали упругая грудь и превосходные бедра. Помимо удивительной красоты лица, у нее была идеальная фигура. Рост примерно метр восемьдесят. Впрочем, возможно из-за туфель — черных, бархатистых, на огромных-преогромных каблуках.

Комната, в которой я оказался, была невелика. Как и коридор, выполнена в стиле шахматной доски — все тот же пол в клеточку, потолок в клеточку, стены. Из мебели в комнате только кровать, ночной столик и шкаф для одежды. Вместе с тем комната была красиво украшена: на стенах гигантские веера различных расцветок, павлиньи перья, венецианские маски, куклы-марионетки, необычное зеркало, рама которого напоминала раскрывшую клюв сову. Кроме того, на полу и кровати были разбросаны причудливые платья, искусственные розы, маски, туфли на каблуках.

Включив свет, Коломбина тут же закрыла дверь на ключ.

— Садитесь и сидите тише мыши! — На этот раз голос ее не показался мне столь пугающим, как тогда в темноте. Теперь, когда я видел, как она хороша, он показался мне волнующим и красивым.

— Как скажете. — Я сел на кровать и демонстративно огляделся вокруг. — У вас тут прямо настоящая гримерная.

— Я знаю. — Она смотрела на меня так пристально, что мне стало не по себе. — Как вы здесь оказались?

— Меня преследовали. Я… понимаете, я очень люблю джаз. Люблю джазовые концерты. Вот и этим вечером я тоже пошел в джазовый клуб. Слушал там игру одного музыканта. А потом… потом я решил прогуляться. И за мной увязались два здоровенных типа с ножами. Я убежал от них и спрятался здесь.

— Боже, — она обхватила голову руками, — вы даже не представляете, в какую беду попали!

— Кто этот человек в маске?

Она села рядом со мной, и я почувствовал, что от нее пахнет карамелью. Запах был таким вкусным, что хотелось вдыхать его вновь и вновь.

— Не спрашивайте, лучше вам этого не знать.

Я снова посмотрел ей в глаза.

— А вы? Вы актриса?

— Не могу вам сказать.

— Вы играете в его театре?

Она резко встала, будто давая понять, что вопросов больше задавать не стоит.

— Вы должны бежать отсюда, пока он вас не нашел.

— Я бы и рад, но дверь заперта.

— Дверь будет отрыта только через два дня.

— Почему?

— Так тут заведено.

После этих слов мне опять стало страшно.

— Скажите, ради бога, куда я попал? Я думал, это парк аттракционов.

Несколько секунд она молча глядела на меня сочувственным взглядом, как обычно глядят врачи на смертельно больных пациентов.

— Лучше бы вы столкнулись со своими грабителями. Участь, которая подстерегает вас здесь, может оказаться гораздо ужаснее.

— Вы меня пугаете.

— Не бойтесь, я постараюсь вам помочь.

— Каким образом?

— Эти два дня вы пробудете в моей комнате. На второй день дверь в шатер снова будет открыта, и вы сможете отсюда сбежать. Только не делайте глупостей. Стоит мне закричать — и вам не поздоровится.

— Насчет этого не волнуйтесь. Я буду во всем вас слушаться.

— Вот и славно. Сейчас я принесу вам еды.

Она снова открыла дверь и ушла. Я сидел на кровати и разглядывал висящие на стене маски. Даже самые красивые из них вызывали страх. Внезапно я услышал за дверью шаги. Все внутри меня сжалось, и я приготовился к драке. Как знать, она вполне могла привести с собой Человека в Маске. Дверь скрипнула. Она вошла. Одна. В руках — широкий поднос. На подносе — большое блюдо с фруктами: виноград, два куска дыни, груши и яблоки, а кроме того, стакан сока, судя по цвету, апельсинового.

Я встал и принял поднос.

— Огромное вам спасибо.

— Не за что. К сожалению, остались только фрукты. Завтра принесу вам супа и ветчины.

— Спасибо, — повторил я.

— Ешьте. — Она села рядом со мной на кровать и принялась смотреть, как я поедаю виноград. Казалось, это доставляло ей удовольствие.

Когда я расправился с виноградом и принялся за грушу, она произнесла:

— Завтра вечером вы должны будете отсюда уйти и спрятаться в шкафу.

— В каком шкафу?

— В коридоре. Вы ведь там прятались?

— Откуда вы знаете?

— Знаю, и всё. В общем, завтра вечером, ближе к одиннадцати вы должны будете снова там спрятаться.

— Вы же говорили, что я смогу пересидеть у вас.

— Только не в это время. С одиннадцати и до часа комнаты проверяются.

— Кем проверяются? Бог мой, что у вас тут происходит? Какой странной жизнью вы живете!

Она промолчала. Я тоже помолчал несколько Минут, потом отстранил поднос и внимательно на нее посмотрел.

— Скажите, почему вы мне помогаете?

— Не задавайте вопросов. Если я отвечу, вам будет только хуже.

— Хорошо, как скажете, я же обещал вас слушаться.

— Вот и славно. А теперь давайте спать. Я очень устала. И кстати, раз уж вы заговорили о послушании, спать вам придется на полу.

— Как скажете, — повторил я и лег на пол.

— Постойте. — Она открыла шкаф и вынула одеяло. — Постелите себе.

Я взял одеяло, постелил на полу и снова лег.

— Спокойной ночи. — Она подошла к выключателю и погасила свет. Потом сняла туфли и прямо в маске и в костюме легла на кровать.

— Спокойной ночи.

Первые минут двадцать я думал только о Человеке в Маске. Вспоминал, как он убил грабителей и как по его команде два Арлекина уволокли их трупы. Я думал о том, что место, в которое попал, просто ужасно и что я впервые вишу на волосок от смерти. Но потом вкрадчивый запах карамели, исходивший от Коломбины, заставил меня полностью переключиться. И, вопреки здравому смыслу, я начал думать не о том, как мне отсюда выбраться, а о том, как было бы здорово снять с нее маску и поцеловать в розоподобные губы. Заснул я, наверное, только часа через два, и снилось мне, как я снимаю с нее обтягивающий костюм в ромбических узорах.

Когда я проснулся, она уже сидела за столиком у зеркала и пила кофе.

— Доброе утро, — голос ее был бодрым и веселым.

— Доброе.

Я отбросил в сторону одеяло и прошел в располагавшуюся в двух шагах от комнаты душевую. Привел себя в порядок. Вернувшись, я обнаружил на столе поднос с супницей, черным хлебом и аккуратно порезанной ветчиной. Коломбина сидела на кровати и разбирала свои маски.

— Когда же вы успели? — указал я на поднос.

— Пока вы причесывались.

— Просто не люблю ходить лохматым, — смутился я.

Она внимательно посмотрела на меня и в первый раз улыбнулась.

— Ешьте.

Я сел за стол и с удовольствием съел горячего куриного супа и ветчину.

Все это время она молчала, продолжая перебирать свои маски.

— Спасибо, — я не столько стремился отблагодарить ее за еду, сколько привлечь внимание.

— Пожалуйста, — она даже не посмотрела в мою сторону.

— Скажите, эти маски… вам среди них не страшно?

— А вам среди ваших друзей?

— Ну, это все-таки не одно и то же…

— Разве?

— Конечно.

— И в чем разница?

— Ваши маски… они какие-то зловещие… даже самые красивые из них. Понимаете, в них чувствуется что-то пугающее, что-то демоническое… Какая-то…

— Магия?

— Да. — Некоторое время я молчал, пораженный тем, насколько точно это слово характеризует сковавший меня страх.

— Что ж, возможно, вы и правы. — Она продолжала разбирать свои маски, даже не глядя в мою сторону. Мне же хотелось разговорить ее, узнать о ней как можно больше.

— У вас тут довольно скучно. Как вы живете без музыки?

— А вы?

— Я постоянно слушаю музыку. У меня дома стоит огромный музыкальный центр, и я каждый вечер гоняю на нем диски Луи Армстронга, Дюка Эллингтона, Эллы Фицджеральд.

— У меня тоже есть музыка. Хотя и несколько иная.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу и принялась что-то искать. Пока она это делала, я разглядел несколько совершенно умопомрачительных платьев, висящих в ее гардеробе, они были столь необычны, что я с трудом мог представить, куда еще их можно было бы надеть кроме карнавала. Наконец она вытащила красивую деревянную шкатулку, от которой буквально исходил дух древности. Я бы не удивился, если б узнал, что этой шкатулке лет триста.

Коломбина подошла ко мне, села рядом, раскрыла шкатулку. Заиграла старинная мелодия, наподобие той, под которую они танцевали прошлой ночью. Эта мелодия была одновременно и красивой и пугающей. Она усыпляла, погружала в транс, словно взгляд опытного гипнотизера.

Коломбина посмотрела мне в глаза, и я понял, что она хочет узнать мое мнение об услышанном.

— Очень необычная музыка, — сказал я.

— Что вы чувствуете, когда ее слышите?

— Будто погружаюсь в какой-то вязкий кошмарный сон. А вы?

Секунд десять она молчала, а потом медленно-медленно, словно во сне, произнесла:

— Я чувствую себя так, будто бы давно уже умерла и стала лишь одним из звуков этой мелодии. Когда она играет, я только и делаю, что жду своего часа, точнее своего мига, чтобы прозвучать. А еще я чувствую, что эта мелодия ведет меня за собой… ведет куда-то далеко-далеко в иной… загадочный мир.

Вот это было точно, из этой мелодии будто протягивалась некая нить, теряющаяся где-то далеко-далеко, в каком-то кошмарном месте, из которого нет выхода.

— Это какая-то жуткая музыка, давайте уж лучше без нее.

— Как скажете. — Она закрыла шкатулку и снова убрала ее в шкаф.

— Скажите, а вам она нравится? Эта мелодия.

— Глупый вопрос.

— Почему?

— Скажите, а вам нравится ваше дыхание? Нравится биение вашего сердца?

— Это слово здесь неприменимо.

— Вот именно.

Минут пятнадцать мы сидели молча, потом я предпринял еще одну попытку до нее достучаться.

— Скажите, почему у вас нет ни одной живой розы в комнате, одни искусственные?

— А какой мне прок от живых?

— Они цветут, дышат, наполняют комнату жизнью.

— Зато мои никогда не увянут.

— Но ваши тряпичные розы никогда не будут пахнуть.

— Я могу побрызгать их духами, и они будут пахнуть ничуть не хуже живых. А кроме того, они никогда не поранят мне пальцы своими дрянными шипами.

Вечером, как мы и договаривались, она провела меня к шкафу, в котором я прятался прошлой ночью. На всякий случай я все-таки подошел к входной двери в шатер и дернул за ручку. Дверь была заперта.

— Я же вам говорила, — голос ее был строгим, но глаза смотрели сочувственно.

— Хотелось все же попробовать.

— Прячьтесь. И сидите там тише мыши!

— Хорошо.

Я подошел к шкафу, открыл дверь и залез в него, как прошлой ночью. Коломбина прислонила указательный палец к губам, призывая меня к тишине, и ушла. В темноте я видел, как удаляются от меня ее стройные, обтянутые пестрой тканью ноги.

Без пяти двенадцать, когда я уже вдоволь «насладился» сидением в шкафу и, как следствие, болью в затекшей спине и шее, появился Человек в Маске. Он будто выплыл из тьмы. И едва я его увидел, сердце мое забилось в сто раз быстрее, желудок заныл, а во рту пересохло. Казалось, я увидел самого дьявола.

Между тем он прошел до того места, где стоял вчера ночью, и трижды хлопнул в ладоши. Зажегся свет. Часы пробили двенадцать. Из коридора начали приходить Арлекины и Коломбины. Все они — и мужчины и женщины — были примерно одного роста, и все очень хороши собой. Однако по-настоящему меня интересовала только одна Коломбина, та, что укрыла меня в своей комнате и кормила обедом. Она пришла одной из последних. Всё в том же костюме, ослепительно красивая и невыносимо загадочная. Почти сразу к ней подошел Арлекин. Он был отлично сложен, и лицо его в целом было довольно симпатичным, но мне казалось, что он недостоин ее, недостоин моей Коломбины, с которой хотелось танцевать мне. Да, именно так, я хотел обнять ее, прижать к себе, вдохнуть приятный карамельный запах и закружить ее в танце.

Но вместо этого я сидел в шкафу, скорчившись как паралитик, а она танцевала с другим. Танцевала страшный, безжизненный танец марионетки под дьявольским взглядом Человека в Маске.

Должно быть, засмотревшись на нее и преисполнившись ревностью, я упустил тот момент, когда один из Арлекинов споткнулся, нарушив общую синхронность танца. Однако я видел, что произошло следом. Музыка сразу стихла, танцующие замерли, а Человек в Маске достал пистолет и выстрелил. Тот самый электрический разряд, которым были убиты мои преследователи, теперь бил споткнувшегося Арлекина, заставлял его выгибаться от боли. Я видел, как маленькие электрические змейки бегали по его красно-черному ромбическому костюму. Внезапно он замер. Не говоря ни слова, два Арлекина, отделившись от танцующих, взяли его под мышки и поволокли прочь. Человек в Маске хлопнул в ладоши, и свет погас. Я чувствовал себя так, будто меня окунули в бездонную бочку с дегтем.

Все давно уже разошлись, а я все сидел в шкафу, не смея пошевелиться, пока за мной не пришла моя Коломбина.

— Идемте. Нечего тут сидеть.

Я взял ее за руку и молча пошел за ней. Когда мы вернулись в комнату, она предложила мне кофе, но я отказался.

— Вообще ничего не хотите?

— Только спать, если можно.

— Можно. — Она подошла к выключателю и погасила свет. Снова легла в кровать в своем наряде и в маске.

Мы молча лежали в темноте, наверное, около часа. Несмотря на то что Коломбина не двигалась, я был уверен, что она не спит.

— По вашему мнению, то, что сегодня произошло, нормально?

— Разве мое мнение имеет значение?

— Да, имеет. В следующий раз это может случиться с вами. Этот Человек в Маске, он сумасшедший. Сегодня он убил Арлекина, завтра убьет Коломбину, а послезавтра поднимет руку на вас. Скажите, вам не страшно находиться с таким психопатом рядом?

— Страшно? Мне уже давно ничего не страшно. Страх — это как боль в сердце. До определенного момента ты ее ощущаешь, страдаешь, а потом отказывает сознание — и ты уже ничего… ничего не чувствуешь.

Она произнесла это таким безжизненным голосом, что мне стало не по себе еще больше. При этом жутко захотелось вырвать ее из этой безжизненности, увести как можно дальше от этого ужасного места.

— Вы должны отсюда бежать.

Она промолчала.

— Слышите?

— Слышу.

— Завтра ночью. Со мной вместе. Убежим от этого проклятого шатра, от комнат в шахматную клеточку, от странных танцев, масок и этого психопата-убийцы.

— По-вашему, бегство — это выход? Земля круглая, куда бы вы ни бежали, рано или поздно все равно окажетесь там, откуда начали.

— Вздор! Вы можете остаться у меня. Я сделаю все для того, чтобы вам было уютно.

— Зачем вам это?

— Хочу вам помочь.

— Спокойной ночи.

— Послушайте, я абсолютно…

— Спокойной ночи!

Я ворочался еще часа два, а когда уснул, меня начали мучить кошмары: Человек в Маске выходил из старинной шкатулки и протягивал ко мне руку, сжимавшую смертоносное оружие.

Проснувшись, я нашел ее за тем же занятием, что и вчера, — она пила кофе и перебирала маски.

— Доброе утро, — она улыбнулась, и у меня защемило сердце при мысли, что этот негодяй в черной мантии может застрелить ее во время сегодняшнего танца.

— Было бы лучше, если бы вы упаковывали их в чемодан.

— Зачем?

— Я уже говорил вам. Планирую взять вас сегодня с собой.

— Боюсь, вам придется идти одному.

Ее голос был настолько невозмутимым, что просто вывел меня из себя.

— Бог мой! Вы прямо как ваши искусственные розы! Неужели вам нравится цвести в этом мертвом, уродливом мире?

— Не забывайтесь!

— Вы просто дура!

Она молча встала и вышла из комнаты. Ее rfe было часа два. Все это время я не находил себе места. Когда она вернулась, в руках у нее был поднос с едой. Не произнеся ни слова, она поставила его передо мной.

До самого вечера мы не разговаривали. Я несколько раз пытался завести беседу, но оба раза она довольно холодно меня обрывала.

Когда часы пробили одиннадцать и мне надо было уже прятаться в шкафу, я вдруг понял, что могу больше никогда ее не увидеть, и от этой мысли на душе сделалось так тоскливо, что впору было кричать.

— Послушайте, — я схватил ее за руку и посмотрел ей в глаза, — вы не можете тут остаться. Понимаете? Не можете!

— Почему?

— Потому что без вас я погибну. Я… я люблю вас.

Она высвободила руку и посмотрела на меня крайне рассерженно.

— Что за чушь? Вы меня даже не знаете.

— Ошибаетесь! За то время, что мы пробыли вместе, я прекрасно успел вас узнать! Вы самая необычная и прекрасная девушка, которую я когда-либо видел!

— Неужели? — От тона, которым это было сказано, мог бы замерзнуть огонь.

— Да. И если вы не уйдете со мной вместе, я сойду с ума.

Взгляд ее несколько потеплел.

— Ну ладно, хорошо, я уйду с вами. Только идите скорее прятаться, а то не успеете.

Я снова взял ее за руку.

— Дайте слово.

— Что?

— Дайте слово, что уйдете вместе со мной.

— Даю. А теперь пойдемте вас спрячем.

Коломбина открыла дверь и снова повела меня через темный коридор к уже два раза спасшему мне жизнь шкафу.

— Забирайтесь и сидите молча, что бы ни произошло.

— Если он поднимет на вас руку, я перегрызу ему глотку.

— Боюсь, у вас не настолько крепкие зубы.

Она повернулась ко мне спиной и ушла, растворяясь в темноте, как кубик сахара в чашке эспрессо.

Без пяти двенадцать снова будто из ниоткуда возник Человек в Маске. Как и вчера, он хлопнул в ладоши, зажегся свет и начался танец. Я внимательно смотрел, как моя Коломбина танцует со своим вчерашним партнером. Движения ее сделались неживыми, механистичными, совсем не такими, как со мной, когда мы разговаривали, спорили. Она и впрямь стала как ее искусственные розы — кукла, а не человек. Мертвая марионетка. Точно также выглядели и все остальные танцоры. Под звуки жуткой магической мелодии они двигались словно пешки, переставляемые молчаливым кукловодом в черной парче. Я следил за ним, смотрел, как бы он не поднял на мою Коломбину сжимающую пистолет руку. Я и впрямь готов был теперь перегрызть ему глотку. Но все закончилось мирно. Часы пробили, свет погас, танцующие разошлись. Ушел и Человек в Маске. Я сидел в шкафу и ждал возвращения Коломбины. Минут через десять она пришла.

— Почему вы не уходите?

Я вылез из своего укрытия.

— Жду вас.

— Мне надо еще кое-что сделать.

— Вы обещали.

— Идите. Ждите меня у входа. Я соберу вещи и выйду к вам через пятнадцать минут.

— Какие вещи?

— Мои маски.

— Бросьте их. Не стоят они того.

— Они мне нужны.

— Хорошо, тогда я останусь и помогу вам.

— Нет. Выходите и ждите меня снаружи. Я скоро буду.

— Клянетесь?

— Клянусь.

— Хорошо.

— Идите прямо сейчас. Чтобы я видела.

— Ладно.

Я подошел к двери, дернул ее на себя. Дверь подалась, и я впервые за два дня вдохнул свежего воздуха.

— Не забудьте, вы дали слово.

— Я помню, — кивнула она.

Я закрыл дверь и принялся ждать. Пока ждал, придумывал, как приведу ее к себе домой, накормлю ужином, сниму наконец с ее лица эту дурацкую маску. Мне казалось, что теперь мы с Коломбиной будем неразлучны.

Но время шло, а она все не приходила. В голову стали лезть тяжелые мысли о том, что с ней могло случиться что-то ужасное. Например, Человек в Маске мог увидеть, что она хочет сбежать, и убил ее. Я решил вернуться. Однако это оказалось не так просто: дернув входную дверь за ручку, я понял, что она заперта. Внутри у меня все похолодело. Минут сорок я дергал дверь что было сил, но та не поддавалась. Внезапно я представил Коломбину убитой, представил, как по телу ее скачут эти гадкие змейки-молнии, как над ней возвышается фигура страшного убийцы в маске.

В отчаянии я схватил с земли камень и, не помня себя, с силой принялся стучать им в дверь. Мне уже было безразлично все на свете. Я хотел одного — вновь увидеть свою Коломбину. И если ради этого надо было отдать жизнь — я готов был это сделать.

Но ничего не происходило — дверь не поддавалась, и никто не спешил ее открыть. Бросив камень, я сел на асфальт и просидел так до самого рассвета. Наверное, часов в восемь я все-таки уснул. А когда проснулся, увидел, что вместо шатра передо мной стоит лишь старое гнилое дерево.

ДЕРЕВЯННЫЕ МОНЕТЫ

Сейчас уже можно с полной уверенностью сказать, что именно находка таинственных деревянных монет привела Карелина к поспешному увольнению.

Конечно, он и раньше не особенно держался за работу мелкого банковского служащего, но подал заявление об уходе он только после этого происшествия.

С детства имевший страсть к приключениям и обожавший читать детективы, Карелин наконец получил достойный повод для того, чтобы заняться частным сыском.

Эти монеты Карелин нашел на асфальтированной дороге, между продуктовым магазином и автобусной остановкой, возвращаясь с работы домой. Погруженный в мысли о перечитанном накануне вечером рассказе Конан Дойла, Карелин бросил случайный взгляд на дорогу и увидел лежащие в шаге от него три деревянных круга, испещренных какими-то необычными рисунками. Нагнувшись, Карелин поднял их и был потрясен — деревянные круги оказались самыми настоящими монетами.

За годы банковской службы Карелин хорошо научился распознавать не только современные деньги, но и деньги, давно вышедшие из обращения. Глядя на лежащие в его ладонях круги, он ясно видел несомненную ценность этих трех необычных предметов. Придя домой, он рассмотрел их более пристально. Монеты были разными. На обеих сторонах первой монеты был изображен широко открытый кошачий глаз, на обеих сторонах второй — когтистая птичья лапа, на обеих сторонах третьей — оскаленная волчья пасть. Следующим вечером Карелин отнес монеты антиквару, чтобы узнать их подлинную ценность.

— Такие монеты я вижу впервые, — проговорил антиквар, внимательно вглядываясь через лупу в монету с изображенным на ней кошачьим глазом. — Но, думаю, вы правы, это именно монеты, а не обычные безделушки. Во-первых, насколько я вижу, они очень старые, можно даже сказать, древние. И откровенно говоря, я даже удивлен, что дерево, из которого они сделаны, до сих пор не рассыпалось. Впрочем, не исключено, что оно пропитано каким-то специальным раствором, позволяющим ему сохраняться дольше, чем предписано природой. Во-вторых, у этих монет имеются все необходимые атрибуты для того, чтобы считать, что они были созданы специально для оплаты. И в-третьих, причудливость изображенных узоров заставляет меня думать, что деньги эти использовались в каких-то религиозных или ритуальных целях, а не для обычного товарообмена.

Антиквар предложил Карелину продать эту находку за очень большие деньги, но у того были куда более оригинальные планы. С этой находки Карелин решил начать свою новую жизнь, о которой мечтал с самого детства. Он решил посвятить себя приключениям и детективной деятельности, избрав в качестве первого дела расследование происхождения загадочных монет. Страсть эта оказалась настолько сильной, что в тот же день Карелин уволился и начал регистрацию своего агентства по оказанию детективных услуг. Наконец детское желание, столь долго душимое социальными нормами и житейской осмотрительностью, вырвалось на свободу.

Зарегистрировав агентство, Карелин тем не менее решил пока не оказывать никаких услуг. Сначала он хотел разобраться со своим первым делом — выяснить происхождение деревянных монет. Он направился в центральную городскую библиотеку, где начал внимательно изучать все, что касалось сделанных из дерева денег. Кроме того, Карелин тщательно искал в интернете информацию о том, что могли означать кошачий глаз, когтистая птичья лапа и оскаленная волчья пасть. Найти ему удалось не много — всего в одной книге было упоминание о предмете его поисков. Книга называлась «Загадки древности» и была написана австрийцем Зигмундом Клайцем. Клайц писал, что у индейцев Южной Америки в древности существовало поверье, согласно которому таинственные деревянные монеты, привезенные к ним с далеких земель, могут дать своему обладателю способность видеть то, чего не видят другие, убивать единым касанием руки и черпать из Луны энергию, препятствующую старению.

На следующий день Карелин обнаружил у своего подъезда того самого антиквара, которому носил деревянные монеты. Тщедушный седовласый старик, беспрестанно поправлял на носу не требующие того очки.

— Что вы тут делаете? — настороженно поинтересовался Карелин.

Старик вздрогнул, а потом вымученно рассмеялся.

— Ради бога, простите меня, — сказал он, — я всего лишь хотел изучить тот раствор, который помог дереву столь долго сохранить свою прочность.

— Но как вы узнали, где я живу?

— Я следил за вами, когда вы ушли и унесли монеты.

— Зачем?

Антиквар виновато улыбнулся.

— Я боялся, что вы откажетесь…

— Но как вы планируете их изучать?

— У меня есть маленькая лаборатория, где я провожу подобные исследования. Я бы мог изучить состав раствора там. Если хотите я вам заплачу.

— Я позволю вам сделать это бесплатно, но под моим присмотром.

В течение следующего вечера антиквар усердно корпел над деревянными монетами, обложившись колбами и щипчиками разных размеров. Результаты потрясли антиквара — согласно его исследованиям получалось, что монетам уже более трех тысяч лет и что сделаны они из неизвестной науке породы дерева. Карелин, впрочем, отнесся к его словам довольно скептично, поскольку прекрасно понимал, что возможности этого нелепого нервного старичка весьма ограничены, и то, что неизвестно ему, совсем не обязательно неизвестно науке.

Несмотря на все просьбы антиквара, Карелин наотрез отказался оставить ему монеты и, вернувшись домой, продолжил в интернете поиск информации о кошачьем глазе, когтистой птичьей лапе и оскаленной волчьей пасти.

За три дня он узнал, что в каждой второй языческой религии кошка, птица и волк пользовались особенным мифическим статусом. Так, египтяне, например, обожествляли кошек, индейцы — волков, и только с птицами возникли сложности, поскольку по лапе трудно было определить, о каком именно виде идет речь. Но в целом, Карелин выяснил, что у скандинавского бога Одина, например, на плече всегда сидел могущественный ворон, а греческому Зевсу подчинялся разумный и жестокий орел.

Розыски Карелина прервал телефонный звонок все того же назойливого антиквара.

— Откуда вы, черт возьми, знаете мой номер? — возмутился Карелин.

— Мой сын программист, он нашел его при помощи специальной программы.

Карелин прочел антиквару гневную отповедь, после чего тот сообщил, что узнал о монетах нечто очень важное. Он попросил Карелина как можно скорее прийти к нему в антикварную лавку. Взяв с собой на всякий случай пневматический пистолет, Карелин, и сам одержимый загадкой деревянных монет, оделся и поспешил к антиквару.

Подойдя к лавке, Карелин хотел постучать, но, несмотря на позднее время, дверь оказалась открыта. Войдя, Карелин обнаружил на полу вырванную из какой-то книги пожелтевшую от старости страницу. Вокруг страницы стояли четыре горящие свечи, которые уже почти догорели. Кроме того, страница была усыпана лепестками красных роз.

Карелин позвал антиквара, но никто не откликнулся. Обойдя лавку, он убедился, что кроме него здесь никого нет. Подняв с пола пожелтевшую страницу, Карелин обнаружил на ней нарисованные деревянные монеты, соответственно с кошачьим глазом, когтистой птичьей лапой и разинутой волчьей пастью. Под каждым изображением красными чернилами был напечатан текст на каком-то незнакомом Карелину языке. Обратная сторона страницы оказалась исписана простым карандашом. Карелин решил, что эти записи сделаны рукою антиквара. Вчитавшись, Карелин пришел к выводу, что имеет дело с переводом напечатанного на лицевой стороне текста. Карандашные записи гласили следующее: «Три монеты из мира кошмаров, открывающие в него дверь. Нашедшего ключ ждет обретение». Кроме того, на обратной стороне страницы имелась еще и запись сделанная синей ручкой. Это был адрес с очень заинтересовавшей Карелина пометкой: «Кривосуставный переулок, д. 11, кв. 10 — г тот, кто спрятал ключ».

Тщательно обыскав антикварную лавку и не найдя больше ничего интересного, Карелин пошел домой.

На следующий вечер он снова заглянул в лавку, но ее хозяин так и не объявился. Утром Карелин отправился по указанному на пожелтевшей странице адресу. Это оказался самый старый и страшный дом в одном из беднейших районов города. Десятая квартира находилась на третьем этаже. Поднявшись по грязной серой лестнице и остановившись перед обшарпанной дверью с облупившейся коричневой краской, Карелин дважды позвонил в дверной звонок и, сунув руку в карман плаща, где покоился пневматический пистолет, стал ждать, когда ему откроют. Однако прошло две минуты, а открывать ему не торопились. Карелин позвонил еще раз. Дверь опять не открыли.

— Его нет уже четыре дня, — услышал он за спиной хриплый женский голос.

Обернувшись, Карелин увидел перед собой цыганку лет сорока одетую в ярко-красное платье с черными горошинами. Карелин решил применить один из трюков, которыми так умело пользовались частные детективы в столь любимых им книгах — он решил прикинуться другим человеком.

— Видите ли, — сказал он, — мой друг, антиквар, очень лестно отзывался о хозяине этой квартиры. По его словам, тот должен понимать в старинных произведениях искусства.

— Значит, прежде вы никогда не виделись? — спросила цыганка, задумчиво поглядывая на Карелина.

— Нет.

— Что ж, ваш друг прав, уж в чем, в чем, а в старинных вещах Ян Кшиштофф разбирается отлично. — Цыганка расправила длинные черные волосы и собралась уходить.

— Кшиштофф? Поляк? — поспешил остановить ее Карелин.

— Да. Насколько мне известно, он профессор истории, преподает в МГУ. Однако вот уже четыре дня, как он пропал, думаю, если завтра не объявится, вызову полицию.

— А он никуда не собирался? — Карелин понял, что перегнул в своем любопытстве палку, но ничего не мог с собой поделать.

— Да почем я знаю? Но даже если бы и собирался, уж наверное, дверь бы все-таки за собой закрыл, — сказала цыганка и, давая понять, что разговор окончен, начала спускаться по лестнице.

— Так он не закрыл дверь?

Цыганка исчезла из виду, так и не ответив.

Карелин подошел к двери Яна Кшиштофа и толкнул ее ладонью. Дверь открылась легко и бесшумно. Из квартиры донесся запах кофе и хлеба. Карелин вошел внутрь, лихорадочно сжимая рукоять пистолета. Осмотрев обе крошечные комнаты и кухню пропавшего профессора, он обнаружил на его письменном столе распечатку из двух страниц, скрепленных степлером. Текст был напечатан крупным шрифтом и красными чернилами, а заголовок текста гласил: «Дверь в мир кошмара. Летопись хранителя ключа». В этой импровизированной летописи говорилось о существовании некоего древнего Мира Кошмаров, в котором правила необъяснимая черная магия. Мир этот, согласно изложенному, существовал так давно, что даже шумерская цивилизация еще не появилась на свет. Дверь в Мир Кошмаров можно было открыть только с помощью специального ключа — трех деревянных монет, вложенных в шкатулку, из которой они произошли. Кроме того, необходимо было провести какой-то магический обряд. Далее, по всей видимости, давалось описание этого обряда, но язык, на котором оно излагалось, был Карелину незнаком. Воровато оглядевшись по сторонам, он свернул распечатку в трубочку и засунул в свободный карман плаща, после чего поспешно покинул квартиру пропавшего профессора.

На следующий день Карелин отыскал в интернете контору, оказывающую услуги перевода с редких иностранных языков. Взяв распечатку, он сел в автобус и поехал туда, где она располагалась. Из трех предложенных ему полиглотов только один сумел узнать в этом языке индонезийский. Это был высокий молодой человек по имени Костя.

— Я смогу перевести это к завтрашнему утру, — сказал он, внимательно разглядывая текст.

— Почему так долго? — поинтересовался Карелин, сгорающий от нетерпения.

— Вообще-то я специализируюсь на языках скандинавского блока, а индонезийский — это скорее мое хобби, но вы не волнуйтесь, завтра перевод будет готов.

На следующее утро Карелин пришел в контору, и там двадцатилетняя секретарша с голубыми ангельскими глазками и таинственной демонической улыбкой сообщила ему, что Костя заболел. Карелин выпросил у секретарши Костин телефонный номер и, придя домой, тут же ему позвонил.

— Алло, — проговорил хриплый голос.

— Костя?

— Да. А кто меня…

— Это ваш вчерашний клиент из бюро переводов, Артем Карелин, — перебил его Карелин, сгорающий от нетерпения.

— А, здравствуйте! — сказал Костя. — Ваш перевод готов, если хотите я могу его вам зачитать.

— Будьте любезны.

Примерно минуту в трубке стояла полная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Карелина и громким стуком его взволнованного сердца. Потом раздался шорох, и Карелин услышал Костин голос.

— Ох, ну и посмешили же вы меня вчера этим текстом! Где только такой нашли? Не текст, а прямо-таки книга чернокнижника!

— Что там написано? — пробормотал Карелин.

— Тут написано: для того чтобы обрести силу трех животных и стать бессмертным, нужно открыть дверь в Мир Кошмаров.

— И как же это сделать?

— Для этого необходимо вложить три деревянные монеты, которыми двадцать тысяч лет назад Черный Арлекин расплатился с первым на земле человеком пожелавшим продать свою душу, в красную шкатулку алчности, в результате чего дверь в Мир Кошмаров откроется.

— Это все?

— Нет, еще есть запись, сделанная от руки. Тоже на индонезийском. Согласно этой записи, красная шкатулка и подробная инструкция проведения ритуала находятся в пятнадцатом доме улицы Воронцова, в комнате, где улыбка повергает в ужас, под взглядом, который обманывает.

— Что это значит? — спросил Карелин, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Косте.

— Не знаю. Но мне показалось забавным, что эта красная шкатулка хранится в нашем городе.

— Да, действительно.

— Пожалуй, я бы даже съездил туда, если б не заболел.

— И думать забудьте, это просто невинный розыгрыш.

Карелин пообещал завтра вечером заехать к Косте домой и отдать ему деньги за выполненный перевод, после чего они попрощались и Карелин повесил трубку.

На следующее утро Карелин отправился на улицу Воронцова. Он приехал туда на автобусе и потом еще минут десять вынужден был добираться пешком, пока не увидел тот самый пятнадцатый дом, о котором говорил Костя. Утро выдалось очень холодным, и Карелин непрестанно кутался в плащ, тщетно пытаясь согреться. У самого дома дорогу ему перебежала черная кошка.

— Черт бы тебя подрал, — только и сказал он, глядя ей вслед.

Дом был полностью деревянным, что очень удивило Карелина — в городе давно уже не строили ничего из дерева, предпочитая холодный и бездушный камень. Ни с того ни с сего с неба стал моросить мелкий противный дождь, и Карелин, не захвативший зонта поспешил спрятаться в доме. В этот миг у него за спиной послышалось неприятное воронье карканье, от которого забегали по телу мурашки. Он даже потянулся к пистолету, подумав пристрелить мерзкую птицу, но, оглянувшись, нигде ее не увидел.

Войдя в дом, Карелин почувствовал запах кофе и свежего хлеба, как в квартире пропавшего профессора. Кстати, тогда ни хлеба, ни кофейной чашки в квартире он так и не нашел. Здесь же пить кофе тем более было некому. Мрачное сырое помещение едва ли подходило для жилья.

«По-хорошему, эту развалину давно бы следовало снести», — подумал Карелин, аккуратно ступая по заваленному камнями и битыми стеклами паркету.

В доме было довольно темно, и Карелин мысленно похвалил себя за то, что захватил фонарик. Он включил его, и желтый свет подобно волне покатился вперед, рассекая тьму. Стекла под ботинками зловеще скрипели, действуя Карелину на нервы. Он хотел пробраться в дом тихо, как это делали его любимые детективные герои.

Пройдя еще несколько шагов, Карелин направил свет фонаря чуть вправо и вздрогнул от ужаса. Перед ним стоял сделанный из дерева двухметровый Арлекин, выкрашенный черной краской. Колпак, надетый на его голове, раздваивался, и каждая сторона увенчивалась подвешенными на ней медными бубенцами. В одной руке Арлекин держал нож, а в другой отрубленную волчью голову. Но не это заставило Карелина вздрогнуть. Причина была в улыбке Арлекина — в ней чувствовалось что-то настолько пугающее и иррациональное, загадочное и непостижимое, что заставило сердце Карелина застучать так быстро, как оно еще никогда не стучало.

— Комната, где улыбка повергает в ужас, — тихо пробормотал Карелин, вспоминая сделанный Костей перевод, — под взглядом, который обманывает.

Карелин внимательно вгляделся в глаза статуи и понял, что скульптор сделал Арлекина косым — черные зрачки его смотрели совсем не туда, куда должны были смотреть. Карелин подошел к тому месту, где взгляд Арлекина должен бы был останавливаться, не придай ему скульптор столь странной черты. Этой точкой должно было быть старое трухлявое бревно. Карелин тщательно ощупал его и нашел под ним небольшую яму. В яме лежала деревянная шкатулка, покрытая красным лаком. Карелин открыл ее. Внутри находился мятый блокнотный лист. На нем синей ручкой, неразборчивым почерком было что-то написано. Тот же самый язык. Индонезийский. Не в силах справиться с охватившим его любопытством Карелин достал мобильный телефон и позвонил Косте.

— Костя, вы бы не могли перевести еще несколько фраз с индонезийского? — спросил он, услышав голос переводчика. — Я объясню вам, как выглядят буквы и в каком порядке они располагаются.

— Хорошо, — пробормотал переводчик.

Следующие пятнадцать минут Карелин диктовал Косте буквы, тщательно их описывая. Потом еще пятнадцать минут он ждал, пока Костя ему перезвонит. Сидя на трухлявом бревне, Карелин мысленно поздравил себя с первым, успешно завершенным расследованием.

Внезапно раздался волчий вой. Карелин тут же вскочил с бревна и выхватил пистолет. Но уже спустя секунду послышался громкий лай. По всей видимости, выла обыкновенная дворняга.

Когда позвонил Костя, Карелин молча крутил в руках таинственную красную шкатулку, разглядывая покрывавшие ее узоры.

— Алло, Артем?

— Да, слушаю вас, — сказал Карелин, — удалось перевести?

— Да. То, что вы мне диктовали, должно звучать примерно следующим образом: «Пусть тот, кто желает открыть дверь в Мир Кошмаров, вложит три деревянные монеты Черного Арлекина в шкатулку алчности, закроет крышку, трижды встряхнет шкатулку и, поставив ее под взгляд, который обманывает, сделает, не оборачиваясь, десять шагов назад».

— Это все? — взволнованно спросил Карелин.

— Да, все.

— Спасибо, Костя! Вы настоящий профессионал! Я обязательно отблагодарю вас за работу! — проговорил Карелин и, не дав переводчику ответить, отключил мобильный и положил его в карман рядом с пистолетом.

Потом он не торопясь вложил деревянные монеты в шкатулку, трижды тщательно ее встряхнул и, положив на бревно, куда падал обманывающий взгляд Арлекина, сделал, не оборачиваясь, десять шагов назад. На десятом шаге Карелин обо что-то споткнулся и чуть было не упал, с трудом сумев удержать равновесие.

В тот же миг за его спиной прямо из воздуха возникла сияющая черная воронка, из которой выпрыгнули два Арлекина в черно-красных карнавальных костюмах. Арлекины схватили его под мышки и поволокли к воронке. При этом один из них бросил на землю три деревянные монеты.

«Наживка для следующего идиота», — успел подумать Карелин в тот миг, когда воронка захлопнулась, навсегда замуровав его в Мире Кошмаров.

Николай Кокухин

РАССКАЗЫ

МАШУТКА

I

Больше всего на свете я люблю ездить с мамой в паломнические путешествия. Каждый год, когда у меня наступают летние каникулы, мы едем к какому-нибудь святому. Мы побывали уже у Митрофания Воронежского, у Тихона Задонского, у Иова Почаевского.

— Мама, — спросила я в одно прекрасное летнее утро, — к кому мы поедем в этом году?

— Не знаю, моя доченька, — ответила мама. — Куда батюшка благословит, туда и поедем.

— А когда он благословит?

— Да в ближайшее воскресенье и благословит.

«Как хорошо, — подумала я, — до воскресенья осталось всего три дня».

Они пролетели очень быстро, я и не заметила, как они пролетели. В воскресный день мы с мамой, как обычно, пришли в храм, и после богослужения батюшка объявил:

— Едем к преподобному Феодосию Кавказскому.

«Замечательно! — подумала я. — Он мне знаком, потому что я совсем недавно прочитала его житие».

Через несколько дней мы с мамой пришли на соборную площадь, где уже стоял большой красивый сияющий автобус. На переднем стекле, справа, я увидела несколько бумажных икон: Спасителя, Божией Матери и Святителя Николая, а рядом — заметная, красными печатными буквами, надпись: «Паломники». В салоне были удобные, с высокими спинками, сиденья, мы, с шутками и смехом, разместились (нас было очень много, наверно, человек пятьдесят) и поехали.

Я сидела у окна, и мне было все видно: сначала был город, потом пошли поля, перелески, овраги, мосты через маленькие и большие речки, села, деревни, козы, которых пасла маленькая старушка, аисты на водонапорной башне — это был наглядный урок географии, и учебника раскрывать не надо.

Батюшка между тем прочитал акафист преподобному Феодосию Кавказскому, а затем Серафима, бывшая актриса, а теперь регент нашего храма, запела:

Житейское мо-оре

Играет волна-ами,

В нем радость и го-оре

Всегда перед на-ами.

Никто не ручи-ится,

Никто не узнае-ет,

Что может случи-иться,

Что завтра с ним ста-анет…

Все паломники подхватили, в том числе и я. Я знаю все песни, которые мы исполняем в пути, — и народные, и покаянные, а также песни на слова известных и неизвестных поэтов. Когда поешь, то на душе становится очень радостно и никогда не устанешь.

Мы спели столько песен, что и сосчитать невозможно, это нас сильно сблизило, как будто мы всегда были вместе и никогда не расставались.

— Через полтора часа — Минеральные Воды! — объявил батюшка. — Там нас ждет преподобный Феодосий!

Радость охватила мою душу: еще один святой войдет в мою жизнь, я буду ему каждый день молиться, а он будет помогать мне в учебе, укреплять мою веру, еще больше любить мою маму и других людей. Я была почему-то уверена, что он и сейчас молится обо мне — ведь он знает, что я еду к нему и мне не терпится побыстрее поклониться его святым мощам.

II

Вдруг автобус замедлил ход и остановился. Непонятно, почему он остановился, так как до города было еще далеко. Водитель открыл переднюю дверь, и в салон вошел смуглый черноволосый человек в защитной военной форме, в руках у него был автомат.

— Выхадыте! — грубо, с заметным акцентом закричал он. — Бийстро!

— В чем дело? — поднявшись с переднего места, спросил батюшка. — Зачем выходить?

— Нэ разговарывать! — рявкнул солдат. — Бийстро выхадыть!

Водитель открыл вторую дверь, и паломники один за другим потянулись из автобуса, досадуя за непредвиденную остановку.

Их было трое, солдат кавказской национальности, с грубыми невежественными лицами, заросшими жесткой щетиной. Они цепкими злыми глазами осматривали выходящих людей, каждый из них держал автомат на изготовку.

— Что это значит? — обратился к ним священник. — Разве сейчас военное время?

Все три кавказца, как по команде, навели на него свои автоматы, Показывая, что не намерены разговаривать с ним и выяснять отношения. Один из кавказцев, тот, что заходил в автобус, был выше на голову своих сообщников, с хищным, как у беркута, носом; видимо, он был главарем. Он заорал на священника, сделав шаг по направлению к нему:

— Малчать! Прыстрелю, как собаку!

Батюшка побледнел, сильно сжав кулаки опущенных вдоль тела рук; видимо, ему стоило больших усилий сдержаться и не прекословить бандитам.

Паломники притихли, увидев, что дело принимает нешуточный оборот.

— Стройся в одну шырэнгу! — вновь заорал главарь. — Бийстро!

Он, а следом за ним и его сообщники ринулись на нас, ударяя кого кулаком, кого дулом автомата, а кого и пиная тяжелым солдатским ботинком. Мама схватила меня за руку и почти бегом оттащила в сторону.

— Шырэнга! Шырэнга! — во всю глотку орали бандиты.

За каких-нибудь две-три минуты им удалось выстроить нас в одну цепочку, которая растянулась по безлюдному шоссе на порядочное расстояние.

У паломников были испуганные, бледные лица, у многих дрожали не только руки, но и губы. Никто не знал, для чего их выстроили в длинную шеренгу и что их ожидает в следующую минуту.

Кроме священника, в нашей группе было еще несколько мужчин, но их в общей массе как-то не было видно, да и чем они могли помочь женщинам, если сами находились в сильнейшем шоке.

Мама крепко держала меня за руку; ее рука изредка вздрагивала, и тогда я еще крепче сжимала ее ладонь.

Вдруг произошло то, чего никто не ожидал.

— Сымай кресты! — заорал главарь.

— Сымай кресты! — еще громче заорал его сообщник.

— Сымай кресты! — подхватил третий бандит.

Они ринулись на шеренгу, как волки на ягнят. «Беркут» понимал, что главное лицо в нашей группе — священник, который, во-первых, отвечает за всех нас, а во-вторых, является для нас примером. «Беркут» приблизился к нему, лязгнул затвором автомата и прицелился прямо в лицо; глаза его горели лютой злобой.

— Сымай — пристрелю! — зарычал он.

Лицо батюшки напряглось, как будто ему предстояло прыгнуть с большой высоты. Он обеими руками взялся за светлый с матовым оттенком крест, который висел у него на груди.

— Я пастырь и не могу без креста, — преодолевая отвращение к бандиту, сказал он.

— Можешь! — пролаял кавказец. — Сымай!

— Зачем он тебе?

— Я хочу его рас-топ-тать! — напирая на каждое слово и стараясь как можно сильнее ранить священника, прорычал бандит.

— Он предназначен не для этого!

— Нет, как раз для этого! Сымай! — вновь заорал он.

— Не сниму! — дрожащим голосом сказал батюшка.

— Тогда прощайся с жизнью! — прокричал бандит; он вскинул автомат и выстрелил в священника; очередь прошла в одном сантиметре над его головой, сбив скуфейку.

Батюшка от неожиданности и от страха присел, но креста из рук не выпустил; лицо его сильно побледнело.

— Счытаю до трех! — рявкнул бандит. — И стреляю прямо в лоб! Раз! — Он чуть помедлил. — Два! — После краткой паузы он поднял дуло автомата, целясь в лоб нашему батюшке.

Тот не выдержал и дрожащими руками снял с себя крест.

— Бросай на зэмлю! — приказал бандит.

Батюшка бросил.

— Топчи!

Батюшка наступил на крест ботинком.

— Вот так! Хароши прымер!

Лицо кавказца исказила зловещая улыбка.

— Все, все сымайте свои кресты! — пуще прежнего заорал он. — Иначе всех перестреляем!

Он дал длинную очередь поверх наших голов.

Два его сообщника между тем терзали других паломников, угрозой и грубой силой принуждая их снимать с себя нательные кресты. Сняли все женщины, сняли все мужчины, сняли все подростки. И все по приказу бандитов растоптали их. Это произошло в течение каких-нибудь двух-трех минут.

Остались только три человека, которые не сняли кресты: моя мама, я и Сережа, юноша лет пятнадцати, которого я давно знаю, так как мы часто встречались в храме — мы стояли в самом конце шеренги и до нас еще не дошла очередь.

В этот момент один из бандитов, расправившись с очередным паломником, подошел к маме.

— Сымай крест! — рявкнул он.

— Ни за что!

В словах мамы слышалась такая уверенность, такая сила, такая убежденность в своей правоте, такая непоколебимая вера истинного христианина, что бандит опешил. Он сделал шаг назад и внимательно посмотрел на маму. Мама, не дрогнув, встретила его взгляд. В нем бандит не увидел ни слабости, ни растерянности, ни животного страха, которые встречал на лицах других паломников.

Он секунду помедлил, продолжая изучать мамино лицо, крепче сжал цевье автомата, а потом шагнул ко мне:

— Ну, а ты? Сымешь?

— Нет! — смело ответила я, глядя прямо в глаза бандита. — Я не отрекусь от Христа! Потому что я люблю Его!

Бандит был поражен, услышав мой ответ. Он даже не нашелся, что сказать, только хмыкнул и, сделав еще один шаг, обратился к Сереже:

— А ты?

— Как Машутка, так и я! — звонким голосом воскликнул Сережа.

Свидетелями этой сцены были не только паломники, но и другие два бандита, которые приблизились к концу шеренги.

Главарь закинул автомат на ремне за спину, то же самое сделали и его сообщники.

— Дураки! — громко крикнул главарь. — Дураки! Ха-ха-ха!

Он грубо захохотал.

— Ха-ха-ха! — загоготали его сообщники.

— А эти трое — молодцы!

Главарь кивнул в нашу сторону.

— Молодцы! — повторил он.

Кавказцы, громко стуча ботинками по асфальту, галопом понеслись прочь. Невдалеке на обочине дороги стоял бронетранспортер. Они вскочили на машину и через люк нырнули в ее чрево. Бронетранспортер взревел, выпустив синеватое облако дыма, сорвался с места И помчался по шоссе. Через двести-триста метров он свернул на проселочную дорогу, волоча за собой густой сизый шлейф пыли. Вскоре пыль исчезла, но бронетранспортера уже не было видно.

ГЮРЗА

Это случилось в хрущевские гонения на Церковь. Я служил в то время в городе Красноярске, в Покровском храме. Не только я, но и все прихожане знали: вот-вот его закроют. Я обратился к ним с пастырским словом: «Давайте защищать наш храм! Какие мы будем христиане, если отдадим святыню на поругание безбожникам! Какой ответ дадим Господу, если будем молчать?!» Паства меня поддержала. Окрыленный успехом, я написал листовку, в которой призывал верующих не отступать и держаться до конца. Листовка попала в руки уполномоченного по делам религий. Он вызвал меня к себе и сказал, чтобы я в двадцать четыре часа покинул город. Иначе — тюрьма.

Куда ехать? Взял билет до Новосибирска, там у меня были знакомые верующие. Они сказали, что у них оставаться нельзя. «Поезжай в Ташкент, — посоветовали они, — там живет один хороший батюшка, будешь с ним служить». Батюшка оказался и в самом деле любвеобильный: приютил меня, обогрел ласковым словом, стали вместе служить. Прошло несколько дней. Думаю: «Слава Богу, все нормально». Да не тут-то было. Вдруг батюшку вызвали в исполком. Приходит, убитый горем. «Беда, — говорит, — брат, даже и сообщать не хочется». — «Что такое?» — «Сказали: пусть немедленно уезжает, иначе мы его арестуем».

Я первым же рейсом вылетел в Москву. Почему в столицу? Сам не знаю. Мне было все равно куда. В Москве у меня не было ни одного знакомого. Где приклонить голову, ума не приложу. Еду в метро. Смотрю: монахиня, вид не очень радостный. «Ты гонимая?» — спрашиваю. «Да». — «Я тоже. Как быть?» — «Поедем в Сухуми. Туда едут все гонимые монахи».

Купили билеты на поезд и приехали в Сухуми. Здесь я познакомился с монахами из Глинской пустыни. В них я нашел братьев по духу. Они жили в горах. «Пойдем с нами, — предложили они. — Тебе у нас понравится. В городе ты завянешь. Да и милиция не даст покоя».

Я согласился.

И вот мы пошли в горы. Шли двое суток. Горные хребты, уходящие своими вершинами к облакам, быстрые реки, пенящиеся на камнях, узкие опасные тропы, серебряные водопады, густолиственные чинары — Кавказ поразил меня. Мы пришли в такие дикие места, куда и охотники, наверно, не заглядывали. Зато сюда не достигала рука чекистов.

У братии было девять готовых келий, одну выделили мне. О чем было мечтать? Еще недавно я был бездомный бродяга и не знал, что будет со мною не то что завтра, а в следующую минуту; меня Могли в любой момент схватить и заключить в темницу, обо мне некому было хлопотать, чтобы вызволить оттуда, а денег, чтобы откупиться, у меня не было, одним словом, все было неопределенно — и вот, по неисповедимой воле Божией, я, молодой иеромонах, оказался на Кавказе, среди своих по духу людей, и у меня есть жилье!

В самой большой келье была церковь. Один раз в неделю мы служили Божественную Литургию. Облачений хватало на всю братию.

В порядке очередности, обязательно по двое, ходили в город за продуктами, свечами, духовной литературой — да мало ли чего нужно девятерым мужчинам. Однажды мы с иеромонахом Августином, плотным, кряжистым мужчиной лет сорока пяти, с темными, несколько удивленными глазами, возвращались в нашу горную пустынь. На плечах у нас были тяжеленные, килограммов по тридцать пять-сорок, рюкзаки. До пустыни оставалось километра три или около этого: расстояние небольшое, но, пожалуй, самое трудное — все вверх и вверх.

— Иди вперед, — сказал я своему спутнику, скидывая рюкзак на землю и садясь рядом с ним, — а я немножко отдохну и добреду один.

— Тропу помнишь? — спросил отец Августин.

— Как не помнить? — Я вытер со лба обильный пот. — Не первый раз иду.

— Ну, хорошо, — согласился мой спутник, — только не задерживайся.

Слегка наклонившись, он обеими руками подтянул лямки рюкзака и не спеша зашагал в гору.

Стоял на редкость жаркий июль. Дубы, грабы, платаны томились в солнечной неге, набираясь тепла на зиму. Сквозь их листву с трудом можно было увидеть редкое облачко.

Тук, тук, тук! — невдалеке трудился работяга-дятел.

По коре рядом стоявшего ясеня пробежала ящерица. В густой траве шуршала мышь. Пахло дикой грушей.

«Какую же красоту создал Господь! — размышлял я, оглядываясь кругом. — Рай да и только!»

Отдохнув с полчаса, я взвалил на плечи рюкзак и тронулся в путь. Идти было легко, груз не тяготил меня. «Вот что значит — последние километры! И лошадь, чуя близость дома, бежит веселее!».

На радостях я не сразу заметил, что тропа идет под гору. Послышался шум горной реки. С каждой минутой он становился все громче. «Кажется, я иду совсем не туда, — подумал я, остановившись. — Вблизи нашей пустыни никакой реки нет».

— Оте-е-ец Августи-и-и-ин! — закричал я изо всей мочи. — Где-е-е ты-ы-ы?

Горы ответили молчанием. Лишь река вела бесконечный разговор сама с собой.

Я испугался. Приближалась ночь, и остаться наедине в дикой местности, где водятся волки и медведи, не предвещало ничего хорошего.

— Оте-е-ец Аавгусти-и-и-ин! — снова изо всей силы закричал я. — Отзо-о-ови-и-и-ись!

Лишь слабый шум ветра, пробежавший по вершинам каштанов и лип, был мне ответом.

Мороз пробежал по моей спине.

«Пойду назад, — решил я после некоторого раздумья. — Может, найду свою тропу».

Рюкзак снова стал тяжелым. Каждый шаг давался с трудом. Я согнулся в три погибели и почти касался руками земли. Наконец я выдохся, бросил рюкзак на землю, а сам вытянулся на спине рядом.

Вижу: прямо передо мною, в каких-нибудь нескольких метрах, высокий каштан; он был сух, без единого сучка, истлевающий; чувствовалось, что внутри него пустота. Забыв про усталость, я встал, обошел дерево кругом. «Как же оно до сих пор не упало? Странно! Очень странно! Дай-ка я его повалю!» Мною овладел нездоровый спортивный азарт. Умом понимал, что не надо этого делать, не до каштана сейчас — я же заблудился, неизвестно, найду нужную тропу и приду ли домой, и вообще останусь ли жив?

«Три секунды ничего не решают, — успокоил я себя. — А каштан надо повалить, чтобы он не мозолил глаза».

Я разбежался и ударил дерево подошвой сапога. Каштан с шумом и треском повалился, задевая ветви других деревьев. Достигнув земли, он разлетелся на множество мелких частей.

«Вот так! — весело подумал я. — И делу конец!»

Вдруг из остатков каштана вылетела большая стая ос; громко, нудно и противно жужжа, она закружила в воздухе; я опрометью бросился в кусты радады, которые, на мое счастье, росли поблизости — и не успел: одна оса догнала меня и пребольно ужалила в колено. Я свалился в кусты, опасаясь, как бы другие осы не напали на меня. Но Бог миловал.

«Зачем я связался с этим каштаном? — корил я себя. — Мешал он мне, что ли? Только нажил беду на свою голову»!

Нога сильно болела.

«А если бы вовремя не убежал, что бы было со мною?! Мог бы погибнуть! Как пить дать!»

Я полежал еще некоторое время, растирая ногу. Жужжание ос затихло. Я надел рюкзак и, прихрамывая, продолжил подъем в гору. Больная нога все сильнее давала о себе знать. Силы оставляли меня. Останавливаться, однако, было нельзя. Я опустился на колени и пополз на карачках. Через некоторое время я достиг тропинки, которая вела в нашу пустынь.

«Как я мог ее пропустить давеча? Непонятно! Не иначе, как лукавый попутал! Сколько лишнего прошел! Уже давно был бы дома, если бы не заблудился!»

Обливаясь потом, я преодолевал метр за метром: следил за тропинкой, чтобы не потерять ее из виду, и за тем, чтобы встречные кусты не выкололи мне глаза. Вдруг я увидел гюрзу, которая, извиваясь, ползла впереди меня. Нас разделяло всего несколько метров. Гюрза, видимо, думала, что я догоняю ее и убегала от меня. А она меня совершенно не интересовала. Я думал только о том, как бы побыстрее добраться домой.

Я прополз еще полметра и, подняв голову, замер от страха и неожиданности: гюрза, мгновенно развернувшись, встала в боевую стойку и смотрела на меня. Она была темно-серого цвета, примерно двухметровой длины; у нее была большая голова; зеленые глаза были полны жуткой злобы; красная пасть была распахнута, из нее торчало огненно-желтое жало, которое с молниеносной быстротой бегало вперед-назад.

Гюрза стояла не шевелясь, я — тоже; мы смотрели друг другу в глаза; я боялся даже того, что гюрза обнаружит мое дыхание, и дышал незаметно, насколько это было возможно; глаза змеи пронзали меня насквозь; казалось, еще секунда — и она бросится на меня.

— Господи! — прошептал я. — Помилуй мя!

Мне показалось, что гюрза уловила движение моих губ, и я испугался еще больше; блестящее огненное жало по-прежнему играло в жуткой пасти, и я никак не мог отвести от него глаз.

— Я не обижу тебя, гюрза, — проговорил я тихим голосом, — и ты меня не обижай; и иду в свою пустынь, где меня ждут мои друзья, а тебя я даже и не замечал. Мы, монахи, никого не обижаем, живем в своих келиях, молимся, кладем поклоны, желаем всем только добра. Я всех прощаю, ни на кого не держу зла, молюсь о многих людях, особенно о тех, кто меня чем-нибудь обидел или причинил какое-нибудь зло; я хочу, чтобы все спаслись и ни один человек не погиб в геенне огненной.

Так я разговаривал с гюрзой минут пять.

— Продолжай свой путь, — как можно мягче сказал я ей, — я тебя не задерживаю; ты, наверно, устала стоять в боевой позе…

Гюрза словно поняла то, что я сказал: пасть ее медленно закрылась, глаза стали уменьшаться, злость в них исчезла; с разворотом назад она опустилась на землю и, извиваясь, поползла прочь от меня; скоро она исчезла среди камней.

Я вздохнул всей грудью и понял, какое это наслаждение — дышать всей грудью. В ту же секунду почувствовал тяжесть рюкзака, о котором совсем забыл. Я снял его и услышал чей-то голос.

— Оте-е-ец Геро-о-о-онти-и-и-и-й! — раздалось где-то вдали.

Я узнал голос отца Августина.

— А-а-а-у-у! — закричал я. — Я-а-а зде-е-е-есь!

Я ощутил необыкновенную радость. И прилив сил. Мой брат во Христе не забыл меня и идет мне на помощь!

— Оте-е-ец А-а-а-авгу-у-усти-и-и-и-ин! — закричал я. — А-а-а-а-у-у-у-у!

— Жди-и-и-и ме-е-е-еня-а-а-а-а! — раздалось в ответ.

Минут через двадцать на тропе показался отец Августин.

— Долго плутал? — спросил он, видя, что я изможден до предела.

— Порядочно, — ответил я виновато.

— Это бывает. Мы-то здесь много лет живём, знаем все приметы, а ты — всего полгода: немудрено и заблудиться…

Отец Августин надел мой рюкзак. «Спаси его Господи!» — подумал я с умилением. Мы стали подниматься вверх — отец Августин впереди, я — за ним. Я расстегнул рубаху, провел рукой по груди. И не поверил своим глазам: рука была… в пене. «Боже мой! На загнанной лошади меньше пены бывает! Если бы гюрза простояла еще две-три минуты, я бы простился с жизнью!»

Когда мы достигли пустыни, я рассказал отцу Августину о встрече со змеей. Он перекрестился и сказал:

— Слава Тебе, Господи!

Он оглядел меня, начиная со спутанных, слипшихся от пота волос и кончая потертыми кирзовыми сапогами, потрогал мое плечо, провел рукой по голове, словно удостоверяясь, что я иеромонах Геронтий, а не кто-то другой, и добавил:

— Ты вернулся с того света.

Затем взял мою руку в свою.

— Ты вел себя правильно. Если бы ты пошевелился, или сделал взмахе рукой, или побежал, то гюрза кинулась бы на тебя. И через секунду все было бы кончено.

Солнце скрылось за отрогами Кавказского хребта. В ущельях, среди скал, в долинах легли сумерки. Повеяло желанной прохладой. Небо стало ясным и бездонным. Лучи невидимого солнца освещали одинокое облако, похожее на горного орла, который, отдавшись на волю воздушным потокам, парил в свободном чудном полете…

АУЛ ДЖЕНДЖИРИ

Это произошло в 1851 году, когда воинственные черкесы постоянно беспокоили русские границы. То и дело, перейдя Кубань, они совершали дерзкие неожиданные набеги на казацкие поселения. Станицы они сжигали дотла, а людей — мужчин, женщин и детей — уводили в плен. Так оказался на чужбине и казак Герасим Жолуб. С женой и детьми его сразу разлучили, и больше он их никогда не видел.

Аул Дженджири — место неволи Герасима Жолуба — находился в чудесном месте. Горные склоны, поросшие самшитом, дубом и грабом, быстрая, с каменистым дном речка, вода в которой была такая холодная, что ломило зубы, светло-голубое ласковое небо, изумительный по чистоте воздух — это был благословенный уголок на земле. Может быть, кого-то и радовали эти первозданные красоты, но только не Герасима — они лишь усугубляли горечь его неволи.

Однако самым большим испытанием оказался для него разговор с Исмаилом. Аксакал был сед, хром на одну ногу, а лицо его покрывали глубокие шрамы — следы давних горячих битв. Он предложил Герасиму принять магометанство — тогда пленник будет равный со всеми мужчинами в ауле. Кровь закипела в венах у казака, когда он услышал эти слова. Большим усилием воли он сдержался, чтобы не броситься на Исмаила.

— Этого никогда не будет! — твердо сказал Герасим. — Я православный христианин, им навсегда и останусь!

Аксакал, не ожидавший такого отпора, вскочил с табуретки и, приседая на одну ногу, прошел по сакле влево, потом вправо; шрамы на его лице побагровели.

— Навсегда? — остановившись посреди сакли, спросил он. — А если через минуту ты будешь висеть на суку?

— От Христа, моего Спасителя, я не отрекусь и на суку!

Исмаил сел на табуретку, потом снова вскочил, быстрее обычного прошелся по сакле.

— Вздернуть его! — закричал он, багровея уже не только шрамами, но и всем лицом. — Да побыстрее!

Черкесы схватили казака, грубо выволокли наружу и накинули на его шею веревку. Один из них с обезьяньей ловкостью взобрался на дерево, чтобы привязать веревку к суку.

— Ну, Христос или Аллах? — подойдя почти вплотную к Герасиму, спросил Исмаил.

— Христос!

— Ну и погибай вместе с Ним! — Пинком здоровой ноги аксакал выбил табуретку из-под ног пленника.

Большое крепкое тело казака рухнуло вниз, пригнув ветку (от сотрясения на землю упало десятка два спелых грецких орехов), и закачалось на веревке. В следующее мгновение Исмаил выхватил из ножен саблю и — никто не успел и глазом моргнуть — перерубил веревку; Герасим упал на землю, быстрым движением обеих рук ослабил петлю на шее.

— Такая смерть для тебя слишком легка! — Аксакал отточенным движением вложил саблю в ножны. — Посадите его на цепь к колоде! Пусть умирает медленной и мучительной смертью! Как собака!

Потянулись невообразимо тягостные дни. С восходом солнца пленника выводили на какую-нибудь тяжелую работу (обычно он строил из крупных камней помещения для скота), а вечером снова сажали на цепь. Пища была самая скудная. Казак подвергался постоянным насмешкам, издевательствам, унижению. Редкий черкес, проходя мимо, не кидал в него палкой или камнем; мальчишки или дразнили его, строя рожи, или осыпали пылью; однако самую изощренную «забаву» устраивали малыши: наученные своими родителями, они подходили к пленнику и железным прутом, раскаленным в огне, «штрикали» его в руки, в ноги, в бока. После таких «забав» на теле казака появлялись гнойные язвы.

По ночам, когда глумливый аул засыпал, Герасим, стоя на коленях, со слезами молился. Особенно горячие молитвы он возносил Святителю Николаю, которого с юности почитал и которого чаще, чем других святых, просил о помощи.

— Призри на меня, угодниче Божий, — взывал он, — помилуй меня, окаянного, не дай погибнуть вдали от Родины. Ты видишь мои каждодневные муки, а также слезы, которые я проливаю по ночам, и, как избавил ты трех воевод от неминуемой смерти, остановив руку палача, так избави и меня от сей тяжкой неволи. Я знаю, что страдаю за свои многие грехи, и поэтому даю обет: если окажусь дома, то приму Ангельский чин и остаток жизни посвящу служению Богу.

Однажды, под вечер, к Герасиму подошел, опираясь на палку, седой как лунь, согбенный годами старик.

— Я помогу тебе бежать, — сказал он.

— А кто ты? — спросил казак. У него возникло подозрение, не подослан ли он черкесами, чтобы проверить его.

— Я русский.

— Русский? А почему ты не пленник, как я?

— Я сбежал из армии и явился сюда добровольно. Принял ислам, женился. У меня четыре сына. Часто рассказываю им о Родине. Очень скучаю по ней, по православным храмам. Я понял, чего лишился. Домой мне уже не вернуться — чувствую приближение смерти. Я подумал: если помогу тебе бежать, то Господь простит мне хотя бы малую толику грехов.

После этих слов Герасим понял, что старику можно доверять.

— Но как ты мне поможешь? — спросил он. — Ведь меня день и ночь сторожат.

— Сегодня в ауле играется свадьба. Охранникам будет не до тебя.

— А цепи?

— Господь все устроит. Как стемнеет, выберись осторожно за аул и иди северным распадком, охотничьей тропой. Так ты значительно сократишь путь и избежишь погони, когда черкесы спохватятся тебя… Ну, храни тебя Господь!

Через некоторое время к пленнику подошла молодая черкешенка. Она принесла ему пару лавашей и кусочек сыру. Уходя, как бы невзначай выронила связку ключей. «Сноха старика», — догадался Герасим. Он подобрал ключи (они показались ему дороже золота), отомкнул замки на руках и ногах, сбросил тяжелые цепи; крадучись, миновал несколько саклей и углубился в горы. Шум свадьбы (гнусавый напев зурны, аритмичный говор бубна, всплески черкесских народных песен) скоро остался позади.

Не будем описывать всех подробностей странствования казака по горным тропам, перевалам и долинам Северного Кавказа, где на каждом шагу его подстерегали опасности и где каждый встречный аул мог стать местом его нового плена. В пути Герасим питался ягодами, лесными кореньями и дикими яблоками и грушами. Прошло много дней, когда он, в лохмотьях и с окровавленными ногами, подошел к реке Кубань — границе между Россией и владениями черкесов.

Казак спрятался в кустах жимолости, в ста метрах от берега. За рекой виднелась станица: над кронами деревьев плыли купола православного храма; из труб некоторых домов поднимался дым, ветер относил его в сторону; на берегу отдыхало стадо коров; пастух развел костер, и беглецу показалось, что он чувствует запах наваристой ухи.

Вдруг — о ужас! — казак увидел несколько повозок, которые двигались по дороге вдоль реки. Послышались голоса черкесов (их гортанный говор Герасим знал слишком хорошо), лай собак. Беглец притаился и, кажется, перестал дышать. Неожиданно собаки, что-то почуяв, свернули в сторону и побежали… прямо к кустам жимолости. Они стали громко лаять, привлекая внимание людей.

«Неужели конец? — мелькнула мысль. — Лучше смерть, чем новая неволя! Никола-угодник, спаси меня!»

В следующее мгновение из куста выскочил заяц и стремглав бросился наутек. Собаки — за ним. Вскоре они, а следом за ними и повозки исчезли за поворотом дороги.

Герасим перевел дух. «Угодниче Божий! Как мне благодарить тебя? У меня нет для этого слов!»

Дождавшись темноты, он благополучно переплыл реку и, преклонив колени, облобызал землю Отчизны. Утром страдалец пришел в храм, который носил имя Святителя Николая. Он подошел к иконе угодника Божия и благоговейно облобызал ее.

Через две недели казак, соблюдая данный обет, принял монашеский постриг. Остаток жизни он провел при храме: выполнял плотницкие и кровельные работы, носил воду из колодца, изготовлял восковые свечи, ухаживал за могилами. А во время богослужений помогал батюшке в алтаре.

Каждый день он прочитывал акафист Святителю Николаю и скоро выучил его наизусть. А потом он вырезал из ясеня икону-статую угодника Божия в человеческий рост — с Евангелием в одной руке и храмом — в другой. Батюшка освятил образ. Около него стали молиться не только местные верующие, но и паломники из других мест.

Владимир Лебедев

КЛАДЫ ПУГАЧЕВА

Емельян Пугачев награбил много сокровищ, но передвигаться с таким грузом драгоценностей было небезопасно, поэтому восставшие их зарывали.

Часть кладов Пугачева была найдена в разное время. Например, после снятия осады Оренбурга в ставке Пугачева обнаружены 18 пушек и 17 бочонков медных денег. Золото и серебро пугачевцы или забирали с собой, или прятали в тайные схроны. Клады зарывали в приметном месте. Это могло быть место у дуба, или в пещере, или на берегу реки. Иногда вырывали на дне реки яму, в нее затапливали лодку с сокровищами, затем засыпали все песком.

Пугачевские клады ищут по пути движения его войска: Оренбург, Яицкий городок, Самара, Казань, Симбирск, Уфа, Илецкая защита, Белорецкие заводы, Златоуст, Орск, Ижевский завод, Боткинский завод, Саранск, Пенза.

Как возникали и исчезали пугачевские богатства

С 17 сентября 1773 года началось выступление свободного войска Емельяна Пугачева, которое ознаменовало начало сильнейшего народного восстания. Повстанцы собрали значительные силы и стали брать с боем царские крепости города.

Откуда же у Пугачева появлялись деньги и драгоценности, которые потом исчезли самым загадочным образом, куда они могли пропасть и где могут находиться и поныне?

Восставшие занимали города и грабили торговый люд, зажиточных горожан, представителей царской власти. Несомненно, что казна Емельяна пополнялась регулярно и была весьма обширна, хотя не представляла собой единого целого, а состояла из частей. Поэтому возникли легенды о том, что в разных местах, где действовали пугачевцы, спрятаны клады, включающие именно части этой казны. Грабя местных помещиков и быстро накапливая деньги и ценности, Пугачев понимал, что невозможно таскать с собой это быстро растущее богатство. Стремительное передвижение повстанческих войск по обширным территориям также способствовал тому, что ценности периодически прятались, и неизвестно какие из частей этой казны были выкопаны, а какие до сих пор лежат в земле и ждут новых владельцев!

Дробление казны и ее сокрытие вызывалось еще боязнью преследования, а также желанием подстраховать себя на случай, если придется отступать. Существовала опасность потерять всю казну разом, поэтому ее «куски», надежно спрятанные в различные тайники, могли выручить в момент, когда восстание потерпит поражение.

В тех местах, где проходили войска Пугачева, до сих пор в народе живы легенды о спрятанных кладах, рассказывают об отдельных находках, свидетельствующих, что у преданий есть и реальная основа.

О событиях, связанных с восстанием, повествуют достоверные документы, поэтому достаточно легко восстановить, в том числе и в хронологическом порядке, пути следования войск, время пребывания их в различных селах, городах и крепостях.

Начиная с тех времен, когда закончилось восстание, и до наших дней неутомимые кладоискатели продолжают искать схроны, надеясь обнаружить если не все сокровища, то хотя бы их часть. Сейчас многочисленные поисковики обладают современным оборудованием для поиска кладов: ручными металлодетекторами, глубинными приборами, а также и простейшими — например, щупами, которые помогают проверить предполагаемые места залегания кладов.

Если говорить о местах, где следует искать клады Пугачева, то это населенные пункты, расположенные на пути следования его войск.

Конечно, существуют легенды о заколдованных сокровищах. Видимо, чем старше сами клады, тем больший мистический ореол образуется вокруг них.

В балке Дикого

История кладов Пугачева часто имеет под собой достаточно реальную почву. По разным свидетельствам, действительно было найдено множество записей и легенд, связанных с пугачевским кладом близ бывшей крепости Рассыпной под Оренбургом. По рассказам местных жителей, этот клад был выкопан еще в середине прошлого столетия: «Здесь у нас, возле Рассыпной, есть балка Дикого. Там беглые и дикие люди скрывались. И вот однажды утром пронеслась молва: «Клад, клад вырыли!» И пошли все смотреть. Здесь была открыта яма. Старики говорили — это, мол, уральцы (то есть уральские казаки) вырыли. У них осталась запись Пугачева, и они знали, что где зарыто, поэтому и приехали к нам. Здесь в лесу еще была береза. Под ней много зарыто золота. Но найти эту березу они не смогли. А тот клад в Диковой балке откопали».

На берегу Ящурки

Еще один пугачевский клад, по рассказам, зарыт на берегу речки Ящурки, впадающей в Урал. По преданию, деньги прятали в воловьих шкурах, от Ящурки по течению вправо в сторону на 20–30 метров. Этот берег впоследствии намыло, а сама речка пересохла. В окрестностях Татищева разбитые царскими войсками пугачевцы при отступлении поспешно скатывали бочки с медными и серебряными деньгами в озеро Вана. Есть свидетельства, что лет через пятнадцать-двадцать часть этих бочек была обнаружена и извлечена.

«Сундуки схорони…»

Клады Пугачева были закопаны и в Пензенской губернии. Где-то здесь, отступая от Саранска, Емельян Пугачев зарыл в землю самые громоздкие золотые изделия: массивную церковную утварь, серебряную посуду и кубки. С собою прихватил лишь золотые монеты и драгоценные камни. Долгое время переходили из уст в уста приметы места, где Пугачев приказал зарыть это золото, — но за минувшие века местность сильно изменилась…

Вот строки последнего письма Емельяна к своей жене: «А ще моя жонка спешу повелеть, дабы сребро и злато ладно бежа во столицу мого императорского величества. Да сундуки схорони от глаза недобраго…» Это письмо тщательно проверялось царскими слугами, которые установили, что незадолго до подавления бунта несколько огромных сундуков, опечатанных лично Пугачевым, отправились вниз по реке Чусовой в Бердскую слободу — «столицу» атамана под Оренбургом. До слободы сундуки не доехали…

Емелькина пещера

Свой золотой запас Пугачев зарыл в 350 километрах к северо-западу от Уфы, в пещере села Нагайбаково. Его жители составляли костяк пугачевского войска. Пугачевцы были разбиты карательными войсками. Бунтарей казнили, а их предводитель Емельян Пугачев бежал, так и не успев вывезти несметные богатства.

Нагайбаки грабили башкирскую и татарскую знать. Несметные сокровища они свозили в пещеру, которую использовали как тайник, и в Свято-Троицкую церковь.

Сообразив, что каратели вот-вот возьмут его в плен, сам Пугачев потайными тропами ушел из Башкирии, оставив клад за кованой дверью в пещере.

Точный перечень содержимого подземных галерей вряд ли кому известен. Историк Василий Макаренко, автор книги о пугачевском восстании, не исключает, что сокровища до сих пор хранятся в Емелькиной пещере, однако говорить об этом со стопроцентной вероятностью не берется. В частности, похищенный знаменитый огромный бриллиант так и не всплыл ни в одной частной коллекции. Вместе с камнем бесследно исчезла лошадиная попона, расшитая двенадцатью тысячами мелких бриллиантов, рубинов и сапфиров. По приблизительным подсчетам, самозванец спрятал в тайнике около двух тонн золота. Драгоценные камни Пугачев мерил не каратами, а граммами. Самый большой бриллиант в его коллекции весил около фунта. Кое-кто из нагайбаков, чьи предки состояли в пугачевском войске и чудом остались живы, рассказывали, что пещера больше походила на подземный дворец, в котором жили не только бунтовщики, но и их жены с детьми.

Лишь в шестидесятых годах XX века была обретена часть сокровищ. Два сапфировых кольца на склоне горы нашли туристы.

Старушкин сундук

Одна старушка уже на смертном одре позвала хозяйку дома, приютившую ее, и поведала необычную историю. Приводим ее запись.

— Слушай, Ивановна! Мне жить недолго, день, два… Грешница я была великая… Едва ли простит меня Господь… Ведь я была полюбовницей пугачевского атамана… Он захватил меня на заводе да силой и увез с собой… Когда нас разбили на Урале, мы бежали в кит битке и везли большой сундук… Ночью приехали к реке Ай… Мой-то и говорит мне: «Акулина! Дело нашего «батюшки» (имеется в виду Пугачев) обернулось плохо… Этот сундук полон серебра да золота. Давай его зароем здесь». Вытащили мы сундук, нашли на берегу два дуба, вырыли под ними яму и положили в нее клад, завалив землей да каменьями… «Кто из нас останется в живых, — сказал мой благоверный, — тот и попользуется всем добром…» А место приметное: два дуба здесь и три дуба на том берегу… Потом сели мы на лошадей и переправились вброд… Жаль, что моего-то убили, а я попала в Оренбург… Так с тех пор и не была у клада… Думала уж с тем и в могилу лечь… Да хочу наградить тебя за любовь ко мне. Запоминай — лежит тот сундук вправо от дороги в тридцати шагах…

Старушка вскоре умерла, клад же, если только он был зарыт, продолжает лежать на прежнем месте под дубами. Чтобы добыть его, надо было от Златоустовского завода, где старушка жила в доме смотрителя, проехать около ста верст, расстояние для того времени, когда по дорогам рыскали беглые крепостные, заводские и ссыльные из Сибири, — огромное, сопряженное с немалыми опасностями. Кроме того, дорога через Ай менялась много раз, и искателям зарытого сокровища пришлось бы исследовать весь берег на протяжении, может быть, сотни-другой сажен.

Удача атамана

В январе 1774 года в селе Медянка Кунгурского района две сотни крестьян, решивших примкнуть к Пугачеву, выбрали своим атаманом отставного артиллериста Ивана Белобородова.

Зимой 1774 года ему сопутствовала редкая удача. За полмесяца пугачевцы захватили Илимскую пристань, Шайтанские, Уткинские заводы и золотые прииски в верховьях Чусовой.

Но в марте атаман должен был отступить и идти на юг, на соединение с основными силами Пугачева под Оренбургом.

К тому времени у Белобородова скопились значительные богатства, награбленные на приисках и заводах.

На счастье, река Чусовая к тому времени освободилась ото льда, и решение пришло само — отвезти золото вниз по реке и спрятать для себя в безлюдном месте, где его не найдут царские генералы.

Версию клада подтверждают воспоминания служившего в отряде Белобородова сотника Дмитрия Верхоланцева с Ревдинского завода. Он был помилован царским судом и благополучно дожил до преклонных лет. «В конце марта — начале апреля 1774 года после отступления с Каслинского завода, — вспоминал Верхоланцев, — атаман Иван Белобородов на время покинул свое войско. Он уехал на телеге с каслинским мужиком в обратном направлении, на Чусовую, перепрятывать свой клад».

Но в бою под Казанью Белобородов был взят в плен. Вместе с другими участниками пугачевского восстания он был казнен на московской площади.

У камня-«бойца»

В XVIII–XIX веках, пока не построили железную дорогу, каждую весну караваны барок, груженных разными товарами, сплавлялись по реке вниз. Не все доплывали до Перми. Каждый год прибрежные скалы-бойцы собирали кровавую жатву, отправляя на дно по 10–20 барок вместе с грузом и людьми.

Самым опасным на Чусовой считался камень «Разбойник», да-геко выступавший в реку своим острым краем.

Барки с грузом летели прямиком на страшный гребень «Разбойника».

До сих пор два километра реки между камнями «Разбойник» и «Четыре Брата» — самое страшное место на Чусовой. Где-то здесь, внесенные течением от «Разбойника» вниз по реке, лежат под слоем речной гальки и песка остовы сотен разбитых барок с их ценным грузом, в том числе и пугачевской добычей.

Легенда Кленовой горы

Бытует легенда, что в те времена, когда проходило восстание Емельяна Пугачёва, у Кленовой горы, под огромным дубом, останавливался сам Емельян со своим отрядом и затем двинулся дальше на Казань. В предании упоминается о том, что близ дуба спрятан клад Емельяна Пугачева. Правда, одно дело легенда, другое — история. Версия специалистов такова, что в те самые, описанные в легенде времена отряд, который имел отношение к Пугачеву, все же останавливался, вот только самого Емельяна там не было. Исторически верно в легенде лишь то, что проходила здесь дорога, ведущая прямо на Казань. Один из восставших отрядов марийцев шел по этой дороге на подмогу к Емельяну Пугачеву. Встретившийся на их пути могучий дуб стал местом отдыха народного отряда.

Этот дуб сам по себе можно назвать памятником природы. Один лишь диаметр дуба — сто пятьдесят девять сантиметров. Он возвышается над марийской тайгой на двадцать шесть метров. Его возраст около пяти сотен лет.

Легенда гласит, что один из кладов можно найти зарытым у пугачевского дуба. Но на кладе лежит заклятье. Тому, кто осмелится взять его, грозит мгновенная смерть. Когда отгремело восстание Пугачева, разгромленные под Казанью марийские отряды хоть и потерпели поражение, но успели награбить несметные богатства. Чтобы сокровища не достались врагу, пугачевцы попрятали их в глухих местах.

Заговоренные сокровища

Емельян Пугачев был не только прекрасным организатором и смелым полководцем, который смог за полтора года собрать русских и башкирских крестьян, создать полки, успешно громившие профессиональную армию. Он был еще и неплохим политиком.

Емельян вовремя понял, что первый этап войны проигран, и начал готовиться к следующему, а для этого нужно было прежде всего спрятать деньги и золото для подготовки нового восстания. В письме к своей «государыне» Устинье Кузнецовой, находившейся в феврале 1774 года в Бердской слободе под Оренбургом, Пугачев пишет: «При сем послано от меня с подателем сего казаком Кузьмою Фофановым сундуков за замками и собственными моими печатями, которые по получению вам не отмыкать и поставить к себе в залы до моего императорского величия прибытия». Но сундуки, в которых находилась личная казна «императора», до его «царского двора» так и не добрались. Клад Пугачева, предположительно, схоронен в пещере где-то на реке Чусовой. Но найти его никак не могут.

Похоже, что «заговоренные» клады на Руси все же существуют. По крайней мере, только этим и можно объяснить, почему некоторые из них уже несколько столетий каким-то непостижимым образом ускользают от кладоискателей.

Невольно вспоминаются древние предания о заклятых кладах. Преодолеть такое заклятие или заговор — целая магическая наука, которой владели профессиональные кладоискатели, «ворожецы», или «мастера». Избегающие колдовства и всяческих неприятностей кладоискатели в старину полагались в основном на Господа Бога и на его святых — в особенности на Ивана Новгородского, который прославился тем, что запечатал в кувшине беса. Поэтому православные кладоискатели никогда не отправлялись на «поисковые работы», не заручившись предварительно поддержкой святого Иоанна.

Прежде чем приступить к раскопкам, предполагаемое местонахождение клада окропляли святой водой, окуривали ладаном и читали особую заклинательную молитву. До найденного клада не стоило дотрагиваться, не осенив себя сначала крестным знамением и не прочтя молитву. Иначе даже если сокровища и дадутся и руки, счастья они не принесут.

Золотая корона и пушки

Одна из легенд гласит, что Емельян Пугачев схоронил у села Лесной Карамыш в нынешнем Даниловском районе Волгоградской области большой клад. По одной из версий, пугачевский клад был зарыт в земле, подругой — затоплен в болоте возле речки Карамыш. Местные жители периодически вспоминают об этих сокровищах и отправляются на их поиски.

Современные кладоискатели продолжают также поиски золотой короны Емельяна Пугачева. Согласно местным преданиям, невероятной красоты пугачевская корона, усыпанная бриллиантами, была спрятана крестьянским вождем в одном из курганов в Котельниковском районе. Именно в этой короне Пугачев провозгласил себя царем Петром Третьим, когда начал готовиться к походу на Москву.

Другой пугачевский клад можно сегодня надеяться найти разве что с помощью водолазов. Во время строительства Цимлянского водохранилища в зону затопления угодила станица Зимовейская. Вместе с ней на дно искусственного моря ушел и старинный монастырь. Спустя несколько лет после этого жители станицы обнаружили старинную записку, в которой сообщалось, что под вековым дубом у зимовейского монастыря по приказу Емельяна Пугачева был зарыт большой клад. Однако достать его из-под многометровой толщи воды теперь представляется маловероятным.

К еще одной истории, по слухам, также имеет отношение «царь Емельян». По словам ветеранов — участников Сталинградской битвы, во время боев за центр города летом 1942 года, после одной из немецких бомбежек внезапно обрушился берег Волги. Защитники Сталинграда с изумлением увидели в открывшейся воронке несколько старинных чугунных пушек, судя по всему, изготовленных в петровскую эпоху. Внутри пушечных стволов находились золотые и серебряные украшения, драгоценные камни. Несколько бойцов подбежали к пушкам и стали доставать из стволов драгоценности, однако новый налет немецкой авиации смел неожиданно обнаруженный клад с лица земли.

Заветный камень

В южных уездах бывшей Вятской губернии остались следы пребывания повстанческих отрядов — участников крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева. Сохранились и предания о кладах, якобы зарытых пугачевцами на вятской земле.

Вот что писали «Вятские губернские ведомости» в 1872 году: «Давно в народе ходят предания о кладах, зарытых грабителями из шайки Пугачева… Предания эти особенно распространены в восточной части губернии — уезде Глазовском, где среди населения села Мудровского, Малой Суны и до Великорецкого и далее передаются любопытные сведения о живших здесь разбойниках и скрытых ими в этих местностях награбленных деньгах. Прошел слух о том, что найден и самый памятник, указывающий действительно на существование клада в сказанной местности. Весною нынешнего года крестьянин Котельнического уезда З. С. Бобров, человек весьма любознательный, предпринимая труд изыскания о кладовом памятнике и месте, где первоначально был он взят, представил его губернатору…» Можно верить тому, что камень этот действительно был положен разбойниками и под ним скрыты их богатства… Памятником является кладовый камень четырехугольной формы, с довольно хорошо сохранившейся надписью следующего содержания: «Этот камень заветный. Установлен сибирским пугачевским военным отрядом в количестве 28 человек на поклажу с казной. Там монет червонным золотом 56 тысяч штук достоинством 5 рублей золотом каждая, а также в этой поклаже серебром 44 тысячи монет достоинством по рублю. Если этот камень счастливчик найдет, то и казну нашу возьмет, если наш завет разгадает, то и казну нашу поделит. Казну возьмите и по себе делите — друг друга не обижая». Кладовый памятник по распоряжению губернатора был передан на хранение в Вятский публичный музей.

Подземный ход под Пензой

Есть предание о том, что Пугачев утаил в одном из подземных ходов под Пензой около тысячи пудов серебра.

Повстанцы в августе 1774 года изъяли из пензенской воеводской казны 13 тысяч рублей. Возможно, по приказу Пугачева в подземных хранилищах была спрятана часть воеводской казны, так как он пробыл в Пензе недолго. Практически в каждом пензенском селе существует своя легенда о том, где и как именно проходил со своим войском Емельян Иванович, где он останавливался и прятал лодку, груженную до краев серебром. Причем рассказчиков вовсе не смущает вопрос о весе такой лодки и тот факт, что иногда до ближайшей речушки было несколько десятков километров. То вдруг оказывается, что в ближайшем озере или внутри высокого холма на цепях подвешены бочки с золотом и серебром. Но кто бы их ни искал, всегда возвращались ни с чем. Летом 1952 года в деревне Екатериновка один из колхозников, проводя какие-то земляные работы неподалеку от своего дома, наткнулся на настил из дубовых бревен. Сбежавшиеся помощники помогли разобрать перекрытие, под которым открылась старая кирпичная кладка, а чуть ниже плескалась вода. Невольным кладоискателям удалось подцепить багром и приподнять над водой за кожаный ремень то ли железный, то ли обитый железом сундук. Но истлевший от времени ремень оборвался, и сундук утонул. Остался лишь кусок кожи, украшенный какими-то бляшками, которые «горели, если потрешь, как золото». Даже стараниями всех односельчан не удалось приоткрыть завесу тайны о содержимом сундука. О дальнейшей судьбе этого клада ничего не известно. Не исключено, что он мог быть спрятан летом 1774 года.

Что же могло привести к появлению многочисленных кладов медных монет в конце XVIII века не только в пензенском крае, но и по всей России? Причину следует искать в экономике. Общая сумма монет некоторых кладов достигала 100 и более рублей. По тем временам немалые деньги. Основная масса кладов медных монет — находки из сельской местности, так называемые «крестьянские клады».

До сих пор остается реальной возможность обнаружения новых пугачевских кладов в этих местах.

Загадка малахитовой шкатулки

Однажды старый кладоискатель подарил ученому из Екатеринбурга малахитовую плитку, на которой тот при очень большом увеличении обнаружил живопись, выполненную в микротехнике. Среди сотен различных рисунков, увиденных профессором, им были расшифрованы многие, связанные с пугачевским восстанием.

Один из этих сюжетов и послужил основанием для поиска клада: «У противоположного края плитки размещены пейзажи реки Чусовой, то есть все, что расположено на западе Среднего Урала, а с юга в эту зону двигались «гонцы» с караваном наиболее секретных документов и ценнейшей части казны Пугачева». Это сообщение послужило сигналом, и на берега Чусовой ринулись толпы кладоискателей. При помощи лозы и электроразведки обследовались пещеры и скалы вдоль реки, пока наконец не было сказано: вот в этой пещере должны быть сокровища!

Воображение подсказывало кладоискателям, как пряталась казна.

Небольшой, но тяжело нагруженный караван ослов и верблюдов, в сопровождении трех сотен отборных, преданных казаков во главе с Емельяном Пугачевым, в сумерках достиг реки Чусовой — притока Камы, одной из самых крупных составных рек Волги-матушки.

Казаки постепенно разгрузили караван и переложили сокровища на подоспевшие лодки и плоты. В предрассветной дымке они тронулись вниз по реке. Водный вояж продолжался более суток. Наконец отряд причалил к берегу.

Монеты спешно перенесли в одну из пещер карстовой галереи. Вход в галерею был заложен порохом и закрыт взрывом.

Сопровождающий секретный отряд был брошен Пугачевым в бой, оказавшийся для них гибельным. Однако тайну этого захоронения неизвестный русский умелец, чудом уцелевший, доверил малахитовой плитке, на которой он изобразил разные сцены из жизни Пугачева: его портрет, царскую корону и план захоронения сокровищ.

Монеты с портретом Петра III и Пугачева

В Поволжье в середине XVIII века изготовлялись весьма необычные жетоны. От прочих изделий этого времени их отличают следующие особенности. На жетоне указан денежный номинал — «денга». Размер жетона примерно соответствует размеру общероссийской денги образца 1757 года. На обратной стороне в венке, надпись «рупея».

Однако есть коренное отличие «денги козаской» от рупеи: слово «рупея» простонародное, и автор серебряного жетона, конечно, не предполагал, что кто-то будет платить этой рупеей как рублем. На медном же жетоне номинал написан без ошибок. На жетоне изображен портрет человека.

Кто и когда мог выпустить такую кустарную денежную единицу? Кажется, единственный человек, который мог бы в XVIII столетии в этом регионе выступать в качестве инициатора создания такого жетона, — это Емельян Пугачев, предводитель восстания, движущую силу которого составляли как раз казаки.

Еще А. С. Пушкин в своей «Истории пугачевского бунта» пытался опровергнуть мнение о том, будто Пугачев выпускал серебряную монету с портретом Петра III. Однако Екатерина II не разделяла такой уверенности. Очевидно, перед глазами Екатерины были монеты, сделанные Пугачевым, и она хотела выяснить, сколько их было и как далеко они распространились. Она понимала, что такие монеты — как мины замедленного действия; они будут напоминать крестьянам о восстании через десятилетия.

Итак, у Екатерины, очевидно, были медные деньги с портретом Пугачева. Пугачев заявил, что если бы он хотел, то сделал бы такие деньги из серебра, а кто делал эти, медные, — он не знает. Очевидно, Пугачев не лукавил: на жетоне нет имени Петра III и ясно указано, что «денга» выпущена окружением Пугачева, а не им самим, и вполне вероятно, что Пугачев об этом даже не знал. Также вероятно, что перед Екатериной лежали такие или похожие монеты.

В исторических источниках есть намеки на то, что Пугачев делал медные и серебряные монеты с «ево мерской харею», но, видимо, совершенно не такие, как этот казацкий жетон, а с именем Петра III. Так, разъезжая по своей столице, Бердску, Пугачев бросал в народ горсти медных денег. Было бы странным бросать в народ монеты с портретом правящей императрицы. Когда из Оренбурга к Пугачеву прибыл его соратник Хлопуша, Пугачев подарил ему «две монеты». Поскольку Хлопуше за то, чтобы он убил Пугачева, обещано было 100 рублей, трудно думать, будто пожалованные «две монеты» имели финансовое значение. Пугачев отплатил Хлопуше сторицей — позже, а те «монеты» были, очевидно, именными, сувенирными. Пугачев прекрасно понимал, что народ видит своих императоров только на монетах. И, чтобы в него поверили, ему нужно было сделать монеты со своим портретом и именем Петра III.

С другой стороны, к медным деньгам с портретом ненавистной «Катьки» Пугачев относился, несмотря на свой меркантилизм, весьма практично. Например, при штурме Камышина в 1774 году приказал зарядить пушки медными монетами, так как кончилась картечь.

Итак, Пугачев, несомненно, изготавливал медные монеты с именем Петра III для раздачи народу и своим соратникам.

Кроме того, его сторонники выпускали деньги с портретом человека, похожего на Емельяна Ивановича, но с надписью «Денга козаская». Видимо, они не получали разрешения от Пугачева на выпуск монет с его именем и предпочли ограничиться намеком.

Примечания

1

Яйла — плато, горное летнее пастбище.

Content

ИСКАТЕЛЬ 2013
Выпуск № 9

Сергей Саканский СМЕРТЬ ПРИХОДИТ ИЗ КНИГ

Ольга Морозова ЦВЕТОК ПАПОРТНИКА

Алексей Зайцев РАССКАЗЫ

ИНОЙ КАРНАВАЛ

ДЕРЕВЯННЫЕ МОНЕТЫ

Николай Кокухин РАССКАЗЫ

МАШУТКА

ГЮРЗА

АУЛ ДЖЕНДЖИРИ

Владимир Лебедев КЛАДЫ ПУГАЧЕВА

Примечания