Мария Спасская

Безумный поклонник Бодлера

© Спасская М., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Москва, Аптекарский переулок, 2000 год

Открыв глаза, Витек без особого удивления увидел над собой ветку сирени. В спину впивалось что-то твердое, голова раскалывалась от боли. «И-иии! И-иии!» – скрипело в мозгах. Виктору и раньше случалось просыпаться в кустах, перебрав беленькой. В мутных потоках памяти всплывал вчерашний день, с раннего утра занятый грандиозной попойкой с Константином, которого жена выставила из дома. Пить сели тут же, во дворе дома друга. Дом был старый, трехэтажный, дореволюционной постройки. Курва-жена, выгнавшая приятеля, то и дело свешивалась из окна, вставляя едкие замечания в их сугубо мужской разговор. А потом вообще вышла и увела Витюшиного дружка домой, точно и не выгоняла никогда на улицу. А Витек остался один на один с недопитой бутылкой водки, третьей по счету за этот бесконечный день. Он долго сидел на лавочке, слушая ругань Костика с женой, доносившуюся из открытого окна. Смеркалось. Где-то вдали раздавался грохот трамвая. Потом захотелось по нужде, и Виктор, как человек воспитанный, не стал смущать мамаш с детишками, возившихся в песочнице, и на нетвердых ногах отошел к кустам сирени у самой стены. Затем следовал черный провал длиною в ночь. И вот теперь яркий день и снова сирень, под которой Витек сегодня проснулся. Стараясь освободиться от боли в спине, он повернулся на бок и уперся взглядом в кирпичную стену. Прямо перед глазами зияла дыра, а среди кирпичных обломков что-то поблескивало. Виктор лениво потянулся к сверкающему предмету и достал его. Это оказался серебристый браслет. Поднес украшение к глазам и принялся рассматривать. Тонкой работы цветы, вроде бы маки, и в каждой из сердцевинок расположилось по одной и той же женской головке, обрамленной змеями. Витек когда-то знал, как зовут эту змееволосую тетку, только забыл. Очень красивая вещица, однако совершенно бесполезная. Жены он больше не имел. Подруги тоже. А мать похоронил прошлым летом. И баночке пива обрадовался бы значительно больше, чем этой красивой безделушке.

– И-иии! И-иии! И-иии! – визжало над головой.

Сделав над собой усилие, он сел и огляделся по сторонам. И увидел раскачивающиеся качели. Только сейчас Виктор понял, что мерзкий звук, терзающий душу, – это скрип качелей. Визг железа вклинивался в мозг, тисками сжимая голову, в которой загнанным зверем билась мысль о невозможности опохмелиться.

– Выше! Выше! Давай еще выше! – доносился до Виктора пронзительный девичий смех.

Крик девчонки выводил из себя. Звонкий голосок рвал душу. «Всего одна бутылка пива, – пронеслась в голове шальная мысль, – и жизнь бы сразу наладилась!» Витек облизал сухим, как наждак, языком спекшиеся губы и устроился поудобнее, опершись спиной о стену дома. Сунул руку сначала в один пустой карман, затем в другой, но так и не нашел ни единой монеты. Бумажник тоже оказался пуст. Живительная бутылка пива из объективной реальности переместилась в область недосягаемых житейских благ. Для того чтобы что-нибудь купить, нужно что-нибудь продать – эту схему товарообмена предложил еще кот Матроскин. Когда был трезв, Виктор частенько читал про Матроскина сыну, пока жена не сбежала с пацаненком к теще. Памятуя почерпнутую из книги мудрость, страдалец прикинул шансы. Выходило, что у него был единственный предмет, годный для продажи, – только что найденный браслет. Виктор снова поднес браслет к глазам и, подивившись его красоте, подумал, что за побрякушку вполне можно выручить пару бутылок пива. Возгласы девчонки и сдержанные реплики парня придали Витьку уверенности. Он выбрался из кустов и направился к детской площадке, откуда доносился раздражающий скрип. Качели с тоненькой девичьей фигуркой взлетали в самое небо. Невысокий парнишка с хорошим лицом раскачивал качели, сдержанно улыбаясь улыбкой старшего, наблюдающего за забавами неразумного малыша. Виктор, пошатываясь, подошел к качелям и протянул парню браслет.

– Слушай, друг, купи, – умоляюще проговорил он. – Много не прошу. Дай на две бутылочки пива, и вещь твоя. Ты не думай, не ворованное, – зачастил он, заметив настороженное выражение, мелькнувшее на лице парня. – Хотел жене на годовщину свадьбы подарить, да Люська свалила от меня, глупая женщина.

Парень перестал раскачивать смешливую рыжую девчушку и недоверчиво покосился на ладонь продавца.

– Дай-ка взглянуть, – неуверенно протянул он.

Для большей убедительности Витек обтер браслет о выпачканные в пыли штаны и вложил в руку парнишки. Тот впился глазами в стальные цветы, рассматривая точеные лица горгон и прикидывая выгодность сделки. Подняв клубы пыли, девчонка затормозила каблуками, остановив качели, и тоже уставилась на браслет.

– Как тебе? – обернулся парнишка к своей подружке.

– Мне нравится, – смущенно зарделась она.

– Будешь носить?

– Конечно…

– Ладно, считай, что это подарок на день рождения.

Парень полез в карман брюк и вытащил бумажник. Через минуту он уже застегивал браслет на тонком девичьем запястье.

Сбыв находку, Виктор зажал в кулаке вырученные деньги и деловито направился к пивному ларьку на Разгуляй. Там всегда продавали холодное пиво и прогуливалось много хороших людей, готовых составить компанию интеллигентному человеку, свободному от всяких обязательств. О покупателе и его подружке он тут же забыл, целиком поглощенный предстоящими приятными минутами, способными избавить его от головной боли и вернуть душевное равновесие.

* * *

Париж, 18… год

Высокий старик в лоснящемся сюртуке стоял на набережной Анжу и, теребя шнурок монокля, задумчиво смотрел вслед удаляющемуся молодому человеку. В лучах заходящего солнца монокль отливал ртутью, не скрывая озабоченности на лице наблюдателя. Стараясь сохранить изящество и при этом не замочить лакированных штиблет, юноша перепрыгивал через лужи, поддерживая под локоток свою спутницу. Несмотря на то что длинный плащ сковывал движения, а тщательно завитые крашеные волосы утратили от влаги идеальность прически, юноша все равно выглядел роскошно, как диковинная птица. Походка его была суетлива, а движения преувеличенно учтивы. На фоне шикарного кавалера еще сильнее бросалось в глаза убожество хромающей рядом с ним проститутки Лушетты. Этот район Парижа являлся чем-то вроде провинциального оазиса посреди шумной столицы – разделяясь на два рукава, Сена обнимала его, защищая от вторжения цивилизации и непрошеных чужаков. На набережной Анжу все знали, кто чем живет, а уж девицы легкого поведения были видны как на ладони, и род занятий Лушетты ни для кого не являлся секретом. Особенно для высокого старика в лоснящемся сюртуке.

Владелец антикварной лавки месье Антуан Арондель обитал на острове Святого Людовика столько, сколько помнил себя самый древний его старожил. И, поговаривали, что за многие десятилетия старик ни капельки не изменился. Ему можно было дать как шестьдесят лет, так и все сто двадцать. Длинноносое морщинистое лицо его менялось в считаные секунды, как детский калейдоскоп, принимая самые разные выражения – от паточно-сладкого до ехидно-злобного. Хитрость антиквара не знала границ. О жадности его ходили легенды. Между тем под придирчивым взглядом месье Аронделя щеголь простился с подружкой и, помахивая тростью, начал спускаться к открытым дверям ресторанчика. В то время как юноша замешкался в дверях, разговорившись с хозяином заведения, старик перешел на противоположную сторону улицы, свернул в подворотню и шагнул в затхлый подъезд. Поднявшись по узкой скрипучей лестнице, толкнул просевшую дверь и оказался в меблированных комнатах, судя по всему, хорошо ему знакомых.

– А, это вы, господин Арондель! – нелюбезно проворчала черная, как зола в камине, негритянка, поднимаясь с кровати и набрасывая на плечи засаленный халат.

– Здравствуй, дорогуша, – растянув в улыбке узкие губы, выдохнул старик. – Как поживаешь?

Негритянка недовольно поморщилась.

– Месье Антуан, кончайте темнить, – ее толстая рука раздраженно отмахнулась от незваного визитера. – Просто так вы никогда не заходите. Говорите сразу, что вам угодно.

– Ну что же, дорогуша, давай начистоту.

Прямая спина старика стала еще прямее, глаза сделались стальными и холодными, как лезвие ножа.

– Пришла пора отдать долги.

Скрипя добротными штиблетами, антиквар прошелся по комнате и бросил цепкий взгляд на чернокожую собеседницу. Сидя на краю неприбранной кровати, она, не переставая расчесывать сандаловым гребнем седые патлы, презрительно топырила толстую губу, всем своим видом выражая пренебрежение к говорящему.

– Не понимаю, о чем это вы, – сварливо процедила она. – Я давно уже выполнила уговор. Все эти годы вы использовали меня и в хвост и в гриву. Вряд ли теперь я на что-нибудь сгожусь.

– Речь идет не о тебе. Мне нужна твоя дочь, – не обращая внимания на недовольство хозяйки, сообщил гость. – Это тоже часть уговора.

Негритянка перестала причесываться и впилась в морщинистое лицо старика ненавидящим взглядом.

– Проклятый мошенник! Мало тебе меня! Положил глаз на Жанну! – срываясь на визг, закричала старуха.

– Там, на Гаити, ты говорила совсем по-другому, – усмехнулся антиквар. И вдруг лицо его сделалось будто окаменевшим. Монокль из глаза выпал, повиснув на шнурке, а голос стал сиплым и страшным, заставив волосы на голове гаитянки зашевелиться. – Ты была согласна на все, только бы вырваться из лап своих соплеменников, готовых растерзать тебя, как черную колдунью! Ты просила покровительства у сил тьмы и получила его. Почему же теперь не хочешь заплатить по счетам?

В замке загремел ключ, и в комнату вошла рослая мулатка, при виде которой старуха заметно приободрилась. За спиной девицы маячил придерживающийся за стену нетрезвый кавалер. Заметив антиквара, вместо приветствия мулатка вульгарно захохотала, запрокинув голову и сквозь смех проговорив:

– Что-то ты к нам зачастил, дядюшка Антуан! И чем эта старая ведьма, – она кивнула на мать, – тебя приворожила?

– Вот и Жанна! – с облегчением пробурчала негритянка. – Сами с ней договаривайтесь.

Старик склонил голову в учтивом поклоне и, вернув монокль на место, самым светским тоном проговорил:

– Здравствуй, дитя мое. Как ты смотришь на то, чтобы познакомиться с блестящим молодым человеком из хорошей семьи?

– На черта он мне сдался? – криво усмехнулась мулатка, и черные глаза ее метнули в гостя презрительные молнии. Несмотря на категоричный отказ, прозвучавший в ответе, девица подошла к приоткрытой двери и с силой ее захлопнула, оставив пришедшего с ней мужчину за порогом. Тот начал сердито молотить в дверь, но никто не обратил на это внимания.

– Он богат и будет заботиться о тебе, – соблазнял Жанну месье Арондель, истолковав ее поступок как несомненную заинтересованность. – Будь добра, девочка, подойди к окну. Видишь, вон там, у дверей ресторана, стоит бледный юноша в длинном плаще и батистовой рубашке с роскошными манжетами?

Мулатка двинулась в указанном направлении и, опершись ладонями на подоконник, через давно не мытое стекло устремила на улицу любопытствующий взгляд.

– Ну и франт! Он, часом, не священник? А может быть, актер? – так и прыснула она, покатившись со смеху.

– Это тот, о ком я говорю, – строго проговорил антиквар. – Шарль Бодлер. Сочинитель стихов. Он прославит тебя в веках, малютка Жанна! Он воспоет твои прелести и осыплет тебя подарками.

– Не люблю я рифмоплетов, – скривилась прелестница. – Все они ужасные зануды. Но раз этот хлыщ богат, так уж и быть, – тряхнула она копной курчавых волос. Но тут же насторожилась: – Хотя откуда мне знать? Вдруг твой поэт – ужасный скряга?

– О, не волнуйся, дитя мое. – Дряблые щечки старика затряслись в беззвучном смехе. – Он щедр до расточительности, тебе не составит большого труда получить все, что пожелаешь. И первым делом ты должна захотеть, чтобы господин Бодлер поселился в отеле над моей антикварной лавкой.

– Ну, ты и проныра, дядюшка Антуан! – обнажив белоснежные зубы в хищном оскале, снова захохотала Жанна. – Надеешься, что он скупит все старье, что пылится у тебя на полках?

– Ну что ты, деточка, – махнул сухонькой ладошкой антиквар. – Речь не обо мне. Я лишь скромный посредник. На этого юношу большие виды у того, кто гораздо могущественнее меня. Гораздо могущественнее.

* * *

Москва, наши дни

Самолет Барселона – Москва приземлился вовремя. Я сошла по трапу и только тогда включила смартфон. Аппарат тут же зазвонил, обозначив на дисплее, что меня желает услышать матушка.

– Как долетели? – Голос в трубке был требовательный и мрачный.

– Отлично, – честное слово, я пыталась казаться вежливой, но в интонации все равно звучало раздражение.

Мать на том конце провода откашлялась и, не обращая внимания на детали, торжественно начала:

– Кира, я знаю, что тебе это не понравится, но я должна открыть тебе глаза. Пока тебя не было, твой Артурчик не вылезал от Юльки.

– Спасибо, мама, – вяло откликнулась я, и без нее не сомневаясь, что муженек использует две недели моего отсутствия с пользой для себя.

– Этот лицемер поехал встречать тебя в аэропорт, – продолжала вводить меня в курс дела родительница, – но ты не должна показывать виду, что нам известно о его изменах. Я договорилась с хорошим адвокатом, он поможет избавиться от твоего муженька без финансовых потерь. Брачный договор составлен грамотно, и в случае доказанных измен ему не светит ни копейки.

– А измены доказаны? – без особого интереса осведомилась я.

– Частный детектив над этим работает, – заверила мать.

– Ну что ж, спасибо, мама. Предупрежден – значит, вооружен. А ты как?

– У меня все в порядке. Увидимся завтра в офисе.

– О’кей. – Я захлопнула чехол смартфона, сунула аппарат в сумочку и устремилась в зону прилета.

Забрав чемодан с ленты выдачи багажа, вышла на пасмурную осеннюю улицу и, окинув взглядом парковку, заметила белый автомобиль Артура. Меня всегда поражало, как машина этого человека остается безупречно чистой в самую дождливую и грязную погоду. Столь же великолепным был всегда его костюм. Привычка переодеваться по два раза в день сначала меня забавляла, затем начала бесить. Вот и сейчас, несмотря на спустившийся на Москву октябрьский вечер, Артур стоял у белой-пребелой машины в белоснежных отутюженных брюках и новой красной ветровке, выбритый и свежий. Кошачьи глаза его казались почти белыми на загорелом лице, любезная улыбка блуждала на пухлых губах. Запах парфюма сразил меня наповал за два метра до машины.

– Здравствуй, моя девочка. – Лицо мужа так и искрилось от счастья. Сторонний наблюдатель мог бы поклясться, что другой женщины в жизни Артура нет и быть не может.

Он крепко обнял меня и впился поцелуем в губы. Мне показалось, что я чувствую во рту вкус Юлькиных духов, но это, конечно же, самовнушение. Артур распахнул переднюю дверцу и предупредительно ждал, когда я усядусь. И только после того, как я пристегнулась, устроился за рулем сам. Перегнулся на заднее сиденье и снова повернулся ко мне, держа в руке орхидею. Ненавижу эти цветы. Такие же слащавые и лживые, как мой муженек.

– Спасибо, милый! – проворковала я и припала к губам Артура долгим поцелуем, со злостью думая, как он мне отвратителен.

Да, я любила Артура в тот момент, когда он принадлежал другой. Это был почти спортивный интерес – отбить его у соперницы. Но теперь я понимаю, что мне это было совершенно не нужно. Минутная радость от одержанной победы, после которой жизнь превратилась в унылое дерьмо с нелюбимым человеком. Но ничего, это безумие скоро закончится. Мама добудет доказательства его измены, и я наконец-то разведусь с целлулоидным мужем, точно сошедшим со страниц мужского журнала о правильной жизни в столице. В подобных изданиях циничные журналисты обычно пишут таким вот приехавшим из глубинки Артурчикам, что носить, на чем ездить, где обедать и как снимать столичных шлюшек. Я потянулась и заботливо вытерла пальцами помаду с его губ. Улыбнулась и попросила:

– Поехали домой, родной. Я ужасно соскучилась.

Он вел машину виртуозно, едва касаясь пальцами руля, и я невольно залюбовалась, как красиво Артур это делает. Он все делает красиво. Ест, спит, занимается сексом. А чтобы всегда быть уверенным, что он великолепен, везде, где подолгу бывает, появляются дополнительные зеркала. Салон его машины не исключение. Кинув взгляд в одно из таких зеркал и удостоверившись, что безупречен, Артур вдруг повернулся ко мне и сказал:

– Я хотел поговорить с тобой о маме.

– О чьей маме? – не поняла я.

Мама Артура живет под Нижневартовском. Она работает раздатчицей в больничной столовой и очень гордится красавцем сыном, выдвинувшимся в Москву с тысячей рублей в кармане и целью покорить столицу. И, справедливости ради стоит заметить, ей есть чем гордиться. Сына она вырастила хотя и неграмотного, но целеустремленного. Артур до сих пор пишет с ошибками, не умеет считать и путается в географических названиях и исторических датах, но это не помешало ему сменить три жены, с каждым браком поднимаясь по социальной лестнице все выше и выше. В первый раз Артур женился сразу же, как только приехал в столицу, просто потому, что надо было где-то жить. Только поэтому он осчастливил продавщицу из магазина рядом с вокзалом, с которой познакомился в первые часы своего пребывания в Первопрестольной. Затем он устроился в клуб «Везувий» на Маяковской барменом и без особого труда завладел сердцем управляющей Юлии Ивановой. Юлька обладала Артурчиком недолго – я переманила красавца, прельстив перспективой роскоши и безделья. Согласитесь, не каждому приезжему из Нижневартовска судьба дарит шанс стать мужем владелицы сети лотерейных контор, как на новый манер именуются наши игровые клубы. Если быть до конца откровенной, то я немного преувеличиваю. Я не совсем хозяйка. У нас семейный бизнес, которым владеют мама, бывший мамин муж испанец Лучано и я.

– Я хочу поговорить о твоей маме, – протянул Артур.

– А что не так с моей мамой?

Мой голос прозвучал значительно резче, чем мне бы хотелось, и Артур, не поворачивая головы, кинул на меня в одно из зеркал удивленный взгляд.

– Что не так? Юля говорит, что Ангелина Тихоновна ведет себя неподобающе. Она творит немыслимые вещи.

Я почувствовала, как волна неконтролируемой злости начинает подниматься из темных глубин души. Да кто он такой, чтобы рассказывать мне о том, что говорит его бывшая женушка о моей маме? Скрипнула зубами, но сдержалась. И, вложив в голос весь сарказм, отпущенный мне богом, осведомилась:

– И что же неподобающего, по мнению Юли, творит моя мама?

Артур сделал вид, что не замечает моего тона, затормозив у нашего подъезда, пригладил пальцем брови и озабоченно проговорил:

– Сегодня Юля забыла ключи от офиса и заехала без звонка к бухгалтерше за дубликатом. Это звучит дико, но Юля застала Ангелину Тихоновну у бухгалтерши в постели совсем без ничего. Ну, ты меня понимаешь. Пока что это известно лишь узкому кругу людей, но если ты не образумишь свою мать, она станет всеобщим посмешищем.

Я сделала вид, что не услышала ничего противоестественного. Да так оно и было на самом деле. Нет ничего удивительного, что после стольких лет бурной семейной жизни с испанцем, состоящей из скандалов и ссор, маму потянуло на женщин. Галина – давнишняя мамина подруга, и с некоторых пор я знаю, что их связывает не только трогательная девичья дружба. В любом случае Артура это не касается. Уж кто бы говорил! Совсем страх потеряли! Подумать только! Моей матери моют кости блудливый зять и его бывшая жена, с которой Артурчик продолжает спать! Мы не выгнали Юльку лишь потому, что найти хорошего управляющего довольно проблематично. А Иванова свое дело знает. Кроме того, есть вероятность, что, получив расчет, обиженная бывшая сотрудница устроится к конкурентам и сольет все наши секреты, чего бы не хотелось. В общем, матушка уговорила оставить мою предшественницу на прежней должности, пообещав, что глаз с нее не спустит и известит меня в случае опасности адюльтера. Наивная мама до сих пор полагает, что я люблю своего мужа и мне небезразлично, с кем он спит. Но мать права в одном – всему есть предел. Пора Артурчика гнать в шею.

– Это Юля во время секса тебе поведала? – угрожающе прошипела я, злясь на себя за то, что вовремя не рассталась с Артурчиком и теперь придется выгонять как зарвавшегося муженька, так и толкового администратора.

Лицо Артура вытянулось. Загорелые щеки приобрели сероватый оттенок, нижняя губа задрожала.

– Зачем ты так, Кира? – обиженно выдохнул он. – Не надо валить с больной головы на здоровую. Я же не виноват, что твоя мать извращенка…

Хлесткий удар по идеально выбритой щеке отбросил его голову на подголовник. Ладонь обожгло, пальцы заломило.

– Ты мерзкая тварь, Федулов, – не помня себя от ярости, процедила я. – И ты еще имеешь наглость рассуждать про мою маму!

– Но ее поведение не выдерживает никакой критики… – проблеял муж.

Как излагать научился, быдло деревенское!

– Сегодня же уматывай из моего дома, чтобы духу твоего не было! Проваливай обратно в Люберцы к своей Юльке!

– Мне некуда идти, – с вызовом ответствовал Артурчик. – Юля наелась таблеток, и ее в тяжелом состоянии увезли в Склиф. Дверь ее квартиры заперта, а ключа у меня нет.

– Когда? – сухо обронила я, не сводя с мужа уничтожающего взгляда.

– Сегодня ночью, – промямлил он. И тут же принялся оправдываться: – Я заглянул к ней вечером буквально на минуту, исключительно для того, чтобы обсудить историю с твоей мамой, а эта дура повалилась мне в ноги и стала умолять, чтобы я бросил тебя и вернулся к ней.

Если бы взгляд мог убивать, Артурчик пал бы бездыханный.

– Ну, ты и кретин! – рявкнула я. – Тебе совсем на бизнес наплевать? Тебе что, девок не хватает? Какого черта ты полез со своим эрегированным членом к сотруднице, на которой держится твое же благополучие?

– А я-то что? – отшатнулся от меня Артур. – Она сама…

– Ну да, конечно… Я тоже знаю эту песню!

И я пропела противным голосом, подражая героиням известного мюзикла:

– Он сам нарвался-я-а! Он сам нарвался-я-а! И в этом нет моей ви-и-ны…

– Ну что ты, детка…

Артур протянул ко мне руку и сделал попытку погладить по щеке. С размаху ударив по его подрагивающим пальцам, я пресекла попытку примирения и глухо прошипела сквозь зубы:

– Убери руки, мразь! Все эти дни ты спал с ней, и Иванова думала, что все вернулось на круги своя! А в последнюю ночь ты отшил свою бывшую, потому что привык вкусно жрать на мои деньги и с фасоном одеваться! Конечно, ты здесь ни при чем! Имей хотя бы мужество признаться, что пока меня не было, ты трахался с Юлькой сутки напролет!

Артур замотал головой из стороны в сторону, протестующе махая руками. Его глаза в ужасе расширились, устремленные на меня зрачки стали крохотными, как булавочные головки.

– Кира, опомнись! Что ты говоришь? У нас с ней ничего не было! Она хотела, но я был тверд. Ты не смеешь меня обвинять! У тебя нет доказательств моей неверности!

– У меня нет?! В самом деле? Да мне завтра же передадут видеозапись, где ты и Юля кувыркаетесь в постели!

Я, конечно же, блефовала. Никто мне ничего не передаст. Детектив только работает над этим. Но мне доставляло непередаваемое удовольствие наблюдать, как искажается болезненной гримасой красивое лицо мужа, как наливаются отвращением бирюзовые глаза, обнажая его алчную сущность. Злую и ненавидящую, которую все годы нашего брака Артурчик так тщательно скрывал.

– Развестись решила? – Он почти плевался ядом. – Ну что ж, я не против. Но только по-хорошему отдашь мне половину бизнеса. Сама отдашь, поняла? Это в твоих же интересах.

– А то что?

Я прищурилась, с вызовом глядя на мужа.

– А то подохнешь как собака! Я столько про тебя знаю! В тюрьме сгниешь! Дура!

Я распахнула дверцу и, выскочив из машины, закричала:

– Бизнес мой захотел, гаденыш? Перебьешься! Я сама тебя по стенке размажу! Тварь подзаборная! Мерзавец! Урод! Не смей даже носа совать ко мне в квартиру!

Я уже почти добежала до подъезда, но, вспомнив глумливую ухмылку мужа, снова кинулась к машине, распахнула дверцу со стороны водителя и принялась колотить кулаками по ненавистному лицу. Артур пытался поймать мои запястья, но я ловко выворачивалась, продолжая наносить беспорядочные удары, от которых муж по-бабьи закрывался ладошкой. Наконец я плюнула куда-то в область его головы и с грохотом шарахнула водительской дверцей, захлопывая машину.

– Идиотка припадочная! – неслось мне вслед. – Все лицо расцарапала!

Вот и отлично! Я так и видела мысленным взором, как Артурчик сокрушенно качает головой, рассматривая в зеркало заднего вида нанесенные моими ногтями увечья. Сердце бешено колотилось в горле те несколько секунд, что я бежала от стоянки до подъезда. Больше всего я мечтала ввалиться домой, распахнуть бар и залпом опрокинуть рюмку коньяку, чтобы прийти в себя. Но мечтам не суждено было сбыться. Как только я влетела в подъезд и ринулась к медленно ползущему вниз лифту, за спиной мелькнула чья-то тень. В следующее мгновение я почувствовала, как в мое предплечье вонзилась игла, и серый дурман заволок действительность, застилая собой остатки сознания.

* * *

Между тем юный Бодлер, которого так живо обсуждали в неприбранной квартирке на улице Фам-сан-Тет под самой крышей дома семнадцать, как раз входил в ресторанный зал. В просторном помещении оказалось шумно, накурено и нестерпимо душно. Все взгляды тут же устремились на вошедшего, с любопытством рассматривая его диковинный наряд. Шарль сжался в комок. Он ненавидел один появляться в людных местах, предпочитая брать с собой шумную ватагу приятелей, способных отгородить поэта от пугающего мира. При этом он не мог обходиться без публики и часа, ведь юноша так тщательно создавал неповторимый образ, чтобы подчеркнуть свое отличие от других. И эти другие должны обязательно видеть, что он, Шарль Бодлер, гораздо ярче и талантливее их и ему наплевать, что о нем думают окружающие. Оглядевшись по сторонам, Шарль заметил старинных друзей по поэтическому сообществу и вздохнул с облегчением. Поэты распивали вино и шумно что-то обсуждали. На фоне оштукатуренной стены выделялся огромным ростом и чрезмерной волосатостью Эрнест Прарон. Он больше походил на меровингского воина, чем на начинающего стихотворца. Рядом с Эрнестом расположился светловолосый толстяк Гюстав Ле Вавассер, изучающий право на юридическом факультете и тоже увлекающийся поэзией. Далее восседала еще парочка приятелей, с которыми Бодлер неоднократно предавался пространным беседам о литературе. Испытывая радость оттого, что не придется ужинать в одиночестве, юноша торопливо устремился к ним.

– Да это же Шарль! – закричал толстяк Гюстав, привставая с места. – Шарль Бодлер! Мы думали, ты все еще в Индии! Иди скорее к нам, старина, и расскажи, как ты сумел так быстро обернуться!

Чело Шарля омрачилось. Черт бы побрал эту Индию! До нее он так и не добрался. Юноша обожал Париж, его смрадный воздух, грязные мостовые, чахоточных шлюх, и жизнь вдали от мегаполиса делала его больным физически и духовно. Ему не хватало горечи и тьмы, ибо в цветущих землях, куда его отправила родня, все было пропитано сладким дурманом плодовых деревьев и жарким до одури солнцем. Он, Шарль, хороший сын и не смог ослушаться родителей. Даже слишком хороший. Свою мать Бодлер боготворил и готов был ради нее на любые лишения. Но сбагрить его подальше от дома придумала, конечно, не Каролина. Это все затеял ненавистный отчим, полковник Опик, солдафон и педант, презираемый Шарлем всей душой. Преисполненные обид воспоминания захлестнули юного поэта и понесли по реке времени назад, в безвозвратно ушедшее детство.

Шарль отлично помнил своего отца – высокого старого человека с густыми сросшимися бровями. От него вкусно пахло хорошим табаком и красками, ибо Франсуа Бодлер на старости лет неожиданно для всех оставил сан священника, чтобы с головой погрузиться в искусство. Маленький Шарль очертя голову носился по длинным коридорам их старого дома, налетая на прислугу и доводя до бешенства сводного брата Альфонса, который годился Шарлю в отцы. Зато рядом со стариком-отцом малыш чувствовал себя совершенно свободно. Франсуа не запрещал маленькому сыну резвиться где ему вздумается. Шарль часто вбегал к папе в кабинет и заставал того за мольбертом. Бодлер до сих пор мысленно видел перед собой «Венеру» отцовской работы, поразившую его силой страсти. Несмотря на то что Каролина была моложе мужа на тридцать пять лет, юная женщина казалась гораздо рассудительнее. Она не разделяла увлечения мужа, принимая его творчество за блажь, которую терпеливо сносила с видом мученицы. Франсуа не обижался на приземленную жену, надеясь воспитать любовь к искусству в младшем сыне. Когда не работал над картинами, Франсуа Бодлер подолгу гулял с маленьким Шарлем в Люксембургском саду. Шарль обожал эти прогулки. Они поднимались к Латинскому кварталу и заходили в сад с бульвара Сен-Мишель. Невдалеке виднелся музыкальный павильон, где зачастую проводились концерты под открытым небом, и музыка разносилась далеко по окрестностям. В фонтане перед дворцом многочисленные посетители развлекались тем, что пускали по воде взятые напрокат кораблики. Шарлю тоже хотелось поплескаться в фонтане, но отец уводил его в сторону аллей. Там, по обе стороны присыпанной гравием дорожки, высились величавые мраморные фигуры, вызывавшие у мальчика безотчетный трепет. Отец с сыном неторопливо шли по аллеям, и крохотная ручка Шарля доверчиво лежала в широкой ладони Франсуа.

– Знаешь, кто это, Шарль? – указывая на статую женщины из белого мрамора, спрашивал отец.

Малыш пожимал плечами.

– Это Мария Медичи, – пояснял бывший священник. – Именно она повелела заложить этот дивный сад, в котором мы с тобой гуляем. Ее род помог многим гениальным творцам, делая заказы и щедро оплачивая их работу. Если бы не династия Медичи, мир никогда не узнал бы Боттичелли, Микеланджело, Бенвенуто Челлини, Рафаэля и Тициана. Не сомневаюсь, сын мой, ты тоже скажешь свое слово в мировой культуре.

Тяжелая рука Франсуа ласково трепала мягкие кудри мальчика, и сердце Шарля переполнялось гордостью и предвкушением чего-то огромного, что ждет его впереди. Переходя от фигуры к фигуре, они подолгу бродили по пышному Люксембургскому саду, и отец останавливался перед каждой достойной, на его взгляд, скульптурой и подробно рассказывал мальчику о красоте статуй и о событиях времен Революции и Империи. Это продолжалось до тех пор, пока в один из пасмурных дней няня Мариетта не заглянула к Шарлю и печальным голосом не сообщила, что папенька скончался. В первый момент Шарль перепугался и заплакал, но скоро понял, что в этом есть благо. Мать теперь смотрела на него с безграничной нежностью и проводила в его комнате долгие часы. Это было огромное счастье. Эмоции захлестывали Шарля с головой, и он, лежа в своей детской кроватке, перед сном взахлеб рассказывал няне Мариетте, что обожает матушку за элегантность, за запах духов, которым пропитаны ее изящное платье, меха и пышные волосы. Любит за красивое лицо и утонченные манеры. Обожает ее мягкие руки, такие ласковые и нежные. Может часами слушать мелодичный голос, которым Каролина читает книжки и рассказывает маленькому сыну, что любит его как никого на свете. И что он для нее один, единственный и неповторимый. Ее Шарль. Ее обожаемый мальчик.

И вот в жизни Каролины появился Опик. В первый момент мальчик воспринял как предательство частые посещения чопорного майора с молодцеватой выправкой, точно вросшего в свой бряцающий медалями мундир. Шарль наивно полагал, что их славная семейная идиллия на пару с мамой продлится вечно, но Каролина зачем-то снова и снова приглашала к ним в дом майора Опика. При виде вытянутого усатого лица бравого вояки Каролина расцветала как майская роза, и Шарль вдруг подумал, что Опик, быть может, не так уж и плох. В конце концов, место покойного отца рано или поздно все равно кто-нибудь займет, так чем этот военный хуже других? Собираясь замуж за Опика, Каролина видела себя в роскошном подвенечном платье, стоящую перед алтарем рука об руку с красивым мужественным военным. Разве ее вина в том, что, сочетаясь браком с Франсуа Бодлером, порвавшим всяческие отношения с богом, она была лишена венчания, о котором мечтает каждая девушка? Бывшего священника даже не отпевали, похоронив на окраине кладбища, как безбожника.

– Ну вот, Шарль, теперь у нас будет большая и дружная семья, – рассказывала Каролина сыну во время прогулки по Елисейским Полям. Они неспешно переходили из одного магазинчика в другой, выбирая милые безделушки. – Твой старший брат Альфонс женился на малышке Фелисите…

– Я могу называть ее «сестричка»? – запрокинув голову, с детской непосредственностью смотрел на Каролину маленький Шарль.

– Конечно же, родной. – Мать улыбалась и ласково проводила пальцами по пухлой щеке мальчика.

– И я смогу навещать Альфонса и Фелисите в нашем старом доме?

Сразу же после свадьбы майор перевез Каролину и Шарля на улицу Бак, в просторную квартиру на первом этаже только что построенного дома, а сводный брат и его юная жена остались там, где прошли ранние годы мальчика.

– Ну конечно же, сможешь, – расцветала улыбкой растроганная женщина. – Жак постарался, чтобы всем было удобно. Ты и сам, должно быть, чувствуешь, что обрел нежного и заботливого папу в лице майора. Шарль, милый, ты должен дорожить тем, что дарует господь, и с гордостью нести свое имя. Никаких проказ и шалостей! Майор Опик любит порядок и дисциплину. Ты скоро привыкнешь к новой жизни, Шарль.

– Да, мамочка, – чуть слышно лопотал притихший мальчик. И, чтобы порадовать маму, покорно добавлял: – Конечно, привыкну.

В такие моменты малыш не мог не верить матери. Но, вернувшись в новую холодную квартиру, где все было чужое и незнакомое и по-военному четко стояло на раз и навсегда заведенных местах, некоторое время слонялся без дела, стараясь не попадаться отчиму на глаза, а затем убегал в сад и подолгу бродил по аллеям, предаваясь фантазиям. Он казался себе брошенным на произвол судьбы маленьким сиротой, одиноким и никем не понятым. И, что самое ужасное, преданным любимой мамой. Зачем она впустила к ним этого майора? Он смотрит на пасынка, как на пустое место, не признавая за ним права шалить и резвиться. А ведь несомненно, что Шарль исключительная личность, разглядеть которую сумел лишь покойный отец. Отец верил, что Шарль продолжит славное дело Тициана и Леонардо да Винчи, а отчим считает искусство пустым баловством. Но вдруг Шарль переставал грустить и принимался радоваться, что у него есть Каролина, Опик, брат Альфонс и его молодая жена. Да он богатейший человек, член большой и могущественной семьи! И в один прекрасный день он им всем непременно докажет, что достоин носить их фамилию.

Каждый вечер, вознося молитвы перед сном, Шарль со слезами на глазах просил Всевышнего, чтобы майор куда-нибудь исчез. Лежа в кровати, Шарль перебирал в памяти моменты их славной жизни вдвоем с Каролиной и засыпал в сладких грезах о счастливом будущем без Опика. И вот однажды утром Шарль проснулся от суматошного топота слуг. Заинтригованный, он вышел из комнаты и с радостью узнал, что майора прикомандировали к Африканской экспедиционной армии и отчим сегодня же уезжает в Алжир. Шарль возликовал. Господь услышал его молитвы! Мальчик всем сердцем надеялся, что майор не вернется из экспедиции и они заживут вдвоем с мамой, как прежде. Однако отчим вернулся, и не просто вернулся, а в чине подполковника, и теперь его шпоры звенели по всей квартире в несколько раз громче, а категоричные суждения он провозглашал особенно безапелляционным тоном. Смирившись с неизбежным, Шарль постарался полюбить маминого избранника. И в какой-то момент у него это даже получилось. Влияние подполковника было так велико, что малыш, чтобы угодить Опику, на какое-то время забыл об искусстве, к которому раньше стремился всей душой, и принялся мечтать, что, когда вырастет, станет эдаким папой римским, но только военным. Ну, или на худой конец актером. Лицедейство было его второй натурой. Оставаясь наедине с самим собой, Шарль то и дело смотрелся в зеркало, стараясь уловить малейшие движения души. Он обожал наряжаться и представлять себя кем-то другим, глядя на себя словно со стороны и будто бы видя себя чужими глазами.

– Шарль, мальчик мой, мы будем жить в Лионе! – заглянула как-то в комнату сына Каролина. – Собирайся, мы завтра уезжаем!

Шарль запрыгал от радости. Переезд в Лион – это так здорово! Начинается новая жизнь, неизведанная и интересная! Там он поступит в коллеж, станет лучшим в классе и порадует семью ошеломительными успехами. Несомненно, он будет отличником, и вот тогда-то все узнают, что на самом деле представляет собой Шарль Бодлер! Однако в Лионе Шарля ждало разочарование. Жак Опик, выросший в военном училище для сирот героев, погибших за освобождение Франции, отправил пасынка в интернат при Королевском коллеже. Подполковник искренне полагал, что мужчина должен воспитываться в казарме, терпеть лишения, выполнять чужие приказы, есть отвратительную пищу и спать на грубых простынях. Но самое неприятное, что, желая Шарлю только добра, отчим лишил его возможности ежедневно общаться с обожаемой матерью и уединяться для того, чтобы помечтать. Вместо увлекательного приключения, которое сулил переезд, Бодлер погрузился в пучину депрессии.

В Лионе все было скучно и уныло. Шарль одиноко бродил по грязным улочкам, всматриваясь в хмурые лица прохожих, тосковал по дому и мечтал о триумфе, который прославит его и заставит родителей понять свою ошибку. Он не такой, как другие дети. Его нельзя выгонять из дома и перепоручать заботам равнодушных учителей. Кроме окриков и нравоучений, Шарль от них ничего не слышит. Ни похвалы, ни слов поддержки. Нет, совсем не так рисовалась ему эта поездка. Вместе с нарастающей депрессией постепенно улетучивалась первоначальная решимость стать лучшим в классе, уступая место нежеланию открывать учебники. Благодаря природным способностям Шарль некоторое время еще числился в хороших учениках, не скатываясь на совсем уж плохие оценки. Но дела шли все хуже и хуже. В классе Шарль держался особняком, демонстративно сторонясь одноклассников, этих грубых деревенщин, как он их называл. На переменах в коридорах слышалась шумная возня школяров, перекрикиваемая пронзительным детским голоском, декламировавшем строфы из Ламартина:

– О ты, таинственный властитель наших дум —

Не дух, не человек – непостижимый ум!

Кто б ни был ты, иль злой, иль добрый гений,

Люблю порыв твоих печальных песнопений,

Как бури вой, как вихрь, как гром во мраке туч,

Как моря грозный рев, как молний яркий луч[1].

Соученики считали Шарля парнишкой со странностями и показывали на него пальцем. Наивные, они полагали, что, читая стихи, Бодлер хочет покрасоваться перед ними. Какое чудовищное самомнение! Меньше всего Шарль думал об окружающих, прежде всего доставляя удовольствие чтением любимых строк самому себе. А до других ему не было и дела. Единственные люди, мнением которых Шарль дорожил, были по-прежнему мама и отчим. Как же он хотел быть первым, чтобы их порадовать! Он так и видел, как к высокой трибуне, где стоит директор коллежа, поднимаются лучшие ученики. Эти баловни судьбы выходят один за другим, и каждому директор жмет руку и вручает почетную грамоту. И он, Шарль Бодлер, в первых рядах награждаемых. Каролина и Опик, сидя в зале, утирают стекающие по щекам слезы счастья. Пропуская мимо ушей все, что говорят на уроках учителя, день за днем Шарль предавался фантазиям о будущем триумфе, медленно, но верно приближая свой провал.

* * *

Тьму прорезал тонкий звон, похожий на комариный писк. Звук то нарастал, то удалялся, словно испытывая мои нервы. Я открыла глаза. Лампа дневного света, мигая в предсмертных конвульсиях, затянула свою прощальную песню. Окинув взглядом помещение, я пришла к выводу, что нахожусь в гостиничном номере. Чистенько, но бедненько. Китайская плазма с чересчур ярким экраном, на котором беззвучно мелькали герои рекламы. Не первой свежести дешевая мебель. Закрывающая окно ситцевая занавеска в мелкий цветочек. Потертый линолеум. Пятью звездами и не пахнет. Интересно, как я здесь оказалась? Я точно помнила, как прилетела в Москву. Как меня встречал Артурчик. Мы с ним поцапались, а дальше – провал. Я свесила ноги и, не нащупав тапок, прямо в чулках зашлепала по полу в сторону приоткрытой двери. Так и есть, санузел. Унитаз и умывальник. И больше ничего. Ни душа, ни ванны. А жаль. Я бы много сейчас дала, чтобы принять ванну. Открыв кран, я набрала в ладони воды и с наслаждением погрузила лицо в ледяную влагу. Стало немного легче. Взбодрившись, вытерлась жестким казенным полотенцем и направилась к входной двери. Увидела свои туфли, валяющиеся в углу, и тут же сунула в них ноги. Потянула за ручку, пытаясь выйти. Дверь не поддалась. Я налегла на нее плечом, полагая, что открываю не в ту сторону. Снова безрезультатно. Понятно. Дверь заперта. Тогда я устремилась к окну и отдернула занавеску. И тут меня снова ждал неприятный сюрприз. Окна как такового не было. Вернее, оно когда-то было, но его заложили кирпичом. Я обследовала кладку и пришла к выводу, что пытаться раскачать кирпичи бесполезно. Тогда я снова вернулась к двери и стала ее тщательно осматривать. Маленькое окошко в самом низу сразу же привлекло мое внимание. Оно было железное и открывалось наружу. Откинув дверку, я с трудом просунула голову в образовавшееся отверстие и увидела длинный коридор. На сером бетонном полу белели плевки алебастра, и это наводило на мысли о заброшенной стройке. Глухая стена напротив краснела старым кирпичом. Насколько я могла видеть, коридор тянулся на десятки метров. Под потолком покачивалась тусклая лампочка, освещая череду дверей и маленькую фигурку, сидящую на стуле в середине коридора.

– Эй! Выпустите меня! – закричала я, обращаясь к сидящему.

Он встрепенулся и, покинув насиженное место, направился ко мне. По мере приближения я могла рассмотреть, что это молодой, коротко стриженный парень в камуфляже. На поясе его красноречиво выделялась кобура, которую он на ходу расстегивал.

– Прекрати орать! – посоветовал он, подойдя на достаточное для беседы расстояние и вынув пистолет.

– Меня зовут Кира! Кира Федулова! – Где-то я вычитала, что палачу труднее убивать свою жертву, если жертва перестает быть некоей абстракцией и обретает имя.

– Заткнись, слышишь? – Он передернул затвор.

– Меня похитили? Нужен выкуп? – не унималась я. – К мужу можете не обращаться, он денег не даст. Лучше позвоните матери! Мама обязательно заплатит!

– Наивная ты, Кира. Им выкуп не нужен, – раздался задумчивый голос из такого же окошка в соседней двери. – Это частная тюрьма. Им платят за то, чтобы нас здесь держали.

Внутри у меня все похолодело. Частная тюрьма!

– Закрой рот, сто тридцатый! – рассердился парень в камуфляже. – У меня приказ стрелять на поражение!

– Хотя бы ответьте, сколько мне тут сидеть? – взвыла я.

Вдоль ряда дверей то здесь, то там лязгали засовы, окошки открывались одно за другим, и в них появлялись руки и головы заключенных.

– Не думайте, что вам все сойдет с рук! Нас всех ищут!

– Скоро вас возьмут за задницу!

– Прищучат голубчиков! – выкрикивали злорадные голоса.

Я не заметила, как надсмотрщик ударил ногой в высоком берце с измочаленными шнурками по открытой дверке моего окошка. Просто в какой-то момент ощутила, как стальная заслонка пребольно стукнула меня по лицу. И, скрываясь в камере, услышала голос сто тридцатого:

– Ты спрашиваешь, сколько тебе тут сидеть? Я уже восьмой год здесь мотаю, сто тридцать первая, так что готовься состариться в этой дыре.

И вдруг с неожиданной злобой добавил:

– И запомни, тварь, никакая ты не Кира, а сто тридцать первая!

Сто тридцать первая! Скорее всего, это номер моей камеры. Получается, здесь заперто не меньше ста тридцати человек! Несмотря на трагизм ситуации, в голове тут же включился калькулятор. А неплохой получается гешефт! Если за содержание каждого заключенного брать по сто долларов в день, вырисовывается вполне внушительная сумма. Когда выйду, можно попробовать замутить что-то подобное. Если, конечно, выйду.

Интересно, кто обо мне так позаботился? Несомненно, Артурчик. Почувствовал, что дело пахнет разводом, и решил упечь в кутузку на веки вечные. Усевшись с ногами на кровать, я обхватила колени руками и только сейчас заметила, что по телевизору беззвучно транслируются новости. Ведущая что-то говорила, раскрывая рот. Затем появились размытые кадры, явно сделанные камерой наблюдения. Без особого интереса я смотрела на подъезд, очень похожий на мой. И на белоснежную машину, сильно напоминающую машину Артура. Вот из машины выскочила взлохмаченная девица и торопливо побежала к дверям парадного. Затем передумала, круто развернулась и устремилась обратно к машине. У нее была моя сумка, мой длинный расклешенный плащ, моя прямая черная челка. В общем, я могла бы поклясться, что это я. По экрану поплыла бегущая строка: «Убийство предпринимателя Артура Федулова», и я, спрыгнув с кровати, подбежала к телевизору и стала шарить по задней панели в поисках кнопки включения звука, не отрывая глаз от экрана. Звук включился неожиданно громко, и я, наблюдая, как девица на экране, вволю намахавшись руками, захлопывает дверцу авто и снова устремляется к подъезду, услышала зловещий голос дикторши:

– …На этих кадрах Артур Федулов пока еще жив. Жена только поколотила его. А вот теперь, – дверь подъезда распахнулась, и из него выбежала все та же девица, которая вбежала в дом за минуту до этого, – Кира Федулова решила убить своего мужа.

Прикрываясь сумочкой, девица с черной челкой подбежала к водительской двери и, распахнув ее, несколько раз ударила Артурчика ножом в грудь. Тот бесформенным мешком обмяк на сиденье, а девица, спрятав орудие убийства в сумку, торопливо вытащила с заднего сиденья чемодан – мой чемодан, с которым я летала в Испанию! – и скрылась из кадра в направлении метро.

– Удивительный цинизм! – продолжала телеведущая. – Расправившись с мужем, жена не забыла прихватить из машины убитого свои вещички. Всех, кому известно местопребывание Киры Федуловой тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения, просим позвонить по следующим телефонам.

На экране возникли телефонные номера, по которым следовало связаться с компетентными органами в случае моего обнаружения. Я все смотрела на экран и никак не могла поверить в только что увиденное. Талантливо, ничего не скажешь! Кто-то очень ловкий воспользовался нашей семейной ссорой, чтобы разделаться с Артурчиком и свалить все на меня! Да, на съемке видно, как я вбегаю в подъезд, но то, что случилось в подъезде, камера уже не запечатлела. Пока я вызывала лифт, кто-то вколол мне снотворное и, пользуясь моим беспамятством, переоделся в мой плащ, взял мою сумку и выбежал обратно на улицу, чтобы зарезать Артура. Со стороны происходящее выглядит так, будто все проделал один и тот же человек. Кира Федулова. Я.

* * *

Сквозь высокие окна Королевского коллежа солнце заглядывало в классную комнату, освещая сосредоточенные лица учеников. Расхаживая вдоль кафедры, учитель зачитывал список тех, кто из-за плохой успеваемости лишался увольнительной в город. Не отрываясь, все мальчики следили за передвижениями преподавателя и ловили каждое его слово. Все, кроме Шарля Бодлера, устремившего задумчивый взгляд в окно. Воображение рисовало перед ним предстоящие чудесные выходные, которые Шарль проведет вдвоем с мамой. Они отправятся в парк, и Шарль будет наслаждаться каждым мгновением прогулки, вдыхая нежный мамин аромат, поглаживая атласную кожу ее руки и чувствуя каждой клеточкой детского тела исходящую от Каролины любовь.

– И, наконец, Шарль Бодлер! – провозгласил учитель, маленькими глазками сверля обращенное к окну бледное лицо мальчика.

Шарль, пребывая в своих грезах, и бровью не повел.

– Бодлер! Вы меня слышите?

– Вы что-то сказали? – встрепенулся Шарль, нехотя возвращаясь из страны грез.

– Да, сказал! – недовольно пророкотал учитель. – Я сказал, что пустые мечтания заняли все ваше время, отведенное на учебу. Успеваемость ваша, Шарль Бодлер, настолько упала, что вам отменили увольнительные.

– О нет! Только не это! – под злорадное хихиканье однокашников, непроизвольно вырвалось у мальчика.

Муки совести навалились на Шарля с недюжинной силой. Он сам из-за собственного легкомыслия и лени разрушил волшебный мир, в который должен был окунуться в этот уик-энд. Не будет теперь ни долгожданной прогулки, ни маминой любви. Мало того, он опозорил семью! Заставил Каролину и Опика краснеть за него! Но Шарль способен побороть свою лень. Стоит только очень-очень постараться, и Шарль наверстает упущенное. Сделав над собой титаническое усилие, мальчик собрался с духом и уже через месяц направил матери «похвальный лист» от дирекции коллежа. И, надо заметить, им двигал отнюдь не страх наказания. Шарль руководствовался гораздо более благородными мотивами. Опик тогда только-только подавил бунт ткачей и получил чин полковника, и Шарль не мог не восхищаться отчимом, усмирившим зарвавшуюся чернь. И вот он тоже внес свою лепту в величие семьи. Однако Шарль прекрасно отдавал себе отчет в том, что триумф его продлится недолго. В глубине души он понимал, что не выдерживает конкуренции с отчимом, который был рожден победителем, в то время как Шарль довольствовался второстепенными ролями, лишь мечтая о головокружительном взлете. Что ж поделаешь, если он рассеянный и не может сконцентрироваться для достижения цели? Зато Опик, с его педантичностью и апломбом, планомерно шел вперед, поднимаясь все выше и выше по карьерной лестнице. Шарль уже не просто не любил, а люто ненавидел этот дьявольский город Лион, из-за которого ему приходилось так туго. Королевский коллеж казался ему тюрьмой, в которой нелюбимые дети обречены изучать ненужные вещи. После дня напряженных занятий Шарль ложился в шумной спальне на неудобную кровать, накрывался тонким холодным одеялом и, закрывая глаза, с тоской в сердце вспоминал парижские бульвары, конфеты Бартельмо, продающиеся в Пале-Рояле, универсальный магазин Жиру, предлагавший изысканные товары для подарков. Душа его тосковала по богатым торговым залам на Кок-Сент-Оноре, которые так радуют изящными игрушками мальчиков из хороших семей. В ужасном же Лионе всего лишь одна лавка торговала красивыми книгами и два скучных магазинчика продавали пирожные и конфеты. В сладкие грезы о столичной жизни каждую ночь вторгались леденящие душу завывания умалишенных, запертых в лечебнице Антикай, той, что возвышалась неподалеку от интерната на холме Фурвьер. Юный Бодлер мог бы поклясться, что слышит в темноте их обреченные стоны. Мрачное здание виднелось из окна его спальни, и до конца жизни Шарль будет вспоминать те жуткие ощущения, которые охватывали душу при одной только мысли о несчастных, доживающих там свои дни.

Известие о возвращении в Париж мальчик воспринял как личный праздник. Наконец-то он снова окунется в любимую атмосферу столичных бульваров, пройдется по милым сердцу магазинчикам! Ну и, конечно же, покажет всем, на что способен. Он не имеет права обмануть надежд отчима, вслед за чином полковника получившего повышение по службе и место начальника штаба первого округа. И снова Шарль с особым рвением взялся за учебу, на этот раз в Парижском Королевском коллеже Людовика Великого, преисполненный решимости доказать родным, что чего-то стоит. Тем более что полковник Опик лично привел его за руку в кабинет директора и с присущим ему пафосом объявил:

– Вот вам мой подарок. Вот ученик, который прославит ваш коллеж!

Так Шарль опять очутился в интернате, на этот раз Парижском. Правда, теперь у него уже имелась привычка жить вдали от матери и воспринимать возможность увидеть ее как дар судьбы. Сначала все шло неплохо, и Каролина приободрилась, решив, что вот теперь-то ее Шарль воспарит в отличники. Но не тут-то было. Шарль снова скатился в середнячки. Однажды Шарль услышал, как преподаватели говорили за его спиной:

– Бодлер? На мой взгляд, не в меру легкомысленный ученик!

– Совершенно с вами согласен. Ленив. Сумасброден. Совсем не трудится над исправлением своих недостатков…

– И очень капризен. Работает неровно, да к тому же обладает поверхностным умом.

Обидная критика подхлестнула самолюбие Шарля, и он снова вырвался в учебе вперед. Но ненадолго, ибо близилось окончание коллежа, и Шарля все больше и больше угнетала мысль о предстоящей самостоятельной жизни, где придется чем-то заниматься. Всякая серьезная работа внушала ему страх, провоцировавший депрессию. В идеале Шарль мечтал бы быть котом, жить при хозяине, а лучше при хозяйке – Каролине, и вести безмятежное и зависимое существование домашнего любимца. От безысходности Шарль был сам себе противен, но остальные противны еще больше, и в коллеже Бодлер демонстративно ни с кем не общался. Запираясь в своей комнате, он пытался читать, но книги тоже вызывали отвращение. Ни одно произведение, за которое он брался, не нравилось ему от начала и до конца. Разве что стихи и драмы Виктора Гюго да кое-что из Сент-Бева. Шарль окончательно пресытился чтением и, лежа на кровати, все дни напролет непрестанно думал о матери. Она – его вечная книга. С ней он мысленно беседовал, любовь к ней заполняла все его время. От этого удовольствия в отличие от других юный Бодлер никогда не уставал. И вот учебный год наконец-то закончился. Наступило долгожданное лето. Оно принесло с собой избавление от докучливых учителей, но, самое главное, возможность, не разлучаясь, побыть с Каролиной. Каникулы не обманули ожиданий и прошли как нельзя лучше. Вместе с родителями Шарль путешествовал по Франции и, приступив к обучению в последнем, «философском», классе, снова преисполнился решимости стать лучшим учеником, чтобы порадовать отчима и мать, которых он так любил. Но тут его поджидала новая ловушка. Вдохновленный впечатлениями от летней поездки, Шарль написал свое первое стихотворение, подражая Ламартину. И вдруг в процессе творчества открыл для себя новое чувство, которое раньше никогда не испытывал. Юноша ощутил себя путником, набредшим на родник в засушливой пустыне. Если раньше были лишь учебники, сочинения на заданную тему и переводы латинских текстов, то теперь Шарлю открылся смысл жизни. К полковнику начинающий поэт свое первое произведение благоразумно не понес, ознакомив с ним только мать. Но и Каролина не слишком-то обрадовалась новому увлечению сына, объяснив, что, на ее взгляд, литература – это шутовство и лишь серьезная работа позволит мужчине преодолеть жизненные трудности. Путеводной звездой Шарлю должен служить полковник. Именно с Жака Опика он должен брать пример. И тогда его жизненный путь будет усыпан розами, а голову украсит лавровый венок.

* * *

– Это программа «Чрезвычайное происшествие». Обзор криминальных новостей, – опять проговорила с экрана телеведущая. – Вчера вечером в Москве на улице Короленко совершено дерзкое убийство. Тридцатилетнего предпринимателя Артура Федулова зарезала собственная жена.

На экране появилась уже знакомая мне картинка с камеры наблюдения, и я снова выслушала про то, как я цинично и жестоко убивала Артурчика. Третий раз смотреть репортаж было не так тяжело, ибо звук я выключила и старалась не коситься на экран, хотя изображение так и притягивало взгляд. Запись передачи шла по кругу, и через полчаса я могла безошибочно предсказать каждое движение ловкой самозванки. Чертыхаясь и матерясь, в поисках кнопки выключения я обшарила весь аппарат, но так и не поняла, как убрать раздражающее изображение. Смотреть про то, как кто-то очень похожий на меня снова и снова убивает Артура, было выше моих сил. Но и не смотреть я не могла. Взгляд, точно магнитом, притягивало к экрану телевизора. Тот, кто запер меня в частной тюрьме, несомненно, хотел вдобавок ко всему еще и лишить меня разума. Оставив бесплодные попытки избавиться от изображения, я уселась на край кровати, уперлась локтями в колени и, подперев кулаком подбородок, тупо уставилась в экран. В голове роились сумбурные мысли. Получается, что это не Артурчик заточил меня в неволю. Его самого убили. Тогда кто? Лучано?

Возможно, да. Лучано. Второй мамин муж. Хотя мама и любит его гораздо сильнее, чем любила папу, до моего отца испанцу далеко. Отец был человек суровый и несгибаемый. Он вбил в мою детскую голову одну правильную мысль, очень выручающую меня в жизни. Все люди – дрянь. Отца уже давно нет, а я продолжаю убеждаться в его правоте. Доказывал он это непрестанно и самыми разными способами. Первый урок я получила в десять лет. Когда мы стремительно разбогатели на игровых автоматах и переехали с Преображенки в новый жилой комплекс в Сокольниках, меня отдали в испанскую языковую школу. Родители как раз собирались покупать недвижимость в Испании, и язык мне очень пригодился. Но, несмотря на переезд, я продолжала дружить со своими старыми приятелями Вовкой Левченко и Ольгой Гуляевой. Мы раньше жили в одном дворе, учились в одном классе, а до этого ходили в один детский сад. Еще в первом классе Вовка получил прозвище Лев, ибо писал три первых буквы своей фамилии разборчиво, затем переходил на трудночитаемую клинопись. Так вот, Лев был рыцарь моего детства, в которого я была по уши влюблена. А Ольга – Ольга наиближайшая подруга, наперсница девичьих тайн. Естественно, я пригласила друзей к себе на новую квартиру. Они приехали в элитный жилой комплекс и, стесняясь и перешептываясь, отправились смотреть наши хоромы. Ольга проживала в коммуналке с мамой-уборщицей и папой-алкашом, а Вовку воспитывала бабушка, обитавшая вместе с внуком в однокомнатной хрущевке. Так что отдельной комнатой никто из моих друзей похвастаться не мог. Не то что я. У меня была своя собственная просторная детская, светлая и розовая, как праздничный торт. У папы имелся кабинет, где он пил виски и торчал в Интернете. А у мамы – будуар, в котором она валялась у телика и болтала по телефону с подругами. Еще у нас были огромная гостиная и комната для прислуги. Когда все помещения были осмотрены, я накормила друзей эклерами с пепси-колой и пошла их провожать. Гости одевались в прихожей, когда папа позвал меня в кабинет. Я со всех ног кинулась на зов и, прибежав, застала отца сидящим перед монитором компьютера. На экране виднелась наша прихожая, в центре которой переминались с ноги на ногу ребята. В верхнем углу дисплея был выведен небольшой квадрат, крупным планом показывающий подзеркальник с россыпью крупных банкнот.

– Пап, ты что? – изумилась я. – Зачем это?

Папа выглядел азартным, точно сделал ставку и теперь ждал, сработает ли?

– Ты ничего не понимаешь, Кирка. Проверка на вшивость. Садись и наблюдай.

– За чем наблюдать? – не поняла я.

– За тем, кто из них крыса.

Я села рядом с отцом и стала ждать. Крысой оказалась Ольга. Она первая увидела деньги и подтолкнула локтем Льва. Они пошептались, и Вовка отрицательно мотнул головой, отходя в сторону. Ольга же воровато оглянулась по сторонам и, видя, что поблизости никого нет, схватила с подзеркальника несколько купюр и сунула их в карман куртки.

– Опа! – Отец хлопнул ладонями по коленям. – Попалась! Ты поняла, Кира? Ты их пирожными кормила, а твои друзья тебя же и обворовывают. Отсюда вывод. Люди – завистливые твари. Даже те, кого ты считаешь своими лучшими друзьями. Любой готов поживиться за твой счет. Пойдем-ка, дочь, перекинемся с этими ублюдками словечком.

Он поднялся с кресла и отправился в прихожую. Бритый и страшный, он шел по коридору. Тысячи галогеновых лампочек отражались в массивном золотом распятии на его голой груди, спортивные штаны лишь чудом держались под глобусным брюхом. Короче говоря, вид отца не сулил ребятам ничего хорошего. Внутри у меня все замерло от предвкушения неизбежного позора. Думаю, друзья тоже догадались, что надвигается неминуемая расплата. Ольга и Вовка стояли притихшие и перепуганные, глядя на приближающегося хозяина квартиры. Отец подошел к подзеркальнику, собрал купюры и начал их медленно пересчитывать, слюнявя палец и шевеля толстыми губами. Затем поднял отливающие ртутью глаза на моих побледневших друзей и с угрозой проговорил:

– Здесь не хватает денег. Верните по-хорошему.

Ольга индифферентно смотрела в сторону, делая вид, что она тут ни при чем. Лев мучительно покраснел и громко дышал, широко раздувая ноздри короткого носа, как делал всегда, когда волновался.

– Ну что, будем милицию вызывать? – продолжал напирать отец.

– Папа, не надо! – Я заревела, живо представив себе, как Ольгин отец, практикующий телесные наказания за куда более мелкие провинности, сечет ее ремнем.

Быстро взглянув на меня, Вовка дернулся и вдруг шагнул к Ольге и вытащил у нее из кармана припрятанные Гуляевой банкноты.

– Вот, возьмите.

Рыцарь моего детства протянул папе деньги, и я видела, как от напряжения дрожит его тонкая рука.

– Это я взял, – Лев начал неумело оправдываться. – Взял и положил к Оле в карман, чтобы на меня не подумали. Она бы вынесла, а я бы потом забрал.

Отец смотрел на Вовку, как солдат на вошь, уничтожая презрительным взглядом.

– Кирка, запомни! – Отец ткнул в моего рыцаря коротким пальцем, одновременно с этим выхватывая у парня купюры. – Такие вот Робин Гуды самые подлючие! Сами не пакостят, а других поощряют. А ну-ка пошли вон, сопляки!

Отец рванулся, сделав движение, как будто хочет схватить их за шкирки. Друзья завизжали и выскочили за дверь. И, не дожидаясь лифта, бегом припустили вниз по лестнице. С Вовкой Левченко я больше не виделась, а Ольга, как это ни странно, до сих пор продолжает числиться в моих лучших подругах. Преданность Гуляевой я щедро оплачиваю из своего кармана. Мы частенько ходим по ночным клубам, на мои, разумеется, деньги, и о случае с воровством со столика в прихожей Гуляева вспоминает, как о досадном казусе, лишившем ее законного дохода. Это сейчас мы стали несколько реже встречаться, а до моего замужества мы с подругой вообще были неразлучны. Прогуливая уроки, Ольга приезжала ко мне в новую школу и подолгу ждала во дворе. После того как я заканчивала учиться, мы отправлялись проматывать отцовские денежки. Про Вовку мы не вспоминали, тем более что в том же году он уехал на Север к родителям. Так что Ольга осталась у меня одна-единственная. Хотя я сменила несколько школ, новых подруг у меня так и не появилось. Мать всегда считала Ольгу уличной девкой и запрещала мне с ней видеться, но я плевать хотела на чьи-то запреты. Мое доверие Гуляевой простирается так далеко, что в свое время я показала Ольге учителя биологии из частной школы «Романтик», к которому неровно дышала. В этой школе я проучилась всего год перед самым отъездом, но, похоже, испытала одно из самых сильных чувств за свою жизнь. Мой биолог Гуляевой не понравился. Ольга сказала, он слишком бледен, чересчур худ и недостаточно брутален. Я же была от Германа Игоревича без ума. Молодой, красивый, умный – такие парни мне всегда нравились. Он собирался защищать кандидатскую диссертацию и, несмотря на младые лета, уже удостоился правительственной награды за какое-то важное открытие. Но у нас с биологом так и не сложилось. Весной папа умер, и мама увезла меня в Испанию, к Лучано. Испанец с радостью женился на богатой русской вдовушке и прожил с ней десять бурных лет, кочуя из России в Испанию и обратно. А когда они развелись, начал делить мамин бизнес. Я, само собой, приняла сторону мамы, и вот теперь за это расплачиваюсь. Вне всяких сомнений, это отчим организовал мое похищение. Размышляя о прошлом, я, как сомнамбула, в тишине комнаты раскачивалась из стороны в сторону и тупо смотрела одну и ту же картинку, повторяемую раз за разом, пока вдруг под сводами комнаты снова не загрохотал голос дикторши:

– Удивительный цинизм! Расправившись с мужем, жена не забыла…

Вот сволочи! Видят, что одним изображением меня не проймешь, решили доконать-таки звуком! Я вскочила с кровати и с разбега стукнула ногой по орущему на экране дикторскому рту. Затем еще раз. И еще. Каблук увяз в пластиковой стенке плазмы, лодыжку обожгло болью, но взбесившее меня изображение вместе со звуком наконец-то исчезло, рассыпавшись по комнате тысячью стеклянных осколков.

Окошко в двери лязгнуло, открываясь. В него вполз железный поднос, над пластмассовой миской подымался пар от какой-то неаппетитной еды.

– Сто тридцать первая! Ужин!

– Можешь сам сожрать! – гаркнула я, хромая к двери с самым недвусмысленным намерением.

Подошла к подносу и выпихнула его обратно вместе со слипшимися пельменями и чаем в прозрачном стаканчике.

– Да ты буйная? – миролюбиво удивился надзиратель, с ботинками которого я уже имела возможность познакомиться. – У нас буйных не любят.

Лязгнуло окошко, закрываясь. Из ранее не замеченного мною отверстия в потолке в комнату ударила струя сладковатого газа. Запрокинув голову, я смотрела на беловатый пар, наполняющий помещение. Глаза начали слезиться, в носу защипало. Но я упрямо смотрела вверх до тех пор, пока ноги мои не подогнулись. Плохо понимая, что делаю, я опустилась на пол и отключилась прямо у двери.

* * *

Охваченный восторгом сделанного открытия, Шарль принялся неутомимо писать стихи. Напуганная увлечением сына, Каролина взывала к его разуму, но Шарль не слышал увещеваний матери. Литература поглотила Бодлера целиком. Перестали вызывать интерес значимость смерти, тайны соединения души и тела, Бог, природа, мораль и прочие понятия, изучаемые в «философском» классе. И снова о нем говорили учителя, что у Бодлера много идей, но мало порядка в голове. И, надо признать, упреки их были справедливы. На уроках Шарль теперь и вовсе не слушал учителей, а запоем читал своих любимых Гюго и Ламартина, к которым прибавились Мюссе, Виньи, Сент-Бев. В эти моменты Шарль чувствовал себя среди друзей и хотел во всем походить на своих кумиров, мечтая жить в музыке слов, отдавая миру свое сердце. Книги поставлял ему единственный друг, с которым он сошелся в классе. Одноклассник проживал дома, а не в интернате, и имел возможность заимствовать любимых авторов Бодлера из библиотеки своего отца. Сидя на уроках, Шарль сочинял стихи и передавал их приятелю, наблюдая за его реакцией. Следуя движению души, в поэзии начинающий автор инстинктивно избрал для себя устало-отрешенный взгляд на вещи и холодный, иронично-мрачный тон. И, раз окунувшись в эту атмосферу, уже не желал с ней расставаться, обосновавшись в своем особом мирке, точно рак-отшельник в обнаруженной на дне моря пустой раковине. Знакомый голос внутри Шарля, голос отца, не уставал шептать ему, что он станет лучшим поэтом современности. И Бодлер ему верил. Но, как это ни покажется странным, наряду с этим Шарль все еще продолжал оставаться маминым мальчиком, мечтающим порадовать ее хорошими оценками. Повинуясь очередному порыву стать отличником, он решился вызвать Опика на разговор. Расположившись в кабинете отчима, юноша сообщил:

– Папа, мне просто необходим репетитор.

– Зачем? – вскинул бровь Опик.

Глядя на напрягшееся лицо полковника, Шарль поспешно добавил с покаянными нотками в голосе:

– Признаю, я был не очень прилежен, но это легко исправить. Достаточно нанять молодого человека, сведущего в религии, эстетике и философии искусств, и я мигом наверстаю упущенное. Я знаю такого юношу. Я говорю о господине Лазеге.

– Думаю, Шарль, ты усугубляешь ситуацию, – недовольно поморщился Опик. – Мне кажется, что в этом нет необходимости.

– Это не просто каприз, папа, а насущная необходимость, – горячо возразил Шарль, которого не отпускал страх перед будущим. – Мне скоро предстоит вступать в жизнь, а для этого понадобится определенный багаж знаний.

– И какой же?

– Ну, например, мне не помешало бы овладеть древнегреческим языком. Он поможет изучить немецкий, чтобы прочитать в оригинале многие нужные книги.

– Не стану скрывать, – голос отчима зазвенел сталью, – что считаю твое требование всего лишь возможностью развлечься, болтая за деньги с образованным молодым человеком о таких несущественных вещах, как искусство, наука о душе и тонкости мертвого языка. Со своей стороны я могу организовать для тебя занятия по фехтованию и верховой езде. Вот то, что действительно пригодится тебе в жизни.

Шарль поднялся с кресла и, ни слова не говоря, покинул кабинет. От обиды он не мог проронить ни слова. На следующий день юный Бодлер вернулся в «философский» класс, чтобы продолжить тянуть унылую лямку. А вскоре грянул гром. Подумать только! Его, как паршивую овцу, выгнали из коллежа. Выгнали, на взгляд Шарля, совершенно необоснованно. На уроке приятель передал Бодлеру записку, преподаватель это заметил и потребовал отдать записку ему. И юноше ничего не оставалось, как сунуть послание в рот, разжевать и торопливо проглотить. Он не мог поступить иначе, ибо считал себя обязанным сохранить доверенный ему секрет. А вечером Шарль стоял перед родителями, пристыженный и возмущенный, и стойко сносил гнев полковника и слезы матери.

– Но, Шарль, как ты мог? – в который раз взывала к нему Каролина, расхаживая по просторной гостиной и нервно хрустя пальцами. Жак Опик предоставил жене самой разбираться с сыном, в позе осуждения застыв у камина. – Ты не имеешь права поступить так со всеми нами! – повысила голос мать. – Ради чести нашей семьи, умоляю тебя, вернись обратно в коллеж!

Вняв увещеваниям родных, Шарль, в конце концов, взялся за перо и написал директору покаянное письмо, в котором признавал, что сожалеет о своем поступке и просит принять его обратно. Через пару дней Каролина сообщила ему радостные вести.

– Шарль, милый, папа любезно отнес твое письмо в коллеж и переговорил с директором.

– И что же? – с любопытством осведомился юноша.

– Посовещавшись, они приняли решение перевести тебя из пансионеров в приходящие ученики. Также ты сможешь брать частные уроки у Лазега.

– Ушам своим не верю! – воскликнул потрясенный Шарль, рассчитывая наконец-то оказаться под одной крышей с родителями. – Как великодушно со стороны папы!

– Кроме того, родители Лазега согласились сдать тебе комнату в своем доме по улице Вье-Коломбье. А питаться ты будешь в соседнем пансионе, который содержит мадемуазель Селеста Тео.

Радости Шарля не было предела. Все складывалось как нельзя лучше. Правда, мама снова ускользала от него, перепоручая Шарля заботам Лазегов. Но это ничего, он сможет бывать у родителей так часто, как сам того захочет.

– Да, и вот еще что, – замявшись, проговорила Каролина. – На днях мы отправляемся в Бурбон-ле-Бен, лечить застарелое ранение ноги полковника, которое все чаще дает о себе знать. Ты будешь умницей и не станешь сильно скучать, правда, Шарль?

Каролина мягко улыбнулась, обняла сына и прижала к высокой груди, сделав вид, что не слышит горестного стона отчаяния, вырвавшегося из его уст.

* * *

Я очень замерзла. Я дрожала так, что зуб на зуб не попадал, но, понимая, что сплю, я никак не могла проснуться. Мужские голоса туго ворочались в тяжелом вязком сне, наполненном чудовищами. Именно чудовища говорили заиндевевшими голосами, обдавая меня ледяным дыханием. Пока я соображала, снятся мне они или нет, в лицо ударил яркий луч света. Закрываясь рукой, я приподнялась на локте, пытаясь рассмотреть говоривших. Лица того, кто держал фонарик, не было видно. На фоне темного неба вырисовывался только его силуэт. Рядом стояла еще одна фигура, особенно черная в ночной мгле. Неподалеку шумели от ветра кусты, а дальше светился огнями высоченный мост, перекинутый через широкую реку. Я узнала Радужный мост и поняла, что нахожусь в парке. И лежала я на неудобной узкой лавке, совсем не предназначенной для того, чтобы на ней лежать.

– Здесь нельзя спать, – проговорил суровый бас. – Будьте добры, покиньте парк. Мы закрываемся.

Одернув юбку и плотнее запахнув полы плаща, я опустила ноги в туфлях на землю и села, бессмысленно щурясь на свет. Человек с фонариком приблизился ко мне и пододвинул ногой чемодан, стоящий у скамейки. Тот самый чемодан, который я оставила в машине у Артура, а самозванка, прикидывавшаяся мной, сразу же после убийства вытащила с заднего сиденья и унесла с собой. При воспоминании о случившемся по спине пробежал неприятный холодок. И тут я заметила, что что-то держу в руке. Я с недоумением посмотрела на свою сумку, которую не видела с того самого момента, как мне сделали инъекцию у лифта. Открыть ее я не решилась, памятуя о том, что именно туда убийца сунула окровавленный нож.

– Да, конечно, сейчас уйду, – пробормотала я.

– Не май месяц, прохладно на улице, – продолжал басить обладатель фонарика. – Похоже, мадам перебрала шампанского, – кивнул он на пустую бутылку «Абрау-Дюрсо», стоявшую у скамейки. – Вольдемар, помоги дамочке подняться.

Поддерживаемая под руку смутно различимым впотьмах Вольдемаром, я поднялась на нетвердые ноги и, спотыкаясь на каблуках, побрела по темной аллее в направлении освещенного моста.

– Выход найдете? – осведомился Вольдемар, слегка приотставая.

– Само собой, – хмыкнула я.

Еще бы не найти! Сразу же за мостом располагалась частная школа, в которой я училась последний год перед отъездом в Испанию, и Ольга каждый день ждала меня в этом самом парке. Нам было по шестнадцать лет, и мы любили знакомиться с парнями. Парк за Радужным мостом считался одним из тусовочных мест столицы, и ближе к вечеру молодежь стекалась сюда в кафе «Сезонное». Мы с Гуляевой были там завсегдатаями, разбив немало мальчишечьих сердец. Поэтому в парке я ориентировалась как у себя дома и целенаправленно шла к выходу. На ходу я шарила в сумочке, разыскивая смартфон, чтобы позвонить маме и рассказать нелепейшую историю, которая со мной приключилась.

– Кира Романовна, вы паспорт потеряли! – вдруг прокричали мне вслед.

Я обернулась и увидела, что свет фонарика направлен на мои документы, и оба охранника парка внимательно их изучают. Стальные когти страха сжали сердце. Желудок камнем ухнул вниз. Все кончено. Сейчас они меня узнают, скрутят и сдадут в полицию. Стараясь не привлекать излишнего внимания, я медленно попятилась назад, больше всего мечтая незаметно уйти на безопасное расстояние и раствориться в темноте.

– Кирка! Это ты, что ли? – вдруг закричал тот, кто откликался на имя Вольдемар. – Это ж я, Вовка Левченко! До третьего класса вместе учились! Помнишь меня?

От неожиданности я чуть не упала.

– Лев? Вот это да! – недоверчиво протянула я. – Богатым будешь. Недавно тебя вспоминала.

– Кирка, что же ты спишь на лавочке? Что-то случилось?

– Володь, долго рассказывать.

– А ты расскажи. Ночь длинная, мы с Серегой никуда не торопимся. Серег, ведь не торопимся?

– Само собой! Куда нам торопиться? Обход мы почти завершили, теперь у нас вся ночь впереди. Надо бы встречу отметить. – Луч фонарика описал дугу, перемещаясь на мой чемодан, оставшийся стоять на аллее. – Вольдемар, бери багаж, и двигайте к нам в сторожку. А я прогуляюсь до магазина. Продавщица в круглосуточном – моя приятельница, отпустит спиртное без разговоров, – без умолку болтал разговорчивый Серега. – Так что, Володька, гони монету. Это же ты встретил школьную подругу, а не я.

– Ты же знаешь, Мамай, я все деньги отсылаю матери, – смутился мой бывший одноклассник, лица которого я, как ни старалась, никак не могла разглядеть. – Могу дать рублей двести.

– Пошел ты знаешь куда? – обиделся Мамай. – Что на них купишь? У меня, между прочим, тоже цинга с деньгами. И все-таки необходимо согреться. Что-то прохладно становится.

Намек был так прозрачен, что не понять его было невозможно. Это даже к лучшему. Кто платит, тот и заказывает музыку. Только бы наличные оказались на месте.

– Можно фонарик? – проговорила я, больше всего опасаясь, что шустрый Серега кинется сам светить мне в сумку.

В том, что нож до сих пор находится именно там, я ни секунды не сомневалась – похоже, чертов испанец приложил немало усилий, чтобы подставить меня по полной программе. И уж об орудии убийства наверняка позаботился надлежащим образом. Но напарник Володьки проявил тактичность и протянул мне фонарь, не выказывая особого желания принять участие в поисках денег. Раскрыв «молнию», я направила колеблющийся луч света внутрь сумки. Первое, что мне бросилось в глаза, – толстая пачка пятитысячных купюр, перетянутая синей резинкой. Когда я заходила в подъезд своего дома, этой пачки у меня не было. Не показывая своего удивления, я вытянула из-под резинки верхнюю банкноту и вручила ее Мамаю.

– Вот пять тысяч. На коньяк и закуску. Сдачу вернете.

Сунув деньги в карман, он оживленно проговорил:

– Само собой. Все сделаю в лучшем виде. Вольдемар, веди даму в сторожку, а я сей момент вернусь. Только обойду два оставшихся поста. Должность начальника охраны парка как-никак обязывает.

Сделав рукой обнадеживающий жест, он растворился в темноте. А Вовка Левченко подхватил мой чемодан и увлек меня по дорожке в сторону светящегося моста, к чернеющему вдалеке деревянному срубу. Интересно, Лев знает, что меня разыскивает полиция? Если знает, то почему молчит? Может, за меня объявили награду и Вовка надеется нажить на мне денег? Хотя нет, это на него не похоже. Но я не видела его больше пятнадцати лет… Люди меняются. В любом случае мне нужно как можно скорее связаться с матерью и, от греха подальше, уехать из страны. Я покосилась на друга детства, не зная, как с ним себя вести. Лев перехватил мой взгляд и истолковал его по-своему.

– Кир, ты хочешь мне что-то сказать? Про мужа?

– Ну-у, что там рассказывать. – Я пожала плечами, не собираясь выкладывать правду. – Мы просто немножко поругались, и я ушла из дома.

Но Левченко ответ не удовлетворил. Вовка недоверчиво протянул:

– Что, прямо так и ушла? Вы у него, что ли, живете?

– Зачем? Мама подарила мне квартиру на совершеннолетие. В ней и живем.

– И ты ушла из своего собственного дома? На тебя это не похоже.

Я застыла на пороге одноэтажного бревенчатого домика, пораженная схожим направлением наших мыслей, и невозмутимо парировала:

– Представь себе. Время-то идет. Люди меняются.

Он потянул на себя дверь, и в прорезавшей темноту полосе света я увидела такое знакомое и родное Вовкино лицо. Те же оттопыренные уши, светлые вихрастые волосы, широкий прямой нос, рот с упрямой складкой и серо-зеленые глаза, смотрящие прямо и бескомпромиссно. Лицо скандинавского викинга, без раздумий кидающегося на врага. Только теперь в отличие от наших детских лет, когда я переросла Льва на полголовы, приятель возвышался надо мной, как скала, и отросшая за день рыжая щетина покрывала его впалые бледные щеки, раньше всегда алевшие безудержным румянцем. Сколько раз я набирала в поисковике Интернета его имя, сгорая от желания увидеть, каким стал Лев, но так ни разу и не решилась нажать клавишу ввода, опасаясь разочарования. Вовка выглядел так, как я себе и представляла, и от этого мне вдруг стало очень хорошо. Так хорошо мне бывало только в детстве, когда родители угадывали с подарком и дарили на день рождения то, что я давно мечтала получить.

– А ну-ка, зайди, – безапелляционным тоном приказал он, и я про себя усмехнулась. Ишь, раскомандовался! Однако шагнула в дом и, миновав крохотную прихожую, опустилась в кухне на табурет у стола.

– Рассказывай, – потребовал Левченко, доставая из холодильника початую банку рыбных консервов и отрезая толстый ломоть черного хлеба. – На, – придвинул он мне еду, громыхнув банкой по столу. И, протягивая вилку, поправился: – Сначала поешь, потом расскажешь.

Я не ела целую вечность и чувствовала нечеловеческий голод. Вцепившись зубами в хлеб, быстро сжевала половину куска, заедая его консервами.

– Ты-то как поживаешь? – дожевывая, проговорила я, чтобы не молчать.

– Отлично, – хрипло откликнулся друг. Он замялся и добавил, искоса поглядывая на меня: – Красивый у тебя муж.

И пояснил в ответ на мой удивленный взгляд:

– В Интернете его видел. Твои странички в соцсетях все время просматриваю. Я ведь звонил тебе перед армией, хотел попрощаться. А мать твоя сказала, что ты замуж выходишь. Ну, я и не стал навязываться. Тоже женился. Дочка вот родилась. Кирой назвал.

И вдруг Вовка спросил так тихо, что я подумала, будто ослышалась:

– Ты его любишь?

– Кого? – переспросила я, с сожалением отрываясь от консервов.

– Мужа, говорю, любишь? – Голос Володьки дрогнул. – Раз вышла за него?

Я поперхнулась и закашлялась. Честно говоря, мне было все равно, за кого выйти замуж. Главное – выйти. Ситуация сложилась таким образом, что мне обязательно нужен был муж. Законный муж мог смягчить тупиковую ситуацию, в которую меня загнали обстоятельства. Началось все с того, что одна заносчивая дамочка, преподававшая литературу на журфаке МГУ, куда я только-только поступила, вызвалась диагностировать характер учащихся нашей группы по почерку. Мы все, молодые и глупые, радостно откликнулись на это предложение и сдали свои тетради в надежде услышать, какие мы талантливые, перспективные и все как один обладаем золотым сердцем. Но дама оказалась не только отвратительным графологом, но и дурным психологом. На следующем семинаре она взошла на кафедру и принялась зачитывать свои выводы, насмешливо называя имена того, о ком идет речь. Она обо всей нашей группе была не слишком-то лестного мнения, а меня так вообще сровняла с землей. Выслушав под общий смех, что я росла среди бездушных скряг, рвачей и лицемеров, от которых и переняла все эти замечательные качества, я спросила перед тем, как навсегда покинуть стены университета:

– А ваши дети в какой семье выросли?

– Уж поверьте, дорогуша, мой сын имеет прекрасный ровный почерк, который характеризует его как человека честного, порядочного и не склонного к насилию, чего нельзя сказать о вас.

И тогда я твердо решила доказать преподавательнице литературы, что этот мир гораздо сложнее, чем те узкие рамки, в которые она пытается загнать окружающих. Я навела о даме справки и выяснила все о ее семье. С ее сыночком я познакомилась на ролледроме, где парень увлеченно выписывал кренделя на отличных профессиональных коньках, подаренных на окончание математического факультета обожающей свое чадо мамочкой. Слово за слово, хи-хи, ха-ха, и мы вскоре стали лучшими друзьями. Когда отношения переросли в страстный роман, я «открыла возлюбленному душу». Сквозь слезы стыда и отчаяния я рассказала ему, что мой отчим, порочный испанский сластолюбец, то и дело распускающий руки, грязно меня домогается. Мама ничего не знает. Да я и не могу ей ничего рассказать, ибо она целиком попала под его влияние. Отчим ее бьет. И меня бьет. Он всех бьет. И отец мой умер как-то странно. Это случилось в Испании. Папа свалился с обрыва, гуляя по холмам на побережье океана в непосредственной близости от виллы нашего соседа, который впоследствии вдруг стал моим отчимом. Порывистый математик вызвался отметелить ничего не подозревавшего Лучано, что и проделал с огромным успехом. И даже по собственной инициативе несколько раз пырнул испанца ножом. Парня забрали в полицию и возбудили уголовное дело по статье «нанесение тяжких телесных повреждений». Подследственный заявил, что защищал честь своей невесты, и меня вызвали для дачи показаний. Но на очной ставке я выразила безграничное удивление и сообщила, что знать не знаю этого типа. Мимо его мамочки я промаршировала с видом победительницы и, заметив робкое движение в мою сторону, наотрез отказалась с ней разговаривать. А чтобы окончательно пресечь нелепые инсинуации в свой адрес, выскочила замуж за Артурчика. И для верности сменила фамилию. Если бы поблизости оказался Вовка, я бы, конечно, лучше вышла замуж за него, потому что Левченко я хотя бы когда-то любила.

* * *

Вечер опускался на Париж, принося с собой хандру и тоску по Каролине. Шарль не отрываясь смотрел на барабанивший за окнами дождь, сочиняя очередное послание к неверной. Сердце теснили боль одиночества и обида на отчима. Опять великолепный Опик перешел ему дорогу! Мать снова бросила Шарля, в который раз предпочтя сыну мужа! Что оставалось юноше? Только отправиться на съемную квартиру к своему репетитору и погрузиться в новую пучину мизантропии. Он воспринял отъезд родителей как незаслуженное наказание и каждый день писал Каролине жалобные письма, сетуя на свою неудавшуюся жизнь. В них он рассказывал, что старая дева госпожа Тео смешна и нелепа. Что приютившая его чета Лазег – люди вполне приличные, хотя не лишены некоторой пошлости. Заниматься в их доме решительно невозможно, ибо там постоянно царит вечная веселость дурного вкуса. Шарль и сам не мог бы объяснить, что с ним происходит. Он сожалел не об утраченных ласках и радостях, а о чем-то таком, благодаря чему мать всегда казалась ему лучшей из женщин и достоинства ее ценились им значительно выше достоинств других дам. Он всерьез полагал, что между ним и матерью было установлено необычайное согласие. Что все эти годы они так славно жили друг возле друга, и только злой рок разлучил их. Это были упоительные иллюзии, с которыми Шарль не расстался бы ни за какие сокровища в мире. Он жаловался матери в письмах, что в коллеже было значительно лучше, чем у репетитора. Там он хотя бы время от времени работал, читал, даже плакал, иногда сердился – во всяком случае, жил. Теперь же он находится в каком-то угнетенном состоянии, и недостатков у него стало еще больше, чем было прежде. Причем прежние, не лишенные некоторой приятности недостатки, вели Шарля как к взлетам, так и к падениям, а сейчас на него нахлынули тупое оцепенение, хандра и лень. И виной всему отчим, засунувший пасынка в эту дьявольскую дыру! Опик всегда находит способы разлучить его с матерью. Кто дал ему право узурпировать Каролину? Почему сын не может, когда захочет, гладить ее волосы, вдыхать родной запах духов и меха, слушать обожаемый голос? И почему не должен подолгу видеть милого маминого лица? Еще не осознаваемый бунт против отчима зрел в душе Шарля, и он, по детской привычке, все еще хотел им всем что-то доказать. Звание бакалавра, полученное досрочно, могло бы возвысить его в глазах полковника и Каролины. И Шарль с усердием взялся за работу. Несмотря на прилагаемые усилия, выпускные экзамены он сдал не без труда. Причем на выручку почти провалившему дело Шарлю пришла владелица пансиона мадемуазель Селеста Тео. Именно эта старая дева, над которой с самого первого дня насмехался Шарль, уговорила знакомых экзаменаторов быть снисходительными к бедному мальчику. Ведь он такой впечатлительный и ранимый!

В тот же день Шарль радостной походкой направлялся по хорошо знакомому маршруту к почте, неся в руках запечатанный конверт. Это было не обычное письмо. В нем Шарль делился радостью, рассказывая самым дорогим для себя людям о своих победах. Подумать только! Он сам, без чьей бы то ни было помощи, получил аттестат о среднем образовании! Опуская письмо в почтовый ящик, Шарль был уверен, что родители оставят все свои дела и тут же вернутся в Париж, чтобы разделить его триумф. Но в утренней газете «Монитер» увидел сообщение о присвоении отчиму звания бригадного генерала и понял, что Опик его снова обошел. Шарль отыскал в себе силы поздравить отчима с повышением по службе, все еще веря, что они с Каролиной ближайшим же поездом прибудут из Бурбона-ле-Бона и вместе с ним отпразднуют двойную победу, но так никого и не дождался. Растерянный и угнетенный, он не понимал, что ему теперь делать. Если раньше он жил хоть и в постылом коллеже, зато под руководством школьных наставников, то сейчас, предоставленный самому себе, впал в уныние. Матери хорошо известно, что он непостоянен в своих стремлениях и склонен к нелепым выходкам. Значит, Каролина должна неотлучно быть рядом, чтобы контролировать его действия и оберегать от неверных шагов. Почему же мама не спешит к нему приехать? Ответ напрашивался сам собой. Да потому, что она привязана к Опику! Гнев против отчима все отчетливее клокотал в душе Шарля, но когда родители вернулись в Париж, до поры до времени затих, усмиренный любовью к матери.

– Шарль, милый, я так и вижу тебя в Англии либо в Испании, в посольском кабинете в роли атташе, – не уставала повторять Каролина, мечтая устроить жизнь сына как можно лучше.

Юноша с нежностью смотрел на свою красивую мать, но при этом отрицательно качал головой.

– Любому мужчине больше всего подходит военная карьера, – гнул свою линию Опик, принимая реакцию пасынка на слова Каролины как признание его правоты.

Однако Бодлер не видел себя ни офицером, ни дипломатом.

– Я буду писателем, и никем другим, – твердо заявлял он.

Время от времени генерал приглашал пасынка в кабинет, чтобы побеседовать с глазу на глаз, и снова предпринимал на него атаки.

– Ну же, Шарль, прояви благоразумие! – взывал Опик к начинающему поэту. – Ты взрослый человек и должен понимать, что писательством на жизнь не заработаешь!

Но знакомый голос в голове Шарля настойчиво твердил, что в литературе он достигнет невиданных успехов. Не верить голосу отца у Бодлера не было никаких оснований.

– Я чувствую в себе склонность к писательству, и ни к чему больше, – категорично обрывал он проповеди отчима и уходил, хлопнув дверью кабинета.

Видя, что сын упорствует в своем решении, расстроенная Каролина обратилась за помощью к Альфонсу. Один лишь сводный брат мог повлиять на вбившего себе в голову невесть что юношу. И брат взялся за дело. В один из летних дней он как бы случайно заехал в дом к Опикам и за семейным обедом между сменой блюд вскользь осведомился:

– Ну, Шарль, и что ты думаешь делать дальше?

– Подумываю заняться литературой, – бесхитростно ответил молодой человек, глядя на застегнутого на все пуговицы солидного мужчину с постным лицом святоши, которым стал его сводный брат.

– Это понятно, – чопорно кивнул Альфонс. – Литература – это хорошо. А на жизнь ты чем планируешь зарабатывать?

Шарль смешался, ибо жить-то он как раз и думал на гонорары за проданные издателям книги. Буржуазию он презирал и всей душой стремился к аристократии. Бодлеру казалось, что его место именно там. Он не желает иметь профессию. Он хочет творить. Так зачем же он станет обременять себя буржуазными занятиями?

– Как раз на вырученные от литературного творчества деньги я и буду жить, – неуверенно сообщил он. – Написать роман за пару месяцев – это сущие пустяки. За год получается шесть книг, которые, как мне кажется, будут неплохо оплачены.

– Альфонс, ты только послушай, что он говорит! – воскликнула Каролина, роняя десертную вилку. – Он рассуждает как дитя! Скажи ему что-нибудь!

– Послушай, брат, – терпеливо начал Альфонс. – Судьба писателя складывается по-разному. Кому-то сразу удается продать свои рукописи издателям, а кто-то бегает по редакциям всю жизнь и не может пристроить ни строчки. Необходимо иметь основной источник дохода. Профессия юриста открывает перед тобой широкие возможности и позволяет в свободное от судебных заседаний время предаваться творчеству. Как ты смотришь на то, чтобы продолжить образование на поприще юриспруденции?

– Ну что же, возможно, это наименьшее из зол, – задумчиво протянул Шарль, устав сопротивляться уговорам. – Так уж и быть, я согласен поступить на юридический факультет.

За время отсутствия родителей Шарль необычайно сблизился с Альфонсом и поверял брату все свои тайны. Дошло до того, что Альфонс, служивший в суде Фонтенбло, даже отвел Шарля к своему врачу, когда тот подцепил гонорею, переспав с молоденькой еврейкой-проституткой Сарой по прозвищу Косенькая. Что ж тут скрывать? Возлюбленная Шарля и вправду была косоглазая, убогая девица. И юношу влекло к Саре как раз ее уродство. Он находил особое удовольствие в обладании больной нескладной шлюхой, являвшейся полной противоположностью ангелоподобной Каролине. Разгуливая с Косенькой по Парижу, он выделялся из уличной толпы, к чему постоянно стремилась его мятежная душа, и брезгливо-недоуменные взгляды обывателей будили в нем мрачную гордыню. Кроме того, во внешности этой продажной девки совсем уж ничего не напоминало добропорядочную мадам Опик, и образ матери, внезапно всплывший в его воображении во время любовных утех, не мог испортить низменного удовольствия. Правда, за это приходилось расплачиваться собственным здоровьем. Но это тоже была часть игры, очередной вызов обществу, и Шарль испытывал особое наслаждение парии, спустившегося на самое дно сточной канавы под названием жизнь.

* * *

– Конечно, мужа люблю, – не моргнув глазом, ответила я, глядя в расстроенное Володино лицо. – Ты же видел, какой он у меня красавчик. Мы с ним часто ругаемся, а затем миримся. Обычно я пережидаю пару дней у мамы, потом возвращаюсь домой, и наша страсть вспыхивает с новой силой. Кстати, надо бы маме позвонить. Спасибо за гостеприимство, я, пожалуй, поеду к ней.

Я открыла сумку и в первый раз за эту ночь заглянула в нее при нормальном освещении. Внезапно обнаруженная мною пачка денег была на месте, но окровавленного ножа не оказалось. Не было и «Самсунга» последней модели, с которым я не расстаюсь ни при каких обстоятельствах. Во всяком случае, навскидку найти смартфон не удалось. Чтобы не светить перед Вовкой деньгами, я деловито попросила:

– Сделай одолжение, набери мой номер, что-то аппарат не могу найти.

Левченко покладисто достал из черной форменной куртки с желтой надписью «security» простенький дешевый аппарат и протянул мне.

– Сама набери, вдруг номер запомню. – Он усмехнулся с детства знакомой улыбкой и покраснел до корней волос. – Буду тебе названивать, а муж станет ревновать. И не забудь удалить потом номер из памяти.

Я с удивлением посмотрела на Льва. Он что, серьезно? Мы же тогда были детьми и играли во влюбленность. Похоже, он до сих пор продолжает эту игру. Набрав свой номер, я выслушала, что абонент не может ответить на вызов, и принялась жать на кнопки, набирая номер матушки. Ее номер тоже не отвечал. Это было по меньшей мере странно, ведь мама, так же, как и я, никогда не расстается со своим смартфоном. Тогда я позвонила ее подружке. Уж Галина-то наверняка снимет трубку! Но и мамина любовница не торопилась откликнуться. Что за черт? Это уже совсем ни на что не похоже. Хотя чему я удивляюсь? Лучано решил основательно испортить нам жизнь. И, судя по всему, у него это получается. Пронзительный телефонный звонок прорезал ночную тишину, и я с удивлением посмотрела на телефон Льва. Аппарат в моей руке, по которому я продолжала дозваниваться Галине, гудел долгими гудками и, следовательно, звонить не мог. Мы с Левченко переглянулись и уставились на лежащую на столе сумку, которую я отложила в сторону, когда начала звонить матери. Устав шифроваться, я вытряхнула все, что в ней было, на стол и только тогда увидела розовый аппарат с огромными клавишами из тех, которые покупают маленьким детям. Глядя, как я недоверчиво разглядываю надрывающийся телефон, Вовка спросил:

– Это твой?

Я отрицательно мотнула головой и протянула:

– Впервые вижу.

– Так и будешь сидеть? Или ответишь?

Двумя пальцами я взяла розовый кусок пластика, издающий тревожные звуки вызова, и нажала алую клавишу с пиктограммой зеленой трубки, символизирующую прием.

Не говоря ни слова, я слушала тишину на том конце провода. Когда раздался глуховатый мужской голос, я подумала, что схожу с ума.

– Здравствуй, Кира, – внятно проговорила трубка.

Я молчала, пытаясь понять, откуда я знаю этот баритон. То, что я раньше его слышала, не вызывало никаких сомнений. Лучано? Не похоже. Он плохо говорит по-русски. Разве что кого-то попросил. Мое молчание не смутило собеседника, и незнакомец ровным тоном продолжал:

– У меня к тебе претензии, Кира. И они настолько серьезны, что я намерен лишить тебя жизни.

Именно потому, что неведомый собеседник говорил очень спокойно, я ему поверила. Поверила сразу и навсегда. Таким тоном не лгут.

– Но ты можешь откупиться. Одно слово – да или нет?

– Да, – не раздумывая, выпалила я. Несомненно, я разговариваю с тем самым психом, который убил Артурчика и упек меня в острог. Такой ни перед чем не остановится! Без раздумий отдам ему все, что угодно, лишь бы он оставил меня в покое.

– Я готов обменять твою жизнь на цветы, которые ты должна будешь забирать из указанных мною мест. Ты будешь получать инструкции, а уж насколько верно их истолкуешь – зависит только от тебя. Ты мне отвратительна, Кира, и удачи желать я не буду, но если выполнишь нашу договоренность – слово свое сдержу. Обещаю, что, если все пять цветов окажутся у меня, ты уйдешь живая и невредимая. А если поймешь, за что тебя наказывают, получишь новый загранпаспорт, приличную сумму денег и полную свободу передвижения по миру. Ну что, по рукам?

– По рукам, – прошептала я.

– Вот и отлично!

Я медленно опустила трубку, в которой уже слышались короткие гудки. Что за цветы, на которые этот ненормальный собирается менять мою жизнь? Как я узнаю, где их искать? И как пойму, что это именно то, что ему нужно?

– Кира, все в порядке? – Вовка тронул меня за плечо, выводя из прострации.

Я повернулась к приятелю и медленно кивнула головой.

– Да. Конечно. Разумеется. В порядке.

И тут я заметила, что друг держит в руках пожелтевший от времени листок, вырванный из какой-то книги.

– Что это?

– Стихи.

Лев усмехнулся и снова залился жарким румянцем.

– Забавные. Про лесбиянок. Я не очень-то смыслю в стихах, но, кажется, эти хорошие. Похоже, кто-то из зарубежных классиков написал.

Я знаю только одного человека, обожающего классическую поэзию. Чертов Лучано.

– Где ты их взял?

– Ты же сама из сумки вытряхнула…

Я выхватила листок и принялась его внимательно рассматривать. Стихотворный текст шел только с одной стороны. На обратной стороне страницы красовалась гравюра в стиле Дюрера. Перевернув листок, я пробежала глазами стихи. «Окаянные женщины».

Глаза их за море уходят, как скитальцы,

Задумчивы они, как стадо на песке,

А ноги льнут к ногам, и к пальцам жмутся пальцы

И в дрожи горестной, и в сладостной тоске.

Вот эти влюблены и чувств своих не прячут,

Любовь ребячьих лет читая по складам.

В дубравах, где ручьи стрекочут и судачат,

Робеющая страсть блуждает по кустам.

А те, как две сестры, походкой величавой

Ступают между скал, где привидений рой

Святой Антоний зрел и груди грозной лавой

Валились на него, терзая наготой.

Другие, на менад измученных похожи,

В пещерах, где от смол – и чад, и ярый пыл,

Зовут тебя, о Вакх, вопя от жаркой дрожи,

Чтоб ты им совести укоры усыпил.

А вон и те, кто, бич под тихой рясой пряча,

Любя наперстный крест, одни в тиши ночной,

Одни в глуши лесной, одни во тьме незрячей,

Сливают слезы мук с блаженною слюной.

Вас, дев и дьяволиц, страдалиц и чудовищ,

Люблю вас, нашу явь презревшие умы!

Вы с бесконечности взыскуете сокровищ,

Вы, богомолицы, и вы, исчадья тьмы!

То плачете, а то кричите в исступленье,

О сестры бедные! Душа за вас скорбит!

За муки хмурые, за боль неутоленья,

За сердце, где любовь, как пепел в урнах, спит[2].

Дочитав до конца, я шумно выдохнула и подняла глаза на Левченко, потрясенно протянув:

– Вот дьявол! Здесь есть Интернет?

Володя с сожалением покачал головой.

– Проблемы с подключением. Мастер придет только в понедельник.

Вот так вот. Если не везет, то не везет во всем.

* * *

После беседы с Альфонсом чета Опиков пристроила Шарля в Школу права и наконец-то вздохнула с облегчением, полагая, что юноша взялся за ум. Между тем Бодлер нашел себе таких же праздных друзей среди обитателей пансиона Байи и Левека, прозванного «Домом высшего образования», куда принимали юношей из состоятельных семей и вопреки чаяниям родителей предоставляли им полную свободу. Запрет был лишь один – никаких женщин в стенах пансиона. В остальном же студиозусы вольны были распоряжаться собой как им заблагорассудится. Молодые люди проводили время за бутылочкой вина и обсуждением прочитанного и увиденного в театре, мало заботясь об учебе. Шарль сколотил кружок, прозванный «Нормандской школой», по причине преобладания нормандцев среди его членов, и вместе с приятелями с упоением предавался горячей юношеской дружбе и сочинительству сатирических произведений, высмеивающих какую-нибудь знаменитость. Об учебе в Школе права он даже не вспоминал. Присылаемые родителями деньги Шарль тратил на дорогую одежду, шившуюся у лучшего портного, дешевых шлюх и безумные кутежи с друзьями. От небрежно одетых товарищей, мало внимания уделяющих собственной внешности, Бодлер отличался странным покроем костюма, угрюмым взглядом и надменными манерами. Шарль смотрел на друзей сверху вниз, ибо считал себя истинным денди. Дендизм юноша назвал последней вспышкой героизма в мире упадка и строго выполнял им же самим придуманные ежедневные ритуалы. Шарль объявил себя жрецом и жертвой культа собственного «я», при этом Бодлер не столько следовал кодексу денди, сколько играл в него. Юноша не был готов признаться даже самому себе, что его дендизм проистекает от робости. Да, он стремится одеваться с подчеркнутой элегантностью и старается выглядеть безупречно как днем, так и ночью, но это только потому, что боится быть застигнутым врасплох чужаком, который может подумать, что Шарль нечистоплотен. И частые омовения носят скорее ритуальный характер. Так Шарль стремится очиститься от скверны, которая прилипла к нему в борделях. При этом Бодлер старательно закрывал глаза на то, что истинному денди присущи воинственный дух, мужественная повадка и спортивная осанка, свидетельствующие об аристократической строгости, а не женоподобные ужимки, какими обладал он сам. И совершенство туалета в глазах истинного денди заключается как раз-таки в его идеальной простоте, а кудри, рюши, плиссированные манжеты и розовые перчатки, которые не снимая носил Шарль, истинный денди, несомненно, посчитал бы проявлением дурного вкуса. Несмотря на это, заносчивость молодого человека приобретала масштабы откровенного вызова. В своем сумасбродстве юный поэт порою доходил до крайности. Чтобы поразить приятеля, он как-то выкрасил волосы в зеленый цвет и в таком виде отправился в гости. Но друг, давно привыкший к выходкам Бодлера, до самого конца их встречи делал вид, что не замечает в том ничего необычного, чем здорово вывел Шарля из себя. В общем, стоит признать, что, пользуясь занятостью отчима, молодой человек пустился во все тяжкие. Вернувшийся из командировки в Париж генерал Опик немедленно пригласил пасынка в кабинет для разговора.

– Что происходит, Шарль? – В голосе генерала прозвучало возмущение. – Мне доложили, что ты бездельничаешь! Это так? Ты забросил учебу?

– Ты называешь учебой никому не нужное штудирование нудных юридических трактатов?

Высоко вскинутая бровь и ироничный тон не оставляли сомнений – Бодлер даже не пытается скрывать презрение к собеседнику.

– Что за вздор! Будущий юрист должен изучать законы! – сделал попытку вразумить пасынка отчим.

– Так знай же, что я отказываюсь портить свое зрение за этим глупым занятием! – парировал Шарль.

– Ты смеешь мне дерзить, мальчишка! – взорвался Опик.

Вбежавшая на шум Каролина встала грудью на защиту сына.

– Не трогай его, Жак! – бросилась она к мужу. – Шарль наверстает упущенное! – всхлипнула она, и плечи ее затряслись в безудержном рыдании. – Мальчик возьмется за ум!

– С чего это, хотелось бы мне знать! – недоверчиво заметил генерал.

Чувство раскаяния овладело Шарлем, и он виновато заверил Опика:

– Можешь не сомневаться, папа. Прямо с завтрашнего дня я возобновлю учебу и пройду стажировку в конторе адвоката, которого порекомендовал Альфонс.

Но наступило завтра, за ним – послезавтра. Минула неделя, пролетел месяц, а все оставалось по-прежнему. На новогодние праздники для наставительной беседы Каролина отправила сына к Альфонсу. Шарль не преминул воспользоваться приглашением и несколько дней прогостил в небольшой квартирке в Фонтенбло, придумывая, как бы смутить добропорядочность ее обитателей. Перед самым отъездом к Шарлю подошла служанка и доложила, что хозяин ожидает его в кабинете. Шарль заглянул к Альфонсу, склонившемуся за рабочим столом над судебными бумагами. Все раздражало Бодлера в этом правильном человеке. И его приличная внешность, и добропорядочная семейная жизнь, размеренная и спокойная, как стоячее болото. Услышав скрип двери, Альфонс вскинул голову и доброжелательно сказал:

– Проходи, Шарль. Присаживайся. Я могу поговорить с тобой как мужчина с мужчиной?

Скрипя новыми сапогами, в лаке которых отражались подвески неброского канделябра, Бодлер прошел к столу.

– Очень рассчитываю обойтись без нотаций, – с вызовом произнес он, устраиваясь на обитом кожей диване и похлопывая себя светлыми перчатками по высокому голенищу.

– Мне бы хотелось узнать, как ты проводишь время в Париже, – проговорил Альфонс. – Я надеюсь услышать правду.

– Ну что ж, изволь, – усмехнулся Шарль. – С тех пор как ты меня отправил в Школу, я ни разу не побывал ни там, ни у адвоката и посему вынужден выслушивать жалобы на недостаточное усердие.

Брат с удивлением посмотрел на юношу.

– Ты думаешь что-то менять?

– Я перенес генеральную реформу моего поведения на будущий год, – с вызовом откликнулся начинающий поэт.

– Ну что же, надеюсь, ты одумаешься.

Шарль протянул брату листок, который достал из перчатки.

– Что это? – Альфонс вскинул на Шарля изумленные глаза.

– Это стихи. На днях я написал сонет. Хотелось бы, чтобы его увидела Фелисите. Надеюсь, эта шутка ее позабавит.

Альфонс пробежал глазами следующие строки, посвященные его жене:

Я помню, было мне приятно, малолетке,

«Мой ангел» – ворковать в ушко одной кокетке,

Хоть пятеро других имели дело с ней.

Блаженные! Мы так на ласку эту падки,

Что я опять любой подстеге без оглядки

«Мой ангел» – прошепчу меж белых простыней.

Альфонс с достоинством проглотил оскорбительный намек, сделав вид, что не понимает, о чем идет речь. Он все еще видел в Шарле взбалмошного мальчишку, который с криками носился по комнатам их тихого дома недалеко от Люксембургского сада и задирал слуг.

– И вот еще что, – добавил Шарль, сверля брата дерзким взглядом. – Мне требуется твоя помощь.

– Ты знаешь, Шарль, я всегда к твоим услугам.

Как Шарль ни прислушивался, рассчитывая обнаружить недовольство, в голосе брата не было ничего, кроме искреннего желания помочь.

– Мне срочно требуются деньги, чтобы погасить долги, – заносчиво сообщил он. – Родители присылают недостаточно, кредиторы буквально берут за горло.

– Изволь, – с готовностью откликнулся Альфонс. – Только, братец, сделай одолжение, напиши подробно, кому, за что и сколько ты должен.

Оскорбленный подобным поворотом дела, Бодлер молча поднялся и вышел из кабинета, ибо полагал, что деньги брат предоставит ему без объяснений. С чего это он должен отчитываться перед родными в своих тратах? Не все ли им равно? Шарль направился в свою комнату. Вырвав из блокнота половинку листа, он написал требуемый список. Там были указаны вперемешку сапожник, портной, магазин трикотажных изделий, продавец рубашек, а также товарищ, давший Шарлю в долг приличную сумму, чтобы приодеть девицу, ушедшую из «заведения». Закончив писать, он вернулся в кабинет.

– Вот все мои долги, – скромно потупился юноша, протягивая записку. – Я изложил здесь все, как есть. Здесь нет никакого преувеличения. И первым делом я был бы рад дать немного денег моему портному. – Шарль криво улыбнулся. – А то, похоже, он относится ко мне без прежнего уважения.

Рассматривая полученный обрывок бумаги, Альфонс гневно нахмурил брови.

– Сто двадцать франков за три жилета? – негодующе вырвалось у него. – Это выходит по сорок франков за жилет! А мне жилеты обходятся всего по восемнадцать франков! И это при том, что я огромного роста! Ты задолжал две тысячи триста семьдесят франков! Дорогой мой брат! Ты просишь не поучать тебя, но я не могу не признать, что твое поведение недопустимо! Когда я предложил тебе написать список долгов, я рассчитывал получить отчет серьезного человека, а не запачканный каракулями клочок бумаги!

Альфонс в возмущении потряс перед собою криво оборванной половинкой блокнотного листа.

– Прямо какой-то счет от аптекаря, из тех, что предъявляют в комедийных оперетках родителям, которые оплачивают долги не глядя, оптом! Ты понимаешь, что я, твой брат, не могу тебе делать такие подарки? Мое благополучие достигнуто благодаря тому, что я не растранжирил доставшееся мне наследство! Я упорным трудом по восемь часов в день после пятнадцати лет учебы зарабатываю полторы тысячи франков и не могу давать брату две с лишним тысячи, чтобы оплачивать его безумия, его любовниц и другие глупости!

– К чему эта отповедь? – вскинулся Шарль. – Я собираюсь сам заплатить то, что я одолжил у знакомых! Что же касается поставщиков, то мне всего-то и нужно, чтобы ты заплатил хотя бы два самых неотложных долга – продавцу рубашек и портному. Каких-то жалких четыреста франков! Эти негодяи дали мне последний срок – до завтра. И если ты не поможешь мне так, чтобы родители ничего не знали, я подвергнусь жесточайшему унижению.

– Не думаю, что в сложившейся ситуации нужно что-то утаивать от генерала, – покачал головой Альфонс. – Я испытываю к господину Опику глубочайшее уважение и не хочу от него ничего скрывать. Он вырастил тебя как собственного сына, а ты не питаешь к нему даже элементарной благодарности. Насколько я знаю, ты стучал во многие двери, прося денег, но все тебе отказали, ибо никто не хочет ссориться с человеком, пользующимся всеобщим уважением, каковым является Жак Опик.

– Ты же знаешь, как опечалится мама, – по-детски затянул Шарль. – Кроме того, мне крайне неловко сообщать о случившемся отчиму. Между нами нет прежней близости. Честно говоря, в его присутствии я чувствую себя никчемным и беспомощным. Человек, которого я любил в раннем детстве, теперь меня пугает.

– Я берусь сообщить генералу о твоих глупостях и послужить тебе громоотводом от его праведного гнева, – великодушно предложил Альфонс. – А после того, как твои безумства перестанут быть новостью, мы соберем твоих кредиторов и договоримся с ними таким образом, чтобы они согласились получить деньги постепенно.

– Но завтра мне не обойтись без твоей помощи! – взмолился Бодлер, утративший былой апломб. – Прошу тебя, давай отложим разговор с генералом до более удобного момента!

– Хорошо, я подумаю, что могу для тебя сделать.

Альфонс сдержал обещание и промолчал о крупных суммах, которые ссужал сводному брату, ничего не сказав о долгах Шарля родне, но поэт все равно затаил неприязнь. Получалось, что теперь Шарлю следовало изменить эпатажное поведение, ведь он обещал брату взяться за ум. Но Бодлер не желал менять привычный образ жизни и гневался на Альфонса за то, что брат припер его к стенке. Ведь Шарль стремился вызывать гадливость и омерзение не просто у людей, а в первую очередь у родителей. Ибо если цель будет достигнута, и Каролина с Опиком осознают, что бросили его и что именно по их вине Шарль теперь один-одинешенек на свете, всех презирающий и всеми презираемый, то ужас, охватывающий богов перед лицом их собственного творения, и должен стать их наказанием и его оправданием. Пока Альфонс деликатно молчал, издалека наблюдая за похождениями экстравагантного юноши, знакомые генерала Опика открыли ему глаза на постыдное поведение пасынка. Это уже был скандал, которого и добивался Бодлер. Чужие люди перешептывались за спиной генерала, обсуждая безумства Шарля и упрекая отчима в том, как плохо он воспитал пасынка. Рассерженный Опик созвал семейный совет, на котором для блага молодого человека было решено отправить его в Индию. И, что самое обидное, Каролина с этим согласилась! Теперь уже возмущению Шарля не было предела. Раньше, когда он был ребенком, он видел в матери лишь бесплотного ангела и мог мириться с присутствием отчима рядом с ней. Но теперь, когда Шарль и сам познал прелесть любовных игр, он люто ненавидел этого чопорного господина, оскверняющего за закрытой дверью супружеской спальни его святыню. Жалобные вздохи матери и кидаемые на генерала кокетливые взгляды только разжигали его обиду. Понятное дело, эта осчастливленная Опиком самка больше не любит его и мечтает отделаться от позорящего ее сына. Но, надо признать, что в то же самое время предстоящая поездка волновала Шарля новизной. Смена обстановки сулила новые возможности для творчества. Так, во всяком случае, в тот момент думал Бодлер.

И вот он на борту корабля «Пакетбот Южных морей» направляется в Калькутту. Юноша твердо верил, что через пару лет вернется в Париж повзрослевшим и независимым и уж тогда-то ни у кого не спросит, как ему жить и что делать. Деньги Франсуа Бодлера позволят ему предаться любимому делу сочинительства и не думать о хлебе насущном, как того требует узколобая мать. И вот тогда он напишет гениальные стихи, которые перевернут мир поэзии. Но вдохновение его будет иным. Он еще не знает, каким именно, но точно не мещанским нытьем о прелестях родного края. На судне Шарль развлекал себя тем, что разгуливал по палубе с видом Чайльд Гарольда, с которым, несомненно, себя отождествлял. Он улавливал у себя ту же, что и у байроновского героя, раннюю развращенность ума и такое же пренебрежение моралью. С мрачным удовлетворением Бодлер шокировал немногочисленных пассажиров судна грубыми высказываниями о семье, религии и отечестве, высмеивая за столом приверженность обывателей к традиционным ценностям и наблюдая за их брезгливо меняющимися лицами. Он сочинил историю, будто его выгнали из коллежа Святого Людовика за гомосексуальную связь с однокашником, и, хотя это было неправдой, при каждом удобном случае подробно и с удовольствием об этом рассказывал. При этом он как бы смотрел на себя со стороны и видел актера, талантливо играющего роль. Шарлю доставляло ни с чем не сравнимое наслаждение вызывать отвращение у людей, которых он презирал. Ничего другого они не заслуживали. Жалкие, трусливые снобы! Когда у мыса Доброй Надежды корабль попал в шторм, Шарль наравне с матросами боролся с разбушевавшейся стихией, а перепуганные попутчики прятались в своих наполовину затопленных каютах. Но вот непогода стихла, и Шарль решил, что с него хватит. Путешествие закончено. Ему все окончательно опротивело на «Пакетботе» – и отвратительная однообразная еда, и солоноватая вода, и грубые, развязные матросы, а самое главное – мерзкие людишки, с которыми он вынужден был делить стол и кров. Шарль сошел на острове Маврикий и сообщил капитану, что намерен с первым же попутным судном вернуться домой. И что с того, что он снова не выполнил обещания, данного семье? Шарль и сам уже заметил, что какой бы путь ему ни предлагали, он непременно сворачивал на кривую тропку, предпочитая двигаться не по широкой столбовой дороге, расчищенной для него родителями, а по загаженной обочине, которую облюбовал сам. И, прекрасно отдавая себе отчет в последствиях, ничего не мог с собой поделать, находя оправдания собственной слабости. Предвкушая слезы матери и генеральский гнев, Бодлер всю дорогу готовил душещипательную историю про тяготы морского путешествия и ужасы кораблекрушения, попутно составляя и другой рассказ, предназначенный для приятелей и знакомых. Для друзей он был героем, совершившим паломничество в дальние страны и торговавшим с туземцами. Так было всегда. Правда и ложь в его воображении причудливо переплетались, образуя отдельную реальность, в которой Шарль Бодлер чувствовал себя особенно комфортно.

* * *

Снова и снова я перечитывала незнакомые стихи. Володя был прав: в них говорилось о лесбиянках. Моя мать последний год предпочитала мужчинам женщин. Значит ли это, что речь идет о ней? Голос из розового телефона сказал, что будет давать указания. Следует ли считать это указанием? Мать не отвечает на звонки. Галина тоже. Артур сказал, что мама у нее. Следовательно, надо ехать к Галке, и там все станет ясно. А вдруг это ловушка? Я приеду, и тут меня, тепленькую, примут под белые руки и предъявят обвинение в убийстве Артура. А, будь что будет, Лучано в любом случае найдет способ избавиться от меня, если не приму его дурацкую игру. Уложив деньги, розовый аппарат и листок из книги обратно в сумку, я уже совсем было собралась подняться с табурета и попрощаться со своей детской любовью, как дверь сторожки с грохотом распахнулась и на пороге появился Вовкин напарник. Руки его были заняты пакетами, набитыми до отказа провизией.

– Тук-тук! Не помешаю? Интима не нарушаю? – игриво пробасил Сергей. И, грохнув пакетами об пол, сообщил: – Ух-х, еле доволок. На четыре с полтом затарился. Вот сдача.

При свете лампы Мамай оказался невысок, черняв, быстроглаз и пронырлив. Высыпал на стол мятые бумажки сдачи и только теперь посмотрел на нас с Левченко.

– А чего это вы такие хмурые? – Он заглянул мне в лицо и возмущенно взмахнул руками.

– Вольдемар, ты что, ей про больную дочь рассказал? Вот идиот! Говорил я тебе, что женщин так сразу пугать нельзя! А ты «моя Кира особенная, я за нее как за себя поручиться могу»! Ну и что, дала она тебе денег?

– С какой это стати я должна кому-то дать денег? – насторожилась я.

– Мамаев, замолчи! – вскинулся Вовка. – Кира ничего не знает!

– Вот и прекрасно! Так пусть узнает!

Мамай шагнул к напарнику и задрал рукав его куртки. Я, не отрываясь, смотрела на Вовкину руку, где через запястье готической вязью было набито слово «Кира». Друг детства перехватил мой недоумевающий взгляд и, став малиновым, быстро проговорил:

– Это я давно. Еще до армии.

– Он вас, милая барышня, уже давным-давно разыскивает, хочет денег на операцию попросить, – вводил меня в курс дела Мамаев. – Потому что любит вас с детских лет. И еще потому, что вы богатая и отзывчивая, а он непутевый нищеброд, который, дожив до двадцати семи лет, так и не научился прилично зарабатывать.

– Это правда, Вов? Тебе нужны деньги?

Лев подавленно молчал, зато отозвался общительный Мамаев, неторопливо откручивавший крышку на бутылке с коньяком.

– Мне нужны деньги! И что? Дадите? – с вызовом проговорил он, разливая напиток по чашкам с отбитыми ручками и пододвигая к нам. – Врать не буду, больной дочери у меня нет, зато есть ипотека на двадцать лет. С моей зарплатой – как раз расплатиться и сдохнуть. Так что от денежного вспомоществования я бы не отказался.

И тут меня посетила отличная идея. Парням нужен заработок, а мне нужна помощь. Так не дадим друг другу умереть! Эти двое будут выполнять мои поручения, а я буду наблюдать в сторонке, ничем не рискуя, но щедро оплачивая их труд. В душе шевельнулось что-то похожее на жалость к Володе, но я подавила ее в зародыше. Не верь, Кирка, не бойся, не проси – так в детстве учил меня отец.

– Лев, тебе на самом деле нужны деньги? – снова спросила я. – Могу помочь. Взамен потребую помощь в одном деле.

– Может, я тоже на что сгожусь? – приосанился Сергей, поднося к губам свою кружку коньяку.

– Трезвый вполне сгодишься, – кивнула я.

Чернявый Мамаев, к круглому лицу которого со стильно подстриженной бородкой и раскосыми глазами невероятно подходила его басурманская фамилия, тут же отставил спиртное и вопросительно посмотрел на меня.

– И каковы условия? – подавшись на локтях вперед, поинтересовался он.

– Пять тысяч рублей в день и мои накладные расходы.

– Десять тысяч, – тут же парировал потенциальный помощник, откидываясь на спинку стула. – Пять штук, мадам, вы Вольдемару, как моему заму, можете платить. А я начальник охраны, мне больше получать положено.

Я прикинула, на сколько хватит пачки банкнот, обнаруженных в сумке, и согласилась.

– А делать-то что надо? – запоздало осведомился Мамай. Вовка молчал, словно не слыша нашего торга, напряженно о чем-то размышляя.

– Что скажу, то и надо, – буркнула я, раздраженная предприимчивостью собеседника. – Для начала отвезите меня в Любимовку.

И, перехватив недоумевающий взгляд Мамаева, пояснила:

– Это по Ярославскому шоссе, за Тарасовкой, километров двенадцать в сторону области. Я покажу.

– Вольдемар, ты отвези свою подругу, а я за нас с тобой подежурю, – распорядился начальник охраны. И резонно добавил: – Кто-то же должен оставаться на посту.

Мы с Володей вышли из сторожки и направились к стоянке, на которой тосковала одинокая «Дэу Нексия» невнятного серого цвета. Небо вокруг нас светлело. Утро сменяло ночь.

– Может, расскажешь наконец, что у тебя случилось? – сердито осведомился мой детский друг. – Кто звонил? Куда мы едем?

– Володь, делай что тебе говорят. Заводи машину и поехали. Я тебя наняла, будь добр выполнять мои распоряжения.

– Кир, ты не думай, я тебя не из-за денег искал, – сдавленно проговорил Володя. – Я тебя хотел увидеть. Я думал о тебе.

– Да нет, отчего же, не надо стесняться, – пожала я плечами. И глумливо добавила: – Все же знают, если за деньгами – то это ко мне. Как, помнишь, тогда, когда вы с Гуляевой обнесли мой гостеприимный дом, стянув купюры с подзеркальника.

Лев удивленно посмотрел на меня, как будто увидел впервые в жизни.

– Кир, прекрати, – сухо проговорил он. – Ты же не такая!

– Такая, – мстительно протянула я, упиваясь собственной честностью. – Ты просто не хочешь замечать.

– Это не ты говоришь. Это говорит кто-то злой и страшный. Я знаю другую Киру. Ту, которая нашла в Черкизовском парке коробку с престарелой морской свинкой и сначала принесла ее домой, но когда папа отправил вас обеих обратно на улицу, сняла с себя шапку и, несмотря на конец ноября, укутала зверя и оставила жить на чердаке, куда мы всю зиму носили еду. Еще я помню, как ты во время школьных завтраков на большой перемене отдавала свои сосиски маленькой Свете из параллельного класса. Родители ее здорово пили, Светка ела только в школе, и ты хотела, чтобы она наедалась впрок.

– Просто я терпеть не могла эту ватную дрянь, именуемую школьными сосисками, – дернула я плечом.

– Да ладно, когда приходила к нам, за обе щеки уплетала именно такие сосиски. Бабушка их всегда покупала. Говорила, что диетические и детям полезны.

Да, действительно, ела и нахваливала. И лысую морскую свинку в шапку завернула. Мать из принципа не стала покупать мне новую шапку, и я до самой зимы ходила в платке Вовкиной бабушки, который она отдала мне, не в силах наблюдать, как я мерзну в холодном капюшоне. Детские воспоминания захлестнули меня теплой волной, но я тут же прогнала их прочь.

– Не обольщайся, это я маленькая была, – жестко сказала я. – А теперь я повзрослела. Ты тоже уже другой. Все люди с возрастом меняются. Будь честен хотя бы с самим собой. Признайся, Вов, тебе не я, а деньги мои нужны. У тебя дочь больная. Кстати, что с ней?

– Не твое дело, – процедил сквозь зубы Лев. – Если хочешь построить наши отношения таким образом, что ж, пусть будет по-твоему. Товар – деньги. Ничего личного.

– Меня это вполне устраивает, – согласилась я, внутренне успокаиваясь.

Меньше всего мне сейчас нужны сопливые откровения бывших возлюбленных, которые обычно заканчиваются пошлыми просьбами дать денег. Мне и своих проблем хватает. Володя открыл машину и уселся за руль. Я устроилась на заднем сиденье, рассчитывая в случае проверки документов сползти пониже и прикинуться ветошью. Мерно заурчал мотор, машина тронулась с места, и мы понеслись по предрассветным московским улицам в сторону МКАД.

Дом Галины Николаевны находился в поселке Союза театральных деятелей, хотя ни к одному известному мне театру мамина подруга отношения не имела. Театральным деятелем был Галкин отец, в наследство от которого она и получила большой участок с лесными деревьями, среди которых краснел черепичной крышей построенный на века особняк. Мужем Галина не обзавелась из-за увлечения девочками. Детьми по той же самой причине тоже и после смерти родителей осталась в загородных хоромах полноправной хозяйкой. Попав под порочное очарование подруги, мама устроила так, что Галка вела бухгалтерию в нашем семейном бизнесе, и это давало формальный повод матушке в любое время дня и ночи приезжать в Любимовку «по делам».

Мы припарковались напротив дома Галины у забора музея-усадьбы, где юный Станиславский, проведший детство в этих стенах, проникался духом современного театра. Несколько позже приглашенный погостить в имении Чехов, вдохновившись красотами Любимовки, написал здесь свой «Вишневый сад». Ну а Союз театральных деятелей обнес усадьбу сплошным забором, запер ворота на большой висячий замок и неспешно принялся реконструировать красивейший господский дом, театральный павильон и церковь Покрова Пресвятой Богородицы, от которой остались лишь стены первого яруса да колокольня. Я с нетерпением жду, когда закончится реконструкция, ибо договорилась с нужными людьми о продаже дома-музея мне в полную и безраздельную собственность. Уж больно хорош вишневый сад и пристань с лодочками на реке. На нее открывается дивный вид из основной усадьбы, и я подумываю сделать в Любимовке что-то типа закрытого клуба для избранных.

Я тронула за плечо Льва и, понизив голос, проговорила:

– Володя, слушай меня внимательно. Пойдешь в дом один, я буду ждать у забора. Позвонишь, откроет мамина подруга Галина. Ты скажешь, что приехал к Ангелине Тихоновне. Когда выйдет мать, спросишь, все ли у нее в порядке. Если она скажет, что да, отведешь ее ко мне, а сам вернешься в машину.

– А если скажет, что не в порядке? – хмуро осведомился друг детства.

– Тогда извинишься, повернешься и уйдешь.

Он откинул широкой пятерней с крутого лба непокорную русую прядь и тихо спросил:

– Кир, чего ты боишься?

Я не ответила, избегая смотреть в светлые Вовкины глаза, настойчиво ищущие моего взгляда. Лишь небрежно обронила:

– Ключи в зажигании оставь.

Сосредоточенно выбралась из машины и направилась к дыре в заборе, ни секунды не сомневаясь, что Левченко последует за мной. Мысли, одна тревожнее другой, крутились в голове. У Галины должно быть чисто, но если там полиция, я увижу это через прозрачные стекла веранды. Увижу и дам деру. С такими деньгами, какие лежат у меня в сумке, можно где-нибудь затаиться, переждать неприятности и, когда все утихнет, уехать далеко-далеко. Подальше от этого кошмара и безумного испанца, превратившего мою жизнь в бег зайца по пересеченной местности. Я приблизилась к забору и проверила свою догадку. Как и в прошлый раз, висящая на одном гвозде штакетина легко подалась в сторону, открывая лаз на территорию коттеджного поселка. Именно у этой дыры пару месяцев назад я ждала мать, заподозрившую свою возлюбленную в неверности и решившую застукать ее с поличным. Меня она прихватила для моральной поддержки. Мама пошла первой, велев мне никуда не уходить, быть на стреме и дожидаться специального знака. Так и не дождавшись сигнала родительницы, я к утру вернулась домой, а матушка еще неделю гостила у оказавшейся верной Галки.

– Показывай, куда идти? – вывел меня из задумчивости голос приятеля.

Я отодвинула доску и указала на образовавшуюся в заборе дыру. Вовка пролез первым, за ним нырнула я. Между облетевшими стволами деревьев виднелись огни Галининой дачи.

– Вон, видишь? – указала я на залитый светом дом.

– Понял, – кивнул Вовка.

Лев повернулся ко мне спиной и двинулся по желтеющей траве в указанную сторону.

* * *

– Да, я только что из Индии, – елейным голосом, каким обычно говорил, сообщил Бодлер, отвечая на вопрос толстяка Гюстава Ле Вавассера.

Шарль присел на свободный стул, закинул ногу на ногу и, поигрывая тростью, мечтательно протянул:

– Остров Маврикий! Остров Бурбон! Малабар, Цейлон, Индостан, Кейптаун. Надо заметить, приятные были прогулки.

– А женщины? Какие там женщины?

– Хороши, чертовки! Я вынес из путешествия культ черной Венеры и с трудом могу смотреть на белых шлюх. А что нового в Париже?

– У нас все только и говорят, что о Теодоре де Банвиле! Должно быть, ты еще не слышал о его шумном успехе? Де Банвиль выпустил сборник «Кариатиды», – с завистливыми нотками в голосе сообщил Гюстав. – Сборник поистине великолепен!

– Как же, читал, – безразличным тоном откликнулся Шарль, в глубине души снедаемый возмущением: почему он, а не я? И снисходительно продолжил: – Согласен, стихи виртуозные. Теодор так и жонглирует рифмами и ритмом, но в этом светлом бряцании колокольчика нет ни одной интересной мысли.

– Ты так критикуешь Теодора, словно написал что-то более достойное, – насупился толстяк.

Бодлер окинул многозначительным взглядом сидящих рядом приятелей по «Нормандской школе» и поднял руку, привлекая внимание обслуги к их столу.

– Вина моим приятелям, – распорядился Шарль, обращаясь к хозяину ресторана. И, дождавшись, когда принесут подносы с бутылками и разольют по бокалам живительную влагу, начал декламировать:

Когда в морском пути тоска грызет матросов,

Они, досужий час желая скоротать,

Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,

Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури

На палубе кладут, он снежных два крыла,

Умевших так легко парить навстречу буре,

Застенчиво влачит, как два больших весла.

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!

Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!

Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,

Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья

Летаешь в облаках, средь молний и громов,

Но исполинские тебе мешают крылья

Внизу ходить, в толпе, средь шарканья глупцов[3].

«Нормандские школяры» внимали Бодлеру с изумленными и растерянными лицами. Они были потрясены созданным поэтом образом надломленного страдания. Веселье само собой сошло на нет. Допив вино, приятели стали потихоньку расходиться по домам. Поднялся из-за стола и Бодлер. Шествуя мимо опустевших столов, он направлялся к выходу и у самой двери чуть не сбил с ног рослую мулатку, разъяренно сверкнувшую на него бархатными черными глазами. От девушки пахнуло дикостью и мускусом. Шарль тут же потерял голову, сраженный необычной внешностью прелестницы. Она была именно такая, каких он выделял – вульгарная, свирепая, вызывающая похоть аппетитной худобой чернокожего тела.

Жанна, в свою очередь, с интересом рассматривала молодое бледное лицо с тонкой вьющейся бородкой, обрамляющей впалые щеки. Над оттопыренными ушами вилась густая шапка рыжеватых волос. Пристальный взгляд глубоко посаженных темных глаз изучающе сверлил ее, возбуждая в мулатке неосознанные желания. Под плащом на приземистой фигуре юноши был черный фрак, из-под которого выглядывал белый галстук, а из рукавов виднелись плиссированные манжеты из тончайшего муслина. Лакированные штиблеты, розовые перчатки и модная шляпа довершали наряд поэта, с которым Жанне предстояло свести знакомство. Молодой человек ей понравился – он, несмотря на всю свою странность, несомненно, был красавчиком. От него веяло безумием и опасностью. По опыту Жанна знала, что такие глаза встречаются у мужчин, которые могут осыпать девушку золотом, величая своей королевой, а могут ударить по лицу так, что душа распрощается с телом. Числясь статисткой в театре «Порт-Сен-Антуан» и находясь в постоянной охоте за мужскими кошельками, Жанна была тонким психологом и легко читала в лице стоящего перед ней представителя парижской богемы всю его жизнь. У нее, помимо скоротечных романов с актерами, был опыт общения и с интеллектуалами, так что Бодлер не стал для нее тайной за семью печатями. Журналисты, фотографы, репортеры – Жанна Дюваль, выступавшая на сцене под псевдонимом мадемуазель Лемер, пользовалась несомненным успехом у творческих личностей. И, следуя своему опыту, Жанна делала ставку на любовь подобного рода мужчин к девицам легкого поведения. Одного не могла увидеть прозорливая Жанна в глазах невысокого юноши, застывшего напротив нее. Сифилиса, которым уже успел заразиться Бодлер. Шарль действительно был болен и не скрывал этого ни в коей мере. Напротив, своей болезнью он даже гордился, почитая сифилис чем-то вроде мужского диплома за знание жизни. Лечить заболевание в его среде считалось излишним. Представители парижской богемы полагали, будто болезнь проходит сама, обновляя организм на манер философского камня. Отведя призывный взгляд от лица поэта, уверенная в своей неотразимости Жанна повернулась и, покачивая бедрами, вышла из ресторана.

Как зачарованный, Бодлер двинулся следом за чернокожей соблазнительницей, не в силах оторвать глаз от ее пышной вьющейся шевелюры, гибкого стана и кошачьих движений, полных томной первобытной грации. Он и сам не заметил, как очутился на погруженной во мрак улице. Как прошел по пустынной набережной до старинного дома с полустертым названием «Отель Пимодан», выведенного золотом на мраморной доске. Девушка скользнула в арку, и припустивший за ней Шарль оказался во внутреннем дворе, окруженном старинными постройками с островерхими крышами. Между каменными плитами, устилавшими двор, пробивалась трава, и Шарль с замиранием сердца подумал, что девушка наверняка промочила ноги и теперь ступни ее налились мертвенным холодом. Он почти бежал за ней, ориентируясь на стройный силуэт, быстро двигающийся на фоне освещенных стрельчатых окон парадного подъезда, к которому торопилась Жанна. В полутемном вестибюле отеля Бодлер очутился перед огромной мраморной лестницей, на которой запросто могла бы развернуться карета, запряженная четверкой лошадей. Над лестницей нависала египетская химера с оседлавшим ее Амуром, и в протянутых на пьедестал когтистых лапах чудища горела толстая свеча, освещавшая холл. Шарль с любопытством рассматривал плоские ступени лестницы и просторные площадки, свидетельствующие о размахе прежних времен. Он переводил восхищенный взгляд с украшавших стены вестибюля полотен итальянских мастеров на мраморные статуи и ловил себя на мысли, что этот точно вышедший из времен Людовика Четырнадцатого отель как нельзя лучше отвечает его представлениям о комфорте и роскоши. Он много бы дал, чтобы здесь жить.

Жанна достала ключ, выданный ей господином Антуаном. Прошла, оставляя следы мокрых туфелек на паркете красного дерева, к лестнице и, придерживаясь отливающей антрацитом рукой за розоватый мрамор перил, начала неторопливо подниматься наверх. Шелковое платье ее таинственно шуршало, как крылья летучей мыши, глаза под черными стрелами бровей метали в Шарля интригующие молнии. Это пересилило сомнения юноши, и он устремился следом за ней, решив во что бы то ни стало купить любовь красотки. После вступления в права наследства Бодлер мог позволить себе любой каприз, ибо стал по-настоящему богат. Теперь Шарль имел приличный счет в банке, ценные бумаги и отданные в аренду земли, приносившие немалый доход.

– Простите, мадемуазель, можно к вам обратиться? – учтиво начал Шарль, быстро взбегая по лестнице и догоняя незнакомку.

Жанна, продолжая подниматься наверх, искоса поглядывала сверху вниз на свою жертву, точно паук, поджидающий, когда муха окончательно увязнет в липких нитях его паутины. Как только молодой человек поравнялся с ней, Жанна, не дожидаясь продолжения, обвила его шею лианами рук и впилась в губы страстным поцелуем. Эту ночь они провели вместе, предаваясь странной игре на кровати под пышным балдахином. Шарль хотел, чтобы Жанна лежала как мертвая, не отвечая на его ласки. Это было совсем нетрудно фригидной мулатке, и она как могла старательно притворялась трупом, в то время как Бодлер, не снимая розовых перчаток, делал с ней все, что хотел. С рассветом, лежа на шелковых простынях и вдыхая запах черного тела спящей девушки, раскинувшейся рядом с ним, белокожим, как могильный червь, Шарль признался себе, что именно такую черную бестию он и желал иметь в любовницах с самого начала самостоятельной жизни. Как это он сказал Гийому? Что стал поклонником культа черной Венеры? И тут же встретил Жанну. Забавно. Должно быть, это судьба. Несомненно, Жанна превосходила демоничностью косенькую еврейку Сару, которой Шарль успел посвятить изрядное количество стихотворений. Черная дикая самка еще больше контрастировала с его добродетельной матушкой, и в этом был несомненный плюс.

Жанна тоже не осталась внакладе. Господин Арондель не обманул, Шарль действительно не жалел для нее денег. На следующее же утро первым делом Бодлер отвел свою новую пассию в магазин благовоний и притираний для кожи, которым придавал большое значение, и накупил их для Жанны на многие годы вперед. Потом молодые люди отправились к лучшему парижскому портному, и Шарль заказал для девушки целый гардероб роскошных нарядов. Затем настала очередь башмачника, а затем – ювелира. Со своей стороны Жанна тоже выполнила слово, данное старому своднику, и привела Бодлера в его антикварную лавку. Пораженный открывшимися перед ним богатствами, Шарль тут же скупил множество старинных безделушек, очаровавших его своей необычностью. Кроме того, у старика-антиквара, помимо салона, расположенного на первом этаже гостиницы «Пимодан», имелся еще и просторный склад с торца здания, заставленный изысканной мебелью прошлых времен и завешенный полотнами неизвестных художников старой школы. Туда тоже зачастил восторженный почитатель изящной старины Бодлер, оставляя в цепких пальцах Аронделя пачки кредитных билетов и векселя на огромные суммы. Расточительность Шарля не знала границ. Он с презрением относился к деньгам и не раздумывая обменивал их на роскошь.

* * *

Широкая Вовкина спина мелькала среди прямых стволов, растворяясь в предрассветных сумерках. Затаив дыхание, я наблюдала, как мой посыльный приближается к крыльцу. Вот он поднялся на ступеньки и позвонил в звонок. Вот стоит, ожидая ответа. И, не дождавшись, толкает дверь рукой. Секунду медлит, не понимая, отчего это она так легко подалась под его напором, затем шагает на веранду и кричит:

– Хозяева! Есть кто дома?

Беззаботность Галины меня не удивила. Она никогда не запирает дверь, уверенная, что от лихих людей вполне достаточно высокого забора. Скорее всего, мама и Галка сейчас парятся в сауне, потому и не слышат ни звонка смартфона, ни крика Володи. И тут меня осенило. Мамин смартфон! Даже если она резвится в сауне, аппарат в любом случае лежит на барной стойке, где она его постоянно бросает рядом с недопитым бокалом мартини. Достаточно забить в поисковик Интернета первые строки из гривуазного стиха, подсунутого мне в сумку, как тут же выплывет имя автора. И почему-то я не сомневаюсь, что он окажется испанцем. Этим я не только подтвержу свою догадку, но и прекращу нелепый фарс, разгадав имя того, кто хочет меня наказать. Сорвавшись с места, я бросилась к дому. Взбежала по ступенькам и чуть не упала, налетев на Володю. Рывком распахнув дверь, Лев выскочил на крыльцо, нос к носу столкнувшись со мной. Глаза его были безумны, дыхание сипло вырывалось из широко открытого рта, ноздри возбужденно раздувались. Левченко пресек мою попытку проскользнуть под его рукой в глубь дома и глухим голосом зашептал:

– Кира, стой! Туда нельзя! Быстро уходим!

– Где мать? – выпалила я.

– Она там… Лежит.

Подумаешь, лежит! Что я, не видела маму с Галкой во время занятия любовью? Хотя, конечно, для неподготовленного человека зрелище довольно необычное. Но идея о смартфоне все больше завладевала мной. Я уже мысленно видела, как держу в руках мамин аппарат и гуглю Интернет в поисках автора подсунутых мне строк. В общем, остановить меня было невозможно. Обогнув Володю, я проскочила на веранду и двинулась на кухню, прямиком к барной стойке. Пробегая мимо гостиной, замедлила шаг и остановилась. Они лежали в центре комнаты, на ковре, и горящий в камине огонь отбрасывал причудливые тени на их обнаженные тела. Замерев, я отстраненно рассматривала открывшуюся передо мной дичайшую картину, не в силах поверить в увиденное. Матери никто не дал бы ее пятидесяти. Роскошная фигура без грамма жира, гладкое, холеное тело с длинными стройными ногами. И так не вяжущееся с этим прекрасным телом недавно прооперированное лицо, посиневшее от асфиксии, вызванной черным пояском от шелкового халата, стягивающим мамину шею. И вороново крыло длинных маминых волос, покрывающее голову ее мертвой подруги. Второй конец шелкового пояска был намотан на ладонь Галины Николаевны, прибитую к полу большим серебряным гвоздем. Обрюзгшее тело маминой любовницы было изрезано ножом и плавало в луже крови. Похоже, что тот, кто это сделал, заставил Галю под пытками затянуть петлю на шее своей подруги. Мама, мамочка! Как же так? Теперь я осталась совсем одна! Я всхлипнула и медленно опустилась на пол, не отрывая глаза от синего маминого лица. Проклятый испанский выродок продолжает сводить с нами счеты. А может, она еще жива? На коленях я подползла к маме, старательно огибая кровавую лужу под Галиной, и вдруг увидела серебристый цветок, запутавшийся в маминых волосах. Еще не понимая, что делаю, я протянула руку и взяла стальную безделушку. Поднесла цветок к глазам и принялась рассматривать. Искусно сработанный мак, с улыбающейся горгоной в центре. Цветок завораживал. Гипнотизировал. Уводил за собой в неведомые дали. Позабыв обо всем на свете, я всматривалась в него до тех пор, пока чьи-то сильные руки не подхватили меня и не понесли из комнаты прочь. Не в силах скинуть оцепенение, я продолжала смотреть на свою ладонь, в центре которой лежал стальной мак, освещенный улыбкой горгоны Медузы.

– Кира? – прозвучал надо мной голос Вовки. – Кира, очнись!

Я сделала усилие и сжала ладонь, спрятав украшение в кулаке. Подняла глаза и увидела близкое Вовкино лицо. Лев выглядел растерянным и удрученным, и в добрых его глазах застыла печаль. Поставив меня на землю, он озабоченно спросил:

– Идти можешь?

Я молча кивнула и поплелась за ним к дыре в заборе. Только теперь я начала до конца понимать, что мамы больше нет. Ее убили, жестоко и дерзко. Задушили, как куропатку, попавшую в силок. Я зажала рот свободной от цветка ладонью и завыла. Дико. В голос. Как подстреленная волчица. Лев обнял меня за плечи и вел к машине, успокаивая, как маленькую.

– Тихо, девочка. Тихо, Кира. Больно, я знаю. Сейчас сядем в машину, отъедем подальше, тогда и поплачешь.

Пикнула сигнализация, открывая салон, и друг детства бережно усадил меня на переднее пассажирское сиденье. Сам уселся за руль и ударил по газам. Мы мчались по широкой, залитой огнями Ярославке, и я продолжала надрывно выть. На приборной доске валялась мятая пачка дешевых сигарет, и я потянулась и вытащила одну из них, сунув себе в рот. Нажала на прикуриватель, подождала секунду, закурила и чуть не задохнулась от вонючего дыма, заполнившего легкие. Таких паршивых сигарет я не курила никогда в жизни. Все было паршиво. Кончилась нормальная жизнь, начался ад. Кашляя и глотая слезы, я выбросила недокуренную сигарету в окно и заголосила:

– Это все Лучано! Я на сто процентов уверена, что это он! Он наверняка знал, где искать маму! Этот мерзавец мечтает прибрать к рукам наш бизнес! Это он убил Артура, а теперь вот придушил мою несчастную мать!

А ведь когда-то мама была с ним счастлива. Но в день моего совершеннолетия Лучано рассказал ей дичайшую историю. Про то, как я, тринадцатилетняя, приезжая на каникулы в наш испанский дом, соблазнила его и обещала, став взрослой, выйти за него замуж, потому что мы любим друг друга. А чтобы быть ко мне ближе, Лучано женился на моей маме. И вот теперь он просит у нее развод, чтобы сочетаться законным браком со мной. Естественно, мама не поверила ни единому его слову, но, оскорбленная такой постановкой вопроса, развод дала. И пришла к выводу, что с мужчинами нельзя иметь дело, ибо все они лгуны и мерзавцы. Это же надо придумать! Так оговорить ее дочь! И вот уже восемь лет тянется судебное разбирательство между мамой и ее испанским мужем по поводу раздела имущества. Это кем же надо быть, чтобы таким способом решить имущественные проблемы?

И я, уткнувшись лбом в широкое Володино плечо, выложила Льву события последних дней, не в силах носить все в себе. В самом начале моего рассказа друг детства съехал на обочину и остановился, недоверчиво слушая. Мне было все равно, какое я произвожу впечатление и верит он мне или нет. Мне нужно было снять с души груз. После того, как я выговорилась, стало немного легче. Я порывисто вздохнула и опухшими глазами посмотрела на Вовку. Он вернул мне цветок, который во время рассказа пристально рассматривал, и отвернулся к окну. По ночному шоссе проносились редкие машины, освещая фарами салон. Вдруг Лев обыденным голосом произнес:

– Я видел по телику передачу про то, как ты убила своего мужа. В программе «Чрезвычайное происшествие».

– Видел? – обескураженно переспросила я. – И молчал?

Почему же тогда он ни словом не обмолвился, что знает о том, что меня разыскивает полиция?

– Ты не мог знать, что меня подставили, – голос дрожал от слез. – Почему ничего не сказал?

– Возможно, это покажется глупым, но я очень люблю тебя, Кира, – сдавленно проговорил Вовка. – Всегда любил. С самого нашего детства. Следил по Интернету за твоей жизнью. Знаешь, когда я переехал в Братск, я думал, что это само собой рассосется. Я даже женился перед армией, чтобы сделать тебе больно. Мне почему-то казалось, когда ты узнаешь, что у меня есть другая, ты будешь страдать. Правда, женился я только после того, как выяснил, что ты выходишь замуж, и сам испытал жгучую боль. Потом я служил в армии, между прочим, в одной роте с Серегой Мамаевым, и рассказывал ему про тебя. Его дружок, профессиональный татуировщик, и наколол мне твое имя. В честь тебя я назвал дочь.

Врет. Денег хочет. Знает, что у меня в сумке лежит столько, что его девочке за глаза хватит на лечение, вот и рассказывает мне небылицы. Но у меня есть свои проблемы, и чужие меня не касаются.

– Так чем она больна? – ради приличия спросила я, чтобы не выглядеть совсем уж бесчувственной.

– Ослепла после прививки, – устало пояснил Лев.

– Ничего себе! Как же так? – продолжала я проявлять дружеский интерес.

И, тронутый моим вниманием, Лев растаял. И перешел к развернутому повествованию, которое мне было совсем неинтересно.

– В годик Кирке сделали самую обычную комплексную прививку, которая положена по возрасту. И вдруг моя малышка начала врезаться во все подряд. Дальше – больше. Она перестала различать цвета и предметы, не узнавала любимые игрушки и путала меня с женой. Потом нам поставили страшный диагноз – слепота. Жена моталась с Киркой по врачам, но все без толку. Сказали, что нужно сделать ряд операций, и, может быть, к Кирюшке вернется зрение. Тогда жена решила, что проще родить здорового ребенка, чем мучиться с больным, и ушла от нас.

– С кем же сейчас твоя дочь?

– С моей мамой. Я поехал в Москву, чтобы увидеть тебя. И заработать на следующую операцию. Мы взяли кредит и одну операцию уже сделали. Кира вроде бы начала кое-что видеть, но пока о полном выздоровлении речь не идет.

– Было бы логичнее расставить приоритеты наоборот. – Я не могла скрыть насмешки в голосе, ибо мои мысли о том, что друг детства намерен свести разговор к просьбе денег, находили свое подтверждение. – Сначала заработать на операцию, а потом уже увидеть меня. У тебя все-таки дочь слепая.

– Нет, именно в таком порядке, – упрямо повторил Лев. – И знаешь, Кир, как я вдруг понял, что хочу тебя увидеть больше всего на свете?

– И как же?

– У себя в Братске я как-то зашел в пивную, куда по пятницам заходил после закрытия автомастерской. Я жестянщик, и, говорят, неплохой. Так вот, ко мне в ту пятницу подсел очень странный тип, и я с ним разговорился. Я рассказал, что все у меня плохо и жить не хочется. «Ты вспомни самый счастливый момент своей жизни, – посоветовал мне странный человек. – Вспомни и устремись к нему всей душой». Я задумался. Что у меня в жизни было хорошего? Мама? Отец? Бабушка? Жена? Нет, все не то. Это обыденность. И вдруг я понял, что самым светлым моментом была ты, Кира. Я так ему и сказал. Мужик пообещал, что все у меня будет в лучшем виде, а через несколько дней позвонил Серега Мамаев и предложил работу в Москве. Я не мог не поехать. Прежде всего я очень хотел увидеть тебя. И только потом уже заработать денег на повторную операцию Кирке-маленькой. Честно говоря, для этого я мог бы никуда не уезжать из Братска. Я и так отлично зарабатывал.

– Ну и как? – Я не узнала свой голос. Он походил на скрип телеги. – Получилось скопить на операцию?

– Кое-что я уже отложил. Мы с Мамаем вкалываем вахтовым методом, без выходных. Месяц здесь, неделя дома. Отдыхать уезжаем по очереди. К тому же я подрабатываю в автомастерской у метро. Так что с трудом, но необходимая сумма набирается.

Чтобы не внушать ему напрасных надежд, я даже не стала спрашивать, сколько нужно денег. И сразу перевела разговор на свои неприятности.

– Володь, ты пойми, я даже не смогу похоронить ее по-человечески, – всхлипнула я, имея ввиду свою мать. – Если ты видел репортаж, то понимаешь, что от обвинений в убийстве Артура мне не отмыться. Полиция только и ждет, когда я объявлюсь, чтобы упрятать за решетку. Мать зверски убили, значит, по факту ее смерти возбудят уголовное дело. Труп сейчас не выдадут, но и потом я не смогу его забрать. Так и будет лежать моя бедная мама в холодном морге невостребованным телом. Но даже не в этом дело. Я никак не могу понять, что это за стихи. Если пойму, кто их присылает, этот кошмар закончится.

– У тебя что, нет друзей? Позвони кому-нибудь, пусть посмотрят в Интернете.

Лев прав. Друзей у меня нет. Есть только Ольга. То-то она удивится, услышав, что рядом со мной сидит Вовка Левченко. Я приняла из рук приятеля старенький кнопочный телефон и по памяти набрала Ольгин номер. Долго не брали трубку, пока наконец низкий голос Гуляевой манерно не протянул:

– У аппарата.

То, что я не вовремя, стало понятно сразу. Ольга дышала в трубку так, что даже я покраснела от неловкости. Но отступать было поздно, и я начала:

– Оль, это я. У меня крупные неприятности. Мне нужно, чтобы ты…

– Кира, я занята, – резко оборвала меня подруга, даже не пытаясь сдержать животный стон. – Я в процессе, ты что, не понимаешь?

И не успела я закончить фразу, как в ухо мне ударили короткие гудки.

* * *

Несмотря на мизантропию, Шарль не выносил одиночества, и молодые литераторы охотно поднимались к нему в мансарду, расположенную под крышей «Пимодана», чтобы поговорить о Ламартине и пропустить бокальчик холодного шабли. Бодлер обитал в странной комнате, где стены и потолок были обклеены одинаковыми красно-черными обоями, а сквозь матовое стекло единственного окна, заклеенного до половины бумагой, не было видно ничего, кроме неба.

– Я бы предпочел закрыть все окно, но боюсь пропустить Пегаса, летящего между облаками, – с мрачной ухмылкой пояснял любопытствующим Шарль.

Собираясь у Бодлера чуть ли не каждый день, друзья неизменно находили в старинном кресле томно развалившуюся Жанну. Зачастую они приводили с собой подруг, и уличные девицы чувствовали себя в гостях у богемного красавчика совсем так же, как дома. Однажды Жанна увидела, как ее Шарль смотрит на гречанку Елену. Эта горбатая потаскушка, скрюченная неизвестной болезнью, пришла с одним из приятелей. Потрясенный уродством гостьи, Бодлер не сводил с нее очарованных глаз. Его неизменно влекли к себе распад, убожество и скорая кончина, а Жанна, устав притворяться трупом, нет-нет да и проявляла по-африкански страстный темперамент. За время их знакомства ревнивая и взбалмошная мулатка уже имела возможность неоднократно показать свой дикий нрав. Вот и теперь она набросилась на Шарля с площадной руганью. Жанна кричала и бранилась, как базарная торговка, в бешенстве отвешивая любовнику пощечины.

– Какого черта ты таращишься на эту девку? – рычала она разъяренной львицей. – Немедленно гони ее прочь!

Смех в комнате стих. Товарищи Шарля с недоумением взирали на разворачивающуюся на их глазах отвратительную сцену. Они даже представить себе не могли, что кто-то посмеет так унижать заносчивого денди. Надо заметить, что от общения с Жанной Бодлер уже начал изрядно уставать, понимая, что ее примитивный ум никогда не сможет осознать тех высоких материй, которыми живет его душа. А аппетитных тощих тел, источающих порок и близкую кончину, в Париже можно найти сколько угодно. Взять хотя бы ту же самую Елену. Жанна права, горбунья действительно недурна! И Бодлер без сожаления указал любовнице на дверь.

– Убирайся, паршивка! – холодно процедил он сквозь зубы, и в глубоко посаженных глазах поэта мелькнуло ледяное презрение. – Все кончено! Возвращайся туда, откуда пришла!

Жанна оскалилась, как дикая кошка, и кинулась на него с кулаками, но готовый к нападению Шарль наотмашь ударил ее по лицу.

– И больше не смей показываться мне на глаза! – прокричал он отлетевшей к стене подруге.

Пока она приходила в себя, притихшие было приятели Бодлера и их любовницы очнулись от оцепенения и, выпив еще по бокальчику превосходного вина, со смехом вытолкали мулатку за дверь. Не помня себя от ярости, Жанна сбежала вниз по ступеням лестницы и ногой распахнула дверь в лавку антиквара. Стоя за прилавком, месье Антуан разбирал старинные монеты, раскладывая товар по специальным ячейкам на алой бархатной подушке.

– Старый лгун! – прорычала Жанна, и черное лицо ее перекосила гримаса ненависти. – Ты обещал, что Шарль будет носить меня на руках, а он выгнал меня, как паршивую собаку! А его друзья, эти никчемные поэтишки, устроили потеху, выпихивая меня за дверь!

– Уже выгнал? Так скоро? – усмехнулся старик, указательным пальцем поправляя монокль.

– Ты что, издеваешься? – налетела на антиквара девица. – Я хочу, чтобы Шарль был мой!

– Ну что же, детка, вижу, пришла пора.

– Не мудри, говори прямо!

– Нужно предложить Шарлю то, что сделает тебя в его глазах единственной и неповторимой.

Жанна перегнулась через прилавок, схватила Антуана Аронделя за отвороты сюртука и принялась бешено трясти, так, что голова несчастного болталась на худой шее из стороны в сторону, норовя оторваться.

– Что ты все темнишь, мерзкий старикашка? – скалясь, шипела мулатка. – Сделай же наконец так, чтобы он меня не прогонял!

Улучив момент, когда натиск взбешенной девчонки слегка ослаб, старик отдышался и с трудом проговорил:

– Успокойся и послушай, что я тебе скажу.

Жанна ослабила хватку, но, все еще не отпуская свою жертву, недоверчиво смотрела в его побелевшее от пережитого потрясения лицо. Антиквар запустил руку под прилавок, вынул оттуда черный футляр из сафьяновой кожи и, с чуть слышным щелчком открыв его, придвинул к девушке. В футляре лежал браслет, состоящий из пяти маков. Жанна не отрываясь смотрела на отливающее сталью украшение, покоящееся на красном шелке футляра. Браслет представлял собой пять распустившихся цветков, скрепленных стеблями и листьями, и в центре каждого мака располагалось одно и то же красивое женское лицо. Радостное. Немного удивленное. Изумленное до крайности. Искаженное ужасом. Кричащее в предсмертной муке. И на всех цветах высокие скулы и чистый лоб неизвестной женщины обрамляли как будто шевелящиеся змеи.

– Что еще за черт? – выдохнула потрясенная мулатка, осторожно, двумя пальцами доставая украшение из футляра, точно извивающиеся стальные гады могли ее укусить. – Кто эта девка? Зачем ей змеи?

– Когда-то она звалась Медузой и обладала прекрасными волосами. Но гордыня овладела ее сердцем, ибо была Медуза настолько красива, что решила соперничать с самой Афиной. И, когда бунтарка пришла в храм богини, чтобы кинуть ей вызов, Посейдон обратился в птицу и овладел самонадеянной красавицей. А рассерженная Афина превратила ее волосы в змей. Став чудовищем, Медуза поселилась в море и вместе с другими горгонами стала наводить ужас на людей, обращая каждого, на кого она взглянет, в камень. Отважный воин Персей, будучи героем, взялся убить мерзкое чудище и для этого посетил вещих старух, сестер грай. Они располагали на троих одним зубом и одним глазом, которые наш герой и похитил. Вернуть их сестрам он согласился только в обмен на крылатые сандалии, волшебный мешок и шапку-невидимку Аида. Грайи совершили обмен и показали герою путь к горгонам, а Гермес выковал герою острый кривой нож. Достигнув логова горгон, Персей поднялся в воздух на крылатых сандалиях и с помощью кривого ножа отрубил Медузе голову, смотря в полированный до зеркального блеска щит, подаренный Афиной. От разъяренных горгон Персей скрылся при помощи шапки-невидимки, спрятав голову Медузы в волшебный мешок. Уходя от погони, он летел над полями, и капли крови из головы чудовища, покоящейся в мешке, орошали траву. На месте капель тут же вырастали кроваво-красные цветы, позже названные маками. А надо заметить, что, когда Персей убивал горгону, Медуза носила под сердцем детей Посейдона, и среди прочих из обезглавленного тела вместе с потоками крови вышел крылатый конь Пегас. Кровь горгоны Афина дала Асклепию, и те капли, которые текли из левой части тела, были напитаны ядом и несли смерть, а те, что струились из правой, исцеляли от всех болезней. Осиротев, Пегас ринулся вниз, на поле маков, и, зарывшись в цветы, безутешно оплакивал кончину матери. К осени цветы стали увядать, и Пегас окончательно обезумел от горя. Он катался в маках и ржал, точно хотел умереть вместе с цветами. Гермес считал и себя невольной причиной его несчастья и, сжалившись над крылатым конем, спустился с Олимпа, набрал маков и, вернувшись к себе в кузницу, обрамил их в божественный сплав, не позволяющий цветам увянуть. И выковал в каждом цветке весь жизненный путь матери Пегаса. Затем собрал из маков великолепную сбрую и надел ее на коня. Пегас воспрянул духом и, окрыленный радостью, летал по небу быстрее ветра. Стремительный и легкий, он стал любимцем муз, даря вдохновение всем творческим личностям. На быстрокрылом Пегасе творцы воспаряли в небесные выси, слагая несравненные оды и сочиняя божественные сонеты. Как-то раз крылатый конь пролетал над морем и увидел, что на берегу стоит прекрасная дева и привязывает к шее камень, собираясь броситься в волны. Конь спикировал вниз и, помешав ее намерениям, спросил, что случилось. Утирая слезы, дева поведала Пегасу, что ее возлюбленный, еще недавно не оставляющий ее одну ни на секунду, теперь только и делает, что сочиняет стихи, позабыв о ее существовании. Пегас полюбопытствовал, как имя возлюбленного, и, услышав ответ, испытал жгучий стыд. Несчастная говорила об одном из тех поэтов, кто наиболее часто взмывал на нем в небо. Но правда заключалась в том, что полет на крылатом коне был вовсе не обязателен для творчества. Вдохновение творцы черпали не от крылатого коня, а из волшебной сбруи Пегаса. Двойственная природа Медузы давала им пищу для создания выдающихся по силе произведений. Только вблизи маков с лицом горгоны творцы особенно тонко чувствовали добро и зло, жизнь и смерть, боль и счастье и находили нужные слова, звуки и краски, чтобы выразить переполнявшие их эмоции. Не только поэзия – любое творение, рожденное в непосредственной близости от созданных Гермесом цветов, становилось божественно талантливым. Но на Пегасе, по сложившейся традиции, летали исключительно поэты, которые и покупали возможность хоть недолго побыть рядом с одурманивающими цветами вдохновения, платя за это своими душами. Видя горе девушки, Пегас в порыве раскаяния отстегнул от сбруи пять маков, выбрав по цветку из переломных моментов жизни Медузы, и надел подруге поэта на руку, как браслет. «Твой поэт будет с тобою всю жизнь, если подарит тебе эту безделушку. Он будет черпать в тебе вдохновение и ни за какие блага мира не захочет с тобой расстаться». Сказав так, Пегас взмыл в небо и в ту же секунду растаял в облачной дали. А девушка сняла с шеи камень, вернулась домой и при помощи ростовщика устроила, чтобы поэт купил ей подаренный крылатым конем браслет. И все получилось в точности так, как предсказал Пегас.

– Вранье! – оборвала антиквара Жанна. – Разве бывают говорящие кони? Да еще чтобы с крыльями? Гадкий старик! Ты снова городишь чушь! И зачем я битый час слушаю твои байки? Просто отдай мне браслет, и, если он действительно имеет силу, я стану для Шарля единственной! – требовательно вытянув руку, она надула полные губы, сердито хмуря узенький лоб.

– Жанна, девочка, – терпеливо вздохнул старик, про себя поражаясь ее глупости, – я для того и рассказывал тебе эту историю, чтобы ты поняла – связь между тобой и Шарлем возникнет только тогда, когда он браслет тебе подарит. А если ты просто наденешь его на руку, это будет всего лишь украшение, и не более того. Итак, браслет перед тобой. Шарль должен подарить его тебе. Тогда он не расстанется с тобой за все алмазы мира.

* * *

В последнее время Ольга перестала быть ручной и послушной. Подбрасывая ей деньги, я могла в любое время суток прийти к подруге со своими проблемами, и Гуляева хотя бы делала вид, что они ей интересны. Однако последние полгода она завела себе нового поклонника, полностью взявшего на себя ее расходы. Теперь Гуляева даже не притворялась, что я ей до лампочки. Мой покойный папа снова оказался прав. Меня окружают предатели. Я кинула быстрый взгляд на Володю. Вот еще один жадный до денег друг. Все вранье. Нет никакой дружбы. Нет любви. Все только и смотрят, чтобы у тебя урвать, прикрываясь красивыми словами.

– Ольга не может помочь, – возвращая телефон, невозмутимо пояснила я. – Она летит в самолете.

– Напиши ей эсэмэску.

– Не могу, Гуляева отключила смартфон. Можно было бы послать ей письмо по электронной почте, объяснить, в чем дело, но у тебя в аппарате даже Интернета нет!

Я решила сорвать зло на Вовке и заорала:

– Какого черта у тебя нет Интернета?

– Он мне без надобности, – пожал плечами Лев. – Я больше люблю звонить, чтобы слышать голос.

– А мне что теперь прикажешь делать? – сбавила я тон, прекрасно отдавая отчет в том, что Вовка меньше всего виновен в моих проблемах. – Может, заедем в салон связи и купим нормальный аппарат с Интернетом?

– Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Я прикусила язык. Действительно, что я несу?

– Тогда, может быть, интернет-кафе? Поехали, я знаю одно недалеко от проспекта Мира.

– Как прикажете, госпожа.

Лев повернул ключ в замке зажигания, и старенькая машина, выехав с обочины, устремилась в сторону Москвы.

Интернет-кафе призывно светилось огнями. Группа парней толкалась в дверях, и я замялась, не зная, как поступить с деньгами. Можно было отдать пачку Володе, но меня останавливало то, что точного количества купюр я не знаю, и, следовательно, Левченко может вынуть оттуда сколько сочтет нужным. Каждый бы так поступил на его месте. И я решила, что лучше взять деньги с собой.

– Вов, посиди в машине, я скоро приду, – распорядилась я, выбираясь из салона.

– Хочешь, пойду с тобой?

– Не хочу.

В голосе моем прозвучали стальные нотки, и Лев обиженно поджал губы. И пусть. Может, его предложение и было правильным, но я не привыкла, чтобы мне указывали, что делать. Каждый должен знать свое место. Если я наняла его на работу, Вовка должен четко выполнять мои распоряжения, несмотря на то, что мы полчаса назад плакались друг другу в жилетку. Хлопнув дверцей, я направилась к переливающемуся огнями входу в полуподвал. Юноши в дверях посторонились, пропуская меня внутрь. Я спустилась по узкой лестнице, оплатила полчаса пользования Интернетом в круглом окошечке кассы и, шагнув за бамбуковые занавески, очутилась в отделанном хромом зале. В полутемном помещении было безлюдно. В углу на стуле дремал разомлевший охранник, да немолодой безумец в съехавших на бок очках резался в какую-то компьютерную игру. Я прошла вдоль длинного ряда разделенных перегородками мониторов и уселась за последний компьютер, пристроив сумку на хромированный стол рядом с собой. Не успела я войти в электронную почту, как сумку заграбастала чья-то костлявая рука. Я обернулась и столкнулась глазами с единственным посетителем интернет-кафе. За стеклами его очков плескалось безумие, плотно сжатый рот криво ухмылялся. В этот самый момент в зал входили ребята, толкавшиеся на входе. Тип в очках перекинул им мою сумку и с невозмутимым видом вернулся за свой компьютер. А самый мелкий парень, поймавший сумку, кинулся бежать вверх по лестнице. Все произошло так стремительно, что я успела лишь вскочить со стула, как дорогу мне преградили сбившиеся в стаю подростки.

– Охрана! Что вы сидите? – не своим голосом закричала я. – У меня сумку украли!

Думаю, он был с ними в сговоре. Лениво приоткрыв глаза, охранник повернул в мою сторону безразличное лицо и невозмутимо произнес:

– Да будет вам известно, сударыня, что смотреть за вещами посетителей не входит в мои обязанности. Я охраняю собственность заведения.

Я не верила своим ушам.

– Какого заведения?

– Этого самого. Я должен следить, чтобы не выносили компьютеры и не ломали стулья. А до вашей сумки мне дела нет.

– Но вы хотя бы видели, как вот этот господин, – я ткнула пальцем в увлеченно жмущего на кнопки очкарика, будто не он только что совершил кражу, – взял у меня сумку и передал своему подельнику?

– Нет, не видел, – пожал плечами сотрудник негостеприимного заведения.

Вокруг меня кружили ухмыляющиеся физиономии дружков быстроногого ворюги, с каждой секундой теснее сжимая круг. Видя мою растерянность, ко мне потянулись потные руки, норовя ухватить за грудь или шлепнуть по филейной части. И вот теперь я очень сильно пожалела, что не взяла с собою Левченко. Мало того что лишилась денег, к тому же я имею реальный шанс быть изнасилованной стаей этих уродов. Я размахнулась и двинула кулаком в челюсть одному из нападающих. Стая малолетних шакалов словно только этого и ждала. Они накинулись на меня все разом и стали срывать одежду. И тут я пронзительно закричала:

– Володя! На помощь! Володя!

Но из моего горла вырвался лишь жалкий писк, лишь раззадоривший нападающих. Момент, когда Лев вбежал в полуподвал, я не увидела. Просто прыщавый юнец, который обхватил меня за бедра, срывая юбку и заваливая на пол, вдруг ослабил хватку и упал, закатив глаза. Рядом с ним как подкошенный рухнул его приятель, от которого невыносимо разило пивным перегаром. Еще двое подонков уважительно расступились в стороны, и тут я увидела рыцаря моего детства с монтировкой в руках, занесенной для удара.

– Иди на выход, – коротко приказал он, шумно дыша и диким взглядом светлых глаз обводя троих оставшихся на ногах парней.

Я змеей скользнула мимо своего спасителя, взбежала по лестнице и пулей вылетела на улицу, не дожидаясь, чем закончится потасовка. Левченко появился через минуту. Из носа его текла кровь, рука с монтировкой безжизненно свисала вдоль тела.

– Быстро садись в машину, – бросил он на ходу, запрыгивая на водительское место и заводя мотор.

Распахнув дверцу «Нексии», я чуть не лишилась дара речи. На пассажирском кресле лежала моя сумка. Торопливо раскрыв ее, я с облегчением увидела пачку денег.

– Да садись ты, а то эти гоблины опомнятся, и мало не покажется, – раздраженно зашипел Володя.

Я прижала сумку к груди, блаженно рухнула на сиденье, и машина в ту же секунду рванула с места, не дожидаясь, когда я захлопну дверь. По дороге Лев не проронил ни слова. Он включил радиостанцию «Бест ФМ» и под мелодичные песни на английском сосредоточенно рулил, время от времени морщась от боли. Я же нет-нет да и посматривала на его четкий профиль, выделяющийся на фоне залитого огнями ночного города, проносящегося в окне автомобиля. Почему он не взял деньги? Володя мог это сделать так, что комар носа бы не подточил. Мог отнять сумку у воришки и спрятать ее в багажник, сделав вид, что не сумел отобрать. А мог и отдать сумку мне, но только без денег, списав их пропажу на грабителя. Может, он и в самом деле бескорыстен? И правда любит меня? Да ну, бред. Любви не бывает, мне папа объяснил. Наоборот, Левченко настолько циничен в своей расчетливости, что не захотел довольствоваться малым, надеясь приручить меня к себе и прибрать к рукам все мое состояние. И я в очередной раз кидала на спутника пытливый взгляд, страшно жалея, что не умею читать чужие мысли. Но в любом случае нужно готовиться к худшему, чтобы не стать жертвой разочарования. Так всегда говорила мама. Моя бедная мама, которую даже некому похоронить.

Мы затормозили на стоянке, и я, первой выбравшись из машины, непроизвольно стала ждать Вовку. Я вдруг подумала, что ни за что не сделала бы этого раньше. Я сильная и не должна показывать, что мне необходимы чье-то расположение и поддержка. Повернувшись на каблуках, торопливо пошла, почти побежала к служебной сторожке. Влетела по ступенькам и распахнула дверь в помещения. Миновала темную прихожую и шагнула в комнату. Богатырский храп доносился с нижнего яруса двухуровневой кровати. Я кинула сумку на раскладушку и, включив ночник, распаковала чемодан, вытащила несессер с умывальными принадлежностями. Когда я закончила умываться, Лев все еще не пришел, и я заволновалась. Поднялась с раскладушки и шагнула в прихожую, когда дверь вдруг распахнулась и в сторожку ввалился Вовка. В руках у него был аптечный пакет. Заметив немой вопрос в моих глазах, Левченко улыбнулся и пояснил:

– В аптеку заскочил. Бинт эластичный купил. И перекись водорода.

Я сделала вид, что мне все равно, что он там купил, и, скептически дернув уголком рта, направилась к раскладушке. Лев должен знать, что я сильная и мне никто не нужен.

* * *

– Мадам, извольте объясниться! – кипя от бешенства, выкрикнул Шарль, врываясь в квартиру матери.

Бодлер намеренно именовал мать на «вы», желая сделать ей больно. Пока ехал к ее дому, раздражение Шарля нарастало. Подумать только! Каролина посмела назначить над ним опекунский совет! И это его мать! Нежная, кроткая, хрупкая Каролина. Ангел во плоти. Та, кого он боготворил все эти годы. Именно она подала прошение в суд, требуя лишить сына возможности пользоваться собственными деньгами и запретить ему брать у кого-либо в долг. Теперь, когда Шарль только-только познал вкус финансовой независимости, его вернули в состояние подростка. Какая неслыханная наглость! Шарль, безусловно, видел в родителях верховных судей, которые по определению выше его, но ограничение в правах распоряжаться своими деньгами воспринял как предательство. Поэт был так возмущен вероломством матери, что тут же отправился к предательнице, чтобы высказать Каролине все, что думает по этому поводу.

Вообще-то Шарль старался без крайней нужды не переступать порога родительского дома, где все казалось ему нарочитым, показушным и выспренним. Но сегодня, когда коридорный принес в гостиничный номер бумаги, доставленные из суда, с уведомлением о принятом относительно его решении, Шарль тут же кинулся к ней. И ему было все равно, дома ее муж или нет. Теперь, после стольких унижений и придирок, Шарль давно уже перестал называть Опика «папа», а величал не иначе, как «муж моей матери». Опик также ничего, кроме неприязни, к пасынку не испытывал, и Каролина металась между мужем и сыном, словно меж двух огней. Она повернула к Шарлю еще красивое бледное лицо с залегшими под глазами тенями и устало проговорила:

– Но, Шарль, иначе поступить было нельзя. Это для твоего же блага. Иногда приходится сделать малышу больно, чтобы вытащить занозу. Дети часто этого не понимают. Совсем, как ты, мой родной. За два года ты истратил половину отцовского состояния. От тысячи восьмисот франков осталась лишь половина.

– Ты что же думаешь, я не смогу – стоит мне захотеть – разорить тебя дотла, обречь на нищенскую старость? – вкрадчивым голосом святоши проговорил Бодлер. – Ты разве не знаешь, что у меня достанет для этого и хитрости, и красноречия? Просто пока что я не даю себе воли…

Закусив губу, Каролина с тревогой смотрела на сына. Она давно привыкла к его манере сладким голосом говорить гадости, но никак не могла взять в толк, отчего он не хочет замечать очевидных вещей? Будучи распорядителем его средств, мать почти каждый день получала от Шарля письма с требованием выдать ему денег то на портного, то на прислугу, то на покрытие счета в магазинчике колониальных товаров, где он купил потрясающий туземный барабан. Но больше всего средств он тратил на эту ужасную Жанну, хотя и говорил, что порвал с ней отношения.

– О господи, Шарль! – всхлипнула Каролина. – Я думала, ты возьмешься за ум, женишься, подаришь мне внуков!

Шарля передернуло. Мысль о беременности, родах и детях не вызывала в нем ничего, кроме гадливости.

– Но ты живешь с чернокожей актриской, вульгарной и необразованной, – не заметив гримасы отвращения, промелькнувшей на лице сына, продолжала Каролина. – Она хуже последней кухарки! С ней стыдно переступить порог приличного дома!

Мать была права. Они жили вместе. Шарль и сам не понял, как в его жизнь снова вошла Жанна. Он был уверен, что, выставив подружку за дверь, расстался с ней навсегда, как расставался с другими девицами подобного сорта. Однако на следующий день после разлада мадемуазель Дюваль постучала к нему в номер и попросила всего лишь об одном одолжении – сделать ей прощальный подарок на память о прекрасных днях, а особенно о ночах, которые они провели вместе. Широкая натура Шарля горячо поддержала это пожелание, и он вместе с Жанной спустился в антикварный магазин господина Аронделя. Старый плут тут же вытащил из-под прилавка кожаный футляр, раскрыл его и сухонькими ручками, похожими на птичьи лапки, протянул Шарлю. Бодлер без особого интереса взглянул на содержимое коробки и оторопел. Надо признать, вкус у Жанны оказался отменный. Шарль никак не ожидал от уличной девчонки, рожденной от беженки с Гаити, такого утонченного выбора. Бодлер презирал природу, видя в ней вульгарную примитивность, и преклонялся перед всем, что создано руками человека. И в стальном браслете, самом блестящем и твердом из металлов, Бодлер вдруг узрел олицетворение своих мыслей. Шарль неизменно держал дистанцию с друзьями, был с ними церемонен и подчеркнуто вежлив. Он переносил на окружающих холод, в который был погружен сам. И вот Верховный Судья, перед которым он внутренне трепетал, наконец-то обратил на него взгляд Медузы, от которого Шарль застыл. Несомненно, над браслетом поработал сам бог. Ну, если не бог, то величайший виртуоз своего дела. Лица Медузы были так тонко выполнены, и волосы-змеи так затейливо переплетались между собой, что хотелось взять вещицу в руки и долго-долго смотреть, не отрываясь и разглядывая каждый штрих этого удивительного украшения. Шарль так и сделал. Он стоял у прилавка, потеряв счет времени, и вглядывался в искаженные мукой лица горгоны, точно и впрямь ее взгляд превратил Шарля в камень.

– Господин Бодлер? – словно издалека донесся до поэта голос антиквара. – Господин Бодлер!

Шарль встрепенулся и вскинул на старика непонимающий взгляд.

– Вы покупаете браслет?

Шарль торопливо кивнул, точно боялся, что старик передумает продавать украшение.

– Соблаговолите оплатить покупку.

– Ах да, конечно. – Он даже не поинтересовался стоимостью браслета, настолько Шарлю захотелось надеть эту блестящую вещицу из стали на черную руку бывшей подружки.

А после того, как надел, Бодлер больше уже не вспоминал, что подружка бывшая. Жанна опять поселилась в его сердце и завладела всеми его думами. И снова были странные ночи на шелковых простынях, и стихи, стихи, стихи, рождавшиеся во имя Жанны, будто сами собой.

Как эта женственная кожа

В смуглых отливах

На матовый муар похожа

Для глаз пытливых.

Я в запахе прически душной

Чую жемчужный

Приморский берег, бриз воздушный

В гавани южной,

И расстаюсь с моей печалью

В томленье странном,

И, словно парусник, отчалю

К далеким странам.

В твоих глазах ни тени чувства,

Ни тьмы, ни света —

Лишь ювелирное искусство,

Блеск самоцвета.

Ты, как змея, качнула станом,

Зла и бездушна.

И вьешься в танце непрестанном,

Жезлу послушна.

И эта детская головка

В кудрях склоненных

Лишь балансирует неловко,

Словно слоненок.

А тело тянется, – как будто

В тумане рея,

Шаланда в зыбь недвижной бухты

Роняет реи.

Не половодье нарастает

И льды сдвигает, —

То зубы белые блистают,

Слюна сбегает.

Какой напиток в терпкой пене

Я залпом выпью

Какие звезды упоенья

В туман просыплю! [4]

Как он мог не баловать свою девочку? Ведь Жанна так любила расточительные походы по магазинам, и даже новая квартира, снятая специально для Жанны и ее матушки, была обставлена все той же непомерно дорогой мебелью из антикварной лавки господина Аронделя. Тех денег, что выдавала на расходы мать, катастрофически не хватало, и Шарль все глубже и глубже увязал в долгах. Но это исключительно от жадности Каролины. От жадности и желания его унизить. Новая волна обиды захлестнула сердитого на мать сына, и Шарль надменно заметил:

– Жанна тут ни при чем. Дело не в ней, а в вас и в вашем муже. Должно быть, мой сводный братец тоже принимал участие в постыдном судилище?

– Но, Шарль, это обычная процедура!

– Вам, как моей матери, должно быть известно, что я не такой, как все, и особенно остро ощущаю всякую несправедливость! Имея такого сына, как я, вы вообще не имели права выходить замуж! Вот к чему привел ваш брак! Меня – и подвергать судилищу каких-то клерков, которые понятия не имеют, кто я такой и каковы мои обстоятельства!

– Твои обстоятельства – это чернокожая содержанка, которая тянет из тебя деньги! – страдающим голосом выкрикнула мать.

Шарль переменился в лице.

– Не смейте говорить о Жанне дурно! Вы сами ничуть не лучше ее! Надеюсь, вы понимаете, что поступили низко, подослав к владельцу «Серебряной башни» своего знакомого с просьбой не предоставлять мне долгосрочных кредитов?

– Но, Шарль, ты не можешь оставлять в ресторане такие суммы! Для этого ты должен был бы кормить за свой счет роту голодных солдат!

– Это мое личное дело, на что я трачу собственные деньги! И кто вам дал право извещать моего портного, что мои доходы не превышают тысячи восьмисот франков и заказы не должны перекрывать эту сумму? Отлично придумано! Чувствуется рука генерала Опика! По-вашему, я должен ходить в тряпье и есть помои? Не ожидал от вас подобной жестокости!

– Милый мой мальчик, на что ты будешь жить, когда окончательно растратишь наследство?

– Как на что? Я же вам говорил. На гонорары от написанных книг. Я вот-вот напишу роман и получу за него приличные деньги.

– Ты пишешь книгу? – удивленно взглянула на сына Каролина, в первый раз услышавшая об этом.

– Совершенно верно! – приосанился Шарль. – И вы, мама, точно дубиной меня огрели, переломали руки и ноги, как раз в тот самый момент, когда заключительные главы вот-вот выйдут из-под моего пера! Какой цинизм! Какая подлость! Признаться, никак не ожидал от вас! Не беспокойте меня до тех пор, пока я не закончу. Я сам приду к вам с добрыми вестями, и вы поймете, как заблуждались, глубоко оскорбив меня недоверием.

Хлопнув дверью, Шарль покинул материнский дом, устремившись к Жанне.

* * *

Мысль, что я обязана полагаться только на саму себя, внушалась мне с пеленок. Мне было одиннадцать. Мы путешествовали по Нигерии, когда папа все бросил и по звонку какой-то девицы срочно вылетел в Москву. А на следующий день мама оставила меня одну в ресторане, где мы обедали, отправившись с приглянувшимся красавчиком к нему домой. Мы остановились в гостинице на другом конце города, и я, не понимая, что мне делать, принялась реветь, рассказывая на ломаном английском сбежавшимся чернокожим официантам, что мама куда-то ушла и пропала. Меня отвели в полицию, и я два дня провела в российском посольстве, пока не объявилась мать. Первое, что она сделала, когда подошла ко мне – это дала звонкую затрещину, прошипев мне в лицо, что у меня есть кредитка и, следовательно, я могла доехать на такси до отеля и спокойно ждать ее там. Только размазни и тряпки ревут и зовут маму, а нормальные люди принимают самостоятельные решения. После этого я именно так и поступала, уезжая куда мне хочется и когда мне хочется, и никого не ставила об этом в известность. Впрочем, точно так же поступали и мои родители, старательно воспитывая во мне независимость и силу характера. Ибо современная женщина не должна ни от кого зависеть ни морально, ни материально. Пока я умывалась, в голове промелькнула мысль, что надо бы предложить Вовке помощь: перебинтовать отбитую руку и смыть кровь с его лица, – но я пресекла крамолу в зародыше. Друг детства может неправильно истолковать мой благой порыв и станет думать, что он мне небезразличен, а это не так. Вернее, уже так, но знать он об этом ни в коем случае не должен. Я сильная и независимая. И к черту сантименты.

Намазав лицо кремом, не раздеваясь, я улеглась на раскладушку и накрылась тонким покрывалом, сделав вид, что сплю. Сама же слушала, как мой детский друг плещется около умывальника и сопит, самостоятельно обрабатывая раны. Вскоре под весом приятеля заскрипела двухъярусная кровать, на которую он забирался по ступенькам-перекладинам, и я, успокоенная, заснула.

Проснулась оттого, что кто-то пинал меня ногой.

– Вставай, сучка! – злобно выкрикивал Мамаев. – Давай поднимайся, тварь!

– Ты что, Серег, обалдел? – изумленно свесился с верхотуры Лев.

Начальник охраны оставил вопрос заместителя без ответа и, размахивая перед собой пятитысячной купюрой, снова ткнул меня ногой в бок.

– Что ты мне вчера подсунула? Фальшивку? – басил он, сверкая черными раскосыми глазами.

– Да что случилось, говори толком! – Володя спрыгнул со второго яруса кровати и рванулся к Мамаю.

– Я у Томки вчера на эту фальшивку в магазине покупал, а сегодня Тамара мне чуть глаза не выцарапала, – быстро тараторил тот, протягивая Вовке деньги. – Начальство пришло в магазин выручку снимать и обнаружило подделку.

Несмотря на то, что меня разбудили самым хамским образом, смысл претензии мне был предельно ясен. Так, значит, деньги в перетянутой синей резинкой пачке фальшивые? И у меня нет ни копейки? Спокойно. Может, это недоразумение и всего лишь одна бумажка оказалась фальшивой. Нужно проверить другие купюры. Точно услышав мои слова, Сергей кивнул на стол, где стоял детектор денежных знаков, которыми пользуются в обменных пунктах.

– Давай, дешевка, доставай свои бабки, я на время прибор одолжил, – распорядился он, поглаживая бородку. – Хочу проверить подлинность имеющихся у тебя денег. Чем ты собираешься нам платить? Фантиками? Или ты думаешь, я буду терпеть тебя здесь бесплатно?

Поднявшись с раскладушки, трясущимися руками я вынула сумку, которую из осторожности припрятала под подушку, и вжикнула «молнией». Вытащила перевязанную резинкой пачку и подсела к столу. Дрожащими руками я вынимала одну купюру за другой и просматривала их под освещенным экраном прибора. И все они не выдерживали никакой критики. Фальшак! Целая пачка фальшивых денег! И что мне с ними делать? Если меня отсюда выгонят, мне больше некуда пойти. Я беспомощно подняла глаза на Володю. Друг детства сидел напротив, сжав губы в ниточку и устремив сосредоточенный взгляд в стену.

– Ну что, дрянь дело? – притопывал вокруг стола его начальник. – Ни одной нормальной деньги? Что ж ты, паскуда, нам головы морочила? А ну-ка, пошла отсюда вон!

– Серег, успокойся. Я заплачу.

– Что ты сделаешь? – недоверчиво переспросил Мамаев, оборачиваясь к напарнику. – Заплатишь? Из денег на операцию? Ты что, совсем умом поехал?

Но Левченко уже потрошил дорожную сумку, вытащенную из-под кровати. Он выложил на раскладушку пару аккуратно сложенных футболок, китайский спортивный костюм и с самого дна извлек пакет с бельем. Вытряхнул сложенные по парам носки и выбрал из них увесистый черный носок, в котором вырисовывался тугой валик. Вовка извлек из тайничка скрученные в рулон купюры и выложил их перед начальником.

– Сколько она тебе должна? Десять тысяч?

– И пять штук вернуть в магазин, – напомнил Мамаев. И, повернувшись ко мне, с ехидной улыбкой добавил, снова переходя на «вы»: – Чего только не сделаешь ради любимой женщины! Мадам, вы хотя бы оценили его красивый поступок?

Я не ответила. Я рассматривала еще одну пожелтевшую страницу со стихами и гравюрой в стиле Дюрера на обратной стороне листа. На этот раз стихи назывались «Кошки». У меня засосало под ложечкой от тревожного предчувствия. Только один из близких мне людей боготворит семейство кошачьих. Лучано. Бывший мамин муж. Значит, это не он загнал меня в угол, убив мать и Артурчика? А глаза тем временем бежали по стихотворным строкам, с трудом улавливая смысл прочитанного:

Любовник пламенный и тот, кому был ведом

Лишь зов познания, украсить любят дом,

Под осень дней, большим и ласковым котом,

И зябким, как они, и тоже домоседом.

Коты – друзья наук и сладостных забав,

Для них ни тишина, ни мрак ночной не тяжки,

Эреб избрал бы их для траурной упряжки,

Когда б они могли смирить свой непокорный нрав.

Покоятся они в задумчивой гордыне,

Как сфинксы древние среди немой пустыни,

Застывшие в мечтах, которым нет конца;

Крестец их в похоти магически искрится,

И звездной россыпью, тончайшей, как пыльца,

Таинственно блестят их мудрые зеницы[5].

– Надо ехать, – упавшим голосом прошептала я.

Не говоря ни слова, Лев подошел ко мне и заглянул через плечо. Пробежал глазами листок и сдержанно ответил:

– Ну что ж, раз надо, поехали. Серег, ты меня отпустишь?

– Езжай уж, альтруист, – недовольно буркнул его армейский друг.

Наскоро умывшись, я вышла из сторожки и закурила прихваченную у мужчин паршивую сигарету. На этот раз она не показалась мне такой омерзительной, и я, жадно затягиваясь, стала ждать своего помощника. Вовка предлагал мне выпить чаю, но кусок не лез в горло. А в голове крутилась мысль – каким образом этот листок попал ко мне в сумку? Он мог оказаться там несколькими путями. Стихи мог подсунуть воришка в интернет-кафе. Мог подложить Сергей. А мог и Володя. Тот самый Володя, который только что отдал мне те немногие деньги, которые собирал для дочери. Может такое быть? Вполне. Я неоднократно убеждалась, что в жизни бывает все, что угодно. Черное в считаные мгновения становится белым, а белое – черным. Возможно, Левченко только прикидывается святым. Верить нельзя никому. Ни при каких обстоятельствах. Ведь кто-то же затеял травлю, призванную загнать меня в тупик. Так почему не Лев? Уж очень вовремя он оказался на моем пути. И это после стольких лет отсутствия? В подобные совпадения я не верю.

Щурясь на утреннее солнце, на улицу вышел тот, о ком я размышляла.

– Ну что, командуй, – усмехнулся Володя. – Куда едем на этот раз?

Он зря смеется. Командовать – это как раз то немногое, что я умею и люблю.

– Нам нужно на Тушинскую. Если заехать со стороны МКАД, напротив детской больницы увидишь таунхаусы. Нам туда.

Когда мы тронулись, я кинула на друга быстрый взгляд и проговорила:

– Кстати, спасибо за помощь. Надеюсь, ты не рассчитываешь, что когда все закончится, я вылечу твою дочь? Имей в виду, я всего лишь верну тебе то, что ты на меня потратил.

– Можешь не беспокоиться, – безмятежно откликнулся Лев. – Я уже понял, с кем имею дело. Но это ничего не меняет. Я все равно тебя люблю и сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь тебе, Кира.

Он сказал это так отстраненно, что я на секунду поверила. Любит, это факт. Но почему? Да откуда я знаю! Просто любит, и все. Я почувствовала, как счастливая улыбка растянула мои губы, и тут же одернула себя. Размечталась! За что тебя любить? Совершенно не за что. Разве только за деньги. Но у меня их больше нет. Значит, Володя надеется, что будут. Не будь идиоткой, и не дай себя обмануть. Усилием воли я согнала с лица дурацкую улыбку и холодно сказала:

– Почему ты не спрашиваешь, кто на этот раз?

– Какая разница?

– Не скажи. Разница есть. Мы едем к Лучано. А это значит, что не испанец устроил вокруг меня кровавую вакханалию. И я бы многое дала, чтобы узнать, кто планомерно уничтожает мою семью.

* * *

Бодлер лукавил. Роман, о котором он говорил Каролине, так и не был написан, навсегда оставшись на стадии путаных замыслов и сбивчивого плана. Единственное законченное произведение в прозе, которое он написал, был роман «Фанфарло», созданный в ранней юности. Остальные свои произведения по большей части Шарль только обсуждал с друзьями в уютных кабачках.

– Вообразите себе ночь, пустырь и старого пьяницу, ожидающего свидания со своей благочестивой женушкой, – сидя за дружеским столом, заставленным бутылками с вином, вещал Шарль. – Пьянчужка бросил жену, предпочтя ей проститутку, но, осознав свою ошибку, решил помириться. Жена к тому времени успела завести себе любовника – хорошего работящего парня. И вот она приходит на встречу и категорически отказывается возобновлять отношения. «Ага! – думает пьяница, злясь и распаляясь. – Должно быть, ей не разрешает ее любовник». Он бросается на женушку, душит ее, и вдруг убийцу охватывает небывалая нежность и страстное желание ее изнасиловать.

– Ну нет! – негодующе воскликнула подруга Рувьера, присутствовавшая при разговоре. – Этого никак не может быть! Слишком жестоко!

– О мадам, – певуче ответствовал Шарль, – с каждым на его месте случилось бы то же самое. А те, кто не таков, – просто чудаки.

Таким образом, обещанный матушке роман так и оставался в стадии набросков. Да и до романа ли было Бодлеру, когда рядом неотступно находилась Жанна – источник радостей телесных и вдохновительница полета душевного? Они ругаются, дерутся, сплетаются в экстазе, и поэт без устали посвящает своей строптивой подруге дерзкие и грубые стихи, идеальные по форме и порочные по содержанию. Стихи копятся в ящике его стола, дожидаясь своего часа, пока он наконец не решится издать их отдельной книгой. Перед изданием стихов Шарль планировал поместить несколько творений в сборник, который готовили к выпуску его приятели Ле Вавассер и Прарон, но затем передумал. Он, как поэт, должен заявить о себе во весь голос и сам, лично, получить в свой адрес хвалу или критику читателей. Он не имеет права затеряться в хоре голосов незначительных стихотворцев, для которых поэзия не внутренняя потребность, как для него, а всего лишь приятное развлечение. Шарль наконец-то нашел свой стиль и понял, чего хочет. Не природу предместий и тоску по родному краю он станет воспевать, а мерзость и низменность этой жизни. Ему открыта красота отвратительного. Так что же плохого в том, чтобы подарить ее другим?

Как-то у себя в «Пимодане» Шарль прочитал стихотворение «Дешевка Манон», шокировавшее слушателей великолепной грубостью слов в блестящей оправе филигранных рифм. Стихи искрились и переливались точнейшим описанием самых пикантных деталей отношений между мужчиной и женщиной. Начинались они живописанием вонючей рубашки гулящей девки, и далее следовало стихотворное повествование в том же духе. И если сперва друзья и хотели похвастаться перед Шарлем своими последними творениями, то теперь сидели, спрятав глубоко внутри сладкие стишки с ангельскими крылышками, с трудом приходя в себя после свалившегося на них откровения. Так не писал никто и никогда. Шарль Бодлер поразил их до глубины души своей смелостью. «Нормандские школяры» изумленно переглядывались, оглушенные и придавленные мощью таланта товарища. Сердца их переполняло несомненное восхищение столь тонко развращенным поэтом. И уж, конечно, никчемные их вирши не выдерживали никакого сравнения с этим шедевром и в одном сборнике смотрелись бы крайне нелепо.

Стоит заметить, что великолепные рифмы не рождались сами собой. Шарль работал над стихами самозабвенно и старательно, без конца улучшая и переделывая, возвращаясь к ним снова и снова, чтобы заменить одно слово или переставить запятую. Он не творил ничего нового, дорабатывая уже созданное. Приятелей смущала подобная дотошность, они писали стихи легко, точно лепили из глины. И так же легко выносили слепленные наспех поделки на суд публики, не заботясь, что завтра стишки их перемелются в пыль. Бодлер же ваял из мраморной глыбы на века, намереваясь силой слова и мерзостью содержания потрясти не одно поколение потомков. Правда, голос отца, некогда звучавший в его голове, больше не сулил ему всемирную славу. Как-то, заглянув по привычке в антикварную лавку к Аронделю, хотя денег на роскошные безделушки давно уже не было, Шарль вдруг заметил знакомое полотно. Несомненно, он видел эту картину раньше в мастерской их старого дома. Да это же та самая «Венера»! Она явно принадлежала кисти отца.

– Господин Арондель, сколько вы хотите за это полотно? – заволновался Шарль, указывая на картину.

Вопрос был совершенно бессмысленный. Бодлер все равно не смог бы ее купить. Разве что обменять на какую-нибудь ненужную безделушку?

– Для вас, господин Бодлер, я готов отдать эту вещь за триста франков, – прервал размышления Шарля владелец магазина.

– А можете принять в обмен на картину тот браслет, который я покупал у вас для своей подруги?

– Само собой! – Старик пытливо вгляделся в лицо поэта. – Несите, я с радостью возьму украшение назад.

Шарль кинулся к выходу из салона, в считаные секунды преодолел вестибюль гостиницы, стремглав взбежал по лестнице и с облегчением увидел Жанну. Она спала, по своему обыкновению, возлегая в кресле и раскинув в стороны длинные тонкие ноги. На свешивающейся до пола темнокожей руке поблескивали стальные маки. Шарль ринулся к любовнице и только прикоснулся к браслету, как образы, обрамленные в рифмы, хлынули к нему в мозг. Рука сама потянулась к перу, но голос в голове воскликнул:

– Быстрее, Шарль! Не мешкай! Верни браслет!

– Папа? – с недоумением прошептал Шарль. – Но я уже не хочу… Я должен писать.

Бывший аббат, упокоившийся без святого причастия, с тех пор больше не проронил в его голове ни слова, но Шарль этого не заметил. Мыслями он был далеко. От браслета исходил леденящий холод, а Медуза смотрела на юношу очень выразительно и строго, и Шарль осторожно опустил руку так и не проснувшейся Жанны и тут же сел за стол, чтобы записать закружившие его строки.

Время шло, и средств на жизнь катастрофически не хватало. Шарль пытался пристроить свои статьи в один из парижских еженедельников, но руководство редакции не собиралось платить штраф в пятьсот франков и не хотело три месяца сидеть в тюрьме, ведь оскорбленные герои заметок Бодлера обязательно бы подали на газету в суд. Но Шарль не особо переживал. Журналистика – это сиюминутное, его же удел – вечность. Недостающие деньги Шарль пытался добыть у матери. Каролину он видел лишь урывками, не желая приходить сам и не смея приглашать ее к себе из-за Жанны. Они встречались в залах Лувра, подолгу гуляли по аллеям Булонского леса, смеялись, разговаривали. Вдыхая аромат ее духов, он вновь становился маленьким мальчиком, переполненным сыновней любовью. Но по возвращении в номер «Пимодана» власть утонченной дамы с Вандомской площади таяла, как дым, уступая место пьянящим чарам грубой уличной девки. Стоило Жанне качнуть бедрами, выпятить грудь и звякнуть браслетом с маками, как Шарль тут же терял рассудок, готовый на все, лишь бы обладать этой чертовкой. Перед ним уже была не вульгарная потаскушка из затрапезного театра, подвизавшаяся на вторых ролях, а Жрица Зла, Колдунья, шагнувшая в его объятья с инквизиторского костра, оскалившаяся в предсмертном крике и почерневшая от сажи адского пламени. Та самая черная Венера, культу которой он неустанно поклонялся. Предпочитая благовоспитанному обществу родителей компанию Жанны, он чувствовал себя изгоем и в унижении черпал вдохновение для своих сатанинских стихов. Так, будучи свободным и гордым Дон Жуаном в аду, он в то же время ощущал себя марионеткой дьявола, малюткой, родившимся от неравного союза юной матери и престарелого отца. Шарль, безусловно, отождествлял себя с Сатаной, ибо он тоже провинившийся ребенок, который трепещет при одной только мысли о наказании могущественного родителя. Вино способствовало полету души и раскрывало глубины подсознания, в которые то и дело заглядывал Бодлер. Разрушая себя, он высвобождал новую сущность, гораздо более яркую и самобытную, чем сковывавшая его оболочка. Наконец-то он становился свободен. Свободен от условностей, от ханжеской морали и от самого себя, слабого и беспомощного в глазах семьи. Но в то же время католическое воспитание брало верх. Впитанные с молоком матери церковные догмы преобладали над высвободившейся творческой сущностью. Шарля терзали угрызения совести, и чувство вины не давало ему спокойно жить, изводя и мучая. Он сам был жертва, и сам себе был палач. На душевные муки молодого поэта с интересом взирал владелец антикварного магазинчика господин Арондель, к которому Бодлер продолжал захаживать по старой привычке.

Надо ли удивляться, что в разгар нравственных терзаний Шарль получил пригласительный билет от загадочного общества ассассинов, в которое ему предлагали вступить? И, как ни странно, находилось оно в «Пимодане», как раз над лавочкой Антуана Аронделя. Презирающий действительность Шарль не замедлил присоединиться к естествоиспытателям, желающим раздвинуть рамки обыденного сознания. Поднявшись на нужный этаж, он очутился в тамбуре, обитом потертым от времени плюшем, и стукнул молотком в высокую дверь. Створка двери с необычайными предосторожностями поползла в сторону, и Шарль увидел упитанного юношу с тонкими усиками и длинными черными волосами, уложенными на идеальный косой пробор. В нем он узнал своего давнего знакомого, писателя Теофиля Готье.

– А-а, вот и вы! – оживленно воскликнул богемный приятель.

Шарлю импонировали подобные люди, внимательно следящие за своей внешностью. Он и сам проводил за туалетом не менее двух часов, наводя лоск, как и подобает истинным денди. Зачастую Бодлер целыми днями не вылезал из кровати, ибо из прачечной еще не доставили чистых рубашек, а надеть несвежую одежду было выше его сил. Шарль даже написал небольшую статью, посвященную уходу за собой, рассчитывая со временем опубликовать ее в какой-нибудь газете.

– Проходите же, дружище! – схватил его за руку Теофиль и втянул внутрь. – Скорее переодевайтесь и присоединяйтесь к остальным гостям!

На вешалках в прихожей висели арабские бурнусы, и Готье первым накинул на себя восточную одежду. Последовав его примеру, Шарль двинулся вперед и оказался в просторном зале, большая часть которого была погружена во мрак. В дальнем конце помещения на рояле горела свеча, вокруг нее сгрудились несколько одетых арабами фигур. Проводник увлек Бодлера к роялю, на котором, помимо свечи, высился хрустальный сосуд с зеленоватым тестом, отдаленно напоминающим варенье. Приплясывающий у сосуда человек, оказавшийся врачом, брал «варенье» специальной золотой лопаточкой и раскладывал на стоящие тут же тарелки и блюдца. Посуда была разномастная, но, безусловно, старинная и стоила огромных денег. Яркие рисунки и выпуклые изображения птиц, животных и морских тварей радовали глаз. Помимо узоров, свежей зеленью выделялось на тарелках вязкое пахучее снадобье, разделенное на небольшие кусочки толщиной в палец. Каждый из присутствующих брал тарелку, крошечную золотую ложечку и отходил с ней к креслу у стены. Последовал примеру остальных и Шарль. Глядя, как, смакуя удовольствие, члены клуба гашишистов отправляют в рот по маленькой порции пасты, именуемой давамеск, он в считаные минуты съел угощение, о котором слышал много интересных вещей, и стал ожидать результата.

Оглядываясь по сторонам, он вдруг среди гостей узнал Оноре де Бальзака. В юности Шарль любил его почти так же, как Виктора Гюго. Это теперь поэт понимал, что прославленный мэтр Гюго не творит, а поденно работает на потребу публике, создавая сюжеты, совершенно оторванные от жизни. Хотел бы он посмотреть на воров и убийц, которые после совершенных за день злодеяний вместо того, чтобы проматывать награбленное, собирались по вечерам в подвале разрушенного дома и предавались искреннему раскаянию! Эти истории хороши для благополучных обывателей и прочих генералов опиков вместе с альфонсами, по-настоящему не знающих жизни и не чувствующих литературной фальши. Но его, Шарля Бодлера, не проведешь! Он ощущает литературу кожей. Шарль неотрывно смотрел, как, откушав ложечку зелья, создатель «Человеческой комедии» отставил свою тарелку с почти не тронутым вареньем и поспешно удалился, так и не дав Шарлю увидеть, как подействует на него гашиш. Это показалось ужасно смешным, и Шарль попытался поделиться своими уморительными наблюдениями с остальными ассассинами. Но, как ни старался, так и не мог произнести ни слова от душившего его хохота. Других тоже разобрало невыносимое веселье. Шарль хохотал до упаду, глядя на смеющиеся лица сотрапезников. И вдруг лица людей вокруг него стали меняться, вытягиваясь, плющась, удлиняясь и сморщиваясь, и Шарль погрузился в фантасмагорический мир, полный взирающих на него с потолка ангельских головок и дьявольских разверзнутых пастей, кишащих ядовитыми змеями. Когда чары зелья начали ослабевать, Шарль добрался до своего номера, загоревшись идеей описать действие наркотиков, сравнив его с воздействием вина. Свое намерение Бодлер выполнил, подарив миру самое полное исследование подобного рода[6].

* * *

Я открыла своим ключом дверь таунхауса и вошла в залитую светом прихожую. В гостиной играла латиноамериканская музыка, и я сразу же направилась туда. Совершенно нагой Лучано Кардоса сидел в новеньком велюровом кресле, и из открытого рта его капала серая пена. Руки испанца покоились на деревянных подлокотниках, и в сжатых ладонях бывший мамин муж держал замшевые поводья шлейки с запряженным в нее Хуаном. Пушистый красавец кот распластался на паркете, словно в безудержном беге. Но бегать коту больше не суждено, ибо он был мертв. Так же мертв, как и его хозяин. Я смотрела на своего первого мужчину и не испытывала ничего, кроме удивления. А ведь в тринадцать лет я была в него серьезно влюблена. И думала, что проведу с ним всю жизнь, слушая его рассказы о нашем будущем под гитарные переборы, стихи Неруды и мерное урчание кота, любовь к которому нас и сблизила. Я выловила зверя в нашем бассейне и, памятуя, что видела его на лужайке соседского дома, понесла возвращать хозяину. Открыл мне Лучано. Он выглядел озабоченным, но при виде мокрого питомца морщины на лбу его разгладились, глаза засветились радостью.

– Хуан, бродяга, вот ты где! – воскликнул он по-испански.

– Хуан? – с нажимом переспросила я.

– О да, в честь испанского поэта Хуана Хименеса. Хименес, как и я, уроженец этих мест. Сеньорита, вы когда-нибудь слышали его стихи?

Я отрицательно качнула головой и печально сообщила, что плохо знаю испанский.

– Это не беда, – широко улыбнулся сосед. – Хотите, я научу?

Само собой, я хотела. Я и соседского кота для этого подманила на рыбу и сунула в ванной под кран. И сочинила легенду про то, что кот случайно упал в наш бассейн, чтобы был повод заявиться к соседу. Ведь план объединить наши виллы и сделать из них «Танцевальный рай» родился в моей голове сразу же, как только я в первый раз приехала на каникулы в Каса-де-ла-Лус. Мне было тринадцать, но хватка у меня уже тогда была бульдожья. Так сказал папа, когда я озвучила ему свой бизнес-проект. А он разбирался в людях. Здесь, на побережье Атлантического океана, было предостаточно туристов, и богатые дамочки много бы дали за то, чтобы породистый самец из местных мучачос научил их ловко отплясывать самбу, румбу и ча-ча-ча. А если пригожий испанец не только научит красиво двигаться под музыку, но и предоставит полный комплекс услуг, который может понадобиться состоятельной женщине на отдыхе, будет совсем хорошо. Лучано Кардоса преподавал латину в местной пивной, арендуя под зал крохотную подсобку, и о расширении бизнеса никогда не думал. Отец до самой смерти полагал, что это он уговорил соседа стать с ним компаньонами, но это не так. Лучано наотрез отказывался впрягаться в эту историю, и только мои клятвы в любви до гроба принесли желаемый результат. Объединив два наших участка, отец безжалостно снес неказистое бунгало испанца, построив на его месте роскошный массажно-косметический комплекс с хамамом и сауной, в котором выделил небольшую комнатку компаньону. Идея женить испанца на маме тоже зародилась в моей голове. Тем более что папа так вовремя погиб на прогулке. Отец, как всегда, напился и отправился бродить по отвесным прибрежным кручам. Ну и, конечно же, сорвался с каменистого откоса. Рано или поздно это должно было случиться. Уж слишком часто он гулял по скалам в совсем уж непотребном виде. Мама приняла смерть отца с завидным мужеством. Она давно кокетничала с соседом, когда не видел отец, и специально ездила в поселок к пивной, чтобы лишний раз мелькнуть перед глазами у Лучано. Расчет был точен. Она не могла не принять предложение своего компаньона. Я видела, что она его любит, а он ее – нет. Ему было не до взбалмошной русской сумасбродки средних лет, не пропускающей ни одного смазливого брюнета. Голова Лучано была занята другими вещами – он лелеял мечту привезти латину в Россию и терпеливо ждал, когда я подрасту. И вот я стала взрослой. Выросла и поумнела. И передумала связывать жизнь с немолодым простодушным испанцем. Зачем? У меня есть деньги и яркая внешность. Передо мной целая жизнь, наполненная самыми разными мужчинами. И в день своего восемнадцатилетия я выложила все Лучано. Как он кричал и топал ногами! Как обвинял меня в изощренном цинизме, с которым я повесила ему на шею свою овдовевшую мать! Как требовал исполнить обещание, грозя раскрыть нашу связь! И я насмешливо сказала – да раскрывай сколько угодно. Тебе все равно никто не поверит. Все читали «Лолиту» Набокова и знают, что в жизни так не бывает. Мой первый мужчина был так раздавлен, что не постеснялся во всеуслышание рассказать о своем горе. Скандал был грандиозный, и мать приняла мою сторону, подняв Лучано на смех. Я слишком хорошо ее знала, чтобы усомниться в ее реакции. Она, неотразимая, просто не могла остаться в тени своей дочери-подростка. Затем последовал бурный развод и раздел имущества, окончательно поставивший точку в их отношениях. Лучано, наивный, надеялся отсудить половину «Танцевального рая», но я не зря так часто летала в Испанию по делам. Мэр городка, где базировался наш испанский офис, давно уже делал мне прозрачные намеки и даже говорил открытым текстом, что сделает ради меня все, что я попрошу. И вот теперь личное обаяние и шарм я искусно выменяла на отель на берегу океана, переоформив его на себя. Почему не на мать? Слишком свежи в памяти уроки отца. Не верь, не бойся, не проси. Зачем ломать голову, составит она завещание в мою пользу или отпишет все Галке, если можно заранее подстраховаться?

Все, что получил Лучано взамен пусть неказистого, но все-таки дома на побережье океана, – это танцевальная студия на Стромынке в вечно текущем подвале пятиэтажки и таунхаус на МКАД, где он нашел свою смерть. Как странно. В первый раз я девочкой-подростком увидела его с котом на шлейке. И в последний раз я вижу его с тем же самым котом Хуаном. Разве не смешно? И я засмеялась. Надрывно, истерично, навзрыд.

– Кира, ты что? – обескураженно прошептал Володя.

Но я хохотала, указывая на цветок на причинном месте моего первого мужчины. Только теперь Левченко увидел то, что довело меня до истерики. Он подошел к покойнику и взял металлический мак, избавив меня от неприятной процедуры.

– Быстро пойдем отсюда.

– Не могу, я должна узнать, чьи это стихи.

И, вытирая текущие по щекам слезы, я принялась оглядываться в поисках компьютера.

– Кира, ты с ума сошла! Быстро уходим! – торопливо проговорил Лев, хватая меня за руку и выволакивая из комнаты.

– Цветок у тебя? – уточнила я, с трудом поспевая за ним.

– На. – Он сунул мне в руку нагретый в его кулаке металлический мак, и только тогда я успокоилась. Уже два цветка. Три смерти, не считая Артура. А звонивший сказал, что цветов всего пять. Кто станет следующим? И сколько будет трупов вокруг меня? Ответы на эти вопросы знает только мой таинственный враг. Мы сели в машину, и Володя сообщил:

– Я отвезу тебя в одно место. Там есть компьютер. Ты сможешь узнать все, что захочешь.

Проехав через центр Москвы, мы свернули в Зельев переулок. Неподалеку, на Большой Черкизовской, стоял дом, где я родилась. Я помню здесь каждую трещинку в асфальтовой дорожке, ведущей к метро, по которой было бегано-перебегано тысячу раз. Во все глаза я смотрела на знакомые дома, и сердце сжималось от ощущения нахлынувшего детства. Старую булочную, где продавали самые вкусные в мире леденцы в железных коробочках, ныне сменил сетевой супермаркет. На месте «Гастронома» вырос салон цветов. А рядом с киоском «Союзпечати» открылся небольшой магазинчик «С миру по нитке». К нему мы и свернули.

– Это секонд-хенд, – глядя мне в глаза, пояснил Левченко. – Я здесь Киру свою одеваю. Ну, и сам одеваюсь тоже. Хозяйка – хорошая женщина, моя бывшая соседка по лестничной клетке.

Я сглотнула ком, вдруг неизвестно откуда подступивший к горлу, и распахнула дверь машины, выбираясь наружу. Приятель пикнул сигнализацией и указал на коричневую дверь. Я вошла первая, Лев проследовал за мной. В магазинчике негромко играла музыка. Немолодая женщина в джинсовом костюме развешивала на хромированные держатели вешалки с одеждой. Она обернулась на звук открываемой двери и, увидев нас, тряхнула коротко стриженной головой и возбужденно заговорила:

– Володенька! Как хорошо, что ты заехал! Я как раз собиралась тебе звонить. Я отобрала несколько вещичек для Киры.

Она торопливо направилась к виднеющейся в конце помещения маленькой дверке и скрылась за ней. А уже через секунду вернулась обратно, неся в руках туго набитый пакет.

– Не стесняйся, Володька. Деньги отдашь, когда операцию Кирочке сделаешь.

– Спасибо, теть Наташ, но я так не привык.

Лев сунул руку во внутренний карман ветровки, доставая бумажник.

– Перестань, Володь, – тетя Наташа смешно сморщила нос, останавливая его руку. – Мне эти несколько сот рублей погоды не сделают.

– Давайте я хоть дверь подправлю, а то она совсем просела, – деловито предложил Левченко.

– У меня инструмента нет, – развела руками женщина.

– Ничего, что-нибудь придумаем. Теть Наташ, знакомьтесь. Это Кира. Моя подруга детства.

Тетя Наташа с интересом взглянула на меня и с пониманием вскинула брови.

– Здравствуйте, Кира, – многозначительно проговорила она.

– Теть Наташ, можно мы воспользуемся вашим компьютером? – попросил Володя.

– Да, пожалуйста, какие вопросы. – Хозяйка магазина махнула рукой в сторону стола, на котором мерцал включенный монитор.

– Благодарю, – через силу выдавила я и направилась к столу.

Под ее испытующим взглядом я чувствовала себя на редкость неуютно. Вовкина соседка, знавшая Льва с детства, наверняка понимала, в честь кого сосед назвал дочь. Понимала и смотрела на меня с пошлым бабьим любопытством, должно быть, выискивая изъяны, чтобы потом пожать плечами и сказать себе: не понимаю, и что он в ней нашел?

Быстро пройдя между вешалками с разномастной одеждой, я уселась за стол и набрала на открытом ноутбуке первую строчку найденного в сумке стихотворения.

– Бодлер! Это Бодлер! – прошептала я, читая всплывшие комментарии.

Теперь все встало на свои места. Лидия Петровна. Это она. Преподавательница зарубежной литературы. Та самая дама из университета, взявшаяся по почерку рассказать мне правду о моем характере. Должно быть, ее сыночка тогда посадили, а теперь он вышел и сводит со мной счеты. Но я тут совершенно ни при чем. Рассказывая ему о домогательствах Лучано, я просила всего лишь избить отчима. Меньше всего я ожидала, что отпрыск литераторши пырнет испанца ножом. Знали бы вы, чего мне стоило довести это дело до конца! Лучано не хотел писать заявление в полицию, опасаясь, что выплывет наша с ним связь, но я настояла, взывая к его гражданской позиции и требуя справедливого наказания хулигана. Мне очень хотелось, чтобы сын моей обидчицы сел на нары. И тогда бы я с чистой совестью могла сказать его заносчивой мамаше, что я, при всем моем поганом воспитании, хотя бы не сидела в тюрьме.

* * *

А между тем Антуан Арондель, как мог, старался заинтересовать молодого поэта своими товарами. Заглядывая в антикварный салон, Шарль крайне редко уходил с пустыми руками. Старик продавал ему за смехотворные цены картины Веласкеса, Пуссена, Тинторетто. Правда, неизвестно, были ли то подлинники. Веласкес за тысячу двести франков? Возможно ли! Завладев очередным сокровищем, Шарль мчался к себе наверх, дрожащими руками вешал приобретение на стену и несколько дней любовался шедевром. Затем, когда нужда брала за горло, Бодлер нес картину на набережную Сены, где ростовщик охотно скупал у него эти полотна, правда, совсем по другой цене. Воспоминаниями о них и жил поэт, наполняя комнату призраками бессмертных произведений искусства. Его приятель, художник Эмиль Деруа, просвещал Бодлера относительно художественных достоинств тех или иных картин. Да и сам Шарль, памятуя детские прогулки с отцом, любил набросать что-нибудь на листе бумаги. Когда в Лувре открылся ежегодный салон, Бодлер решил изложить свои суждения о представленных полотнах в отдельной брошюре, особенно выделяя работы Эжена Делакруа. И желчно раскритиковал полотна Луи Буланже, которым восхищался Виктор Гюго, задев заодно и самого мэтра. Шарль убеждал читателя, что только молодость и дерзость способны возродить вдохновение художников, большинство из которых все еще скованы традициями. Но на смену им идут открыватели нового, которые доставят публике особую радость. Под «открывателями нового» поэт, несомненно, подразумевал самого себя, ибо только и ждал удобного момента, чтобы ослепить почтенных обывателей блеском своих вызывающих стихов, покоящихся в ящике его рабочего стола. На обратной стороне брошюры, вышедшей тиражом в пятьсот экземпляров, анонсировались будущие работы Шарля, в самом скором времени готовые увидеть свет. Однако ни труд «О современной живописи», ни статьи «О карикатуре» и «Давид, Герен и Жироде» так и не были никогда написаны. Это были лишь прожекты, мечтами о которых привык жить Бодлер.

Но и вышедшая брошюра была уже кое-что. Автор развернул рекламную кампанию по продвижению книги в массы и упросил приятелей-журналистов дать о его произведении хвалебный отзыв. Но прочитав брошюру от начала и до конца, Бодлер пожалел, что ее вообще напечатали. Книжка получилась поверхностной и недостойной его имени. Его именем должно быть подписано произведение, которое перевернет представления буржуа о нравственности и прославит Бодлера в веках. Жизнь снова дала трещину. Все его усилия пропали даром. И, хотя многолетняя мечта сбылась и поэт наконец-то издал свою книгу, она не принесла Шарлю ни богатства, ни славы. Мать категорически отказывалась ссужать ему деньги, представив вместо себя непреклонного нотариуса Анселя, ставшего для Шарля палачом и тюремщиком. Ну что же, тем лучше! Именно нотариус получит письмо самоубийцы Бодлера, написанное Шарлем перед самой смертью. И, можно надеяться, совесть до конца дней будет грызть его мелкую душонку крысиными зубками, терзая и изводя. Каролина и нотариус Ансель еще пожалеют, что вообще связались с Шарлем Бодлером! Самоубийство – это высшее таинство денди. Более того, всем известно, что денди образуют своего рода клуб самоубийц, а жизнь каждого из них – это упражнение в непрекращающемся самоубийстве. Чтобы соответствовать заданному стандарту, Шарль, расположившись в кабаре на улице Ришелье, достал перо и бумагу и, глядя на стальной браслет на черной руке своей подруги, написал следующее послание: «Когда мадемуазель Жанна Дюваль передаст Вам это письмо, я буду уже мертв. Она этого не знает. Вам известно содержание моего завещания. За исключением того, что положено моей матери, госпожа Дюваль должна унаследовать все, что я оставляю, после того, как Вы оплатите мои долги, список которых прилагается. […] Я убиваю себя, не испытывая сожаления. Мне чужды какие-либо переживания, именуемые тоской. Мои долги никогда не причиняли мне горя. Нет ничего проще стать выше этого. Я убиваю себя, потому что не могу больше жить, потому что устал и засыпать, и пробуждаться, устал безмерно. Я ухожу из жизни, потому что я никому не нужен и опасен для самого себя. Я ухожу, потому что считаю себя бессмертным и потому что надеюсь. В ту минуту, когда я пишу эти строки, я настолько ясно мыслю, что пишу одновременно еще кое-что для г-на Теодора де Банвиля и чувствую в себе силу заниматься своими рукописями. Я завещаю и отдаю госпоже Дюваль все, что имею, в том числе мебель и мой портрет, ибо она – единственный человек, от общения с которым душа моя отдыхала. Кто может упрекнуть меня в том, что я хочу заплатить за редкие минуты счастья, какие выпали мне на этой ужасной земле? Я мало знаю своего брата, он не жил во мне и вместе со мной, он во мне не нуждается. Мать моя, так часто, сама того не желая, отравлявшая мне жизнь, тоже не нуждается в этих деньгах. У нее есть муж, она владеет человеческим существом, любовью, дружбой. А у меня есть только Жанна Дюваль. Только в ней я нашел покой, и я не хочу, не могу допустить мысль, что ее захотят лишить того, что я ей даю, под предлогом, будто я нахожусь не в здравом уме. Вы же слышали, как я беседовал с Вами в эти последние дни. Был ли я похож на умалишенного? […] Жанна Дюваль – единственная женщина, которую я любил, и у нее нет ничего. И вот Вам, господин Ансель, одному из немногих людей, кого я считаю наделенным возвышенным и добрым умом, Вам я поручаю исполнить последнюю мою волю в отношении этой женщины. […] Направляйте ее Вашими советами и – смею ли я просить Вас об этом – любите ее, хотя бы ради меня. На моем ужасном примере покажите ей, как беспорядок в душе и в жизни приводит к мрачному отчаянию или к полному уничтожению. […] Теперь Вы видите, что это завещание – не фанфаронство и не выпад против общественных идей и семьи, а просто выражение всего, что еще сохранилось во мне человечного – любви и искреннего желания принести пользу той, кто была иногда моей радостью и моим отдохновением. Прощайте!» [7]

Покончив с предсмертным письмом, Бодлер отложил перо и неожиданно для всех ударил себя в грудь перочинным ножиком. От резкого толчка опрокинулся стул, и самоубийца с грохотом упал на пол. В зале послышались возгласы удивления и визг танцующих на сцене девиц. Перепуганная Жанна кинулась к хозяину кабачка.

– Зовите врача, олухи! Он умирает! – истошно кричала она, вбегая на кухню.

Доктор не заставил себя долго ждать. Стуча башмаками, он торопливо вошел в зал кабаре, раскрыл чемоданчик и склонился над пострадавшим, осматривая рану. Порез оказался неглубоким, и Шарль, пришедший в себя, испуганно наблюдал, как эскулап обрабатывает небольшую ссадину, оставшуюся от тупого короткого лезвия. Закончив процедуры, доктор сложил инструменты в чемоданчик и рекомендовал больному полный покой, после чего Шарля перенесли в отель. И вот тогда Бодлер начал писать матери письма, полные тоски и угроз, что, если она не придет к нему поговорить, он повторит попытку самоубийства. Все разговоры Шарля касались исключительно денег, поэтому Каролина избегала подобных встреч. Но, пересилив себя, мать бросилась к постели раненого сына. Поднявшись по мраморной лестнице отеля «Пимодан» под самую крышу, она толкнула дверь затянутой в перчатку рукой и переступила порог пугающей ее комнаты. Оглядев царивший там беспорядок, пыльный стол, заваленный книгами диван, Каролина пришла в ужас.

– О господи, Шарль! – вырвалось у нее. – Как ты живешь в этом кошмаре? Я немедленно пришлю людей, и тебя перевезут к нам, на Вандомскую площадь!

– Нет, мама, твой муж не захочет меня видеть, – слабо прошелестел бледными губами великий притворщик Бодлер.

– Жак не посмеет мне отказать! – заверила его перепуганная Каролина. – Тебе нужен хороший уход, а какой уход может предоставить твоя африканка?

Жанны не было дома, и она не могла достойно ответить обидчице. Когда мадемуазель Дюваль вернулась из театра, то нашла лишь свои вещи. Книг и одежды Бодлера в номере не было. Вопреки заверениям Антуана Аронделя, Шарль оставил ее, несмотря на браслет.

* * *

– Слушай, Вов, ты можешь отвезти меня в одно место? – быстро спросила я, отрываясь от монитора, на котором просматривала статьи о Бодлере.

– Пять минут, только с дверью закончу, – пробормотал Лев, орудуя какой-то железякой, должно быть, обнаруженной в подсобке.

– Вы знаете, Кира, – вдруг раздался женский шепот за моим плечом, и я вздрогнула от неожиданности, ибо за чередой своих мыслей и думать забыла о тете Наташе. – Я поняла, почему Володя пронес любовь к вам через многие годы. Вы удивительно красивая и тонко чувствующая девушка.

– С чего вы так решили? – оторопела я от столь неожиданного заявления.

– Вы любите хорошие стихи и не боитесь связать себя с мужчиной, у которого проблемный ребенок. А хотите, я вам покажу, что отложила для Киры?

Сказать, что не хочу, не повернулся язык. Я лишь смущенно улыбнулась и попросила:

– Может, чуть позже? Я хотела еще воспользоваться электронной почтой.

– Позже так позже. Как скажете. Работайте, не буду вам мешать.

Соседка Льва отошла в сторонку, и я отправила Ольге письмо с настоятельной просьбой связаться со мной по телефону Левченко, как только она освободится.

– Ну что, дверь готова, – объявил Володя. – Теть Наташ, принимайте работу.

– Надо же, как хорошо закрывается, – похвалила соседка. – Кира, а я ведь вас помню. Вы с Володей все время гуляли во дворе и собирали в его кепку шампиньоны.

Точно. Собирали. Низко опустив голову, мы бродили между деревьями по палисаднику и высматривали чуть приподнятые холмики земли, в которых белели шляпки шампиньонов. Их было очень интересно выкапывать специально отломанной для этого палочкой и класть прямо в Вовкину кепку. Грибы были все в земле, и белая подкладка кепки постепенно чернела. Добычу мы приносили бабушке Льва, и она говорила, что прямо сейчас пожарит нам грибочки на сливочном масле. Затем заглядывала в холодильник и охала – масло закончилось! Бабушка бежала в магазин и возвращалась с плотным пакетом, содержимое которого старательно от нас прятала. Но однажды мы все-таки увидели, что, помимо пачки масла, она приносит из магазина еще и лоток с покупными шампиньонами, которые нам и готовит. Ровненькими, беленькими и экологически чистыми. Не то что наши, собранные во дворе, где земля вряд ли пригодна для выращивания съедобных грибов. Я собиралась сказать Вовкиной бабушке, что врать нехорошо, но Лев попросил этого не делать. Он хотел, чтобы бабушка думала, будто мы ничего не знаем. Странные люди. Вроде бы обманывали друг друга, но при этом оба казались невероятно счастливыми.

– Кепка потом была вся грязная, но бабушка не ругалась, – улыбнулся Вовка, точно прочитав мои мысли.

– Кстати, как она? – встрепенулась бывшая соседка.

– Спасибо, хорошо. Я на той неделе звонил, у них все в порядке.

– А хочешь, Володь, позвони им с моего аппарата, – засуетилась женщина. – У меня безлимитный тариф, исходящие звонки бесплатные. И роуминг по всей России. Мне тоже интересно, как Кирочка поживает.

Левченко взял протянутый смартфон и набрал нужный номер.

– Ба, здравствуй, это я, – тепло проговорил он после непродолжительного молчания. – Я звоню с телефона тети Наташи. Заехал к ней на пару минут. Наталья Павловна передала Кирюшке целую сумку нарядов. Как там Кирочка? Да что ты? В реабилитационном центре так сказали? Хороший голос? В хоре поет? Конечно, хочу.

– Володь, ты включи громкую связь, – зашептала тетя Наташа, забирая аппарат у счастливо улыбающегося Володи и нажимая нужную клавишу. Из динамика смартфона полился хрустальный детский голосок, старательно выводящий:

– В юном месяце апреле, в старом парке тает снег

И веселые качели начинают свой разбег.

Позабыто все на свете, сердце замерло в груди,

Только небо, только ветер, только радость впереди!

Девочка пела, и внутри меня что-то обрывалось и падало. Песня закончилась, и Кира кокетливо спросила:

– Ну как, папуль?

– Потрясающе, Кирюшка! – искренне откликнулся Лев. И тут же тихо добавил: – Пока, малышка моя, я скоро к тебе вернусь с целой сумкой красивых платьишек от тети Наташи. Ты у меня самая любимая девочка. Помни об этом.

– Я помню, – тихо проговорила дочь Льва, поняв, что пришла пора прощаться. – И жду тебя. Очень-очень жду.

Тетя Наташа украдкой вытерла слезы, забрала умолкший аппарат и бодро проговорила:

– Как хорошо поет! Прямо талант! С Кирой что же, специально занимаются?

– Да, педагоги из реабилитационного центра для слабовидящих детей. Там работают удивительные люди, – скупо улыбнулся Вовка, и знакомые мне ямочки заиграли на его порозовевших щеках. – Денег из бюджета почти не выделяют, и они работают практически на голом энтузиазме.

– Я где-то читала, что таким деткам хорошо помогает общение с дельфинами, – подсказала соседка. – Кирочка с дельфинами не пробовала плавать?

– Ну что вы, теть Наташ, она даже на море никогда не была, – смутился Володя.

– Ну, ничего, еще побываете, – женщина обнадеживающе похлопала его по плечу и деловито спросила: – Чайку попьете? Я мигом вскипячу.

– Спасибо, нам нужно ехать, – оборвал знакомую приятель, глядя на мое озабоченное лицо.

Мы вышли из магазина и Лев, убирая пакет с детскими вещами в багажник машины, спросил:

– Куда теперь?

– На Красносельскую, – откликнулась я. – Я знаю, кто боготворит Бодлера.

* * *

Покинув Жанну, Шарль долго не продержался и в роскошных родительских апартаментах. В порыве раскаяния он снова поклялся исправиться, даже позволил записать себя в Национальную школу Хартий, где готовили архивистов. Однако жесткий устав, царивший в доме Опика, стеснял ему грудь, мешая дышать свободно, и Шарль, написав матушке прощальное письмо с просьбой не искать его, сбежал куда глаза глядят. Он поселился в меблированных комнатах и начал публиковать критические статьи в столичной прессе, встречаясь с самыми разными девицами. Но душою он все равно оставался с Жанной, рождающиеся под его пером статьи были пронизаны воспоминаниями о бывшей возлюбленной. «Есть люди, краснеющие, когда до них вдруг доходит, что их любимая глупа. Такие тщеславные, много о себе мнящие люди достойны питаться лишь непотребными колючками или общаться лишь с синими чулками. Глупость часто украшает привлекательную женщину. Именно она придает глазам мрачный отблеск темных омутов и маслянистую неподвижность тропических морей» [8] . Попутно Шарль готовил к выходу сборник стихов, хотя основные произведения главной книги его жизни еще не были закончены. Верный своим привычкам, Бодлер жил будущим. Стоило ему сложить несколько строк, как ему казалось, что стихотворение готово и доработать его – пара пустяков. На самом же деле работа над текстами велась кропотливая и долгая, день за днем отодвигая долгожданный триумф. Внезапно Шарль обнаружил, что у него есть духовный собрат. Однажды, прочитав рассказы Эдгара По, он был несказанно потрясен жестокостью сюжетов и отточенностью форм его новелл, а также дурной славой, которой был овеян их автор. Настоящий писатель и должен быть таким – больным, вызывающим недоумение у обывателей ну и, конечно же, пробуждающим отвращение своей бурной беспорядочной жизнью. Отныне Шарль каждое утро молился Богу, вместилищу всей сущей силы и справедливости, и трем своим заступникам – отцу Франсуа Бодлеру, няне Мариетте и Эдгару По. Как только Бодлер узнал, что в Париже проездом находится американец, который, по слухам, имел честь беседовать с его кумиром, он тут же отправился в гостиницу на бульвар Капуцинок, где остановился счастливчик, и потребовал свидания. Американец просил обождать, сказавшись занятым. Не дожидаясь, когда приезжий освободится, Шарль поднялся в номер и, не обращая внимания на башмачника, разложившего перед иностранцем кучу ботинок, Бодлер налетел на него с расспросами.

– Скажите, это правда? Вы говорили с самим Эдгаром По? – любопытствовал он, надменно взирая на то, как американский гость перебирает по очереди одну пару обуви за другой.

– Как-то довелось, – обескураженно откликнулся житель Америки, продолжая примерять башмаки.

– И как он?

Иностранец задумался на несколько секунд, занеся ногу над очередным ботинком. Потом сказал:

– Он запомнился мне как человек с причудливым складом ума. Еще помню, что речь его крайне бессвязна.

Смерив собеседника негодующим взглядом, Шарль задел плечом башмачника и поспешно вышел на лестницу. И, надевая шляпу, презрительно обронил:

– Заурядный янки, не более того!

Вдохновленный литературным гением своего кумира, Бодлер взялся за переводы Эдгара По и даже преуспел на этом поприще. Новеллы По в его изложении охотно печатали различные журналы, и это занятие приносило значительно больше денег, чем собственное творчество Шарля. А между тем Париж сотрясала политическая лихорадка. Посещая кабачки, Шарль с нарастающим волнением замечал, что готовится что-то грандиозное. Вокруг бильярдных столов и досок для игры в трик-трак велись разговоры о равенстве и братстве, и хотя Бодлер и сочувствовал беднякам, однако считал и то и другое совершеннейшим абсурдом. Как можно уравнять великого Ламартина и булочника из кондитерской на углу? Это, несомненно, нарушит гармонию мира. И, следовательно, противно ему, как человеку, тонко чувствующему искусство. Однако это не мешало Бодлеру проникаться духом готовящихся перемен, распространяемых народными агитаторами. Все, что несло смуту и разрушение, он принимал с огромной радостью. Его вдруг захватила потрясающая идея – руками взбунтовавшейся черни казнить ненавистного Опика.

Шарль то и дело обращался за материальной помощью к Каролине и зачастую получал отказ, хотя и видел, как трудно он ей дается. И то, что колеблющаяся Каролина все-таки отказывала ему в деньгах, могло иметь лишь одно объяснение – мать боится отчима. Бодлер ненавидел генерала настолько, что Шарлю порой казалось, будто тот убил его отца, чтобы завладеть отцовским местом в супружеской постели. Правда, чаще всего Каролина все-таки помогала сыну выпутываться из финансовых передряг, обставляя квартиры, куда он перебирался в поисках более удобного жилья, либо гасила долги, сделанные сыном в ресторанах и у портных. Но большую часть просьб она все же отклоняла, несмотря на горестные и слезные письма, направляемые в ее адрес. Хотя Каролине были отлично известны все уловки Шарля, сын видел, что игра в «брошенного ребенка» больно ранит ее материнское сердце. А, следовательно, не станет Опика – не будет и проблемы.

И вот наконец свершилось. Народ поднял восстание, чтобы свергнуть опостылевшего короля Луи-Филиппа и учредить республику. В день переворота Шарль был на улице с самого утра. Опьяненный свободой, он бегал с толпой и радовался происходящим переменам. Ему казалось, что теперь кредиторы обязаны будут порвать векселя, судебные приставы не посмеют сунуться в его дом, и те, кому он задолжал, наконец-то оставят его в покое. Он повязал на шею красный галстук и присоединился к простолюдинам, грабящим оружейный магазин. И вскоре Бодлер уже потрясал перед собой новеньким ружьем и патронташем желтой кожи, призывая толпу отправиться к Политехнической школе, которую возглавлял отчим, и пристрелить генерала Опика. Но мятежники не хотели крови незнакомого генерала, не сделавшего им ничего плохого, и Шарлю пришлось смириться с поражением.

Но это был еще не конец. Шарля ждало еще одно потрясение. Избранный министром иностранных дел Ламартин, которого он боготворил с юношеских лет, назначил ненавистного отчима послом в Оттоманскую империю. Это было поистине невероятно! И вновь, несмотря ни на что, непотопляемый Опик был на коне! Следуя за мужем, мать перебиралась в Стамбул и снова оказывалась вне зоны влияния Шарля, что затрудняло возможность получения добавочных средств. Однако была в том и положительная сторона – генерал Опик тоже удалялся на приличное расстояние, что вселяло в пасынка некий оптимизм. Но, честно говоря, Шарль уже не думал об отчиме. Возбужденный переменами, Бодлер с увлечением принялся за издательство собственной газеты, рассчитывая наконец-то обрести деньги и славу. Но в Париже каждый день открывались десятки подобных газет, и расчеты его не оправдались. Тогда Шарль двинулся в провинцию, чтобы возглавить только что открывшуюся консервативную газету «Репрезентант де Лендр». За короткое время пребывания на посту главного редактора Бодлер успел смутить секретаря вопросом, где хранится водка для сотрудников редакции, а подписчиков – утверждением, что «восстание законно, так же, как и убийство». После этого акционеры издания поблагодарили Шарля за беспокойство и распрощались с ним, и Бодлеру пришлось вернуться в Париж. В дороге поэт вдруг поймал себя на мысли, что не написал ни одной поэтической строчки с тех самых пор, как расстался с Жанной. Его закружила карусель мелких сиюминутных забот, а то большое и важное, ради чего он жил, отошло на задний план. Стихи больше не просились на бумагу, соскакивая с кончика пера, точно драгоценные камни с нитки рассыпавшихся бус. И тогда, сам не понимая, как это произошло, Бодлер возобновил отношения с бывшей любовницей.

За время их разлуки Жанна сильно изменилась. Она постарела и подурнела и теперь вела себя иначе. Она даже не пыталась скрывать, что изменяет Шарлю. Ежедневно напиваясь, мулатка давала волю своей необузданной натуре, бранясь и размахивая руками, на одной из которых все еще поблескивал стальной браслет. Вспышки гнева случались с ней все чаще. Мадемуазель Дюваль не стеснялась в выражениях, высказывая сердечному другу все, что о нем думает. И в этой, казалось бы, невыносимо тяжелой обстановке Шарль вдруг снова ощутил знакомые порывы вдохновения, которые, как раньше, подхватывали его и уносили в страну грез. Стихи опять полились рекой, высвобождая потаенные мысли Бодлера. Они стали еще мрачнее, чем были прежде. В его поэзию добавились новые скорбные нотки, ведь Шарль к тому времени лишился сразу двух своих кумиров – Оноре де Бальзака, перед которым преклонялся с ранней юности, и Эдгара По. С жалкой пьянчужкой, обосновавшейся рядом с ним, он не мог поделиться своим горем, изливая душевную боль на бумагу. Если бы рядом была Каролина, она, несомненно, разделила бы скорбь сына. Но мать, проживая в Турции, узнавала о Шарле лишь от случайных собеседников. Как-то на одном из приемов во французском посольстве оказавшийся проездом в Стамбуле писатель Максим Дю Кан простодушно заметил:

– Перед отъездом из Франции я встретил некоего молодого человека по фамилии Бодлер. Я полагаю, о нем скоро заговорят. Этот Бодлер любит оригинальничать, но стихи у него достойные. Они наполнены темпераментом, что по нынешним временам большая редкость.

Генерал Опик тут же нахмурился и отвернулся в сторону. Один из подчиненных Опика толкнул писателя ногой под столом и сделал страшные глаза, давая понять, что тот допустил оплошность. После чего зашептал французу в ухо:

– Ни слова больше! Генерал слышать не может о Бодлере! Шарль его пасынок, и Опик с ним постоянно ссорится.

Дю Кан замолчал и больше о Шарле не говорил. В голове писателя не могло уложиться, как недавно виденный им несимпатичный человек, похожий на сатану-отшельника, с коротко стриженными рыжими волосами, стоящими дыбом, с бритым квадратным подбородком, с маленькими, живыми глазками, беспокойно изучающими лицо собеседника, словно выискивая, к чему бы придраться, с хрящеватым, утолщенным на конце носом и с очень тонкими, всегда поджатыми губами, говорящий манерно и держащий себя вызывающе, может быть сыном такой утонченной и приятной дамы, как госпожа Опик.

Когда все вышли из-за стола, Каролина подошла к французу и, замирая, спросила:

– Вы полагаете, он талантлив?

– Кто? – встрепенулся Дю Кан, успевший позабыть о теме разговора.

– Бодлер, – чуть слышно прошептала Каролина. В глазах ее была такая робкая надежда, что парижский гость лишь рассеянно кивнул головой, опасаясь, что снова скажет что-то не так.

Счастливая улыбка осветила тонкое лицо женщины. Наконец-то настал момент, когда она могла гордиться не только мужем, но и сыном!

* * *

Дорогу к дому бывшей преподавательницы зарубежной литературы я могла бы найти с завязанными глазами. Много лет назад я каждый день в течение двух недель приезжала к ней во двор и, вооружившись биноклем, подолгу сидела в подъезде напротив, наблюдая за ее окнами. Я знала о Лидии Петровне все. О ней и о членах ее семьи. О муже-инженере, сыне-математике и ризеншнауцере Харде, которого все они очень любили.

– Понимаешь, Вов, я случайно стала свидетельницей уличной драки, – по дороге объясняла я. – Сначала парень избивал мужчину, а потом ударил ножом в живот. Я рассказала в милиции все как было, но мать этого парня стала требовать, чтобы я изменила показания. Она преподавала литературу и много говорила о суде над Бодлером, упрашивая меня отказаться от своих слов. Вроде бы судебный процесс сломал поэту жизнь, – выкладывала я Левченко все, что успела запомнить из лекций Лидии Петровны, которая действительно много и с упоением вещала о «про€клятом поэте». – А я так не могу. Я рассказала в милиции то, что видела. В общем, того парня посадили. Теперь он, должно быть, вышел на свободу и сводит со мною счеты. Ты сходи к нему и скажи, что мы все знаем. А я тебя в машине подожду.

Мы заехали во двор и остановились у подъезда.

– Какой этаж и номер квартиры? – только и спросил Володя.

– Пятый этаж, квартира сто восемнадцатая, – сообщила я, наблюдая, как приятель выбирается из машины.

Он направился к открытому подъезду и вошел в подпертую кирпичом дверь. Вернулся минут через десять, ведя на поводке того самого ризеншнауцера Харда. Распахнул заднюю дверцу машины, и собака покладисто запрыгнула на сиденье. Усевшись за руль, Лев хмуро глянул на меня и металлическим голосом сказал:

– Сына Лидии Петровны убили во время следствия. Забили насмерть, выбивая показания. Ты не знала об этом?

Не знала. Понятия не имела. И вообще я не обязана ничего знать. Я и имени его не помню. Нет, помню. Его звали Николай. Коля. Коленька. Он мечтал побывать в Гималаях и свозить меня на Бали. Он брал мое лицо в прохладные узкие ладони, долго-долго смотрел в глаза и говорил, что видит в них Вселенную. А еще говорил, что готов за меня отдать жизнь. И отдал.

– Она решила, что я пришел за собакой. Лидия Петровна попросила знакомых помочь ей пристроить Харда и думала, что я пришел за ним. Ее муж ненадолго пережил сына и умер от инфаркта. А ее саму разбил инсульт. Лидия Петровна с большим трудом передвигается на костылях и еле-еле обслуживает саму себя, так что ей не до собаки. И уж тем более не до мести случайной свидетельнице. Она даже имени твоего не помнит. Когда я сказал, что пришел от Киры, она долго припоминала, кто ты такая. Потом махнула рукой и сказала, что не помнит тебя, но это неважно. Она многих после инсульта не помнит. Главное, что я заберу Харда. Я не мог ей отказать.

Нельзя сказать, чтобы информация меня обрадовала. Если не Лидия Петровна, то кто? Мой неуловимый враг пугал меня все больше и больше.

– И куда ты теперь с собакой? – промямлила я, заметно поскучнев.

– Домой отвезу, когда в отпуск поеду. Кирюшка давно собаку просит.

– А Мамай не выгонит из сторожки?

– Хорошая собака в нашем деле не помешает, – улыбнулся Лев, гладя улегшуюся ему на плечо собачью морду.

В лобовое стекло постучали, и мужчина в низко надвинутой на лоб бейсболке защитного цвета помахал нам рукой. Володя опустил стекло.

– Простите, но я раньше вас договорился с Лидией Петровной, что заберу Харда, – сдержанно проговорил незнакомец, и мне показалось, что я уже где-то видела эти янтарные глаза.

– Да-да, конечно, – откликнулся мой друг.

Левченко выбрался из машины и вывел ризеншнауцера на улицу, передав собаку новому хозяину. Мужчина в бейсболке взял Харда на короткий поводок и повел в сторону оживленного шоссе. Не отрываясь, я смотрела ему вслед, и мне казалось, что я узнаю его походку. Широкоплечий, накачанный, мускулистые руки в татуировках, виднеющихся из-под манжет облегающей куртки. Откуда я его знаю? Между тем Лев вернулся в машину и, посмотрев на меня, проговорил:

– Кира, ты не должна винить себя в смерти сына Лидии Петровны. Ты поступила так, как считала правильным.

Вероятно, лицо у меня было настолько унылое, что Володя, помолчав, вдруг предложил:

– Слушай, Кирюш, пойдем в кино? Как раньше, помнишь?

Из глубин памяти всплыл кинотеатр «Севастополь» на берегу Архиерейского пруда и маленькая, точно игрушечная, церквушка святителя Николая. Церковь окружало старинное кладбище с обветшалыми могилами, по которому мы любили гулять, вчитываясь в стертые от времени эпитафии на надгробьях. А еще мы любили вдвоем с Володькой ходить в кино сразу же после школы и смотрели все, что показывали. А показывали в «Севастополе» в основном мультфильмы. И я поймала себя на мысли, что не смотрела мультики с тех самых пор, как уехала с Преображенки.

– А пойдем, – махнула я рукой, вдруг ощутив себя ребенком.

Показывали «Малефисенту». Пристроившись в хвост небольшой очереди, я вдруг подумала, что первый раз в жизни мне небезразлично, сколько будут стоить билеты. Причем сейчас я готова была сидеть на самых неудобных местах, только бы сэкономить немного Вовкиных денег. После того как я услышала голос маленькой Киры, я не могла отделаться от ощущения, что это я стою между ней и миром здоровых людей, полным красок и радости. Ведь это на меня ее отец тратит предназначенные на операцию деньги. Купив по моему настоянию самые дешевые билеты, имевшиеся в продаже, мы уселись на последнем ряду и, как только в зале погас свет, стали целоваться, как сумасшедшие. Из кинотеатра мы вышли, держась за руки, точно в старые добрые времена. Вечер был так хорош, что уходить из парка совсем не хотелось. Мы гуляли по дорожкам вокруг пруда, поддевая ногами опавшие желтые листья, и Вовка дразнил меня, уверяя, что отлично помнит, как я бешено ревновала его к Ольге. Так оно и было, но я бы не призналась в своей ревности даже под дулом автомата. Ведь я самостоятельная, и мне никто не нужен. В сторожку мы вернулись ближе к полуночи. Мамаев еще не спал, дожидаясь нашего прихода.

– Вольдемар, где тебя носит? – недовольно буркнул он, накидывая на плечи форменную куртку. – Переодевайся и пойдем на обход территории, а то совсем мышей не ловишь. Хоть ты и взялся оплачивать прихоти своей богини, надо и о работе подумать.

Володя снял с вбитого в стенку крюка вешалку с формой и замялся.

– Вы бы вышли, богиня, – усмехнулся Мамай. – Не видите, мужик стесняется.

И я отправилась на улицу, чтобы не смущать приятеля. Села на скамейку под фонарем и стала рассматривать звездное небо. Предчувствие чего-то неотвратимого томило душу. Хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Когда каждый миг может оказаться последним, радуешься как сволочь, если видишь, что умер кто-то другой. Значит, шевелится в мозгу подленькая мыслишка, еще есть шанс выбраться из этой передряги. И чего я взъелась на Лидию Петровну? Она же была совершенно права. Во мне так мало человеческого, что даже странно, как я жила все эти годы. Жила без искренних и теплых отношений, без любви, без дружбы и доверия к людям и при этом отлично себя чувствовала! Мало того, я считала, что только так и можно жить, и все, кто помогает слабым, – сами слабаки. Они лицемерят и даже себе боятся признаться, что им глубоко наплевать на аутсайдеров. Им просто нравится выглядеть в собственных глазах великодушными и благородными. Я вдруг подумала, что, должно быть, чувствую то же, что переживает человек на войне. Рядом со мной умирают близкие люди, но после первой смерти горечь утраты перестает рвать сердце на части. Чувство страха обостряется, и ощущение опасности уже не покидает. Срабатывает инстинкт самосохранения. Меньше всего хочется стать следующим в черном списке безумого поклонника Бодлера. И эти цветы… Что они значат? Я открыла сумку, вынула два стальных мака и стала их рассматривать. Первый цветок не точно повторял второй, как я подумала вначале. В центре второго цветка лицо горгоны было уже не так безмятежно. Ее чело омрачала тревога, в глазах застыло беспокойство. Волосы, обвивающие маки, образовывали боковые петли, за которые цветы могли быть прикреплены друг к другу. Продев один цветок в другой, я пришла к выводу, что это детали одного украшения. И, судя по тому, что цветков всего пять – это браслет. Скрип двери вывел меня из задумчивости. На крыльцо вышли Мамай и Володя. Форма охранников добавляла им солидности и делала невыносимо мужественными. Я невольно залюбовалась высокой спортивной фигурой друга детства, но, поймав на себе его вопросительный взгляд, тут же отвела глаза.

– Кир, замерзла? – заботливо поинтересовался Лев. – Я там чай заварил, иди, перекуси и погрейся.

Сунув стальные цветы в сумку, я поднялась со скамейки и, ежась от вечерней прохлады, отправилась в сторожку.

На столе стояла кружка свежезаваренного сладкого чая, который я с огромным удовольствием выпила, съела бутерброд с колбасой. Последние несколько лет я колбасу вообще не ем, ибо это вредно, но сейчас толстый розовый кусок вареной докторской колбаски, который Лев оставил для меня на свежем хлебе, мне показался восхитительно вкусным. Покончив с трапезой, я сполоснула посуду, вытерла стол и вдруг подумала, что сейчас вернутся с обхода территории уставшие ребята, и мне захотелось их накормить. Пошарив в холодильнике, я обнаружила пяток яиц и луковицу и принялась за дело. Минут через пятнадцать Лев ввалился в сторожку и, поводя носом, потер руки.

– Запах такой, что от моста пахнет!

– Где Сергей? – деловито осведомилась я, раскладывая яичницу на две тарелки.

– Мамай пошел ночевать к Тамаре. Его магазинная фея позвонила и сообщила, что дежурит в ночную смену.

– Тогда тебе, Володь, достанется его порция. Мой руки и садись за стол. Ешь скорее, пока горячее.

Подперев кулаком подбородок, я смотрела, как Лев за обе щеки уплетает яичницу. За всю мою семейную жизнь я ни разу не готовила для Артурчика, и это новое чувство – смотреть, как насыщается твой мужчина, – переполняло душу радостью. Володя доел и, отодвинув тарелку, сыто потянулся и пристально посмотрел на меня.

– Знаешь, Кирка, сколько раз я мечтал вот так сидеть за столом, и чтобы ты была рядом! У нас в Братске хорошая квартира. Когда все закончится, поехали со мной? На Дальнем Востоке красота невозможная! Там солнце встает и жизнь начинается.

– Вов, а почему вы с бабушкой уехали из Москвы? – сменила я тему, чтобы не портить дивный вечер отказом. Куда я поеду? На какой такой Дальний Восток?

– Да потому, что бабушка по наивности лишилась квартиры, – усмехнулся он. – Ей какие-то знакомые рассказали, что можно взять в Сбербанке кредит под залог квартиры, а деньги поместить в инвестиционный фонд «Возрождение». И на выплаченные фондом дивиденды легко гасить сбербанковский кредит и безбедно жить-поживать и добра наживать. Где-то полгода так оно и было, но затем директор фонда скрылся с деньгами вкладчиков, и нашу квартиру описали за долги.

Я молчала, не зная, куда деть глаза. Это я рассказала бабушке друга про верный способ поправить дела. Фондом заправлял папин приятель, говоривший при каждом удобном случае, что «Возрождение» – это золотое дно. Откуда я могла знать, что директор фонда имеет в виду свою выгоду, а вовсе не интересы вкладчиков?

– Но это даже неплохо, – не замечая моего замешательства, продолжал Володя. – Родители давно звали нас в Братск. Отец строит дороги, мама работает в детском театре. Но бабушка категорически не хотела покидать Москву, мне же необходимо было получить приличное образование. Можно подумать, что, кроме Москвы, нигде больше нельзя учиться. А когда квартиру отобрали, деваться стало некуда, пришлось уехать. Да я бы и в Москве стал механиком. Просто потому, что мне нравится работать руками. Я машины душой чувствую.

Я слушала и удивлялась. Никогда не знала, кто у Володи родители. Просто не интересовалась, и все.

– Кир, ты бы вышла замуж за простого механика?

Лев испытующе смотрел на меня, закусив губу от напряжения.

– Вышла бы, – честно призналась я.

Он взял мои руки в свои и начал целовать. Губы Володи поднимались все выше и выше, пока поцелуи не перешли на грудь и шею. В какой-то момент он подхватил меня на руки и понес на кровать. Уложив на застеленный покрывалом нижний ярус двухъярусного ложа, Вовка начал бережно снимать с меня блузку, юбку и чулки. Я не сопротивлялась, предоставив другу делать со мной все, что он захочет. Я и сама этого хотела. Хотела много лет. Нежные руки и губы любимого ласкали тело, заставляя меня сладко трепетать. Утомленные ласками, мы заснули только под утро.

* * *

А Шарль тем временем безмерно страдал от отсутствия материнской любви и подбрасываемых Каролиной денег. В каждом письме он живописал матери свое плачевное положение и то, каким лишениям подвергается по ее вине. Мать крайне неохотно помогала, но каждое су сопровождала обстоятельным нравоучением, доводящим Шарля до бешенства. Он по нескольку дней носил в кармане полученное из Турции письмо, не решаясь открыть его и прочитать новую порцию наставлений. Кто бы мог подумать! Его нежная мамочка с лицом ангела и мягкими манерами светской дамы со временем превратилась в сурового и жадного кассира, держащего сына в черном теле! Но Шарль не уставал повторять ей в письмах, что стоит на пороге ошеломительного успеха, когда наконец-то сможет ее порадовать. И это на самом деле было так. У него почти готов был сборник стихов, напитанных горечью и болью. Эта книга просто не могла остаться незамеченной. Как может оставаться незамеченным человек, прилюдно оголившийся посреди улицы? Опьяненный влиянием Жанны, поэт намерен был дать звонкую пощечину буржуазному вкусу читающей публики, в полный голос заявив о себе как о человеке, которому закрыт доступ в добропорядочное общество. В своих собственных глазах он видел себя жертвой Бога и братом Сатаны. Однако, прочитав стихи, все должны были понять, что Шарлю не чуждо стремление к небесам и обитающим там праведным душам. Одну такую «праведную душу», матушку Жанны, Бодлер даже похоронил за собственный счет. Стоило подруге только заикнуться, что старую негритянку не на что хоронить, как Шарль тут же отослал гневное письмо матери с требованием оплатить этот неотложный расход.

Помимо давней любовницы, ставшей для Шарля неотъемлемой частью жизни, многие стихи его книги были посвящены госпоже Сабатье, которую острый на язык Теофиль Готье называл «Президентша». Аглая Сабатье именовала себя Аполлонией и, случайно или нет, содержала все в том же отеле «Пимодан» артистический салон, невероятно популярный среди парижской богемы. Очаровательная шатенка с роскошной фигурой и легким, непосредственным нравом в разное время сводила с ума не только богачей, осыпавших ее драгоценностями, но и творцов, вдохновленных ее красотой на создание в любовном угаре гениальных произведений искусства. На ужинах у «Президентши» бывали выдающиеся писатели и поэты. Известные художники того времени давали Аполлонии советы в качестве стилистов и рисовали для нее эскизы платьев. Дама полусвета переходила от одной знаменитости к другой и со всеми ухитрялась оставаться в хороших отношениях. Скульптор Клезенжан, перехвативший эстафету после миллионера Валласа, передал красавицу владельцу шахт Альфреду Моссельману, и тот, восторгаясь совершенным телом любовницы, заказал Клезенжану изобразить Аполлонию обнаженной, в виде лежащей без сознания девы. Бывший возлюбленный снял с «Президентши» слепок, повторяющий малейшие изгибы ее совершенного тела, и изваял из мрамора великолепную скульптуру красотки, укушенной змеей. Правда, бронзовую змейку приделали чуть позже, во избежание цензурных санкций и главным образом для того, чтобы оправдать наготу растянувшейся на траве прелестницы, списав ее бесстыдство на предсмертную беспомощность. Шарль тоже был частым гостем в салоне госпожи Сабатье и не мог просто так пройти мимо милой соблазнительницы. Ее природная грация, звонкий смех и лучезарное счастье, которым так и светилась Аполлония, вызывали в Бодлере смешанное чувство раздражения и восторга, как вид чужого здоровья, неосознанно ранящий смертельно больного. Бодлеру хотелось стиснуть женщину в объятиях, испачкать своей порочностью и, возможно, даже заразить сифилисом, но Шарль не смел лишний раз и взглянуть в ее сторону. «Президентша» его завораживала, как факир, заклинающий кобру. Склонному к холодной созерцательности поэту было достаточно того, что присутствие Аполлонии подстегивает его воображение, и Шарль посвятил ей стихи «Слишком веселой», не подписавшись, чтобы заинтриговать. Но ветреная красавица не проявила особого интереса к его посланию. Госпожа Сабатье получала огромное количество талантливых посвящений, поэтому не слишком любопытствовала, кто же ее очередной неизвестный воздыхатель, и автора особо не разыскивала. До поры до времени имя Бодлера мало что говорило прелестной Аполлонии, и это вполне устраивало Шарля. Шарль продолжал бывать в ее доме, посылая неподписанные стихи фривольного содержания и наблюдая за объектом своего вожделения, испытывал мрачное удовлетворение оттого, что использует эту всеобщую любимицу в своих низменных целях, подпитывая жутковатые эротические фантазии ее прелестями.

Но это был всего лишь фон, отвлекающий и малоинтересный, на котором создавалось его детище, название которого возникло так же внезапно, как и навеянные близостью значимых для него женщин стихотворные строки. Брызжущая ядом порочная орхидея из «Пимодана», каковой ему виделась госпожа Сабатье. Белоснежная лилия Каролина, точно вырубленная из холодного мрамора. И увядший чертополох, в который превратилась черная дьяволица Жанна. Все эти дамы навели Шарля на нужные мысли. «Цветы зла». Именно так будет называться его книга. Осталось только придумать, как донести ее до читателей. Перед самым выходом сборника скончался генерал Опик, так и не доживший до торжественного момента, когда его пасынок въедет в мир большой литературы на белом коне. А может, оно и к лучшему? Вряд ли почтенному генералу понравилось бы то, как Шарль видит этот мир, да еще выносит свое видение на суд общественности. Вышедший сборник вообще мало кому понравился и сразу же подвергся жестокой критике. В газете «Фигаро» появилась разоблачительная статья, в которой Бодлер именовался не иначе, как глашатай уродства, а сборник назывался помойкой, где «гнусное соседствует с непотребным, а отвратительное – с мерзким. Свет еще не видел на таком малом количестве страниц столько искусанных и даже разжеванных женских грудей…». В «Журналь де Брюссель» его книгу сравнивали с романом «Госпожа Бовари» Флобера и предлагали так же, как и автора этого «отвратительного» чтива, привлечь Бодлера к суду. И вряд ли автора «Цветов зла» оправдают, как это произошло с его предшественником. Флоберу удалось добиться оправдания при помощи принцессы Матильды, но у Бодлера не будет такой заступницы.

Озадаченный и напуганный Шарль сразу же начал в уме перебирать тех, к кому бы он мог обратиться с просьбой о помощи. Попытка заручиться покровительством Сент-Бева успеха не принесла. Маститый поэт назвал Шарля в письме «милым мальчиком» и счел за благо уклониться от внятного ответа. А тем временем главное управление общественной безопасности приступило к рассмотрению конфиденциального доклада, утверждавшего, что «Цветы зла» содержат вызов обществу и законам, охраняющим мораль. Воспевание похоти, восхваление любви между женщинами, заигрывание с сатанизмом и поношение Господа – сборник буквально напичкан аморальными стихами. Министр внутренних дел не может оставить это без ответа, о чем и получил уведомление незадачливый поэт. Шарль тут же изъял из редакции весь тираж и спрятал его у друзей. Для создания положительного резонанса Бодлер обратился к Теофилю Готье. Писатель имел знакомых среди журналистов и мог организовать хвалебный отзыв на его творение. Вскоре в «Монитер юниверсель» появилась статья, автор которой утверждал, что Бодлер отнюдь не радуется зрелищу зла. Автор сборника смотрит на порок, как на врага, хотя и хорошо ему известного, но люто ненавидимого. Однако было слишком поздно. Колесо судебной машины завертелось. Но был во всей этой шумихе и положительный момент. Книгу запретили к продаже, и это давало возможность продавать ее из-под полы по двойной цене, что немного улучшило материальное положение Шарля.

* * *

Открыв глаза, я несколько минут лежала, прислушиваясь. В сторожке было темно, но рассвет уже слегка окрасил серое небо за окном розоватым. Рядом со мной посапывал Левченко. Не понимая, чем вызвано мое внезапное пробуждение, я перебралась через Вовку, натянула на голое тело его футболку и присела на табуретку. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Чтобы успокоиться, я взяла сигарету из пачки на столе и оглянулась по сторонам в поисках зажигалки. На видном месте ее не оказалось, и я открыла сумку, припомнив, что у меня там всегда водилась зажигалка. Открыла и запустила руку в ее темное нутро. Пальцы сразу же коснулись плотной бумаги, и я похолодела, еще не видя, что это, но уже понимая, что, кроме очередных стихов Бодлера, этот листок ничего больше не содержит. Сжимая бумагу в руке, я кинулась к выключателю и щелкнула клавишей, зажигая свет. Вспыхнувшая лампочка осветила строки стихотворения «Мученица».

Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек,

Картин, и статуй, и гравюр,

Дразнящих чувственность диванов и подушек

И на полу простертых шкур

В нагретой комнате, где воздух – как в теплице,

Где он опасен, прян и глух,

И где отжившие, в хрустальной их гробнице,

Букеты испускают дух, —

Безглавый труп струит на одеяло

Багровую живую кровь,

И белая постель ее уже впитала,

Как воду – жаждущая новь.

Подобна призрачной, во тьме возникшей тени

(Как бледны кажутся слова!)

Под грузом черных кос и праздных украшений

Отрубленная голова

На столике лежит, как лютик небывалый,

И, в пустоту вперяя взгляд,

Как сумерки зимой, белесы, тусклы, вялы,

Глаза бессмысленно глядят.

На белой простыне, приманчиво и смело

Свою раскинув наготу,

Все обольщение выказывает тело,

Всю роковую красоту.

Подвязка на ноге глазком из аметиста,

Как бы дивясь, глядит на мир,

И розовый чулок с каймою золотистой

Остался, точно сувенир[9].

На этот раз, вне всяких сомнений, стихи отсылали меня к единственной подруге. Ольга недавно перекрасилась из блондинки в жгучую брюнетку, заявив, что ее новому возлюбленному так больше нравится. Рука моя дрогнула, взгляд переместился на спящую фигуру под одеялом. Нас двое в сторожке – я и он. Мой мужчина. Тот, кого я, оказывается, любила всю свою жизнь. И самое ужасное, что, кроме Володи, положить стихи мне в сумку больше некому. Так, может, он и есть таинственный Ольгин возлюбленный? Не зря же подруга наотрез отказывалась нас познакомить. Только похвасталась коттеджем на Новой Риге, который он ей подарил. Может, Левченко лишь прикидывается бедным-несчастным, а сам богат, как Крез, и в душе издевается над моей доверчивостью, мстя за обманутую бабушку? Сжав в кулаке листок, я подбежала к кровати и стала трясти Володю за плечо.

– Вставай! Просыпайся! Я знаю! Это ты! Не отпирайся! А Ольга что тебе сделала? Ее-то за что? – кричала я, молотя по предателю кулаками.

Не понимая спросонья, чего от него хотят, Лев растерянно смотрел на меня, щурясь от яркого электрического света.

– Кира, что-то случилось? – с недоумением повторял он. – Что? Говори!

– Ты сволочь, Левченко! – Злые слезы потекли по щекам. – Какого черта ты подсовываешь мне эти пакостные бодлеровские вирши? Вчера вечером, когда я сидела на скамейке и ждала, когда ты переоденешься, стихов в сумке еще не было, а сегодня вот, пожалуйста! Полюбуйся!

Вовка взял из моих трясущихся рук листок и пробежал глазами. Лицо его стало жестким, на скулах заходили желваки. Он поднялся с кровати и, как был, в трусах и с голым торсом, направился к установленной при входе в сторожку сигнализации. Нажав на кнопку, некоторое время молча ждал. Я тоже ждала, с тревогой наблюдая, что будет дальше, и не зная, верить ему или нет. А вдруг Лев разыгрывает сцену, чтобы усыпить мою бдительность?

Мамай вбежал в сторожку минут через пять, держа в руке пищащую рацию. Наспех надетая на голое тело форменная куртка была расстегнута, глаза тревожно бегали в поисках злоумышленника, о котором сигнализировал его заместитель. Как только начальник охраны оказался в сторожке, Вовка в мгновение ока скрутил его и, завалив на пол, прижал коленом голову к потертой половице.

– Рассказывай, гад!

– Что рассказывать? – просипел Мамаев.

– Что за стихи кладешь Кире? Ведь это ты делаешь? Не мотай башкой! Лучше признайся, я ведь задушу, ты меня знаешь!

Распластанный на полу Сергей посинел и закатил глаза, колотя ладонью по половицам и прося пощады.

– Я скажу… Все скажу… Отпусти, – чуть слышно выдохнул он. – Ну да, пришел и положил ей в сумку, когда вы спали.

Конечно! Я проснулась от скрипа двери! Вовка ослабил хватку, и его приятель быстро заговорил:

– Вы идиоты! Вы понятия не имеете, на кого поднимаете хвост! Это страшный человек. Лучше не рыпайтесь, делайте что он говорит.

– Кто – он?

– Я не знаю. Все зовут его Седой. Я должен ему крупную сумму денег и отрабатываю долг. Больше я ничего не скажу, иначе мне не жить.

– Тебе и так не жить, – прошипел Лев, снова наваливаясь коленом на горло коллеги. – Выкладывай все, что знаешь, а то сдохнешь прямо сейчас.

– Сразу после армии я пошел работать в милицию и женился на своей дуре, – тараща глаза, захрипел рассказчик, – и жена мне плешь проела, что у нас нет собственной квартиры и мы живем с родителями. Я взял ипотеку и купил однушку в Строгино. И тут меня турнули с работы по сокращению штатов. Я потыркался туда-сюда – везде фигово. Но ипотеку как-то надо выплачивать, и я подписался перевозить наркоту. Мне передавали пачки таблеток, так называемый «винч», и я доставлял посылки по указанному адресу. Но однажды моя дура обнаружила сумку с посылками и смыла таблетки в унитаз. Товару было на бешеные бабки, и мои работодатели включили счетчик. Когда долг достиг астрономической суммы, меня отловили на улице, сунули в багажник машины и привезли на какую-то квартиру. Человека, который меня встретил, я видел в первый раз в жизни. Его называли Седой. Он усадил меня на стул и сказал: «Сережа, ты меня сильно расстраиваешь. Твой долг так огромен, что тебе не расплатиться со мной, даже если ты продашь квартиру, свою и родительскую, почки, печень и сердце, а также жену, целиком или на запчасти. Но я могу забыть о деньгах, если ты выполнишь то, о чем попрошу. Мне нужно, чтобы ты устроился работать туда, куда я тебе скажу, и пристроил туда же своего армейского друга Владимира Левченко. Остальные инструкции ты получишь по ходу дела». Я согласился. Мне просто некуда было деваться. В тот же день меня взяли на должность начальника охраны парка. Я позвонил тебе и предложил работать моим заместителем. И вот недавно я получил очередное задание Седого – отвести тебя к скамейке за эстрадой в строго указанное время. Там мы увидели Киру. Седой хотел, чтобы она поселилась у нас. Затем новое задание – незаметно подкладывать твоей подруге в сумку листки со стихами.

– Где ты их берешь?

– В условленном месте. В нише под мостом.

– Чего Седому от нас надо?

– Честно, брат, не знаю.

– Как он выглядит?

– Здоровый такой, накачанный. Весь в татуировках. И совершенно седой.

– Ладно, живи, падаль.

Вовка отпустил Мамаева и, сердито сопя, начал одеваться. Помятый начальник охраны сразу же кинулся к крану, открыл воду и сунул голову под бьющую струю. Я тоже стала торопливо натягивать джинсы и пуловер, вынутые из чемодана, ибо юбка и блузка были сильно измяты. Мы вышли из сторожки на рассветную улицу и, услышав, как щелкнул за нами замок запираемой изнутри двери, устремились к машине.

– На этот раз Ольга, это точно, – задыхаясь от быстрой ходьбы, говорила я. – Я уверена, что очередной цветок мы найдем в ее доме.

– Адрес знаешь?

– Была у нее однажды. Могу показать, как проехать.

– Есть какие-то соображения относительно Седого?

Соображения были. Да что там соображения, после рассказа Сергея я точно знала, кто обложил меня со всех сторон. Продажа наркотиков в лотерейных клубах испокон веков была вотчиной ребят Ефима Борова, но пару месяцев назад их прогнали из всех «Везувиев» разом. Я не вникала в эти детали, просто на месте парнишек Борова вдруг увидела других ребят. Они продавали какую-то неведомую мне дурь в пилюльках, называвшуюся «винч». Мне это неинтересно, за этим следит моя полицейская крыша. Но Фима Боров с новыми порядками не согласился и стал валяться у меня в ногах, упрашивая решить вопрос в его пользу. Ну, я и пообещала, хотя и не думала помогать. Вероятно, что Боров раззвонил о моем обещании по всей Москве, и Седой, как поставщик «винча», решил принять превентивные меры.

– Никаких мыслей на этот счет, – пожала я плечами.

– С наркотиками никак не сталкивалась?

– Ни разу в жизни.

Мы проехали половину пути, когда вдруг зазвонил Володин мобильник. Одной рукой придерживая руль, Лев вынул аппарат из кармана и, взглянув на дисплей, удивленно вскинул брови.

– Серега звонит.

– Ответь, – посоветовала я.

Он нажал на клавишу приема, и в отстраненной от Вовкиного уха трубке я услышала приглушенный голос Мамаева:

– Вольдемар, ты бумажник с правами забыл. Без прав никак нельзя. Вернись.

Мамай говорил с тоскливыми интонациями, и это не могло не насторожить.

– Думаю, надо повернуть обратно, – пробормотала я.

Развернувшись на светофоре, мы понеслись в сторону центра Москвы. Въехали на стоянку и затормозили на привычном месте. Выбираясь из машины, я заметила, что дверь сторожки приоткрыта, а замок сорван и болтается на одном гвозде.

* * *

– Хвала небесам, что Жак не дожил до судилища над тобою, Шарль! – Каролина воздела руки в немой мольбе. – Такого позора генерал бы не перенес.

Бодлер криво усмехнулся, глядя на траурное одеяние матери. После похорон любимого мужа Каролина уединилась в Онфлере, в особняке на высокой скале, возвышающейся над портом, как Олимп. Этот дом перед самой своей смертью купил отчим для летних выездов на природу. Особняк был роскошный, с просторными комнатами, рабочим кабинетом, гостиной, верандой, застекленной галереей, садом, террасой, служебными помещениями и конюшней. Шарль ждал, что теперь, когда Опика не стало, мать попросит его перебраться к ней жить. И, не дождавшись, наведался в Онфлер сам. Каролина встретила сына неприветливо.

– Об этом не может быть и речи! – категорично откликнулась она, стоило только Шарлю заикнуться о своих намерениях. – Я не потерплю богохульника под одной с собою крышей! Книгу стихов, которую ты передал моему духовнику, тот с негодованием сжег! И это мой сын! Какой позор!

– Ну что же, тем лучше! Признаться, я предпочитаю свежему бризу смрадный смог Парижа, – желчно откликнулся поэт, задетый за живое. И поспешил перевести разговор на другую тему: – Ты ведь знаешь, мама, что скоро состоится суд. Для укрепления позиций мне не хватает заступничества влиятельной дамы. Не могла бы ты мне кого-нибудь порекомендовать?

Шарль, несомненно, имел в виду саму Каролину, но та делала вид, что не замечает его намеков, пропуская рассуждения сына мимо ушей. Тогда Бодлер перешел к лобовым атакам.

– Вот если бы ты замолвила в суде словечко о моем творчестве… – начал было Шарль.

– Я больше ничего не желаю слышать о твоем творчестве! – оборвала сына вдова генерала, выходя из гостиной и с грохотом захлопывая за собой дверь.

Несмотря на то, что разразившийся скандал набирал обороты, получив отказ Каролины, Шарль опустил руки, по своему обыкновению надеясь, что все разрешится само собой. Он ждал, что помощь, как всегда, подоспеет в нужный момент, однако никто из знакомых Бодлера и пальцем не пошевелил, чтобы избавить его от неприятностей. Не помог даже Теофиль Готье, посвящением которому Шарль думал обезопасить «Цветы зла» от нападок недоброжелателей. Когда до слушания дела оставались считаные дни, опальный поэт решил переговорить с адвокатом. Шарль настоятельно рекомендовал ему упомянуть в защитной речи Ламартина и его «Падение ангела», а для большего эффекта с отвращением процитировать ужасные гадости, которые писал Беранже. Кроме того, будущий подсудимый выпустил небольшим тиражом брошюру «Статьи в оправдание Шарля Бодлера, автора «Цветов зла». Часть из них отослал в прокуратуру, а оставшиеся экземпляры отправил членам исправительного суда. Не хватало последнего штриха, чтобы картина его невиновности выглядела совсем уж правдоподобно. Аполлония Сабатье! Вот кто отведет от Шарля нападки невежественных судейских чиновников! Бодлер тут же уселся за письмо к своей будущей заступнице. Перо его привычно скользило по бумаге, на листе росла и крепла броня из спасительной лжи. «Забыть Вас невозможно, – писал Бодлер. – Говорят, были поэты, прожившие всю жизнь с глазами, устремленными на один и тот же любимый образ. Я и в самом деле полагаю (правда, я здесь лицо более чем заинтересованное), что верность – один из признаков гениальности. Вы – более чем образ, о котором мечтают, Вы – мое суеверие. Сделав какую-нибудь крупную глупость, я говорю себе: «Боже! Если бы она узнала об этом!» А когда я делаю что-нибудь хорошее, то говорю себе: «Вот это приближает меня к ней духовно». В последний же раз, когда я имел счастье (совершенно помимо моей воли) встретить Вас, – ибо Вы даже и не подозреваете, как старательно я избегаю Вас! – я говорил себе: было бы странно, если бы этот экипаж ожидал именно ее, и тогда, может быть, мне стоило выбрать другой путь. И вдруг: «Добрый вечер, месье!» – прозвучал ваш дивный голос с очаровательным и волнующим тембром. И я ушел, повторяя всю дорогу: «Добрый вечер, месье!», пытаясь даже имитировать ваш голос» [10] . Это была прелюдия, призванная напомнить «Президентше» о нем самом и его скрытой страсти, ранее описанной в стихах. Далее следовала основная часть, ради которой и было написано это письмо. «В прошлый четверг я видел моих судей. Я не скажу, что они некрасивы, они чудовищно безобразны, и души их, должно быть, похожи на их лица. У Флобера среди защитников была принцесса. Мне не хватает женщины. И несколько дней назад мною вдруг овладела странная мысль, что, быть может, Вы могли бы, используя свои связи, по каким-нибудь сложным каналам направить разумный совет кому-то из этих балбесов. Слушание дела назначено на послезавтра, на четверг. Вот имена этих чудовищ: председатель – Дюпати; императорский прокурор – Пинар (очень опасен); судьи: Дельво, Де Понтон д’Амекур, Наккар. 6-й зал для уголовных дел» [11] . Именно «особо опасный» Пинар, мелкая сошка, всего лишь исполняющий обязанности прокурора, когда-то настаивал на суровом наказании Флобера. Если уж самому Флоберу не поздоровилось, чего уж ждать от этого невежды Шарлю? «Я хочу оставить все эти пошлости в стороне. Помните только, что есть человек, думающий о Вас, что в мыслях его нет ничего пошлого и что он просто немного сердится за Ваше лукавое веселье. Очень прошу хранить в тайне все, что я смогу Вам сообщить» [12] . И, чтобы не возникло недопонимания со стороны Аполлонии, он добавляет в постскриптуме письма к своей «мадонне», что все стихи со страницы восемьдесят четыре по страницу сто пять включительно посвящены именно ей.

Сравнение с королевской особой не могло оставить «Президентшу» равнодушной. Любовница Моссельмана тут же отправилась к одному своему знакомому, недавно получившему пост советника Кассационного суда, однако почтенный судья не захотел рисковать местом ради такого сомнительного дела. Последняя надежда Шарля на помощь со стороны рухнула. Скрипя зубами от негодования и злости, Бодлер явился в назначенный день во Дворец правосудия. До него в шестом угловом зале суда побывало немало пьяниц, жуликов, проституток, сутенеров и прочего мелкого сброда. И вот теперь судили его, Шарля Бодлера. Это походило на то, как если бы герцогиня была осуждена наравне с поденщицей. Стоит заметить, Эрнест Пинар не слишком нападал на поэта, лишь цитировал те строки из его стихов, которые казались ему наиболее скандальными. Под сводами Дворца правосудия прозвучали «Украшения», «Лета», «Слишком веселой», «Лесбос», «Проклятые женщины», «Метаморфозы вампира». Судья вполне допускал, что автор, будучи по природе человеком неуравновешенным, не отдавал себе отчет в тех оскорблениях, которые содержатся в его стихах. В конце обвинительной речи судья призвал остальных вершителей правосудия к снисхождению в отношении запутавшегося автора, но потребовал осудить самые вызывающие творения. Затем взял слово адвокат. В защиту своего доверителя он неустанно повторял, что утверждение существования зла не является его преступным одобрением, и по научению Бодлера упирал на других уважаемых поэтов и писателей, замеченных в создании аморальных текстов.

В конце дня судьи вынесли приговор, назначив одиозному поэту штраф в триста франков, а также приняли решение о запрете прозвучавших в суде стихов. Возмущенный Шарль, ожидавший, что его не только оправдают, но и извинятся перед ним за причиненные неудобства, сразу же написал письмо королеве с просьбой снизить сумму штрафа, который ему нечем платить. Королева милостиво сократила штраф до пятидесяти франков, и королевский подарок Шарль принял с мрачным удовлетворением.

* * *

Отсутствовали мы недолго, минут сорок, и, казалось бы, за это время ничего особенно не может измениться. Но, переступив порог служебного домика, я убедилась, что перемены даже за столь непродолжительное время могут произойти самые неожиданные. Например, живой человек, голос которого ты только что слышал по телефону, запросто может превратиться в труп. Сергей лежал на раскладушке, и из вспоротого живота его выглядывали внутренности.

Я закусила губу, брезгливо рассматривая окровавленное тело.

– Не смотри! – выкрикнул Левченко, загораживая от меня ужасающую картину и делая руками знаки, чтобы я молчала.

Прежде чем отвернуться, я успела заметить новый листок на столе, поверх которого покоился Вовкин бумажник. На бумажнике лежал очередной цветок. Третий по счету. Володя сгреб со стола все, что для нас приготовил Седой, вытолкнул меня за дверь, выскочил из сторожки сам и быстро направился к машине.

– Ты поняла? – говорил он на бегу. – Там прослушки. Иначе как бы Седой узнал, что Мамаев его сдал? Он тут же приехал убивать Серегу! И заставил перед смертью мне позвонить. То-то мне голос Мамая не понравился. Кстати, Седой снова оставил стихи. На вот, читай!

Лев сел за руль и, тронувшись с места, протянул мне листок. Я выдернула у Володи из рук очередную страницу и начала вслух читать:

Падаль

Душа моя, забыть возможно ль нам и надо ль

Видение недавних дней —

У тропки гнусную разваленную падаль

На жестком ложе из кремней?

Задравши ноги вверх, как девка-потаскуха,

Вспотев от похоти, она

Зловонно-гнойное выпячивала брюхо

До наглости оголена.

На солнечном жару дохлятина варилась,

Как будто только для того,

Чтобы сторицею Природе возвратилось

Расторгнутое естество.

И небо видело, что этот гордый остов

Раскрылся пышно, как цветок,

И вонь, как если бы смердело сто погостов,

Вас чуть не сваливала с ног.

Над чревом треснувшим кружился рой мушиный

И черная личинок рать

Ползла густой струей из вспученной брюшины

Лохмотья плоти пожирать.

Все это волнами ходило и дышало,

Потрескивая иногда;

И тело множилось, и жило, и дрожало,

И распадалось навсегда.

Созвучий странных полн был этот мир вонючий

Журчаньем ветерка иль вод,

Иль шорохом зерна, когда тихонько в кучи

Оно из веялки течет.

И формы зыбились – так марево колышет

Набросок смутный, как во сне.

И лишь по памяти рука его допишет

На позабытом полотне.

А сука у скалы, косясь на нас со злости,

Пустившись было наутек,

Встревоженно ждала, чтоб отодрать от кости

Свой облюбованный кусок.

Нет, все-таки и вам не избежать распада,

Заразы, гноя и гнилья.

Звезда моих очей, души моей лампада,

Вам, ангел мой и страсть моя!

Да, мразью станете и вы, царица граций,

Когда, вкусив святых даров,

Начнете гнить на глиняном матраце,

Из свежих трав надев покров.

Но сонмищу червей прожорливых шепните

Целующих, как буравы,

Что сохранил я суть и облик вашей плоти,

Когда распались прахом вы[13].

– Лиричное послание, ничего не скажешь, – невесело усмехнулся Левченко, поддавая газу. – Это похоже на неприкрытую угрозу в наш адрес.

– В мой адрес, – поправила я. – Мне показалось, что стихи адресованы даме.

– Вот чертов придурок! – в сердцах хлопнул ладонью по рулю Вовка.

– Дай цветок.

Свободной рукой приятель вынул из кармана ветровки металлический кружок и протянул мне. Я впилась глазами в лицо горгоны, ожидая увидеть изменения в его выражении. И не ошиблась. Медуза смотрела испуганно и страшно. Глаза ее были расширены, уголки приоткрытого рта опущены вниз. Вынув два уже имеющихся мака, я пристроила к ним третий и приложила к руке то, что получилось.

– Миленький браслетик, – покосился на меня друг детства. – Если кто-нибудь спросит, откуда он у тебя, – отвечай, что я подарил.

– С чего бы это? – хмыкнула я.

– Кира, включи голову! Ты собираешь его фрагменты с мест преступлений. Если тебя задержат, у полиции непременно возникнет вопрос – как они к тебе попали. И вот тогда прошу тебя, Кира, говори, что эти маки тебе все, до единого, подарил я. Пусть лучше меня посадят. Куда теперь поворачивать?

Чуть не выронив часть браслета от резкого торможения, я мотнула челкой.

– Сейчас направо. На втором светофоре держись левее, а потом все время прямо.

Убрала три скрепленных между собой мака в сумку и, глядя на проносящиеся за окном деревья, распорядилась:

– Здесь притормози. Мы приехали.

Дом Ольги стоял на высоком холме среди таких же красивых домов, подъехать к которым можно было как через КПП, так и со стороны все еще строящихся коттеджей. Если заезжать через стройку, никто тебя, само собой, не остановит. Был прямой резон попасть к подруге именно этим путем, и мы неторопливо тронулись вдоль недавно заложенных фундаментов. Подъехав со стороны задней веранды, Вовка остановился у дома Гуляевой и выбрался из машины. Следом за ним выбралась из салона и я. Оглядываясь по сторонам, Левченко направился к приоткрытой двери веранды, как вдруг замер, кивая головой на дом и делая мне знаки остановиться. Не донеся ногу до вымощенной плиткой дорожки, я застыла в нелепой позе и тут и сама увидела то, на что указывал мне Лев. По веранде ходили полицейские. Их было двое, и они внимательно осматривали все, что попадалось на их пути. Нас с Володей они пока что не видели, но это было только делом времени. На этот раз мы попали в серьезную переделку. Очередной мак я не забрала, кроме того, при мне были маки с других мест преступлений. Если меня задержат, объяснять полицейским про подарки друга моего детства Вовы Левченко было по меньшей мере глупо. Нужно было немедленно что-то предпринять, и Лев махнул мне рукой уходить. А сам, дождавшись, когда я, неслышно ступая по жухлой траве газона, скроюсь за деревом, пронзительно закричал:

– Ольга! Ты дома? Принимай гостей!

Стоя за необъятным стволом старого дуба, я наблюдала, как на крик выбежали оба полицейских.

– Будьте любезны, документики предъявите! – требовательно проговорил один, направляясь к Левченко.

Володя нехотя полез во внутренний карман, старательно оттягивая время. Второй полицейский продолжал стоять в дверях веранды, всем своим видом выражая бдительность. А больше из дома никто не показался. Значит, здесь их всего двое. Стараясь и дальше ступать неслышно, я медленно двинулась в обход коттеджа к окнам спальни. Судя по содержанию «Мученицы», действие бодлеровского повествования происходит именно там. А в спальной комнате Гуляева постоянно держит окна открытыми, значит, можно попробовать добыть предпоследний цветок этим путем. Идея казалась безумной, но терять мне уже было нечего, и осознание того, что в конце пути меня постигла неудача, придало мне сил и решимости. Встав на цокольный выступ, я подтянулась на руках и заглянула в комнату. В лицо пахнуло прелыми цветами и сладковатым смрадом запекшейся крови. Залитая кровью круглая Ольгина кровать утопала в увядших цветах, а в центре ложа как-то уж очень театрально раскинулось обезглавленное тело подруги. Кроме золотистой подвязки на ноге, на ней ничего больше не было. Ощущение, что меня кто-то сверлит взглядом, не покидало с первой секунды пребывания в комнате. Переведя глаза на журнальный столик, я похолодела – на меня смотрела мертвая голова Гуляевой. Искусно уложенные длинные черные волосы обрамляли ее безмятежный лоб, остекленевшие синие глаза были широко раскрыты, а пухлый рот изумленно приоткрыт. Голова лежала на подносе, как арбуз на блюде, и вытекшая из нее кровь алела, словно арбузный сок. Рядом с подносом покоилась книжная страница, поверх которой белел стальной цветок. Стараясь двигаться неслышно, я спустилась с подоконника и устремилась к заветному цветку. Стараясь не смотреть на изумленное Ольгино лицо, забрала приготовленное мне послание и, сунув цветок и стихи в сумку, проворно выскользнула из комнаты тем же путем, что и пришла.

Перемахнула через подоконник и, ступив на землю, быстро двинулась в сторону железнодорожной станции, следуя указателям. Я не оборачивалась, хотя мне очень хотелось вернуться к машине и помочь Володе. Но я не имела на это права. Я просто обязана выжить и получить обещанную мне свободу. Я уходила все дальше и дальше от дома подруги, пока вдруг не вспомнила, что в сумке лежит очередное стихотворное послание от моего врага. Присев на поваленный ствол березы, я вынула листок и пробежала текст глазами.

Здесь, в одиночестве ее необычайном,

В портрете – как она сама

Влекущем прелестью и сладострастьем тайным,

Сводящем чувственность с ума, —

Все празднества греха, от преступлений сладких

До ласк, убийственных, как яд,

Все то, за чем в ночи, таясь в портьерных складках,

С восторгом демоны следят.

Но угловатость плеч, сведенных напряженьем,

И слишком узкая нога,

И грудь, и гибкий стан, изогнутый движеньем

Змеи, завидевшей врага, —

Как все в ней молодо! – Ужель, с судьбой в раздоре,

От скуки злой, от маеты

Желаний гибельных остервенелой своре

Свою судьбу швырнула ты?

А тот, кому ты вся, со всей своей любовью,

Живая отдалась во власть,

Он мертвою тобой, твоей насытил кровью

Свою чудовищную страсть?

Схватил ли голову он за косу тугую,

Признайся мне, нечистый труп!

В немой оскал зубов впился ли, торжествуя,

Последней лаской жадных губ?

– Вдали от лап суда, от ханжеской столицы,

От шума грязной болтовни,

Спи мирно, мирно спи в загадочной гробнице

И ключ от тайн ее храни.

Супруг твой далеко, но существом нетленным

Ты с ним в часы немые сна,

И памяти твоей он верен сердцем пленным,

Как ты навек ему верна[14].

Продолжение «Мученицы». Ну и зачем оно мне? Можно было вполне ограничиться первой частью стихотворения. Следовательно, это не может быть бессмысленным посланием. Для чего-то этот листок мне нужен. Только бы понять, для чего!

* * *

Но за подарком одной королевы последовал подарок от королевы другой. После суда прошло уже несколько дней, а Шарль все никак не мог успокоиться. Коротко стриженный, в рубашке с расстегнутым воротом, похожий на висельника перед казнью, он сидел за столиком ресторана над тарелкой с маринованными овощами и соленым мясом, ибо принципиально не ел ничего натурального, и кривил тонкие губы в язвительной ухмылке. Газета в его маленьких, холеных, почти женских руках подрагивала, а все внутри клокотало от ярости. Он только что прочел злобный пасквиль, автор которого выдвигал гипотезу, что поэт Бодлер лишь в собственных мечтаниях так испорчен. На самом же деле певец «Цветов зла» знает о сладострастии лишь понаслышке, являясь новичком в царстве порока. Какие гнусные инсинуации! Уж можете поверить, Шарль Бодлер достаточно порочен, чтобы стать притчей во языцах среди тех, кто его знает. С раннего детства Шарль мечтал быть актером и сценой выбрал собственную жизнь. Злые выходки и эпатаж – вот его стихия. В кругу друзей он как-то холодно осведомился, а ели ли они когда-нибудь мозги младенца? В ответ на изумленное молчание надменно пояснил, что напоминают они мякоть недозрелого ореха и очень вкусны. Нынешнему домовладельцу, сделавшему Шарлю замечание за шум по ночам, Бодлер дерзко ответил, что понятия не имеет, о чем тот говорит. В гостиной он всего лишь колет дрова, а в спальне таскает за волосы любовницу. Ну и чтобы совсем уж казаться исчадием ада, поэт уверял всех вокруг, что переплет его записной книжки выполнен из человечьей кожи. Мелочи вроде доведенных до белого каления официантов, без которых Шарль считал вечер в ресторане проведенным впустую, не стоит принимать в расчет. Они обыденны, а, следовательно, не экстравагантны.

Бодлер скомкал никчемную газетенку и, расплатившись, покинул ресторан. По смрадным парижским улочкам он вернулся в меблированные комнаты и среди счетов от кредиторов неожиданно обнаружил письмо, написанное изящным дамским почерком. Не переставая ломать голову, кому он мог понадобиться, Бодлер открыл послание и нашел в надушенном конверте письмо от «Президентши». Возбужденная былыми воспоминаниями, Аполлония решила подсластить Шарлю горькую судебную пилюлю и с самоуверенностью королевы, привыкшей покорять сердца всех без исключения мужчин, сообщала поэту, что готова ему отдаться. Обескураженный столь странным направлением мысли госпожи Сабатье, – ведь он всего лишь просил ее о помощи! – Бодлер уселся за стол, отодвинул рукописи и взялся за лист бумаги. В ответном послании ему пришлось сделать вид, что все эти годы, что они не виделись, Шарль только и мечтал о счастье обладать прекрасной Аполлонией. Деваться было некуда. Он сам разбудил этот вулкан страсти и должен был, как человек галантный, довести роль влюбленного до конца. Ему тут же назначили свидание, подгадав рандеву к моменту отсутствия покровителя мадемуазель, и Шарль, негодуя и сердясь на абсурдную ситуацию, в которую сам себя загнал, двинулся в особняк к Моссельману, где ныне проживала «Президентша». В дверях поэта встретила мясистая дама с широкими бедрами, ни капли не походившая на юную грациозную хозяйку артистического салона, какой Шарль помнил свою музу. При виде смешливой толстушки поэт даже испытал опасения, что у него с ней ничего не выйдет, настолько она нынешняя не соответствовала некогда вожделенному образу той Аполлонии, которой он посвящал стихи. Однако, собравшись с силами, Шарль все же взял ситуацию под контроль и овладел-таки этой дородной дамой, теперь столь бесполезной для него. Бодлер полагал, что делает это в первый и последний раз, и, покидая дом Моссельмана, с облегчением вздохнул. Но госпожа Сабатье восприняла все иначе. Она принялась забрасывать Шарля столь откровенными и бесстыдными письмами с требованием продолжения их отношений, что поэт даже подумал, будто Аполлония решила уйти от своего миллионера к нему. И вот тогда он по-настоящему испугался. У Бодлера и так уже была Жанна, больная и беспомощная, которую он волочил на себе, точно добрый христианин, в судный день восставший из гроба, чтобы взвалить на плечи свой чугунный крест. Бросить бывшую любовницу Шарль не мог, ведь его Жанна невыносимо страдала. Чернокожая подруга Бодлера перенесла инсульт и теперь лежала пластом, предпринимая слабые попытки ходить. Шарль делал для нее все, что мог. Он оплачивал хороших врачей, приносил продукты, нанял сиделку. Ну а когда та не могла находиться у кровати больной, одиночество мадемуазель Дюваль скрашивал ее брат. Брат появился совсем недавно, вынырнув из парижских трущоб, чем немало удивил Шарля, ибо поэт ни разу не слышал от матери Жанны, что у нее, помимо дочери, есть еще и сын. Здоровенный чернокожий детина приходил каждый день, усаживался в кресло и сидел, ожидая, когда Шарль принесет еду, чтобы тут же приняться уписывать деликатесы за обе щеки. Бодлер мечтал побыть с Жанной наедине, но братец держался нахально, точно находился у себя дома, и у Шарля не хватало духу попросить его пойти прочь.

В тот день Шарль получил небольшую подачку от матери и торопился к своей бедной девочке, желая порадовать Жанну шоколадными конфетами и фруктами. Он подходил к обшарпанной двери ее скромного жилища, которое, опять же, оплачивал из своего кармана, когда услышал истошные крики Жанны:

– Тупоголовый ублюдок! Как ты посмел заложить браслет? Мало тебе того, что Шарль нас кормит и поит? Тебе все мало, рожа твоя ненасытная! Теперь Шарль ни за что не станет нас содержать!

– Не ори, – хмыкнул брат. – Черт с ним, с браслетом, твой поэт тебе еще подарит. Лучше вспомни, как мы с тобой кутили на его денежки. Лихие были деньки! Ну же, Жанна! Приласкай меня, крошка…

Волнуясь за Жанну и не понимая, о чем идет речь, Шарль торопливо распахнул дверь и почти вбежал в жалкую комнатенку, освещенную лишь падающим из оконца под потолком светом. Он с тревогой смотрел на кровать, но там, на месте его Жанны, которую Бодлер оставил только вчера, лежала высохшая старая ведьма, в которой смутно угадывались черты его девочки. Непередаваемый ужас охватил Бодлера. Неужели это Жанна, которую он любил всю свою жизнь? Где были его глаза? Не в одну же ночь она стала хитрой пронырой с жадным взглядом и цепкими пальцами? И братец этот из бывших ее любовников, это же очевидно! Наивный слепец, он дал провести себя шайке мошенников!

Шарль дико глянул на потрепанную пьянчужку, которой посвятил свои лучшие годы, на ее приятеля-альфонса, тянувшего из него соки, и выскочил из комнаты вон. С поэта точно упали шоры. Все эти годы, прожитые бок о бок с Жанной, он стремился стать известным, затмить собой признанных мэтров, а чего достиг? Да, безусловно, его имя знают в Париже, но горожане охотно обсуждают процесс над Бодлером, а не его стихи. «Цветы зла» не вызывают большого интереса. Их мало кто читал. Ну и зачем он так страдает, выворачивая себя наизнанку? Для чего терпит все эти унижения и грязь? Не проще ли внять увещеваниям Каролины и встать на путь исправления? Шарль вступит в Академию, станет академиком и наконец-то порадует мать. Он будет прилежным прихожанином и прямо завтра отправится в церковь, чтобы возблагодарить господа на ниспосланное просветление.

* * *

Библиотечный штамп я заметила при более детальном осмотре книжной страницы. Размытый от времени лиловый оттиск находился в самом низу, прямо под текстом, и принадлежал библиотеке частной школы «Романтик». Ощущение близкой разгадки заставило меня рывком подняться с поваленного дерева и почти бегом устремиться к железнодорожной станции. Смыв в туалете вокзала наспех нанесенную в Володиной машине косметику и предварительно разменяв фальшивую пятитысячную купюру в табачном ларьке, я купила билет до Москвы и уже через сорок минут шла по площади трех вокзалов. Кидая беглые взгляды в витрины магазинов, я с удовлетворением отмечала, что мало чем похожу на самоуверенную холеную стерву, какой была всего лишь несколько дней назад и которую разыскивает полиция. Наверное, я производила впечатление измученной жизнью беженки, каковой я, в сущности, и являлась. И это меня вполне устраивало. Так меньше подозрений. Спустившись в метро, я, следуя действиям окружающих, отстояла длинную очередь в билетную кассу, купила карточку на одну поездку и, пройдя через турникет, спустилась в метро. Ощущение было более чем странное. В метро я не каталась с самого детства и уже даже забыла, как оно выглядит. В полдень народу на станциях было немного, и я, как в первый раз, изумленно осматривалась по сторонам, ощущая себя и впрямь приезжей откуда-то издалека. Это мое «далеко» звалось «успешная жизнь», и надо сказать, что я уже не только не сожалела об ее утрате, но даже радовалась, что все так получилось. Из-за мерзавца, пытавшегося загнать меня в угол, я обрела сразу два бесценных сокровища – любимого человека и смысл жизни. Я уже знала, чем буду заниматься, если все закончится благополучно. Мой предпринимательский талант наконец-то найдет себе применение и устремится в мирное русло, за что отдельное спасибо моему врагу. Но лирика лирикой, а мне необходимо выяснить, кто и за что меня так ненавидит. Если говорить о «Романтике», то там я насолила многим, ибо была общепризнанной звездой. Все мальчишки, к досаде девочек, ходили за мной хвостом, но я не обращала на них внимания. Должно быть, парни чувствовали мою порочность, ведь я к тому времени уже познала взрослую жизнь в страстных объятиях Лучано. К тому же я любила биолога и смотрела на одноклассников как на ничтожества. Парни это видели и бесились. Герман Игоревич явно отвечал мне взаимностью, и если бы меня не забрали из школы, я бы наверняка закрутила с ним роман. Думаю, мне мстит какой-нибудь свихнувшийся от неразделенных чувств бывший одноклассник, по моей вине навечно утративший душевный покой. И, выяснив, кто последним брал книгу Бодлера из библиотеки моей последней московской школы, я прямо сейчас узнаю имя своего недруга. Преисполненная решимости положить конец опостылевшим загадкам и тайнам, я поднялась по эскалатору, вышла из метро и устремилась к стоящему на соседней улице зданию детского сада, много лет назад переданного «Романтику». Прохаживаясь неподалеку от школьной ограды, я начала придумывать предлог, под которым проникну в знание. Усатый охранник на входе вдруг пристально вгляделся мне в лицо и поманил пальцем. Я подумала, что он меня с кем-то путает, но охранник сверился с листком, который держал в руках, и снова махнул рукой. Я подошла, и он проговорил:

– Кира Романовна Александрова? Проходите, на вас заказан пропуск.

Заглянув в листок, я увидела свое фото и оформленный по всем правилам пропуск, выписанный на мою девичью фамилию. У меня отлегло от сердца. Хотя бы в полицию не заберут.

Серой мышкой прошмыгнула во двор и поднялась по ступеням, поймав на себе изучающий взгляд водителя школьного автобуса. Со дня моего пребывания в стенах этого учебного заведения прошло десять лет, обслуживающий персонал сменился, но мне почему-то казалось, что меня здесь отлично знают и только прикидываются, что видят в первый раз.

Частная школа «Романтик» являлась семейным бизнесом. Заправляла им суровая директриса Надежда Георгиевна Крутицкая, преподававшая математику. Муж директрисы, тихий завхоз Игорь Семенович, следил за исправностью здания, сохранностью мебели и наличием обучающего инвентаря. А сын Крутицких, Герман Игоревич, преподавал нам биологию. Кроме того, он учился в аспирантуре и вел театральную студию, в которой мы с ним и сошлись столь близко, что того и гляди вспыхнул бы роман. У меня защемило сердце – а вдруг я встречу здесь ЕГО? Что, если мой биолог до сих пор работает в этой школе? Само собой, моя несостоявшаяся любовь осталась в прошлом, но все же, все же… Поднявшись на второй этаж, я заглянула в библиотеку и, удостоверившись, что сотрудница на месте, двинулась к ресепшен. Девушка за стойкой приветливо смотрела на меня и выжидательно улыбалась. Я поздоровалась и положила перед ней лист из книги Бодлера.

– Будьте добры, посмотрите, пожалуйста, этот листок из вашей библиотеки?

Она внимательно ознакомилась с пожелтевшей страницей, изучив вылинявший от времени штамп, и утвердительно кивнула головой.

– Да, это страничка из нашей книги.

– Вы не посмотрите, кто ее брал в последний раз?

Девушка сморщила лоб и принялась рыться в формулярах.

– Вы знаете, эту книгу брали очень давно, – виновато сообщила она, завершив поиск. – Но если вы подождете, я могу посмотреть в архиве.

– Да, конечно, я никуда не спешу.

Библиотекарь ушла в подсобку и отсутствовала минут пятнадцать. Вернувшись, положила на стойку затертый картонный формуляр. Окинув его взглядом, я затравленно улыбнулась:

– Этого не может быть. Здесь какая-то ошибка.

– Не думаю. А в чем проблема?

Не отвечая на вопрос, я взяла формуляр и недоверчиво перечитала: «Кира Александрова». Напротив моих имени и фамилии стояла моя же детская роспись. Ничего не понимаю! Стихи Шарля Бодлера в подарочном издании брала я? Но зачем? Никогда в жизни я не интересовалась поэзией! Ну и когда же, интересно, я взяла в библиотеке эту книгу? Надо же, в день своего отъезда. С чего бы мне перед отъездом из школы интересоваться Бодлером? Должно быть, я все это произнесла вслух, ибо девушка развела руками и виновато улыбнулась:

– Извините, я здесь недавно и ничем не могу вам помочь.

– Скажите, а Надежда Георгиевна у себя? – с непонятно откуда взявшейся робостью осведомилась я.

– Надежда Георгиевна? – снова наморщила лоб девушка. – Кто это?

– Крутицкая, директор школы.

– Директор школы Савельев Михаил Валерьевич, – ошарашенно произнесла сотрудница библиотеки.

– А Герман Игоревич в школе преподает?

Мне до смерти хотелось увидеть хоть одно знакомое лицо.

– Простите, кто? – озадаченно переспросила девушка.

– Понятно. Спасибо. Извините.

Я развернулась и вышла из книжного царства. Посещение библиотеки ясности не внесло. Наоборот, ситуация становилась все запутаннее. Злоумышленник решил меня окончательно свести с ума. Получалось, что я сама себе посылаю бредовые стихи. Может, я и близких своих убиваю? Спустившись по лестнице на первый этаж и выйдя на крыльцо, я увидела водителя школьного автобуса, сосредоточенно рассматривающего свои ногти. Заметив меня, он приободрился и шагнул вперед.

– Пойдемте, – скомандовал он.

– Куда? – оторопела я.

– В автобус. Вас велено отвезти в назначенное место.

– Кем велено? – Я специально возмутилась достаточно громко, привлекая внимание прогуливающихся во дворе детей.

– А вот буянить не нужно, – назидательно заметил собеседник, косясь в сторону зрителей и подхватывая меня под руку. – Кем надо, тем и велено.

– Да не поеду я! – Я выдернула руку из его цепких пальцев и устремилась к выходу со двора. И тут у меня в сумке запиликал розовый аппарат, о котором я уже успела позабыть. Вытащив трубку, я нажала кнопку приема и услышала знакомый сухой голос.

– Делай что тебе говорят, если не хочешь оказаться в полиции, – приказал звонивший и дал отбой.

Делать было нечего, пришлось подчиниться. Усевшись на сиденье комфортного микроавтобуса «Мерседес», я отключилась от происходящего и постаралась сконцентрироваться только на направлении движения. Ехали мы по незнакомым местам и явно за город. Мимо окна мелькали сначала центральные районы, затем их сменили городские окраины юга Москвы, потом пошли предместья, а после показались лесистые ландшафты. Свернув к какому-то поселковому кладбищу, раскинувшемуся в лесу, автобус остановился.

– Выходите, приехали, – сообщил мой возница, сам, как видно, не собираясь покидать автобус.

– Ну и куда мне теперь? – уныло осведомилась я, выбираясь из салона и осматриваясь по сторонам.

– Участок шестнадцать, могила сто двадцать семь, – сообщил он, трогаясь с места.

Небо заволокло тучами. Начал накрапывать дождь, и ситуация совсем перестала мне нравиться. Я осталась одна на незнакомом кладбище, в глухом лесу, меньше всего представляя, как буду отсюда выбираться. Шагнув в кладбищенскую калитку, я двинулась по указателям в сторону обозначенного захоронения, гадая, для чего меня сюда привезли. Могила сто двадцать семь обнаружилась на самой окраине участка шестнадцать. Приблизившись к надгробному камню, я прочитала: «Крутицкая Надежда Георгиевна, Крутицкий Игорь Семенович, Пичугина Дарья Игнатьевна». И год смерти – у всех один и тот же. Год моей учебы в «Романтике».

Последняя надпись, а главное, фотография над ней, повергла меня в шок. По фамилии я бы даже ее не вспомнила. Рыженькая Дашка из моего класса! Она тоже была членом их семьи?

– Что смотришь? Знакомые твои? – раздался старческий голос за моей спиной.

– Да, знакомые, – выдохнула я, оборачиваясь. На дорожке стоял сгорбленный старик со шлангом в руках, поливая надгробья.

– На моих глазах эти Крутицкие скончались, – проговорил он, приступая к помывке памятников с моей стороны. Капли щедро разбрызгиваемой воды намочили джинсы, но я продолжала стоять, не двигаясь с места.

– Как это? – чуть слышно пробормотала я, сама испугавшись своего голоса.

– Обыкновенно, – важно отозвался дед, польщенный вниманием. – Я тогда не сторожем работал, а могилы копал. Крутицкие заказали могилу для племянницы. Девчонку-то убили, сыночек их же постарался. Ученый человек, биолог, аспирант, а совести ни на грош. Снасильничал и скинул двоюродную сестренку в реку. Ну, дядя с тетей взялись племянницу похоронить. А на похороны прибыл отец покойной, братец, значит, Надежды Георгиевны, и расстрелял ее саму и муженька ее.

– Как расстрелял?

– Обыкновенно. Вышел последнее слово над гробом говорить, достал обрез из сумки и пустил родню в расход. Приговариваетесь, говорит, к смерти за то, что не доглядели за своим поганцем сыном. Ну, мы с мужиками отобрали у убийцы обрез и сдали его в психушку, а Крутицких всех здесь похоронили. Вместе с Пичугиной.

Я почувствовала, как волосы на голове встали дыбом и зашевелились. В памяти мигом всплыл последний день в школе «Романтик», о котором я и думать забыла. Солнечный мартовский день, когда для семьи Крутицких с моей легкой руки рухнул мир.

* * *

На следующее утро преисполненный веры в светлое будущее Шарль отправился с друзьями в Бельгию. Поэт вошел в старинную церковь в Сент-Лу и, любуясь статуями, украшавшими исповедальни, вдруг упал, точно громом пораженный.

– Шарль, старина, что с тобой? – испуганно воскликнул издатель Пуле-Маласи, бросаясь на каменный пол. На помощь издателю кинулся второй приятель Бодлера, Асселино. Поэт лишь слабо стонал, не в силах что-либо вымолвить.

Помогая Шарлю подняться, друзья видели, что дело плохо. Поэт с трудом двигался и почти не говорил. Сердобольные прихожане вынесли Бодлера из церкви на руках, уложили в коляску и доставили в больницу. Врач констатировал паралич правой половины тела, приключившийся с пациентом вследствие запущенного сифилиса. Шарля поместили в лечебницу Сен-Жан-э-Сент-Элизабет, где за больным ухаживали монахини-августинки. Это была злая насмешка Господа над создателем «Цветов зла», решившим отказаться от Сатаны и прийти к Богу. Бог не принял Бодлера, предоставив его монахиням. Обозленный на Господа поэт прозябал в больнице, все отрицая – еду, уход, процедуры, отказываясь от святого причастия и тем самым огорчая настоятельницу монастыря. Друзья, не понимая, что происходит, с тревогой ждали развязки. Когда могли, они навещали страдальца, с ужасом ожидая приезда Каролины. Чаще других у Бодлера бывал его юный друг Асселино. Изредка заглядывал и издатель Пуле-Маласи, предпочитавший получать сведения о Шарле из уст молодого приятеля.

– Ну, как там Шарль? – с нетерпением привстал с кресла Пуле-Маласи, в один из дождливых дней поджидавший Асселино в кафе рядом с лечебницей. Юноша только что вышел из больницы и теперь подходил к его столику.

– Врач говорит, что у него бывают острые приступы размягчения мозга, – проговорил Асселино, усевшись напротив издателя и сделав глоток приготовленного для него кофе.

– Я слышал, это вещь довольно опасная, – покачал головой Пуле-Маласи.

– Не исключено, что в любой день подобный приступ унесет Шарля в могилу.

– Боюсь, что столь плачевное состояние может продолжаться месяцы. И даже годы. Вот чего я ему не желаю. Ты говорил с ним?

Асселино удрученно покачал головой.

– Я пытался. Но вот уже три дня как Бодлер не произнес ни единого слова. Шарль не может выразить даже простейшую мысль.

– Насколько он понимает то, что ему говорят?

– Неясно. По два часа в день я провожу у постели Шарля, всматриваюсь в его лицо, пытаюсь разобраться в состоянии его рассудка и, право, не решаюсь высказаться, мыслит ли он в какой бы то ни было еще степени. Лицо его – все еще лицо разумного человека, и мне порою кажется, что иногда мысли, словно молнии, озаряют его мозг. Полагаю, что он не без удовольствия слышит, когда произносишь имя кого-либо из друзей.

– Когда ожидается приезд Каролины?

– Сегодня к вечеру. Ей бы лучше оставаться дома, поскольку она сама не здорова, а зрелище это не из легких.

Госпожа Опик, сопровождаемая горничной, прибыла в Брюссель на парижском поезде и остановилась в гостинице «Гран Мируар». Встреча с врачами стала для вдовы тяжелым испытанием. Каролина так никогда и не узнала правду. Жалостливые эскулапы, стараясь смягчить предстоящее потрясение, сообщили ей, что мозг ее сына перетрудился. Шарль устал раньше срока, ибо много работал. Про сифилис не было сказано ни слова. И вот Каролина шла по коридору клиники, с трудом переставляя больные ноги и предвкушая скорую встречу с сыном. Приоткрыв дверь палаты, она всхлипнула и в ужасе прижала руку к губам, заглушая готовый вырваться крик. В общей палате, забитой немощными безумцами, лежал ее мальчик, ее Шарль. От прежнего дерзкого денди не осталось и следа. Каролина всматривалась в бескровное лицо живого трупа и, не помня себя от горя, беззвучно рыдала. Стоящий рядом с ней Пуле-Маласи тоже принялся плакать. Они пытались расшевелить Бодлера, оживленно говорили с ним. Но, как Шарль ни старался ответить, из его перекошенного рта вырывались лишь рвущие душу нечленораздельные всхлипы. Подоспевшие сестры милосердия каждое свое действие сопровождали крестным знамением и молитвой. Но Шарль шарахался от них, хватаясь за руки матери и стараясь ей объяснить, что он больше не верит Богу. Создатель его предал. Как мог Господь в тот самый миг, когда Шарль окончательно и бесповоротно решил встать на путь исправления, сразить его ударом? И если Бог отвернулся от Шарля, то и Шарль отвернется от Бога!

Глядя на то, как монашки третируют ее сына, ежесекундно требуя от больного смирения, покаяния и преклонения перед Всевышним, Каролина приняла непростое решение. Стараясь не смотреть на страдальца, она поднялась и вышла из палаты. Миновала коридор и, как только за ней закрылась дверь юдоли скорби, женщина взяла своего спутника за руку и, глядя ему в глаза, проговорила:

– Господин Пуле-Маласи! Теперь, когда Шарль снова стал беспомощным, я действительно ему необходима. Вы прекрасный человек с большим сердцем. Сделайте одолжение, помогите мне перевезти Шарля во Францию.

Друзья не бросили Каролину одну, организовали отъезд Бодлера из Бельгии в Париж. Вместе с Шарлем и вдовой Опик они заняли недорогое купе и всю дорогу присматривали за больным. А в столице, на Северном вокзале, их уже встречали парижские друзья Бодлера. Шарль шел по перрону, опираясь рукой на плечо матери, и правая его рука безжизненно висела вдоль туловища. К пуговице костюма была привязана палка. Узнав встречающих, Шарль разразился долгим диким хохотом, таким жутким, что у окружающих застыла в жилах кровь. Бодлера отвезли в лечебницу неподалеку от Триумфальной арки и поместили в отдельную просторную палату с окнами в сад. Каролина остановилась в меблированных комнатах поблизости и каждый день навещала сына. Она с таким рвением проявляла свою любовь, что Шарль не знал, куда от нее деваться. Мать точно наверстывала упущенное, нянчась с ним как с маленьким. Она расчесывала ему волосы, переодевала, кормила с ложечки и развлекала светской беседой. Как-то Шарль лежал, успокоенный и тихий, лениво перебирая в голове тягучие мысли, и тут пришла она. Каролина ворвалась к нему, возбужденная и шумная, и стала досаждать старушечьим щебетанием.

– Шарль, милый, твои домашние туфли пришли в негодность. – Ее резкий птичий голос проникал прямо в мозг.

Бодлер морщился, но поначалу безропотно сносил обрушившееся на него неудобство.

– Прямо не знаю, что с ними делать, – не подозревая меры страдания сына, продолжала Каролина. – Ты как хочешь, чтобы я сделала, Шарль, малыш?

Он лежал, не шевелясь, и смотрел в одну точку. Но Каролина не унималась, продолжая допытываться:

– Можно отдать в починку эти туфли. Вот тут всего-то подкладка оторвалась. Это ерунда. Сапожник исправит это за две минуты. Хотя можно купить новые. В этом тоже есть свой резон. Новые туфли прослужат значительно дольше. Ну же, Шарль? Прими наконец решение. Что ты молчишь?

Вместо ответа Бодлер вскинулся на кровати и взвыл раненым зверем.

– Проклятье! – прорычал он искривленным болезнью ртом, и здоровая часть лица его перекосилась от бешенства.

Это было единственное слово, которое он был еще способен вымолвить. Это, и еще «Нет, черт возьми, нет!».

– Что я такого сказала? – всхлипнула Каролина. – Если бы ты сразу ответил на мой вопрос, я бы не стала так подробно рассказывать о пришедших в негодность туфлях.

Шарль вскочил с кровати и принялся топать ногами на свою перепуганную мать, истошно крича и проклиная все вокруг. Каролина с ужасом смотрела, как ее Шарль, выбившись из сил, тряпичной куклой упал на кровать и принялся дергать руками и ногами, как от разряда электрического тока. Потрясенная и испуганная, вдова генерала кинулась за помощью. Она прибежала в ординаторскую и застала там лечащего врача Шарля.

– Скорее, доктор! У Шарля случился припадок! – скороговоркой пробормотала она, наблюдая, как врач отработанным движением набирает в шприц прозрачную жидкость из стоящего в стеклянном шкафчике пузырька и торопливо устремляется к разбушевавшемуся пациенту.

Прислонившись к стене, женщина ждала у дверей, когда психиатр угомонит ее мальчика. Персонал лечебницы спешил по коридору, стекаясь в палату и торопясь оказать больному необходимую помощь. И вот наконец дверь комнаты Шарля открылась, и показался озабоченный доктор.

– Мадам Опик, – устало проговорил он. – Умоляю, избегайте подобных стычек – они могут вызвать у Шарля кровоизлияние в мозг. Я уже давно хотел вас просить не приходить к нему, ибо неконтролируемые приступы гнева бывают у Шарля только в вашем присутствии.

Потрясенная Каролина в тот же день вернулась в Онфлер.

Бодлер умер в последний день августа. Именно в тот день, в который планировал свое выздоровление, ткнув пальцем в календарь и попав на эту дату. Шарля отпели в церкви Сен-Оноре-д’Эйло и похоронили на кладбище Монпарнас. Поэт обрел покой в том же самом семейном склепе, где нашел пристанище ненавистный генерал Опик. Каролина стояла над гробом сына, не замечая слез, катившихся по ее старушечьим щекам. Лицо покойного было светло и чисто, морщины недовольства разгладились, он снова стал тем маленьким Шарлем, которого она так любила. Только теперь Каролина поняла, что со смертью сына, которого она постоянно отталкивала, жизнь утратила для нее всякий смысл.

* * *

Все вранье, не любил меня биолог. Это я его любила. А он не обращал на меня внимания. Просто в упор не замечал. В тот день я твердо решила соблазнить Германа Игоревича. Надвигалось Восьмое марта, и силами школьной самодеятельности готовился большой поздравительный концерт, идейным вдохновителем которого был мой биолог. Я отправилась в библиотеку и взяла с полки первую попавшуюся книгу стихов – как я теперь понимаю, это оказался Шарль Бодлер в подарочном издании, прекрасно иллюстрированный гравюрами знаменитых художников. Дождавшись окончания занятий, я двинулась в каморку за актовым залом, где у Германа Игоревича была режиссерская. Думаю, приду вроде бы посоветоваться, какой стих мне прочитать на концерте. А сама разлягусь на диване, откину ногу, как я это умею, он и не устоит. Размахивая томиком стихов, я шла по коридору к актовому залу, готовясь к решающей схватке. Я была во всеоружии. Макияж, духи, прическа, крохотная юбочка и новое парижское белье – все было при мне. Я прошла темный зал и свернула за сцену. Стукнула для приличия в косяк и потянула дверь на себя. То, что я увидела, поразило меня в самое сердце. На том самом диване, где должна была лежать я, развалилась рыжая пигалица из моего класса, а дурак биолог нацеловывал ее в грудь и шею. Маленькая, конопатая, глазки-бусинки мышиного цвета, и что он в ней нашел? Увлеченные друг другом, они меня даже не заметили. Да он совсем идиот! Где я и где она? Он что, слепой и ничего не видит? Ну, он мне за это заплатит. Вдруг биолог поднял на меня затуманенные страстью глаза и торопливо принял сидячее положение, непослушными пальцами застегивая рубашку.

– Кира? Что ты хотела? – задыхаясь от вожделения к этой своей белой моли, прохрипел он.

– Я стихи пришла выбрать… – пятясь назад, пробормотала я.

Тихонько прикрыв дверь, я кинула ставшую ненужной книгу на подоконник и со всех ног бросилась бежать, на ходу начиная реветь. Пока никто не видит, я била себя по щекам, придавая лицу возбужденный вид. Пока добежала до учительской, достигла нужного состояния и выглядела просто ужасно. Истерика моя набрала необходимые обороты, и сквозь рев я уже ничего не могла сказать, заикаясь и воя белугой. Распахнув дверь, влетела на середину учительской, продолжая завывать и плакать. Директриса бросилась ко мне и испуганно залопотала:

– Что случилось, Кирочка? Что такое?

Но по задуманному мною сценарию я все еще не могла говорить, и меня отвели в медицинский кабинет, где принялись отпаивать валерьянкой. И только тогда я обрела дар речи.

– Я боюсь! – закричала я, играя на публику и ломая руки. – Вызовите маму, пусть она немедленно заберет меня отсюда!

– Чего ты боишься, Кирочка? – гладила меня по головке врач, в то время как директриса названивала матери, выполняя мою просьбу.

– Боюсь, что он изнасилует меня так же, как ее!

– Кто изнасилует? Кого?

– Герман Игоревич сейчас насилует за сценой девочку из моего класса! В своей режиссерской комнате! Не верите – идите, посмотрите! Я случайно увидела! Он и меня может! Я боюсь! Мама! Мамочка! Пусть приедет мама и заберет меня отсюда!

Мне вкололи успокоительное, и я ненадолго уснула. Смутно помню, как подоспевшая мать в сгущающихся сумерках почти несла меня на себе к машине. Как мы уезжали из «Романтика» и с каким ужасом смотрела на меня Надежда Георгиевна. Так, значит, Герман убил тогда Дашку, чтобы скрыть их связь?

– Так вот это кто! Мой любимый биолог! Герман Игоревич! – прошептала я, без сил опускаясь на кованую скамейку. Я даже представить себе не могла, что мой невинный розыгрыш, о котором я ни разу не вспоминала, будет иметь столь страшные последствия.

– Молодец, Кира, – раздался сухой голос откуда-то справа. – Браво. Наконец-то додумалась.

Герман Игоревич выходил из соседней аллеи, точно только того и ждал, когда я произнесу его имя. Он сильно изменился. Стал широкий и мощный, а руки покрыли вызывающе яркие татуировки. И я сразу поняла, что это он увел Харда. Та же бейсболка цвета хаки, а под ней пронизывающие янтарные глаза. Злые и беспощадные, как прицел пулемета. Голос тоже изменился. Стал жестче и суше, утратив приветливые интонации, и походил на голос робота.

– Ты стала туго соображать, Кира. С большим трудом ты выполнила лишь первую часть задания. Но это еще не все. Ты должна добыть пятый цветок. Поехали.

Я оглянулась в поисках сторожа, но его нигде не было видно. Наверное, старик ушел со своим шлангом на параллельную аллею. Между тем Герман пребольно ухватил меня за локоть и бесцеремонно потащил за собой. Черный внедорожник с тонированными стеклами ждал на том же самом месте, где меня высадил школьный автобус. Биолог толкнул меня на переднее сиденье и сам сел за руль. Машина тронулась с места, и я с чувством проговорила:

– Мне очень жаль. Правда.

– Охотно верю, – усмехнулся Крутицкий. – Но это ничего не меняет. Ты все равно будешь наказана.

– Но почему я? Допустим, я сделала гадость, но это не повод убивать свою подружку! Ведь смерть Даши на вашей совести, – вспыхнула я от его самоуверенного тона. Он был ненамного старше меня, но называть этого человека на «ты» язык не поворачивался.

Биолог протянул руку и вытащил из бардачка прозрачную папку с какими-то бумагами.

– Я не убивал. Даша сама прыгнула с моста, – проговорил он, кидая папку мне на колени. – На вот, почитай, пока по пробкам тащимся. Это материалы дела.

Я вынула протоколы допросов обвиняемого и свидетелей и стала их просматривать. Так я узнала окончание этой истории. После моей дикой выходки школьный доктор первой ворвалась за сцену. Ничего особенного она не увидела, Герман и Дашка просто сидели на диване, и моя невзрачная одноклассница всего-навсего застегивала кофточку. Но для медички, имевшей зуб на директрису, и этого было вполне достаточно, чтобы раздуть из мухи слона. Утром она собиралась отвезти Дашу к гинекологу на освидетельствование, чтобы убедиться, девушка она или нет, и в противном случае дать ход делу, заявив в милицию о растлении несовершеннолетней воспитанницы. Дашка была не девушка. Для Германа и Дашки это была катастрофа. Даша сказала, что пойдет прогуляться перед сном, чтобы успокоиться. Герман почувствовал фальшь в ее голосе и пошел за ней. И увидел, как его Дашка дошла до середины их обожаемого Радужного моста, где влюбленные по ночам гуляли. Постояла немного у ограждения, глядя в воду, и вдруг перелезла через перила и почти уже прыгнула, но Герман успел схватить ее за руку. От остановки автобуса к ним бежал водитель маршрутки, впоследствии заявивший, что именно Герман Игоревич и столкнул Дашу в воду. Может быть, все так и выглядело со стороны, но биолог всего лишь держал свою подругу, не давая упасть. Однако сил у Крутицкого было маловато, и он, как ни старался, не смог втащить ее обратно на мост. Это в тюрьме он, вероятно, стал таким накачанным, а тогда, насколько я его помнила, был хрупок, как и все люди умственного труда. Дашка висела над водой, улыбалась так светло и повторяла: «Я люблю тебя, слышишь, родной? Люблю! Давай умрем вместе!» Но умирать было страшно, и Герман лишь отрицательно мотал головой. В какой-то момент пальцы его ослабли, выпуская Дашино запястье, и у него в руке остался лишь ее браслет. Вот тогда он и стал совершенно седой.

– Я никогда не видела на Даше этого браслета, – недоверчиво протянула я, открывая бардачок и возвращая папку на место, при этом стараясь не глядеть на мертвенное лицо собеседника.

– А кого ты, кроме себя, вообще видела? – сверкнул злыми глазами Герман Игоревич. – Даша носила его, прикрывая рукавом школьной блузки. Не хотела, чтобы моя мать задавала ей лишние вопросы. Даша не умела врать и обязательно бы рассказала, что это мой подарок. Ты любишь кого-нибудь? – вдруг странно хмыкнув, осведомился Герман Игоревич.

– Допустим. Зачем вам?

– Знаешь, я заметил одну вещь, – задумчиво проговорил биолог. – Браслет этот какой-то странный. Он попал к нам с Дашкой совершенно случайно, и пока она была со мной, все шло прекрасно. Я учился в аспирантуре и даже не мог предположить, что способен на убийство. Но Даши не стало, и я, в общем-то неплохой парень, превратился в чудовище. Когда дядя Игнат привез Дашку из таежной глубинки, чтобы она получила столичное образование, она была для меня всего лишь дальней родственницей. Самой обыкновенной девчонкой, мимо которой я прошел бы, не оглядываясь. Но после того как я подарил ей браслет, словно что-то переменилось в нас обоих. Даша стала моим ангелом, моей единственной и любимой девочкой. Ради нее я поступил в аспирантуру и мечтал сделать научную карьеру. Специально упросил мать разрешить мне преподавать биологию в «Романтике», чтобы быть вместе с Дашей. В тот год она оканчивала школу, и мы хотели уехать куда-нибудь подальше, чтобы пожениться. Больше всего она боялась, что про нас с ней узнает ее папа. Дядя Игнат, – биолог усмехнулся, – был охотник, сибиряк, человек чести и непреложных правил. Как так, родственники – и вдруг надумали пожениться? Раньше все женились на кузинах, и никого это не смущало. Но теперь – другое дело. В этом видят извращение. Да и мою мать Дашка побаивалась. Поэтому никакого освидетельствования проходить не собиралась. Дарья решила вопрос по-своему – чтобы избежать позора, просто прыгнула с моста, и все. Меня обвинили в ее убийстве и посадили на пятнадцать лет, и дядя застрелил на Дашиных похоронах моих родителей. После чего повесился сам в лечебнице для душевнобольных. Так что получается, ты лишила меня всех, кого я любил, Кира.

– Я только хотела, чтобы вы обратили на меня внимание, – виновато пробурчала я. – Подростковая глупость. Но я себя ни в коем случае не оправдываю. Дура была. Простите.

– Простить тебя? – Он даже задохнулся от переполнявшей его ненависти. – Ты довела до самоубийства мою любимую. Ты стала причиной смерти моих родителей. Ты посадила меня за преступление, которого я не совершал. Книгу Бодлера, которую ты бросила на подоконнике, я взял с собой на зону и каждую ночь, читая и перечитывая «Цветы зла», все думал: почему Бодлер? Зачем ты выбрала именно его стихи, чтобы сломать мою жизнь? И однажды вдруг понял – красота в деталях. Ты ценишь детали, которые придают любому предмету неповторимое своеобразие. Это и есть символизм. Радужный мост, над которым так часто искрятся радуги. Браслет с тонким рисунком на девичьей руке. Чужая юношеская любовь, растоптанная и поруганная из-за твоей прихоти. Человеческие жизни, которые легли к твоим ногам. Все это красивые детали, символы, которые украшают твой мир. Это своеобразие, несомненно, присутствует и в поэзии Бодлера. И если объединить тебя и его, то получится невероятно красивая история. История моей мести. И тогда я начал представлять себе, как одного за другим сотру с лица земли всех, кто для тебя что-то значит. И именно Бодлер подсказал мне путь к освобождению. Теоретик одурманивающих веществ, он подтолкнул меня к одной простой мысли. Меня выпустили условно-досрочно вовсе не за примерное поведение, а потому, что я разработал наркотик такой убойной силы, что все остальное по сравнению с ним кажется детской забавой. Его окрестили «винчестер», ибо убивает наповал. Сокращенно «винч». Заинтересованные люди мне создали условия для работы, снабжали нужными химикатами и щедро оплачивали труд. Когда вся зона подсела на новую дурь, меня вызвали в кабинет начальства и предложили за досрочное освобождение и хорошие деньги работать на очень солидных людей. Я согласился. Больше всего я мечтал поскорее выйти на волю и поквитаться с тобой, Кира. Для массового производства препарата мне выделили лабораторию в крупном химическом концерне, и я наводнил Россию «винчем». Я, подающий надежды аспирант биофака, мечтавший ради Дашки когда-нибудь изобрести эликсир бессмертия, мог ли я подумать, что стану убийцей? Я задушил Харда вот этими руками, а ведь когда-то очень любил собак. Пес не должен был оказаться в сторожке. Вот ведь как жизнь повернулась, Кира.

* * *

Со дня смерти Шарля Бодлера прошло тридцать пять лет. Тридцать пять весен зеленели на кладбище Монпарнас тополя, тридцать пять зим метель укрывала кладбищенские кресты мертвенным снегом. На тридцать шестую осень появился он. Низкое солнце садилось за кладбищем, купаясь в золотых листьях клена. Кресты и памятники, высеченные из мрамора, окрасились его нежными розовыми лучами. Несмотря на поздний час и на то, что кладбище уже было закрыто, высокий прямой старик шел по дорожке вдоль могильных холмов. Антуан Арондель совсем не изменился. Походка его была уверенной и твердой. Антиквар ориентировался среди присыпанных желтой листвой надгробий как у себя дома. Глаза его были устремлены вперед, ноздри острого носа трепетали, точно он шел на запах. По пути антиквар, чуть кланяясь, учтиво приподнимал шляпу у некоторых памятников.

– Доброй ночи, шалунья Элизабет! Ммм, как ты была хороша в свои восемнадцать! Хотя и в тридцать лет была недурна. Зато к семидесяти ты стала сущей ведьмой! Ты хорошо умела прятать концы в воду. Путники, останавливавшиеся на ночлег в твоем трактире, бесследно исчезали и до сих пор не найдены.

Он переводил взгляд дальше и, не выпуская из рук учтиво приподнятой шляпы, приветливо улыбался уже склепу:

– А вот и господин Растраль! Старый повеса! Сколько женщин по вашей вине покончили собой! Ничего не скажешь! Блестящая работа!

Отпуская замечания в адрес самых разных покойников и выказывая хорошее знание их жизни, Арондель уверенно миновал несколько аллей и, углубившись в кладбищенский сумрак, остановился у склепа семейства Опиков. Чуть в стороне высился кенотаф [15] , который друзья Бодлера только сегодня установили в честь своего мятежного приятеля неподалеку от его могилы. Он представлял собой поднимающуюся из стелы фигуру зловещего демона, склоненного над лежащим человеком, спеленутым наподобие мумии. Обойдя монумент со всех сторон, Антуан Арондель поцокал языком и с удовлетворением констатировал:

– Да, именно так. Всю жизнь он жил для одного человека – самого себя, и вглядывался в одно любимое лицо – свое собственное. Жизнь господина Бодлера – это неизбывное бегство от свободы, при том что наш поэт всячески декларировал требование независимости. Господин сочинитель думал, что это он сам смотрит на себя в зеркало, в то время как в душу его всматривался демон. Отличное воплощение моих замыслов! Надо бы повнимательнее присмотреться к скульптору.

И, обернувшись к склепу Опиков, торжественно произнес:

– Браво, Шарль! Ты оправдал возложенные на тебя надежды! Мы с тобой проделали колоссальный путь от «Альбатроса» к «Отречению святого Петра». Ты стал кумиром нынешней молодежи. Школяры, словно завороженные, бредят твоими «Цветами зла». Пишут неумелые ученические стишки, подражая твоему бесподобному сатанизму и презрению ко всему миру. Поносят родителей и бога. Благодаря тебе маховик запущен.

Старик вынул из кармана опрятных брюк пять стальных маков, скрепленных между собой волосами-змеями Медузы, и шагнул к склепу.

– Это твое, Шарль. Только ты достоин этих цветов. История жизни Медузы – это рассказ о неуемной гордыне, которая и породила Зло. Но обратной стороной этого Зла неизменно является Добро. Второго такого страдающего гордеца, как ты, вряд ли увидит небо. Все эти годы я искал тебе равнозначную замену, но, признаться, так и не нашел. Значит, так тому и быть. Пусть браслет упокоится вместе с тобой.

Нагнувшись, месье Арондель бережно положил украшение в вымытую дождями ямку у надгробного камня, присыпав сверху слоем могильной земли. Покончив со своим занятием, антиквар вытер руки белоснежным платком и неторопливо двинулся назад, к выходу с кладбища.

* * *

Точно. Я тоже заметила, что с браслетом что-то не так. В отличие от Крутицкого мои метаморфозы происходили в обратном направлении. Если раньше мне было на всех наплевать, то по мере того, как звенья браслета прибавлялись, я научилась страдать и чувствовать.

– Может быть, все дело в окружении? – высказала я внезапно посетившую меня мысль, вспомнив про Володю. Если бы не он, я бы так и жила, как в дурном сне. Только благодаря Левченко во мне начало шевелиться что-то, похожее на душу, а сердце стало ощущать уколы совести, о существовании которой я раньше и не подозревала.

– В каком смысле? – не понял биолог.

Я и сама не знала. Просто чувствовала, что это так, и все. Впереди показались башни из стекла и бетона, к которым мы и свернули. Я узнала эти дома. Это был жилой комплекс на Юго-Западе, мимо которого я изредка проезжала, когда моталась по делам. Въехав в подземный паркинг, биолог поставил машину на огороженное красными стойками место и повернулся ко мне. Взгляд его ощупывал мое лицо, точно никак не мог налюбоваться.

– Ну вот, Кира, приехали. Выходи.

Я покинула салон машины и покосилась в сторону выхода. Повсюду стояли сотрудники охраны с рацией. Бежать было некуда. Да и незачем. Все равно биолог со своими связями в криминальном мире и в правоохранительной системе достанет меня из-под земли. Но я же не знала про Дашку! Честное слово! Не знала! Не знала, но догадывалась. И очень хотела, чтобы вышла какая-нибудь такая вот гадость. Эгоизм и злая гордыня – мое жизненное кредо. Вперед, по головам, к удовлетворению собственных амбиций!

– Пойдем со мной.

Герман Игоревич подхватил меня под руку и повел к сверкающему огнями лифту, похожему на космический корабль. Мы шли мимо вытянувшихся в струнку охранников, и мне казалось, что я ловлю на себе их недоуменные взгляды. Неужели я первая женщина в этом гараже, которую они видят рядом с Крутицким? Подходя к зеркальным дверям лифта, я рассматривала наше отражение и думала, что со стороны мы и в самом деле походим на романтическую парочку, идущую на вечеринку. Биолог был возбужден и, склонившись к самому моему уху, вкрадчиво нашептывал:

– Ты ведь никогда не была отличницей, правда, Кира? И, должно быть, не читала повести Пушкина «Выстрел»? Я тебе расскажу. Там речь идет о дуэлянтах, один из которых совсем не дорожил жизнью и потому стрелялся с особым безразличием. Второй, видя такое дело, не стал стрелять, сохранив за собой выстрел. Он долго ждал, приберегая пулю до того момента, когда его противник обретет любимую жену и выйдет на покой, предвкушая долгую счастливую жизнь.

Дверцы кабины разъехались в стороны, и, шагнув в лифт, Герман Игоревич на секунду замолчал, увлекая меня за собой. Вставил ключ в верхнее отверстие на панели со светящимися кнопками, и мы стремительно взмыли вверх. Заложило уши, в глазах замелькали проносящиеся этажи.

– У Пушкина все закончилось благополучно, – продолжал вещать биолог. – Мститель был удовлетворен видом страха в глазах своего обидчика и отпустил того с миром. Но у нас с тобой, Кира, все будет по-взрослому. Если бы ты знала, с каким неописуемым чувством ненависти к тебе шаг за шагом я шел к этому моменту, одного за другим лишая жизни твоих близких и предвкушая главный сюрприз! Твоя мать. Затем отчим. Ольга. И глупец Мамаев. Было сложно. Я провел огромную работу, чтобы произвести на тебя впечатление. Я помнил, что красота – в деталях. Скажи, тебе ведь понравилось?

Я кинула взбешенный взгляд на Крутицкого и вдруг отчетливо поняла, что рядом со мной стоит сумасшедший.

– Вы очень больны, Герман Игоревич, – стараясь успокоиться, проговорила я. – Вам нужно лечиться.

– Чушь, мне уже ничего не нужно, – сварливо отозвался он. – Я умер там, на Радужном мосту. И ныне одержим идеей превратить твою жизнь в ад. Вижу, что инсталляции пришлись тебе по вкусу. Ты оценила красоту деталей? Можешь не благодарить. Это так, легкая прелюдия к основной теме. Этих людей ты никогда не любила, их смерть тебя не сильно потрясла. Вот Володя Левченко – это другое дело. Ведь ты всегда любила его, только не хотела замечать. И он тебя любит с самого раннего детства. Чтобы довести ситуацию до логического завершения, мне пришлось изрядно похлопотать. Сначала подкупить медсестру в детской поликлинике, чтобы обычная прививка обернулась инвалидностью дочери твоего друга.

Я с отвращением посмотрела на спутника и хмуро произнесла:

– Девочку-то зачем искалечили?

Крутицкий растянул уголки губ, что, как видно, должно было изображать улыбку, и скрипучим голосом спросил:

– Жалко маленькую Киру? Потому что маленькая? Или потому что дочь твоего Володи? А Дашу тебе не было жалко? Мою Дашу? Можешь не отвечать. Ну, а если серьезно, то без этого было никак нельзя. Как бы я иначе уговорил жену твоего Левченко бросить семью? Кроме того, приятно осознавать, что небезразличному тебе, Кира, человеку стало очень плохо. Но это еще не все мои свершения. Мне пришлось выставить на деньги алчную сволочь Мамаева, то есть организовать в его ОВД сокращение штатов, подать ему мысль стать наркокурьером, а затем подсказать его спутнице жизни, чем занимается ее муж, и посоветовать слить таблетки в унитаз. И все это ради того, чтобы ты, Кира, снова встретилась со своей первой любовью, вспомнила это чувство и стала уязвимой для мести.

Лифт остановился, и дверцы разъехались в стороны. Передо мной простирался просторный мраморный холл, в котором не было ни единой живой души. Подталкиваемая в спину твердой рукой провожатого, я на ватных ногах двинулась по коридору, проходя мимо камер слежения, установленных под потолком. Около стальной двери биолог остановился и, поколдовав над замком, потянул ручку на себя. Дверь распахнулась, и Герман Игоревич сделал приглашающий жест рукой, пропуская меня вперед.

– Добро пожаловать в мою скромную обитель.

Я шагнула в похожее на лабораторию помещение, сверкавшее стерильной чистотой, и увидела то, что ожидала и одновременно боялась увидеть. Посередине белоснежной кухни возвышался стул, на котором, свесив голову на грудь, сидел примотанный скотчем Левченко. Рот его был залеплен пластырем, глаза закрыты. А на шее, как медальон, поблескивал продетый за цепочку рядом с православным крестиком цветок мака. Пятый и последний.

– Ну, Кира, – довольным голосом проговорил мой мучитель, протягивая пистолет, неизвестно откуда появившийся в его руке. – Теперь ответный выстрел. Ты убиваешь своего приятеля, забираешь цветок и возвращаешь мне браслет Даши, получив взамен свободу и деньги. В противном случае умрешь ты. Решай. Выбор за тобой.

* * *

Париж, 1903 год.

Ранним утром начинающий поэт Матвей Михайлов, оглядываясь по сторонам, шел по присыпанной гравием дорожке кладбища Монпарнас к могиле своего кумира. Юноша представлял московский поэтический кружок «Крыло Пегаса», декаденствующие члены которого уполномочили Матвея присутствовать на открытии стелы в память о Бодлере. Однако поезд из Москвы изрядно задержался, и представитель российских поклонников «про€клятого поэта» на церемонию открытия опоздал. Теперь же он шел к кенотафу сам, ориентируясь по схеме, которую позаимствовал в ящике у входных ворот. Обратный поезд на Москву отходил через несколько часов, и юноше следовало поторопиться. Декадент отыскал нужный уголок кладбища, остановился перед нависшей над ним громадой и замер в благоговейном молчании. Памятник поражал воображение. Спеленутый человек вызывал страх, склонившийся над ним демон – суеверный ужас. Поймав себя на мысли, что в столь ранний час кладбище совершенно пустое и он один на один с этим монстром, Матвей счел свою миссию выполненной. Он быстро отвернулся от пугающей стелы и приблизился к склепу Опиков, чтобы поклониться Бодлеру. Опершись на могильный камень, юноша потянулся губами к надгробию, как вдруг ему показалось, что в земле что-то блеснуло. Он вытянул шею, склонившись над надгробием, и, близоруко щурясь, вгляделся в присыпанное землей углубление рядом с бортиком. Ковырнув пару раз могильную пыль, русский почитатель Бодлера двумя пальцами выудил стальной браслет, поразивший его своим необычным видом. Озираясь по сторонам из опасения, как бы кто не застал его за этим занятием и не предъявил на находку свои права, паломник торопливо сунул украшение в карман и, не оглядываясь, устремился к выходу с кладбища.

На вокзал Михайлов успел как раз вовремя. Устроившись в вагоне, Матвей откинулся на спинку скамьи и вынул из кармана пять удивительных маков. Всю дорогу он любовался своей находкой, рассматривая лица Медузы и предвкушая, с каким интересом выслушают друзья по поэтическому кружку его рассказ об удивительной экскурсии на кладбище. А также с какой завистью станут рассматривать его трофей. Декадент вздрогнул от неожиданности, когда вдруг кто-то тронул его за плечо. Михайлов обернулся и встретился глазами с приятным молодым человеком в клетчатом костюме.

– Миль пардон! Не подскажете, далеко ли еще до Москвы? – любезно осведомился клетчатый, подкручивая пальцем тонкие усики.

– Я полагаю, полдня дороги осталось, не больше, – смутился Матвей.

А еще через несколько минут попутчики уже были лучшими друзьями. Декаденту казалось, что он знает Лаврентия всю жизнь.

– Специально к нему на могилу поехал! – захлебываясь, рассказывал Михайлов. – Неужто не слышали? Шарль Бодлер! Автор «Цветов зла»!

– Не-а, не слышал, – честно признавался Лаврентий. – Но верю. Верю на слово. Если такой тонкий знаток поэзии, как вы, господин Михайлов, говорите, что стихи у Бодлера выдающиеся – значит, так оно и есть на самом деле.

– Ну вот, подхожу я к могиле, склоняю голову и вижу, что у могильного камня что-то блестит. И, представьте себе, наклоняюсь, разгребаю землю и выкапываю этот вот браслет!

Матвей залился счастливым смехом, не выпуская, однако, своего трофея из рук, хотя попутчик и сделал требовательный жест ладонью в его сторону.

– Забавная вещица, – прищурился Лаврентий, разглядывая украшение. – Позвольте взглянуть.

– Что вы, никак не могу, – поспешно пряча сокровище в карман, отшатнулся от него поэт. – Это реликвия. Святая вещь.

Так, за разговорами, юный поэт и не заметил, как доехали до Москвы. Прощался новый знакомый с ним так, точно хотел вытрясти из Михайлова душу. Он обнимал его и хлопал по спине, отстранялся, словно любуясь, и снова приникал к Михайловской груди. Наконец Лаврентий оставил попутчика в покое и неспешно удалился по перрону в сторону выхода, у которого и нанял пролетку. С облегчением вздохнув, Матвей сунул руку в карман и обомлел – браслета не было.

А между тем выгнанный за пьянство из парижского поместья графини де ля Мер конюх Лаврушка Фокин уселся в пролетку и крикнул извозчику:

– Гони в Лефортово!

Резвые лошадки припустили по мостовой, увозя пропойцу в клетчатом костюме подальше от вокзала, где все еще с недоумением крутил головой обобранный юнец. На француженку-графиню Фокин не сердился. Дура баба любила все русское – тройки, сани, русских мужиков и терпела выходки Лаврентия до тех пор, пока тот не уморил по пьяному делу двух лучших графских лошадей. Ну, после этого держать такого конюха было бы совсем уж глупо, и Фокина выгнали из графских покоев в шею. Хорошо хоть, купили билет до Москвы. Но денег не дали, и браслетик восторженного молокососа оказался теперь как нельзя более кстати. Фокин вытряхнул браслет из рукава, куда притырил после того, как вынул у простофили из кармана, и попробовал на зуб. Увлеченный осмотром добычи, он не заметил, как внимательно в него вглядывается жандарм на привокзальной площади. Служивый буквально пожирал разжалованного конюха изучающим взглядом и морщил лоб, будто что-то припоминая. И вот наконец лицо его осветилось гримасой узнавания. Ну да! Конечно! Это же Семен Гомельский, бомбист-народоволец! Именно Гомельский на той неделе бросил бомбу в проезжавшую по Стромынке карету его сиятельства графа Закревского. Задержанные члены террористической группы позже рассказывали, что Гомельский тут же сбежал во Францию. Но в охранке им не поверили, решили, что врут. Дружка выгораживают. Фотографические изображения бомбиста разослали по всем жандармским управлениям, обещая за преступника изрядную премию. За живого ли, за мертвого – все равно. Короткая рука в форменном кителе быстро сунула в рот свисток, вторая принялась на ходу расстегивать кобуру, вынимая револьвер, а ноги уже несли жандарма следом за пролеткой. Шум на привокзальной площади на мгновение перекрыл резкий звук свистка, похожий на пароходную сирену. Затем сирена взвыла снова, и полицейский, раздувая щеки и продолжая отчаянно свистеть, запрыгнул в проезжавший мимо автомобиль, потрясая над собою револьвером.

– Стой, мерзавец! – кричал он на ходу, адресуясь к извозчику пролетки. – Стой, по лошадям стрелять буду!

Тот, испугавшись угрозы, покорно затормозил в районе Аптекарского переулка. Из пролетки зайцем выпрыгнул пассажир и со всех ног устремился к ближайшей подворотне. Никаких грехов за собой бывший конюх не знал, если, конечно, не принимать в расчет треклятый браслет. И, главное, маки оказались даже не серебряные, вот ведь незадача! Но вещь явно стоит денег, и бросать ее так просто не годится. Нырнув в знакомую подворотню, Лаврентий кинулся к трехэтажному дому, у которого росла раскидистая сирень, и, оглядевшись по сторонам, сунул ворованное в дыру от вывалившегося из стены кирпича. Припрятав добычу, он припустил к огораживающему дворик высокому забору. Забор был кирпичный и гладкий, и перебраться через него оказалось не так-то просто. Подтянувшись на руках, Фокин перекинул уже было ногу на другую сторону, но что-то обожгло его бок, затопив тело нестерпимой болью. Последнее, что он увидел, падая на землю, – это бордовое лицо запыхавшегося жандарма и его выпученные от радости глаза.

– Ну что, добегался, сукин ты сын Гомельский! – свистящим шепотом выдохнул он.

Лаврентий хотел сказать, что никакой он не Гомельский, но не сумел – тьма накрыла его с головой, увлекая в бездну. Последняя его мысль была о браслете, который так и остался лежать в стене.

* * *

Москва, наши дни.

У проходной жилого комплекса на Юго-Западе уже третий месяц стоял припаркованный ничем не примечательный синий трейлер. В салоне, под завязку набитом техникой слежения, повисла напряженная тишина. Два сотрудника службы внутренней безопасности крупной химической корпорации, не отрываясь, смотрели на монитор, на котором отображалось все, что происходит в пентхаусе элитного жилого комплекса.

– Седой окончательно свихнулся, – раздраженно проговорил тот, кто сидел за монитором.

– Согласен, – сдержанно откликнулся человек в очках.

– Сначала убивал кого ни попадя, – продолжал раздражаться первый. – Начал с того, что переоделся Федуловой и заколол ее мужа, передушил и перерезал всех ее родственников. Затем притащил к себе Левченко. Теперь приволок саму Федулову. А ведь я просил Седого, чтобы заканчивал валять дурака. Надоело откупаться от полиции. Меня еще в прошлый раз предупредили, чтобы я угомонил своего гениального маньяка, если не хочу неприятностей. Седой не понимает, что из-за его глупых игр в войнушку годами отлаженная система может рухнуть как карточный домик. Сейчас он начнет стрелять, соседи вызовут полицию, и все его подвиги станут достоянием общественности.

– Процесс производства продукта отлажен, формулы находятся у шефа. Честно говоря, я не вижу необходимости в дальнейшем присутствии Седого. Вероятно, пора докладывать наверх, – задумчиво протянул обладатель очков.

Его напарник снял трубку стационарного телефона и, дождавшись ответа, по-военному четко отрапортовал:

– Первый пост беспокоит. Подопечный не внял последнему предупреждению и на этот раз взял заложников. Держит в своей квартире. Да, вооружен. Похоже, планирует убить. Жду дальнейших распоряжений. Вас понял. Разрешите выполнять?

* * *

Услышав голоса, Володя вскинул голову. При виде меня в глазах его промелькнул неподдельный страх.

– О, приятель наш очнулся. Имеешь что сказать? – заметив выражение испуга на Вовкином лице, весело прокомментировал биолог. Он направился к стулу и рывком сорвал пластырь с губ пленника.

– Кира, стреляй! – сразу же закричал Левченко, и я поняла, что Лев боится отнюдь не за себя. – Даже не раздумывай! Стреляй в меня, и все!

– Он дело говорит, – одобрил Крутицкий. – Убей его и живи. Весь мир открыт перед тобой.

– Вов, я не могу, – с надрывом всхлипнула я. – Ты должен вернуться домой. Тебя там ждут.

– Все это чушь. Чушь, поняла? Жми на спуск, Кира! Жми! Слышишь?

Глаза у Вовки были такие, что я хотела прямо сейчас, на этом самом месте, умереть. Это я виновата во всех его бедах. Виновата в том, что он уехал из Москвы. Виновата, что его дочь стала инвалидом. И в том, что от него ушла жена. Вовка должен жить. Он заслужил. Пусть Герман Игоревич меня застрелит. Моя жизнь никому не нужна, а Льва ждет маленькая Кира.

– Выбираю себя. Я готова умереть, – быстро выпалила я, обращаясь к Крутицкому. – Стреляйте же! Ну, что же вы?

– Э-э, чего захотела, – протянул биолог, обходя меня со всех сторон и осматривая с ног до головы, точно диковинную зверушку. – Сама стреляй! Вот тебе оружие, а там уже решай, кому жить, а кому умереть.

Прежде чем вложить мне в руку пистолет, он вынул из внутреннего кармана куртки и протянул новенький паспорт, права и пачку валюты. Я пролистнула документы, взглянула на свою фотографию и криво усмехнулась:

– Опять фальшивки?

– Обижаешь, – надул он бледные губы. – Бумаги самые что ни на есть настоящие. Я слово свое держу. Убьешь своего дружка – и свободна как ветер. Помнишь наш уговор? Все пять цветов должны быть у меня!

Приняв пистолет, я сделала молниеносное движение и выстрелила в Крутицкого. Раздался сухой щелчок, но мой враг продолжал стоять на месте. Я жала на спусковой крючок раз за разом, но результат был тот же. Ехидная ухмылка исказила лицо биолога, губы вытянулись в трубочку, и он разочарованно протянул:

– Как ты предсказуема, Кира. Почему-то я так и думал, что ты будешь играть не по правилам. Для тебя никогда не существовало правил, верно? Ты всегда делала только то, что хочешь. Разве мы так договаривались? Уговор был другой. Либо ты, либо он. А я в списке жертв не значусь.

Володя кричал, чтобы я выбила стулом окно и позвала на помощь, но я его не слушала. Кинувшись вперед, я с силой ударила врага по лицу рукояткой ставшего бесполезным пистолета, но Герман Игоревич оказался проворнее меня. Отпрыгнув в сторону, он увернулся от удара и, ухватив меня за руку, в которой я сжимала пистолет, заломил ее за спину. Резкая боль пронзила плечо, пальцы разжались сами собой. Вырвав у меня разряженный ствол и отшвырнув его в сторону, Крутицкий вынул из-за пояса еще один пистолет и вложил мне в руку. На этот раз он контролировал каждое мое движение, крепко обхватив сзади и держа мои руки в своих руках. Его указательный палец лежал поверх моего, не давая соскочить со спускового крючка. Отчаянно выворачиваясь, я с ужасом видела, как направляемое руками биолога дуло пистолета неотвратимо надвигается на Володю. Моего Володю, любимого Льва, которого я сейчас убью. И что толку от того, что не сама я выстрелю? Все равно он умрет от пули, выпущенной моей рукой. И я не смогу с этим жить. Не смогу! Я почувствовала, как указательный палец правой руки, помимо моей воли, пришел в движение, и, дико закричав, дернулась что было сил. Пуля ударилась в Вовкину грудь, опрокинув моего любимого и стул, на котором он сидел. Все. Убила. Я тоже не буду жить! Снова рванувшись, я приставила еще дымящееся дуло к своей груди и нажала на чужой палец. Сухой щелчок. И все. Ни боли, ни смерти. Лишь ехидный голос Крутицкого.

– Ишь, хитренькая какая! В магазине всего один патрон. Ты или он. А чтобы вместе – мы так не договаривались. Живи с этим, Кира.

– Простите меня! – заплакала я, бросаясь к Вовке и целуя его закрытые глаза. – Простите все, если сможете!

– Бог простит, которого нет. Я тебя больше не задерживаю, – сухо обронил Герман Игоревич, точно мы были в классе на уроке. – Можешь идти.

В этот момент раздался треск. Входную дверь выбило сильнейшим ударом, и в квартиру ворвались вооруженные люди. Сидя на полу, я наблюдала, как первый вбежавший прошил автоматной очередью пространство перед собой и биолог рухнул, точно подкошенный.

– Отставить стрелять! – прогремел от двери начальственный голос. – Госпожа Федулова, вы целы? Ну-ну, не нужно плакать, все позади. Вы в полной безопасности. Мы устранили преступника, взявшего вас в заложники. Вам очень повезло, что вовремя упали на пол. Что со вторым заложником? Он жив?

Я не отвечала, пытаясь нащупать пульс на теплой Вовкиной руке. Голубая жилка билась у него на виске, и это придавало мне уверенности, что все будет хорошо.

– Пропустите врача, – скомандовал все тот же решительный голос.

От застилавших глаза слез я не могла разобрать лица говорящего, видя только его поблескивающие очки. Сжимая в руке последний, пятый, мак, я поднялась и отошла в сторону, внутренне готовая ко всему. В том числе и к самому худшему. Я буду с ним, даже если любимый останется инвалидом. В хороших реабилитационных центрах кого угодно поставят на ноги. А я обязательно организую такой центр. Я сделаю все для того, чтобы Лев жил. Но даже если Вовка не выживет, я все равно уеду на Дальний Восток. Ибо там встает солнце. И начинается жизнь.

Примечания

1

«К Байрону». Перевод А. Полежаева.

2

Перевод С. Петрова.

3

Перевод П. Якубовича.

4

«Танец змеи». Перевод П. Антокольского.

5

Перевод И. Лихачева.

6

«Искусственный рай», эссе о вине и наркотиках.

7

Из архива Шарля Бодлера.

8

«Собрание утешительных максим о любви».

9

Перевод В. Левика.

10

Из переписки Шарля Бодлера.

11

См. там же.

12

Из переписки Шарля Бодлера.

13

Перевод С. Петрова.

14

Перевод В. Левика.

15

Погребальный памятник в виде гробницы, не содержащей тела покойного.

Content

Мария Спасская
Безумный поклонник Бодлера

Пролог Москва, Аптекарский переулок, 2000 год

Париж, 18… год

Москва, наши дни

Париж, 1903 год.

Москва, наши дни.

Примечания