Анна и Сергей Литвиновы

Сердце бога

© Литвинов С.В., Литвинова А.В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Нашим родителям посвящается

Наши дни

Город Москва, столица России

Агент Сапфир

Теперь не прежние времена. Совсем не то что с Марией – сколько тогда было предосторожностей при каждой встрече! Сейчас мы с Лаурой можем контактировать совершенно свободно – почему нет? На людях? – пожалуйста! Ходим с ней куда угодно. В кафе, рестораны. Были в Кремле, в Коломенском, на Воробьевых горах. Посещали Большой театр и «Современник». Хаживаем в кино – смотрим новые фильмы на английском.

Это потому, что удачно проработана легенда прикрытия. Лаура – американка, учительница английского, носитель языка, поэтому ее с распростертыми объятиями встретили на частных курсах «Ап ту Инглиш». Ей двадцать шесть – примерно как было мне в те баснословные года, когда мы познакомились с Марией.

Лаура ведет шесть групп – детей, подростков, взрослых. Плюс дает частные уроки: официально, с оплатой через бухгалтерию курсов – в том числе мне. Вот совершенно легальное обоснование для того, чтобы встречаться дважды в неделю. Остальные свидания обосновываются тем, что мы якобы подружились. Да мы и вправду подружились.

Я называю Лауру Ларой, в память о «Докторе Живаго». Она не возражает. Романа она (как и его хулители прежних дней) не читала, но кино любит. Вдобавок ей нравится, когда я декламирую ей по-русски стихи Пастернака.

Продумано, зачем мне на склоне лет вдруг потребовался инглиш: янки прислали приглашение разобрать и прокомментировать документы, относящиеся к начальному периоду советской пилотируемой космонавтики. Документы хранятся в аэрокосмическом музее и Смитсоновском институте, в Вашингтоне, округ Колумбия, – американцы много их нахапали у нас в период безвременья, в начале девяностых. Поездка моя состоится через полгода, а пока я пользуюсь случаем подтянуть язык.

Иногда я рассказываю Лауре-Ларе байки из своего прошлого, из жизни космического конструктора, – то, что за давностью лет утратило статус строгой секретности. Например, как разбился советский пилотируемый корабль «Союз-один», в котором находился первый официальный мученик отечественной космонавтики, прекрасный парень Виктор Комаров. Тогда не открылись тормозные парашюты, и спускаемый аппарат с такой силой ударился о казахскую степь, что образовал воронку в несколько метров, а потом вдобавок загорелся. Все, что осталось от пилота, – небольшой обгорелый, спекшийся брусок. Потом фильм с кадрами этой жуткой обгорелой плоти показывали всем кандидатам на новый космический полет. Спрашивали: «А теперь вы по-прежнему хотите лететь в космос?» Но никто не отказывался.

Лара, когда я предаюсь подобным воспоминаниям, содрогается: «Какие жертвы! Ради чего?! За что они погибли? Зачем сгорел ваш Комаров? И задохнулись трое других русских, в семьдесят первом году, после экспедиции на станцию «Салют»? И два наших «шатла» взорвались?! Двенадцать сгоревших заживо? Зачем?! К чему все эти жертвы?!»

Я отвечаю ей: «Странно слушать подобные речи от человека, который постоянно пользуется спутниковой навигацией. И регулярно звонит к себе на родину за океан – по космическим каналам связи. И смотрит по спутниковому телевидению любимый Ю-Эс-Оупен в прямом эфире».

– Я отдала бы все эти блага за единственную слезинку ребенка (про которого писал ваш Достоевский) – того, который оплакивал отца, ушедшего в полет и не вернувшегося.

Я вздыхаю.

– То был выбор самого отца. Ведь дело не только в спутниковой тарелке и прочих гаджетах. Космонавты и астронавты гибли не ради нашего комфорта. Они стремились, как сыны человечества, выше и дальше – за горизонт.

– По-моему, те, кто запускал первые спутники и летал на них, о высоких материях не думали, – возражает она. – Вы, советские, мечтали утереть нос нам, американцам. А мы – вам.

– Конечно, соревнование между двумя системами сыграло огромную роль в покорении космоса, – соглашаюсь я.

– А еще – девяносто процентов всех полетов, и наших, и особенно ваших, имело военное значение.

– Может, и девяносто, – поддерживаю я. – А может, и больше. Или меньше. Но благодаря тем полетам и тому, что с орбиты оказались видны пусковые комплексы ракет, не случилось третьей мировой войны. А мы ведь долго балансировали на самом краю. Ба-бах, по паре бомб и ракет с каждой стороны – и сейчас на месте моей Москвы и твоего Чикаго была бы радиоактивная пустыня.

Так мы препираемся с ней порой битый час. Я изо всех сил защищаю дело всей своей жизни – космос. Дискутируем мы на английском – она, великодержавная шовинистка, русского принципиально не учит, знает только пару слов: «да», «спасибо», «дайте, пойд-жай-луйста» и «маршръютка».

Но надо отдать должное Лауриным кураторам из Лэнгли: общаться мне с ней интересно, даже подобие дружбы образовалось, и в те дни, когда мы не видимся, я начинаю по ней скучать.

Город М. (областной центр), Россия

Виктория Спесивцева

Недавно я поняла – ясно, как «Отче наш», – что не смогу жить и двигаться дальше до тех пор, пока не разберусь с проблемами моей собственной семьи. Пока, образно говоря, не пересдам карты. Не переменю, не перелицую собственную карму.

Ведь если семья вдруг несчастлива – это тянется долго. Порой – всегда. Обычно в неполных семьях вечно рождаются девушки. И каждая последующая словно повторяет судьбу своей матери – как мать, в свою очередь, воспроизводила карму бабушки. Сколько таких историй вокруг! Впечатление, что зависла над фамилией черная туча и все идет наперекосяк: девушки никак не могут выскочить замуж, а если вдруг выходят, ничего не получается с детьми. Или, наоборот, происходит залет – но безо всяких надежд на то, чтобы расписаться. Не успевает она увидеть две полосочки – а милого р-раз, и след простыл. Или, напротив, она обвенчана, и ей, после титанических усилий, удается забеременеть – и тут благоверный открывает свое истинное лицо: оказывается подлецом, или гулякой, или гулящим подлецом. Он съезжает с квартиры, и исчезает с горизонта, и не показывается, не звонит, не пишет, и даже не платит алиментов.

При любом варианте исход один. Молодая женщина брошена, ее дитя (обычно, как нарочно, девочка) болеет, ей ставят клеймо «несадовская» – и что прикажете делать, если необходимо ребенка лечить и поднимать, а ты одна и помощи ждать не от кого? Нанимаются няньки, и они оказываются алчными, глупыми, а самое главное – не любящими детей, и однажды это обстоятельство вскрывается (например, мамаша случайно видит, как воспитательница остервенело лупит дитятку). Разражается страшный скандал, мамку выгоняют, после долгих и отчаянных поисков находят другую, которая оказывается не лучше, чем предыдущая, а только хуже… Наконец, ребенка (девочку) дотягивают до школы, однако уроки ей не даются, она связывается с дурной компанией – портвейн, а то и клей со спайсом? – и классная руководительница вместе с участковым становятся в несчастной семье постоянными гостями… И такая дребедень (как писал Корней Чуковский) длится не то что целый день, а годы и поколения напролет.

Девочка вырастает, становится мамой, и у нее, в свою очередь, жизнь идет наперекосяк. Она тоже превращается в брошенку, растит в неполной семье дочурку – и та в точности копирует судьбу матушки: разбитая любовь, нежданная беременность, роды и дальнейшее воспитание в одиночку. А потом и третье поколение, глядишь, на подходе – и в нем тоже, словно плеер поставлен на бесконечный «repeat», возникают: мать-одиночка, отчаянный дефицит денег и любви, постоянная нехватка сильной руки и крепкого плеча.

Вот и наша семейка. Ведь я Спесивцева не по отцу – по матери. Мама моя никогда не выходила замуж. Мужчины в ее жизни, разумеется, имелись. В том числе мой отец. А вот мужья – нет. Равным образом и бабушка моя замужем никогда не состояла. А если прибавить сюда судьбу прабабки Елизаветы, которая потеряла супруга в годы репрессий, и ее сестру, пратетку Евфросинью, умершую старой девой, – наследственность моя окажется очень настораживающей.

Вот потому-то я и решила: карму нашего семейства следует коренным образом изменить. Я просто кожей почувствовала: пора! Тем более что после шести месяцев совместного проживания мой бойфренд Ярик сделал мне официальное предложение. И я ответила, что принимаю его руку и сердце – но только ровно через год, в течение которого я надеялась выправить собственную судьбу и жизнь моих наследников – пусть многочисленным будет их племя, во веки веков!

Я считаю, что женские невзгоды, растягивающиеся на десятилетия и передающиеся из поколения в поколение (бабка – мать – дочь – внучка), начинаются с одного случая. В определенный момент господь (видать, глобально прогневавшись на семейку) обламывает ее, и потом она не поднимается, дрейфуя меж двух состояний: «плохо» и «очень плохо».

Размышляя над линией судьбы нашего семейства, над ее траекторией, я нашла, кажется, точку перелома (как говорят знатоки высшей математики). А если выражаться по-простому – облома. В нашей фамилии облом-перелом случился в конце пятидесятых – с моей бабушкой Жанной Спесивцевой. Вот только не знаю пока, какой конкретно момент ее короткой биографии следует считать поворотом на пути нашей семьи к кармическим невзгодам: то, что она родила, безмужняя, в возрасте семнадцати лет? Или спихнула ребенка (мою будущую матерь) на прабабку Елизавету и бросилась в Москву поступать в вуз? Или то, что в столице слишком активно искала мужа, кочуя из постели одного красного молодца к другому? Или когда ее поиски остановили – в октябре пятьдесят девятого ударом ножа в самое сердце?

А дальше в жизни семьи происходило следующее: мать моя, Валентина Дмитриевна Спесивцева, тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения, продолжала расти сиротинушкой. Воспитывалась попечением собственной бабушки (моей прабабки) Елизаветы и ее родной, бездетной и безмужней сестры-погодка Евфросиньи. Взращивали бабки внучку исключительно правильно, в строгих традициях – пятерки в дневнике, участие в учебных олимпиадах и посещение музыкальной школы. Парням и дурным компаниям воли маман не давала. На танцульки не бегала. В турпоходы или на школьные экскурсии по родной стране ее две строгих бабки-воспитательницы не пускали.

В семьдесят первом мать моя Валентина поступила на истфак нашего областного педвуза. Была даже выбрана комсоргом курса – но потом вдруг, отучившись два года, взбрыкнула: я, мол, не хочу быть скромной учителкой, ждет меня и манит иная стезя – журналистки, писательницы, путешественницы, международного обозревателя или телевизионного ведущего! Откуда взялась тогда эта фантазия, мамахен не рассказывала. Чего она тогда начиталась? Чего насмотрелась? Был ли это фильм «Журналист»? Или книга «Остановиться, оглянуться»? Или заграничный бестселлер «Вторая древнейшая профессия»? А может, на нее подействовала телепередача «Международная панорама»: «Солнце сияет над крышами Парижа, но это не радует простых французов: инфляция, безработица, безудержный рост цен…» Короче, в один прекрасный день моя юная матерь Валентина Спесивцева вдруг забрала из тихого областного «педика» свои документы и рванула в Москву, поступать на журфак. И – благополучно провалилась. Она ведь даже не ведала, что требовалось иметь публикации, писать творческое сочинение… Но, видать, отрава вольной жизни глубоко проникла тогда в ее кровь – а может, подействовали сладкие миазмы вечно молодой и суетной Москвы. Сказался и мамашкин деятельный темперамент, и общительность, и, чего греха таить, еще не осознаваемая ей самой, но крепко бьющая в парней сексуальность.

Так или иначе, родительница моя приняла решение домой не возвращаться. Она осталась в Белокаменной и крепко скорешилась с журналистской средой. Ведь столичную окологазетную плесень хлебом не корми, дай повоображать, пофорсить – оказать содействие рвущейся в профессию провинциалке, да прехорошенькой.

Шли застойные семидесятые. От времен мамашкиного покорения Москвы остались десятки разноформатных черно-белых снимков, сделанных профессионалами разного уровня мастерства (одна фотка – чуть ли не самим Плотниковым): продуманный фон, поставленный свет, а остальное доигрывала мамина прекрасная внешность: глаза, широко распахнутые, полные юного провинциального наива. Ее, как она впоследствии рассказывала, в купальнике и даже «ню» подбивали сниматься – однако времена были жестче нравом, чем сейчас, за изготовление «порнухи» (а фотка «без верха» запросто подпадала под категорию порно) можно было и за решетку угодить, поэтому Валентина моя Дмитриевна на подобные предложения не велась. В картонной папке с тесемками, посвященной ее молодости, среди отпечатков на фотобумаге сохранились две пожелтевшие вырезки – из газет «Советская промышленность» и почему-то «Воздушный транспорт». На обеих – изображение улыбающейся мамы, одна карточка – под рубрикой «Фотоэтюд. Молодость», вторая – «Юное поколение Страны Советов».

Но столичные журналисты любовались мамочкиной блистательной внешностью недаром. Она и сама оказалась не промах по части обустройства собственной жизни. Ее (как тогда называлось – по блату) пристроили учетчицей в отдел писем газеты «Советская промышленность». Во времена СССР (как она мне рассказывала) газеты уделяли постоянное и неусыпное внимание письмам трудящихся. Любое послание – графоманский бред, анонимный навет, слезная жалоба, малограмотный кроссворд, восторженный отклик, – присылаемое гражданами Страны Советов в адрес любого издания, регистрировалось в амбарных книгах, а затем передавалось конкретному сотруднику редакции для содержательного ответа или дальнейшей пересылки в адрес советских, партийных, профсоюзных и комсомольских инстанций. Требовалось ни одно письмо, ни в коем случае не потерять и на каждое ответить, да в срок и со всею положенной вежливостью.

О том, насколько важны были для тогдашних СМИ читательские послания, свидетельствует одна из баек, рассказанных матерью. В газете «Советская промышленность», где она служила, проводили ленинский коммунистический субботник. Фактически это означало генеральную уборку помещений – с мытьем окон и выкидыванием из столов и шкафов ненужного барахла. Мусор и старые рукописи обычно складывали в крафт-мешки и впоследствии вывозили на свалку. Пикантность ситуации состояла в том, что письма читателей, приходившие в газету, обычно привозили с почты в точно таких же мешках. (Кстати, именно такими дозами – мешками каждодневно! – исчислялась в ту пору читательская корреспонденция.) И вот, под сурдинку, вместе с барахлом, во время субботника из отдела писем «Советской промышленности» выкинули два мешка с еще не распечатанными читательскими эпистолами!

Редактор отдела писем – облезлый сладкогубый Борис Исидорыч Костышевский – чуть с ума не сошел от ужаса и горя. Потерять два мешка читательской корреспонденции! За такое можно было запросто партийный билет на стол положить и тепленького редакторского места лишиться! Борис Исидорыч немедленно схватил такси и бросился на свалку. Там он принялся щедро раздавать направо-налево мелкие купюры, и местные работяги к концу дня отыскали пропажу. И заверили, что ни одного письмишка не пропало! В редакцию Борис Исидорович вернулся пьяноватый и торжествующий, с мешками в обнимку – даже в багажник таксомотора положить их не решился, ехал вместе с ними на заднем сиденье.

Костышевский царил в своем отделе писем среди юных учетчиц – низшей редакционной касты с окладом девяносто рублей. Девушки занимались всей рутиной, начиная от распечатывания конвертов, регистрации писем в амбарных книгах, первичного прочтения и росписи (то есть распределения) по отделам редакции. Учетчицами служили, как правило, непоступившие абитуриентки или студентки-вечерницы журфака. Было их не менее пяти в самой завалящей отраслевой газетенке, и они сильно оживляли хмурый журналистский пейзаж, являлись костяком местных комсомольских организаций и немало скрашивали производственный процесс заматерелым дядям-корреспондентам. Учетчицы бывали, как правило (если судить по моей маме), прехорошенькие, а ежели нет, то хотя бы молодые. Поэтому киты и асы журналистики в обмен – кто на поцелуй, кто на бутылку, а кто и на отношения – учили юных коллег уму-разуму. И девчонки перелопачивали письма рабкоров с периферии («Первые тонны продукции выдала саратовская обойная фабрика к юбилею Октября») и учились писать собственные «информашки».

Мамаша моя Валентина Спесивцева с азартом включилась в жизнь редакции. Вскоре и деньжата у нее появились, и комнату в коммуналке, в самом центре Москвы, на улице Кирова[1], она приспособилась снимать. Вдобавок за год у нее накопился портфель заверенных ответсеком публикаций, предъявив которые маманя благополучно поступила на журналистику на вечерку.

Дальнейшая ее столичная жизнь впрессовалась в аршинный альбом вырезок из газет – именно так в прошлые, бескомпьютерные времена вели журналисты личные архивы. Я пару раз перелистывала альбомище – порыжелые от времени и клея страницы. Заметки матери постепенно становились все больше, все крупнее делались заголовки. А стиль статей не менялся, оставался в рамках дозволенного: «…В речи генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева на заседании Политбюро ЦК КПСС… Тысячу рублей перечислила в Фонд мира бригада мебельщиков… Декадником работа молодых по укреплению берегов малых рек, конечно, не ограничивается…»

Однако мамочка моя была совсем не бесталанна, потому прорывались в ее статьях и ирония, и сарказм, и гнев:

«В проходной пропуска у меня никто не спросил. Впрочем, обычное требование прозвучало бы в данном случае насмешкой, потому как в двадцати метрах в бетонном заборе – дыра, в которую не то что человек пройдет, грузовик проедет…

…У хозяйственного магазина чернела очередь, и продавщица в синем халате поверх телогрейки выкрикивала: Эй, крайние! Не занимайте! Туалетка кончается!..»

…С этой столовой у меня были личные счеты. Два года назад, будучи на М-ском комбинате, я рискнула в ней пообедать. А теперь…»

За страницами старинного альбома оставалась неописанная ее молодая столичная жизнь: сессии на журфаке; командировки по доживающей последние годы Стране Советов; газетная карьера – рост от учетчицы писем до старшего корреспондента; гулянки в редакции; любови, влюбленности, романы, романчики; антисоветские анекдоты и книги «Посева», размноженные на ротаторе; коммунистические субботники, заканчивающиеся общей пьянкой и поцелуйчиками по углам – а то и чем покруче на съемных квартирах.

После одного такого коммунистического субботника мамаша моя оказалась беременна мною. Ей тогда минуло тридцать. Шла средина восьмидесятых. Мужа до той поры у мамы не сыскалось. Череда сменяющих друг друга возлюбленных по разным причинам (в основном из-за своей непроходимой женатости) в супруги также не годилась. В ту пору, если безмужние женщины переступали тридцатилетний барьер, в их сердцах словно закипала гремучая смесь: мой поезд уходит и надо хоть как-то его остановить! Пусть даже безнадежно отдать на заклание собственную молодую жизнь – но хоть что-то ухватить, уцепить! Если не супруга, то хотя бы ребеночка! Мою мать также не миновала сия горячка. После нескольких, почти случайных, коитусов с моим будущим отцом она забеременела и решила: буду рожать!

Моим батей оказался, на счастье, далеко не самый худший представитель мужского рода. Им стал тогдашний политический обозреватель «Советской промышленности» и член партбюро газеты Виктор Ефремович Шербинский, импозантный мужчина в импортных пиджаках и шейных платках, на двадцать пять лет старше матери, дважды женатый и отец двух дочерей, по возрасту годящихся моей мамочке в сестры. Он сразу, узнавши, что мама забеременела, проявил себя как благородный человек. Сказал ей: супругу свою я не люблю, однако мне светит долгосрочная командировка в Париж, и потому совсем не пристало затевать семейные дрязги. Давай, когда я вернусь из столицы моды и вина, года через три, мы вернемся к разговору о моем разводе и последующей женитьбе? Однако в любом случае ребенка я твоего будущего признаю, стану помогать тебе, сколько сил и здоровья хватит. Я позабочусь, чтобы у нашей дитятки все было – да лучше, чем у иного законного.

Мать повелась на сладкие речи политобозревателя, и с декабря одна тысяча девятьсот восемьдесят пятого по июнь тысяча девятьсот восемьдесят седьмого наступает перерыв в ее публикациях, тщательно вклеенных в альбом с логотипом «Советская промышленность». Причина уважительная: декретный отпуск по случаю рождения меня. Отец мой, Шербинский – в ранней юности я это чувствовала, а незадолго до мамочкиной смерти узнала доподлинно, – обещаний своих не нарушил. Или почти не нарушил. В Париж со старой супругой убыл, однако мамуле изыскивал возможность помогать: невиданными для советских детей комбинезончиками, игрушками, молочными смесями, подгузниками фирмы «Памперс». Кружными путями, через верных людей, доходили папашкины передачки из столицы Франции до нашего областного центра. (Ведь как я родилась – мамуля обратно на родину мигрировала: под крылышко моей боевой прабабки Елизаветы и пратетки Евфросиньи.) Вдобавок в течение полутора лет родительница моя исправно получала от социалистического государства на мое прокормление семьдесят рублей ежемесячно плюс пенсии прабабки и пратетки. Тогда в СССР на эти деньги запросто можно было жить, да неплохо. Плюс регулярные презенты от отца – нашему женскому коллективу из четырех душ на пропитание и одежку хватало.

Оттрубив три года на родине Гобсека и Жоржа Дюруа, папаша мой ломать свою жизнь и делать мамаше предложение не стал – тем более ему светил новый срок в корпункте неподалеку от площади Звезды. Я осталась, как и следовало ожидать, в женском царстве: при мамке, прабабке и пратетке.

Вскоре я взросла до полутора лет, и собес прекратил платить детское пособие. И тогда мамаша оставила меня в М. на прабабку с сестрою и заново бросилась в Москву. Она повторяла свой первый побег в Белокаменную или убегание моей бабки Жанны Спесивцевой в столицу мира и социализма в середине пятидесятых.

Третья серия сериала «В Москву! В Москву!» в исполнении нашей семейки в конце восьмидесятых завершилась менее трагедийно, чем самая первая, хотя тоже весьма драматично – потому-то маме через два года снова пришлось вернуться в родные пенаты. (Но о том, что произошло с ней в Белокаменной в промежутке между восемьдесят восьмым и девяностым годом, я узнала гораздо позже, через двадцать лет.) А пока, в возрасте четырех годков, просто дико радовалась своею щенячьей детсадовской радостью, что мамочка вернулась и больше не собирается никуда уезжать.

А мамаша моя в ту пору переживала тяжелые дни. После испытаний, которым она подверглась в Москве (о них речь впереди), кляла, в одиночку и с местными друзьями, «партийную продажную свору» и «сиятельных лжецов, врагов перестройки».

Это не помешало ей устроиться в местную областную газету – шестнадцать лет стажа в центральной «Советской промышленности» послужили лучшей рекомендацией. Областные оппозиционеры заглядывали ей в рот – еще бы, штучка на крыльях ветра перемен прибыла из самой златоглавой! И мама повелась на сладкие речи и медовые посулы доморощенных газетных либералов, организовала протестное движение против самого главного редактора и обкома партии. Но вскоре случился путч девяносто первого года, обком партии приказал долго жить, а прогрессисты возглавили редакцию областного «Большевика», переименовали его в «Губернские ведомости» и дали маме самую хлопотную должность ответственного секретаря.

Довольно быстро выяснилось, что времена безнадежно изменились, и если раньше партия безропотно обеспечивала газету всем необходимым, начиная от бумаги и междугородней связи по сверхрочному тарифу «пресса» и кончая «газиками» для разъезда по районам, то теперь изданию понадобилось все перечисленное покупать. А для того – газету продавать, причем и читателям, и рекламодателям. А сего никто из новоявленных руководителей не умел. Пошли между ними раздоры, в результате которых мою мамахен, аккурат во времена второго путча девяносто третьего года, выкинули из «Ведомостей» с самыми жесткими характеристиками, чуть ли не растратчицы и воровки.

Тут началась у нас тяжелая жизнь, и ее я своим детским умишком помню: как выпрашивала у мамочки купить хотя бы «Баунти» и как мне хотелось новое платьице или прекрасную золотоволосую Барби (о которых я даже боялась заикнуться). Существовали мы тогда фактически на пенсии двух девяностолетних столпов семьи: прабабки Елизаветы и пратетки Евфросиньи. Вдобавок вскапывали огород, окучивали, боролись с колорадским жуком – и к зиме собирали мешков пять картошки, которые сосед дядя Вова затаскивал к нам на второй этаж. Хранили на застекленном балконе. После подъема картофеля мама с дядей Вовой тогда распивали разбавленный смородиновым соком спирт «Ройяль».

Однако потом, как я помню, маманя повадилась в Москву. Выезжала она туда с частотою раз в два-три месяца. Заблаговременно, чуть не за неделю, переставала пить, а курить старалась совсем мало. Начинала хорошо пахнуть, почти как в детстве, шла к подружке в парикмахерскую делать прическу и маникюр – и, наконец, отбывала. Возвращалась дня через три, одновременно до ужаса расстроенная и до высокомерия довольная. Привозила долларов около пятисот. Баловала меня купленными на вещевом рынке в «Лужниках» обновками. Из окольных разговоров прабабки Елизаветы с пратеткой Евфросиньей я вскоре своим шпионским детским умом выведала, что маманя ездит в столицу к моему собственному отцу – и деньги привозит от него для моего содержания. Потом, став взрослой, я узнала, что папаня, Виктор Ефремович Шербинский, лишился в девяносто первом должности руководителя корпункта в Париже по причине его окончательного закрытия – однако, со своими связями и умениями, для новой, капиталистической жизни не пропал. Стал переводить с английского, французского и даже итальянского и продавать вновь открывшимся в столице издательствам детективы: Чейз, Буало – Нарсежак, Микки Спиллейн, Андреа Камиллери, Жорж Сименон… Усвоив информацию, что у меня в Москве имеется отец, и он даже снабжает нас «зеленью», я начала приставать к мамуле, чтобы та меня к нему свозила. С юных лет я обучалась дипломатии и знала, что к мамке следует приступать, когда она находится в правильном настроении: ласковом и благодушном – каковое наступало после принятия трех-четырех рюмок. Если подлезть к ней раньше, до возлияния или сразу после первой стопки, она могла оказаться суетливой, нетерпимой и агрессивной; если позже – излишне требовательной или высокомерной. Мама обещала свозить меня к отцу, забывала, снова обещала – и, наконец, в возрасте одиннадцати лет почти торжественно взяла с собой в Белокаменную.

И Третий Рим, и папаша произвели на меня, девочку, впечатление, почти одинаково сильное – но каждый особенное в своем роде. Столица ухнула на меня свежевымытостью фасадов и тротуаров, ровностью дорог, дороговизной автомобилей и вечерней подсветкой архитектурных сооружений – ничего подобного даже близко не имелось в нашем областном центре, где царствовал тогда базарный ларек. Отец показался престарелым, словно дедушка, – мама шепнула, что через год ему исполняется семьдесят, однако насколько он был вальяжен, прекрасно одет, пострижен! А его изысканные манеры! Бархатный голос с легкой хрипотцой! Обволакивающий взгляд! Точь-в-точь граф или миллионер из французского или американского фильма! Впоследствии я, конечно, поняла, что тогда, в девяносто седьмом, папаша если и тянул на титулованную особу или миллионщика, то сильно поистершегося и пустившего на ветер почти все свое состояние. К примеру, ездил он на иномарке – но то была автомашина «Пежо-309» пятнадцатилетней давности; царственно обращался с официантами – однако приглашал не в «Прагу» или «Ностальгию», а всего лишь в «Елки-палки». И не в Большой театр или МХТ водил нас с маманей, а в кинотеатр «Кодак-киномир» – но мне и того хватало: тогда в «Кодаке», первом российском кинотеатре нового времени, с долби-стерео-сэрраунд, мы смотрели не что-нибудь, а «Титаник». И образ моего величественного отца странным образом переплетался в девических фантазиях с великосветскими героями фильма-трагедии. Вдобавок после кино папаня, как положено главе настоящей династии, давал при мне отповедь моей сорокатрехлетней мамаше – прямо за столиком «Елок-палок»:

– Ты на себе крест поставила, Валентина? Стыдоба! Так и будешь торговать в палатке на рынке? (А мамаша и впрямь зарабатывала тогда себе на хлеб насущный за прилавком.) С твоим умом? С твоим пером?! Фантазией и талантом?!!

– А что мне делать? – защищалась она, не стесняясь меня в выражениях. – В газету назад идти? Жопу новому губернатору лизать?

– Ну зачем же? – величественно грохотал отец. – Я дам тебе хорошую работу. Станешь переводить английские любовные романы. Да, платить будут немного, долларов двести за семь-восемь авторских листов, зато строчить можно гладко-гладко, не включая мозг. Совершенно прозрачная лексика: «он нежно коснулся ее руки, и внутри нее все затрепетало».

– Да я английский давно позабыла! Я ведь не ты – кроме как с нашей англичанкой в универе, ни с кем сроду на языке вживую не говорила.

– А зачем тебе язык?! Уловила общую канву – и понеслась! И перестань, я тебя прошу, столько пить. Настоящая леди не должна пить водку – это напиток простонародья.

– Тогда закажи мне то, что должна пить настоящая леди! Хотя бы коньяк, – хохотала она.

Я редко когда видела мать такой счастливой, как во время нашей встречи с отцом. Теперь-то понимаю: она просто любила его – несмотря на преклонный возраст и то, что он принадлежал другой. А когда мы возвращались на поезде в М. и мама находилась в подходящей кондиции для откровений, я спросила у нее, почему мы не можем жить постоянно вместе с батей, и она поведала о двух взрослых дочерях Шербинского и пятерых его внуках и внучках. Правда, сказала мать, его жена всегда была современной, понимающей женщиной, почти как настоящая француженка. Супружница Виктора Ефремовича знала о его отношениях с матерью, о моем существовании и о том, что отец помогал нам материально. А теперь, по секрету шепнула мать, супружница его плоха и, возможно, в скором будущем он овдовеет, и тогда…

Однако сроками жизни – равно как и многими прочими земными вещами – распоряжается только бог. Это я поняла уже тогда. Люди, конечно, тоже в состоянии повлиять друг на друга – особенно в случае, когда они друг друга любят.

Я это к чему? После той поездки в столицу мать и вправду вытащила с полатей свою старую пишущую машинку, вызвала дядю Вову, чтобы он почистил, починил и смазал ее, и принялась по ночам, в своей спальне, за низким и неудобным туалетным столиком, толмачить аглицкие любовные романы в розовых обложках. Она прикуривала сигарету от сигареты, и худое испитое лицо ее бывало вдохновенным.

После первого гонорара, за которым она съездила к папашке в Москву, мать бросила работу в палатке на рынке, купила подержанный компьютер и вся отдалась стихии любовного романа.

В преддверии нового тысячелетия, наконец, случилось то, чего подспудно ждали и боялись мать и взрослеющая я: скончалась девяностодвухлетняя тетка Евфросинья, а вскоре, не прошло и двух месяцев, и моя прабабка Елизавета. Несмотря на то что уходы эти были ожиданными, да и прожили старухи дай бог каждому, их смерти сильно подействовали на маму. Она сделалась плаксивой, разражалась слезами чуть ли не по любому поводу и стала все чаще прикладываться к бутылке – даже в ходе своей переводческой работы (чего ранее за ней не замечалось). Но теперь она стала говорить, что алкоголь дарит ей вдохновение.

Новый век и нового президента мы с мамой встретили вдвоем в нашей трехкомнатной квартире. Мне исполнялось четырнадцать, начинался подростковый бунт против старших. Я не выказывала его, старалась быть вежливой и послушной дочерью, – но в душе категорически отметала весь стиль и строй жизни матери. Больше всего мне не хотелось повторить судьбу прабабки Лизаветы (а также ее сестры Фроси). А еще пуще – безвременно, в возрасте двадцати четырех, погибшей бабули, Жанны Спесивцевой. И матери своей Спесивцевой Валентины – которая оказалась, несмотря на все богатые перипетии, в итоге гораздо более несчастной, нежели счастливой. Я, как Базаров из программы десятого класса, решительно отрицала все, что наработали предшествующие поколения, и планировала для себя бытие, решительно не похожее на существование всего нашего женского царства. Своими планами я ни с кем не делилась – но были они для тинейджера сформулированы четко – а главное, как показали последующие годы, практически полностью в итоге исполнились. Я оказалась жесткой девочкой. И по жизни, и по отношению к самой себе.

Даже в четырнадцать я понимала: мне необходимо получить хорошее, но не обременительное образование. Не хотелось учить квантовую физику или гастроэнтерологию. В сложных науках, где успех зависит от количества знаний, мужики в 99 случаях из 100 побеждают. У них больше общий объем запоминающего устройства и выше быстродействие, когда они обращаются к оперативной памяти. Потому они, а не мы, как правило, капитаны воздушных, морских и космических судов и управляют нефтеперегонными заводами. Я не собиралась конкурировать с ними на их привычном поле. Зато мы, девушки, королевны в том, что касается коммуникации. Мы гораздо более эмоциональны и хитры, чем так называемый сильный пол. Мы способны сверкать (если вдруг оно нам надо). А если следует смолчать – мы легко можем прятаться в тень. Нам важнее результат, а не (как у волосатых самцов) страсть подать себя и сокрушить всех врагов. Мы готовы довольствоваться не почестями (как они), а самой наградой – и пусть никто, кроме нас самих, не будет в курсе, что мы ее заполучили.

Размышляя о выборе профессии, я решительно отвергла также те, где работать приходится на рубль, а прибыток получать на копейку, и чтобы выбраться в лидеры и зарабатывать достойно, надо корпеть лет двадцать. Иначе говоря, я изначально исключила для себя вериги учителя, врача, инженера. По тем же причинам – артистки или телеведущей. Не годились мне, по всем вышеуказанным причинам, имевшиеся в нашем облцентре нефтехимический, строительный и планово-экономический университеты.

Что оставалось? Я подумывала о журналистике – но слишком эта профессия, если судить по матери, зависит от того, кто находится нынче у кормила власти (в большом или частном смысле). Партия разрешит – и расцветают «Огоньки» и «Московские новости», как в дни, когда я родилась. А приходит президент, который говорит всем заткнуться, все умолкают в тряпочку.

Иное дело – реклама и маркетинг. Тут тоже действует, конечно, вкусовщина: «Этот ролик мне нравится, а другой – дерьмо». Однако, главное, существуют объективные законы: один прием или слоган продает товар, а другой – нет. А против роста прибыли и продаж никто не вякнет.

А еще, понимала я с юности, человеку следует знать языки. Я слишком хорошо видела, как для моих родителей они в тяжелый момент стали спасательной шлюпкой. К тому же лингвистическая подкованность явно расширяет кругозор и круг общения. Что я имею в виду? Да хотя бы то обстоятельство, что русскоязычных мужиков подходящего возраста в мире проживает миллионов, допустим, пятьдесят. А если ты дружишь с иностранными наречиями, в горизонт твоего рассмотрения добавляются пятьсот миллионов англо-, франко– и испаноговорящих.

Итак, к шестнадцати годам (когда нужно начинать готовиться в вуз) я твердо решила: иду на факультет управления, на маркетинг, и углубленно учу английский с французским. В столицу я ехать не хотела. Миф о том, что все россияне стремятся в Белокаменную, сейчас окончательно устарел. В Первопрестольной житуха и нравы – как в московском метро: толпа, жесткие лавки, все рвутся в первачи и друг друга ненавидят. А я хотела свободы, простора и легкого дыхания.

Вдобавок я не желала расставаться с маманей. Не потому, что она прикрывала меня в М. своим крылышком. Наоборот, я думала: не станет меня подле нее – она ведь запросто может впасть в депрессию и в результате совсем сопьется или сгуляется с каким-нибудь очередным дядей Вовой. Мамаша мой выбор вуза одобрила – правда, съездила в Первопрестольную к отцу. Тот, несмотря на свой пенсионерский возраст, до сих пор оставался на плаву и отсыпал для меня денег на репетиторов. В тот раз маманя вдобавок привезла новую папашкину идею, которую восприняла на ура: не переводить англо-американо-французскую жвачку о любви – а писать самой! Под псевдонимом, разумеется. Мы с ней тут же стали, хохоча, его придумывать: ее имя Валентина, разумеется, превратилось в «Вэл», а вот фамилия, рифмующаяся со Спесивцевой, с ходу не задалась. Жаль, была занята Джолли[2]. Чирфулл и Чири слишком походили для русского уха на банальный «чирей». Джовиэл также звучало тяжеловато. Вдруг меня осенило – не зря в английскую школу ходила: пусть мамаша будет Мэрри. Вэл Мэрри, прекрасное английское имя! Вдобавок Мэрри с Мэрридж[3] перекликается – очень актуально для произведений ее жанра. Я, правда, не напомнила родительнице (а она, возможно, не знала), что merry, кроме как «веселый», означает «подвыпивший». Забегая вперед, скажу, что произведения Вэл Мэрри – всего их вышло свыше трех десятков – стали неплохо продаваться, даже лучше, чем любые оригинальные любовные романчики, написанные натуральными американками, и издатель, как торжественно сообщил мамане отец, повысил ее гонорар до восьмисот долларов за книгу.

А я начала готовиться в универ. Вы, возможно, скажете, что для своих четырнадцати-пятнадцати лет я была чересчур рассудочной. И свои суждения о будущем образовании, скорее всего, выдумала задним числом, когда повзрослела и стала действительно разбираться в жизни. А я вам отвечу: черта с два! Я должна была быть с юности разумной и здравомыслящей, а иначе на что бы я была годна – без отца, без семьи и влиятельных покровителей, с сильно пьющей и неустроенной матерью?!

Еще раньше, чем пришли первые месячные, я сформулировала свой главный постулат относительно мужчин: я никогда не буду в них влюбляться. Никто не сможет меня к себе привязать (как отец, в сущности, привязал мою матерь). Никому не позволю из себя веревки вить! Наоборот, я стану использовать их, этих волосатых самцов, и на смену каждому предыдущему в процессе его эксплуатации буду находить себе последующего. Никто не посмеет меня бросить и тем более унизить. И я ни перед кем не позволю себе унизиться – потому что никого из них не буду любить.

И еще одну вещь, основополагающую для моей жизни, я вывела благодаря наблюдениям за матерью и другими провинциальными тетками, заполняющими дворы и магазины: молодость и красота – это главный капитал, который дается нам, девушкам. Причем совершенно бесплатно. Его господь отсыпает полной горстью: кому в пятнадцать лет, кому – в восемнадцать. Однако этот капитал лежит в нашем банке под отрицательный процент. С каждым годом его становится все меньше и меньше. Независимо ни от чего. Всякий день, месяц и год, сначала неприметно, злодейка-судьба отщипывает от него по кусочку. В тридцать убывание красоты впервые становится заметно самой женщине. В сорок – тетенька теряет едва ли не половину своей изначальной привлекательности. В пятьдесят, если пустить жизнь на самотек, от твоей прелести останется одна рухлядь.

Поэтому вывод приходилось делать предельно жесткий, но единственно возможный: нельзя, вдобавок к естественному уменьшению, самой транжирить молодость и красоту. Вон, моя маманя: вела себя в двадцать и в тридцать так, словно будет прекрасной и очаровательной целую вечность. (Я по ее рассказам судила, по обмолвкам о том, как она гуляла, переходила из одних мужских рук в другие, пила поганую советскую водку и курила отвратительные советские сигареты.) А теперь гляньте на нее! Ей в начале нулевых было сорок шесть – а выглядела она на все пятьдесят восемь. Склеротические жилки на лице и хриплый кашель – от курения; красные глаза и одутловатость и запах – от спиртного; грубые неухоженные руки; куча морщин – носогубных и окологлазных – оттого, что с юности, отправляясь в кровать и просыпаясь, она больше думала о мужчине, что лег с ней рядом, чем о себе любимой.

Я учту ее ошибки. Я стану трястись над своей молодостью почище Шейлока. Никаких вредных веществ, принимаемых вовнутрь. Жить стану в экологически чистом месте и есть экологически чистые продукты. Буду заниматься спортом: йога, плавание, бег, велосипед. Даже тягать железо стану. Иметь достаточно сна. Делать массажи. Ходить в спа. Ближе к тридцати – начать первый ботокс и подтяжки – разумеется, у лучших косметологов.

А обеспечивать весь этот мой гламур, заботу и уход обязаны будут мужчины. Те самые, каждый из которых будет бояться меня потерять и поэтому станет стремиться отдавать мне как можно больше.

На самом деле привнести свои принципы в жизнь мне было трудно. Особенно первые года три. Я влюблялась в парней, обмирала, растекалась. Меня гнобили подружки за мое табу по части пития, курения и наркотиков. Меня брали на слабо. Мне объявляли бойкоты и пытались учить жизни. Но я выдержала. Пришлось, правда, пойти в добавление ко всем моим занятиям на психологический тренинг. И на дзюдо. Зато теперь несложным самовнушением я могла за два-три дня выбросить из сердца любого незаконно забравшегося туда мужика. А любому стервецу, требующему от меня секса, или стерве, пытающейся растоптать, умела врезать и уйти непобежденной, с гордо поднятой головой.

И вот теперь, когда я встала на ноги, мне потребовалось разобраться с внутренней кармой нашей семьи, с проклятием, что пало на нас вместе со смертью бабушки – моей юной, не дожившей даже до двадцатипятилетия Жанны Спесивцевой. Я ведь к тому возрасту, когда она, бедненькая, померла, нашла себе место с хорошей и твердой зарплатой и делила ложе с Ярославом, который готов был ноги мне целовать, пылинки сдувать, на руках носить. Однако на пути к торжеству моих принципов меня постигла самая тяжкая в жизни утрата.

Моя мамочка, несмотря на пьянство, взбалмошность, неразборчивость в связях, гневливость и обидчивость, была самой лучшей, самой прекрасной в мире мамочкой. Но понимать это я начала, только когда она заболела, а осознала всю свою любовь к ней и нужность для меня, лишь когда ее, бедненькой, не стало.

Все произошло так ошемляюще обыденно и больно – в самом прямом смысле больно, – что я даже не хочу рассказывать. Все, что касалось ее болезни, я спрятала в тайники своей памяти. Осталось лишь немногое. Ее растерянное лицо, когда она первый раз пришла из поликлиники: «У меня рак. Четвертая стадия». Ее бурные слезы. (И мои.) А потом начался ее уход. Долгий, несмотря на полную предопределенность. Нет, не хочу вспоминать. Вот что я действительно должна вспомнить и записать – наш с нею разговор. Потому что только тогда, подготавливаясь к смерти, мать сообщила мне по-настоящему важные сведения.

2009 год

Областной город М.

Рассказ Валентины Дмитриевны Спесивцевой,

записанный ее дочерью Викторией Спесивцевой:

– Неужели ты думаешь, Вика, что я к бабушке нашей не приставала, где моя мама? И, совершенно понятно, слышала от нее бодягу – соответственно моему возрасту. «Уехала». «Улетела на Луну». «Живет в другом городе». Потом вдруг она мне поведала: твоей мамы больше нет. Да, рассказала: она жила в Москве и умерла. Мне лет восемь было – значит, начинались шестидесятые. Я взрослой себя тогда считала, поэтому почти сразу все поняла. И поверила. И вера эта была точная и тоскливая: мамочки больше нет. И я ее так никогда и не увижу. Потом, когда росла, не раз приставала к бабке: как мама умерла да почему. Но ты ведь знаешь нашу Елизавету – на нее где сядешь, там и слезешь. А на подробный рассказ бабка расщедрилась, только когда я в Москву от нее сбежала. После того как на «вечерку» все-таки поступила и домой прибыла на побывку. Семьдесят четвертый год был или семьдесят пятый? Тогда старушки так радовались, что я приехала, так радовались! Словно бы не чаяли меня увидеть. Словно бы я из мертвых воскресла. Потом я поняла: это они невольно на меня судьбу мамы Жанны примеряли. Она ведь как умотала в столицу учиться, так и не вернулась. Зато навсегда оставила бабкам гостинчик в моем лице. И теперь они снова подсознательно боялись: вдруг я тоже в Белокаменной сгину.

Мама высоко лежала на подушках в своей комнате. Я сделала ей укол обезболивающего, и оно стало действовать. Чтобы ей бесперебойно поступали нужные лекарства, мне пришлось влюбить в себя врача со «Скорой». Тогда, в возрасте двадцати трех лет, я успела понять: для того чтобы добиваться своего, совершенно не обязательно с мужиками спать. Бывает достаточно их в себя влюблять. Тогда они за поцелуй и ласковое слово готовы совершить для тебя больше, чем равнодушный к тебе самец сделает после самого изощренного секса. Мама за болезнь сильно исхудала и съежилась. Но рассказывала она хорошо – играли роль два десятка лет в журналистике и годы писательства.

– Когда я бабушку Елизавету про мамину смерть стала колоть, она сперва сказала мне, что произошел несчастный случай. Дескать, в тот день, в октябре пятьдесят девятого, в одной квартире в Москве собралась компания. Баловались с оружием. И моя мама убила сама себя. Мне эта история сразу показалась маловероятной, и я стала раскручивать бабулю на подробности. Даже двадцатилетней, только поступив на журфак и формально не став профессиональной журналисткой, я знала, какие вопросики надо задавать и на какие точки собеседника нажимать. Год в отделе писем газеты «Советская промышленность» сказался! Я, как-никак, тогда пару десятков материалов написала, в том числе очерк «Три дороги лесника Федорова» объемом четыреста строк, отмеченный на летучке!.. Вдобавок у меня имелось громадное преимущество перед любым случайным писакой, интервьюирующим собеседника, которого он увидел первый раз в жизни: я знала бабулю как облупленную. И – никуда не торопилась. Мне не надо было спешить, лететь, сдавать материал в номер. Я могла отойти от бабушки Лизаветы, ночью обдумать вопросы, а назавтра снова начать приставать к ней. И в итоге я выцарапала-таки историю, которая произошла в пятьдесят девятом с бабкой Елизаветой.

Она, разумеется, как только ей сообщили о смерти дочери, сразу бросилась в столицу. И тогда, в Москве, следователь из районной прокуратуры представил ей происшедшее следующим образом: компания вчерашних студентов собралась на квартире у одной из девушек по имени Валерия Кудимова, на праздновании ее дня рождения. Сильно выпили, стали баловаться с оружием, в том числе с наградной шашкой и сувенирными кинжалами из Грузии.

«Жанна Спесивцева, ваша дочь, – рассказывал он, – будучи в состоянии сильного алкогольного опьянения, случайно нанесла себе ранение в область груди. Ранение оказалось столь сильным, что спасти девушку не удалось, и она скончалась до приезда «Скорой». Вскрытие и судебно-медицинская экспертиза полностью подтвердили картину происшедшего. Вы можете забрать в морге труп для последующих похорон».

«Это выглядело ужасно и звучало невероятно: подумать только, сама себя заколола, балуясь!» – спустя пятнадцать лет говорила бабуля. Она никак не могла поверить в рассказ следователя. И знала, что у Жанночки есть хорошая подружка – Галочка Бодрова. Они весь институт прожили вместе в общежитии, в одной комнате. «Я была знакома с Галей, – продолжала свою печальную повесть бабуля (тогда, в семьдесят пятом), – потому что пару раз приезжала к Жанне в столицу и даже ночевала пару ночей с ними в одной комнате. Галина тогда показалась мне милой и чистой девушкой с сильным характером. И хорошей подругой. В начале пятьдесят девятого, я знала из писем Жанны, Галя вышла замуж и теперь проживала совместно с молодым супругом где-то под Москвой. Я спросила у следователя, присутствовала ли Бодрова на той вечеринке, когда произошел несчастный случай. Он покопался в бумагах и ответил, что да. Я попросила ее адрес – дознаватель без особой охоты сообщил его. Видно было, что он никакой радости не испытывает от перспективы моей с нею встречи – но в то же время понимает, что скрывать глупо: узнать нынешнее местожительство Галочки я, при желании, смогу и без него.

Проживала Бодрова в подмосковном поселке Болшево, а фамилию носила новую, по мужу – Иноземцева. Ехать надо было на электричке, остановок десять с Ярославского вокзала, и я отправилась к ним вечером, решив, что девушка, скорее всего, днем работает. Определила я верно – она только пришла со службы. Жили Иноземцевы в захудалом съемном домике, похожем на дачу. Галочка, не успев переодеться в домашнее, торопилась затопить печь – комната за день успела выстудиться. Девушка подурнела и потолстела, и я сразу заметила, что она беременна. «Тетя Лиза!» – бросилась она ко мне, обняла и разрыдалась. Потом растопила печь и собрала на стол скромные съестные припасы: вареную картошку, квашеную капусту, докторскую колбасу. Наконец, после нескольких общих фраз, я спросила у нее, как погибла Жанночка. Было видно, что Галя предпочла бы не отвечать на этот вопрос – но, как мне показалось, не только потому, что ей тяжело и неприятно вспоминать. Мне почудилось, что она не вполне со мной откровенна.

Галя поведала мне, что они праздновали день рождения девушки по имени Лера Старостина, по мужу Кудимова, у нее дома. Папа у Леры был важный генерал в отставке, поэтому квартира находилась на Кутузовском проспекте и занимала пять комнат. Родители в тот вечер дома не присутствовали, они специально уехали за город, на дачу, давая молодым возможность порезвиться. Имелась только старая прислуга по имени Варвара. У Леры Старостиной, хозяйки (продолжала рассказывать мне Галя), тоже имелся молодой муж, Вилен. Галя мимоходом заметила, что поговаривали, будто Вилен, вчерашний студент из авиационного, женился на Лере не по любви, а из-за московской прописки и будущего распределения. А на самом деле… (Тут Галочка запнулась.) На самом деле (наконец выговорила она) Вилен Кудимов, муж молодой хозяйки дома, несмотря на то что был женат, крутил роман с моей дочкой Жанной Спесивцевой.

«Господи! – воскликнула я тогда (продолжила свой рассказ бабушка Лиза). – Какая она ветреная! Совсем не меняется!» Тут я вспомнила, что Жанны больше нет, и мои глаза наполнились слезами.

Галя следила за мной с состраданием. Я сделала ей знак, чтобы она продолжала. «И вот, – вздохнула она, – под конец вечеринки, в один совсем не прекрасный момент, между двумя девушками-соперницами, Жанной и Лерой, произошло объяснение. Они удалились в одну из комнат – спальню. Не знаю, о чем они там говорили. Я ничего не слышала, никаких звуков. Как потом рассказывала Лера, ваша дочь стала требовать, чтобы она, Лера, оставила Вилена. Та отказывалась. И тогда Жанка схватила со стены коллекционный грузинский, остро наточенный кинжал и приставила его себе к сердцу. И стала угрожать самоубийством. И когда Лера стала высмеивать ее, нажала на рукоятку кинжала. Наверное, она не хотела причинить себе сильного вреда и просто не рассчитала силы. Однако кинжал легко вошел в тело и достал до сердца. Жанна умерла мгновенно».

– Какая чушь! – не выдержав, воскликнула тогда, в комнатке Иноземцевых в Болшево, бабушка Лиза. – Чтобы Жанка сама причинила себе вред?! Совершила самоубийство?! Да я никогда не поверю!! Она так любила жизнь, слишком любила – чтобы из-за какого-то подонка взять и зарезаться! – тут она заметила, что бедная Галя вся покраснела и готова была снова заплакать. – Да и кто тебе сказал, что она убила себя?! – набросилась Елизавета Семеновна на Галю. – Ведь они были в комнате только вдвоем, как ты говоришь?! Может, на самом деле это Лера сама убила Жанночку?!

И тут ее собеседница разревелась – возможно, оттого, что бабушка Лиза попала в точку. А потом сквозь рыдания выкрикнула:

– Ах, тетя Лиза! Не спрашивайте меня ни о чем! Я сама ничего не знаю!! Ничего своими глазами не видела! Рассказываю вам с чужих слов!

Прабабка почувствовала тогда: ложь кроется и за рассказом Галочки, и за версией следователя. Елизавета Семеновна уверилась: они, и следователь и Галя, не просто что-то недоговаривают, но, возможно, сознательно морочат ей голову, перевирая факты и представляя картину совсем иной, чем на самом деле.

«А ну-ка, расскажи, – насела прабабушка Лиза на плачущую Бодрову, – в чьем доме вы были? Что за важный генерал в отставке? Как его фамилия? Дай мне его адрес! Телефон!» Она, конечно, жалела в тот миг рыдающую беременную молодуху – однако еще жальче было свою собственную погибшую дочь.

– Генерала фамилию я точно не знаю. Но, наверное, она, как и дочери его девичья, – Старостин. А адрес я наизусть помню, он простой. Кутузовский проспект, дом ***, квартира ***. Вилен с Лерой там и живут.

– А кто еще присутствовал на вечеринке?

И она перечислила: был, разумеется, муж Гали Владик Иноземцев, а также его товарищ по институту – зовут Радием Рыжовым, он лейтенант, служит где-то на полигоне, но в Москву приехал в длительную командировку. И еще некто Флоринский, довольно пожилой инженер-конструктор, старший товарищ Владислава и Радия. (Елизавета Семеновна тогда не записывала их имен – она все впитывала в себя обострившимися чувствами, каждую деталь – и рассказывала пятнадцать лет спустя, в семьдесят четвертом году, что все до донышка помнит.) Радий и сейчас продолжает проживать дома у Флоринского, в соседнем поселке Подлипки, только адреса она не знает, но муж, Владик Иноземцев, вроде знает его домашний телефон.

Разговор Елизаветы Семеновны с Галей прервался приходом ее мужа Владика. Галина представила их, и бабка Лиза заметила, как он смутился и напрягся, когда узнал, что она мама Жанны. Пытаясь скрыть свои недавние слезы и растерянность, его юная жена захлопотала, разогревая мужу на печи картошку, и даже достала из заоконного ящика (холодильника в доме не было) пару приберегаемых для него сосисок. Владик скрылся за ширмой переодеться – жили они в одной комнате, и спальное место отгораживалось от «гостиной» матерчатым занавесом. Но едва он вышел, бабка Лиза приступила с расспросами теперь к нему. Она готова была нарушить все правила вежливости и этикета, лишь бы узнать правду, что произошло с дочерью.

– Владик, скажи теперь ты: как погибла Жанна?

Молодой человек метнул растерянный взгляд на юную супругу:

– А вам разве Галя не рассказала?

– Рассказала. Но я хочу услышать твою версию.

– Очную ставку, что ли, проводите? – усмехнулся, скривившись, Владислав.

– Я хочу узнать правду.

Иноземцев, краснея, волнуясь и запинаясь, начал рассказывать. Его изложение совпадало с тем, что говорила Галя. Совпадало точь-в-точь, один в один. Слишком похоже – в лексике, малых деталях – и оттого усиливало эффект неправдоподобия. Елизавета Семеновна поняла в тот момент, что истины ей в этом доме не добиться. Она отказалась от чая и тем более ночлега, сухо попрощалась с хозяевами и поспешила на станцию.

Зима в ту пору пришла ранняя, под ботиками чавкала грязь и мокрый снег. На станции оказался телефон-автомат, а в кошельке прабабки счастливым образом завалялись пятнадцатикопеечные монеты. Напоследок она взяла у Иноземцевых домашний телефон Флоринского и теперь ему позвонила.

– Слушаю, – ответил глухой мужской голос.

Елизавета торопливо представилась и сообщила, что хотела бы встретиться, поговорить. Быстро добавила, что находится неподалеку, на платформе Болшево, и готова прямо сейчас подъехать.

– О чем говорить? – сразу охрип голос на другом конце провода.

– О смерти моей дочери.

– Я все рассказал в милиции и в прокуратуре.

– Но я ее мать! Вы понимаете?!

На добрую минуту повисло молчание. Елизавета Семеновна даже дунула в трубку и несмело проговорила: «Алло?» Она не знала, что ее собеседник в это время буквально корчится от стыда за свое вранье и колеблется: может, плюнуть на все? На все угрозы? И рассказать несчастной матери правду? Но затем проклятый инстинкт самосохранения взял верх, и Юрий Васильевич произнес:

– Извините, сейчас я, к глубокому сожалению, занят.

– А завтра?

– Увы, меня в Москве уже не будет. Я уезжаю на полигон.

– У вас сейчас проживает Радий Рыжов?

– Временно – да.

– А могу я поговорить с ним?

– Извините, но его в настоящую минуту нет дома.

Елизавете Семеновне захотелось крикнуть в трубку, что они все убийцы и она их ненавидит, но проклятое хорошее воспитание взяло верх, она сдержалась и просто повесила на рычаг тяжелую трубку.

После приема, который ей оказали в Болшеве и Подлипках, баба Лиза сделала для себя два вывода: первый – со смертью дочери и впрямь дело нечисто. И второй: действуя в лоб, она ничего не добьется. Идти в дом к генералу, где погибла Жанна, и задавать вопросы напрямки не годится. Надо действовать окольными путями, применять военную хитрость. Но как? Сердце ее разрывалось от горя, и она не могла ничего придумать.

В гостинице «Мечта» ей отвели койку в номере на шестерых. Она приехала, легла, завернулась в одеяло с головой и стала думать. И не заметила, как уснула. Сны снились сладкие – такое с ней уже бывало в войну: чем тяжелее наяву, тем слаще погружаться в объятия Морфея.

Утром Елизавета Семеновна, толком ничего не придумав, решила поехать на Кутузовский проспект, к дому, где проживал генерал, а там – действовать по наитию. Имелась в женщинах нашего рода черта, которая не давала Спесивцевым возможности жить спокойно и счастливо, в объятиях любимых мужчин: то были прямолинейность и чистосердечие. Вот и тогда Елизавета Семеновна не нашла ничего хитрее, чем прийти в квартиру Старостиных, причем в рабочее время. «Там будет прислуга, – размышляла она, – а прислуга всегда недолюбливает работодателей», – последнюю мысль прабабка почерпнула из советских книг и фильмов, потому что последние сорок лет никакой прислуги не только не имела сама, но и не встречалась с нею.

Несмотря на фешенебельность дома на Кутузовском, никто его вроде бы не охранял: ни консьержей, ни железных дверей в подъездах, ни кодовых замков – при советской власти подобное практиковали только в самых важных домах типа высотки в Котельниках, где в парадных сидели привратники. В тихом дворе росли прутики-саженцы. Прогуливались дамы с детишками, стояла пара-тройка частных «Москвичей» и «Побед».

Елизавета Семеновна беспрепятственно вошла в подъезд, поднялась на лифте, позвонила в нужную квартиру – и расчет ее оказался правильным: дома находилась прислуга. Дверь распахнулась на длину цепочки, выглянуло старое востроносое личико в платочке: «Вам кого?» – остренькие глазки смотрели подозрительно и недружелюбно.

– Это квартира Старостиных?

– А что это вы выспрашиваете? Чего вам надо?

– Вы, наверное, Варвара? – сделала заход с другой стороны бабка Лиза.

– Предположим. И что?

– Тогда вы должны были знать мою девочку… – вздохнула гостья.

– Какую еще девочку?

– Жанну Спесивцеву. Она погибла здесь, в этой квартире.

– Эвона как!

Дверь резко захлопнулось. Раздался звук запираемого замка. Потом лязгнул засов.

– Вы что? – изумилась незваная гостья.

– Идите, гражданка, отседова! – раздался голос из-за двери. – И не приходите больше!

Что оставалось делать бедной, бедной бабке Лизавете? Упорство было еще одним ее доминирующим жизненным качеством. Именно оно, упорство, вкупе с огромным трудолюбием, позволило выжить в войну – да и в довоенные, и послевоенные годы. И потому сейчас она решила наперекор всему: не уйду, пока не поговорю с хозяевами. Пусть с генералом, пусть с супругой, или с дочерью, или с зятем. А лучше со всеми вместе. Сперва Елизавета Семеновна думала посидеть во дворе на лавочке, дождаться. А потом сообразила: подъезд-то огромный! А она никого из семейки в глаза не знает. Не видела ни разу, даже на фотографии. И тогда она приняла решение устроить засаду в парадном. Подоконники широкие. Можно даже сидеть. И она будет видеть всякого, кто выходит на этаже из лифта или станет подниматься по лестнице.

Было два часа, до конца рабочего дня ждать оставалось долго, но кто знает, может, иной из Старостиных приезжает домой в обеденный перерыв. Или кого-то отпустят со службы раньше.

Она села на подоконник и даже стала задремывать, как вдруг на ширину цепочки растворилась дверь Старостиных, и давешняя прислужница проскрипела:

– Сидеть здесь не можно, гражданка. Я милицию вызову.

Как оказалось впоследствии, она претворила в жизнь свою угрозу. Возможно, отделение находилось совсем рядом. Или по сигналам из подобных квартир наряд приезжал незамедлительно. Как бы то ни было, милиционеры появились очень быстро – Елизавета Семеновна не ждала их столь скоро. Один мильтон вышел из лифта, а другой одновременно поднялся по лестнице, тем самым беря гражданку Спесивцеву в кольцо.

– Ваши документики, гражданочка! Что вы здесь делаете? Вам придется проехать с нами. Почему? Потому что это режимный объект и находиться здесь посторонним не дозволяется.

В мотоцикле с коляской бабку Лизавету (кстати, в то время ей не так много лет было, пятьдесят три – по нынешним временам в самом соку) привезли в отделение. Паспорт сразу отобрали, как ей сказали, «на проверку» и даже посадили, словно преступницу, в клетку за решетку.

Спустя три часа ожидания явился наконец давешний следователь в коверкотовом пальто и шляпе. Коротко приказал мильтонам: «Откройте! – а потом бросил женщине: – Следуйте за мной».

Они прошли в кабинет. Мужчина пригласил ее присесть. Глаза его были усталыми, но добрыми. Он укоризненно улыбнулся:

– Что это вы, Елизавета Семеновна, затеяли? Пристаете к гражданам, выспрашиваете. Не даете им спокойно трудиться и отдыхать…

Бабка Лиза молчала, не зная, какую линию защиты выбрать. Потом решила говорить правду:

– Я хочу выяснить, как действительно погибла моя девочка.

– А я вам все сказал, – развел руками начальник. – Вы что, советским органам не доверяете?

– И все-таки я бы хотела поговорить со свидетелями. – Как ты знаешь, Вика, упорство было у прабабки Лизы фирменной чертой. – Со всеми, кто присутствовал в квартире во время убийства.

– А с ними уже беседовало следствие – наше, советское следствие.

– И все-таки я бы хотела сама.

– Могу я узнать, с какой целью?

– Восстановить последние минуты Жанночки.

– Следствие все установило. Что вам еще надо?

– Разобраться, почему не стало Жанны.

– Ну, знаете, хватит! – хлопнул ладонью по столешнице следователь. – Видит бог, я долго терпел. Я вам тут частным сыском заниматься не позволю. Ишь, приехала! Шерлок Холмс в юбке! Вы что, советской милиции не доверяете? Или вам наши органы прокуратуры не нравятся? Следствие и дознание? Не нравятся, да?! Вы понимаете, что вы своими действиями тень на них бросаете?

Елизавета Семеновна не выносила прямого и грубого нажима и стала оправдываться: «Я ничего ни на кого не бросала, я хотела просто…»

– Просто! – перебил ее хозяин кабинета. – Хотела она! Нет, это я тебе скажу – просто: тебе советские органы и наша прокуратура не нравятся, и ты хочешь их опорочить, потому что тебе вся Советская власть не нравится! Потому что ты, Спесивцева, дочка белогвардейского прихвостня, думаешь, раз ты в анкетах про него благоразумно не пишешь, мы о нем забыли?! А ведь он, твой отец, был расстрелян в двадцать первом году органами ЧК – за открытое пособничество белякам! Забыла?! И это еще не все! Ведь ты не пишешь в анкетах, что отец твоей прекрасной Жанночки – на самом деле враг народа и расстрелян в тридцать восьмом году!

– Он реабилитирован, – прошептала бабка Лиза. – Мне и справку прислали.

– Значит, теперь ты решила, что ленинский карательный меч наших органов может ошибаться?! И сейчас, когда в результате несчастного случая, по собственной глупости, погибла твоя дочка, – органы тоже ошибаются?! Знаешь, Спесивцева, не выводи меня из себя! У всякого терпения бывает свой предел!.. Ты где работаешь, Спесивцева? – вдруг следователь переключил регистр своей речи с рассерженного на задушевный.

– В конструкторском бюро, – оторопело проговорила бабка Лиза.

– А кем ты там работаешь?

– Заместителем начальника.

– Вот! – воздел палец хозяин кабинета. – Ты работаешь в КБ, на начальствующей должности, почти в номенклатуре – и ты думаешь, почему? Потому что ты такая умная – талантливая – гениальная? Нет и нет! Ты работаешь там только и исключительно потому, что органы до поры до времени закрывают глаза на твой, Спесивцева, так сказать, послужной список. На твоего отца, расстрелянного в Гражданскую. На твоего мужа, казненного в трудное предвоенное время.

– Он не муж мне был, – прохрипела Елизавета Семеновна.

– Да, официально вы с ним в браке не состояли. Но фактически он являлся твоим, Спесивцева, сожителем и отцом твоей дочери Жанны! Скажи спасибо судьбе, а главное, советским органам, что вас обеих, и тебя, и дочку, тогда не репрессировали, как ЧСИР – членов семьи изменника Родины! Что дали тебе погулять на свободе – а ведь могли стереть в лагерную пыль, да и надо было! Словом, давай, Спесивцева, забирай тело своей дочери из морга, договаривайся с крематорием, проводи кремацию и быстренько езжай с урной домой, хорони. И не лезь ты больше в это дело. По-дружески тебе советую: не лезь! Не надо, – тон следователя снова сменился на самый дружелюбный, однако каждое его слово, если вдуматься, дышало угрозой. – У тебя ведь внучка осталась, Валентина, пяти лет. Единственная память о дочери. Самый близкий тебе человек. Хорошая девочка, в детский сад ходит. Ты ведь одна у нее теперь, и за папу, и за маму. Одна – вдумайся, Елизавета. У нее ведь, у несмышленыша пятилетнего, никого: ни отца нету, ни матери. Одна ты. А если с тобой вдруг что случится? Мало ли! Авария, допустим. Или, не ровен час, кирпич на голову упадет – как в старину говорили, все под богом ходим. Или хотя бы с работы тебя вдруг р-раз – и вычистят. Что тогда будешь делать? Куда пойдешь? Уборщицей на четыреста пятьдесят рублей?[4] Дворничихой? А внучка? Как ее поднимать?.. Так что послушай моего совета, Елизавета Семеновна: не лезь ты в это дело. Дочку не вернешь, а неприятностей себе нажить можешь. Все! Можешь быть свободна! Пока. Но живи и помни, о чем я тебе сказал.

Бабка Лиза ушла от него. И – послушалась совета. Забрала тело дочери, сожгла его в крематории, увезла на родину и захоронила урну. Но, перед тем как уехать, в тот же вечер, записала все, что узнала о гибели дочки. А главное – имена всех причастных:

Старостин Федор Кузьмич, генерал КГБ в отставке.

Его жена.

Прислуга по имени Варвара.

Инженер-конструктор лет сорока пяти – Юрий Васильевич Флоринский.

И молодые, вчерашние студенты:

Вилен Кудимов.

Валерия Кудимова (Старостина), его жена.

Галина Иноземцева (Бодрова).

Ее муж Владислав Иноземцев.

Радий Рыжов.

В семьдесят четвертом году бабка Лизавета передала этот список своей внучке Валентине. Моей маме.

57 лет назад

1957 год, август

Город Москва, столица СССР

Владислав Иноземцев

– Иноземцев!

– Я!

– Кудимов!

– Здесь!

– Рыжов!

– Туточки я.

– Рыжов, что за балаган? Вы что, в цирк пришли? Отвечайте по-уставному! То есть как положено!

– Я!

Три друга-«маишника» вместе с другими однокурсниками впервые прибыли на дежурство комсомольско-молодежного оперотряда.

В пятьдесят седьмом году прошлого века в столице нашей Родины происходило много чудесного и необычного. Она удивительно не походила на Белокаменную образца, скажем, пятьдесят пятого или тем более пятьдесят третьего года. Менялось все и стремительно. (Потом это время назовут «оттепелью».) Происходили многие вещи, которые раньше было даже трудно представить. Зимой пятьдесят седьмого, к примеру, в Москве, на вновь построенном стадионе Лужники состоялся чемпионат мира по хоккею с шайбой – первое первенство по этому виду спорта, случившееся в СССР. Играли под открытым небом, а болельщиков на матчах – на морозе, зимой! – собиралось более пятидесяти тысяч человек! Стал выходить новый журнал под названием «Юность», где начали печатать даже детективы. С гастролями приехал настоящий французский шансонье Ив Монтан. В Пушкинском музее показали перед возвращением в Германскую Демократическую Республику трофейные картины и скульптуры. Однако все эти мероприятия показались лишь разминкой в сравнении с фестивалем молодежи и студентов. В столицу мира и социализма, в которой иностранцев можно было пересчитать по пальцам, в тот самый город, из которого еще пять-семь лет назад, при Сталине, можно было загреметь в ГУЛАГ просто за то, что ты поговорил с иноземцем, вдруг нахлынуло более сорока тысяч пришлецов: черненьких, желтеньких, звездно-полосатеньких, социалистических, буржуазных, неприсоединившихся. Сам факт столь впечатляющего заезда заграничных гостей просто потряс Белокаменную. Казалось бы, проходит ничем не примечательное (по сегодняшним временам) мероприятие – парад участников фестиваля. На автобусах, а чаще на грузовиках провозят по улицам Первопрестольной гостей из различных стран. Что тут может быть интересного? Да, многие гости вооружены флагами своих стран или одеты в национальные костюмы. Большинство улыбаются и машут руками. Кричат что-то. И – что? На что тут, по сегодняшним понятиям, смотреть?

Но! Вдоль проспекта (впоследствии именно в честь этого события – фестивального парада – названного проспектом Мира) собираются тысячи, десятки или даже, может, сотни тысяч зевак. Они высовываются из окон, машут с балконов, забираются на фонари и телефонные будки. Многие оккупируют крыши. Одна из них, на Сретенке, даже обрушивается под массой тел энтузиастов. Интерес к чужеземцам нешуточный. Хотя бы потрогать заморского гостя – уже интересно. А если вдруг подружиться? Или, допустим, полюбить?.. И даже?..

Вот тут-то, именно при мысли «полюбить» (и дальнейших), молодые жители столицы могли встать на скользкий путь – низкопоклонства и урона чести передового человека. И, честно говоря, порой вставали. Чаще всего на скользкой дорожке оказывались девушки и молодые женщины. Они принимались дружить с понаехавшими гостями настолько близко и активно, что это вредило законной гордости всего советского народа за родную страну. (Случаи противоположной дружбы полов – отечественных юношей с иностранками – встречались крайне редко.) А вот наши простые советские девушки, к сожалению, проявляли в данном вопросе нездоровую активность. К счастью, партия и правительство заранее предвидели возможный оборот событий и своевременно организовали необходимые контрмеры. Некоторые горячие головы из числа скрытых сталинистов предлагали поступать с предательницами трудового народа по законам военного времени. Как с теми шлюхами, которые осмеливались спать с фашистскими захватчиками на временно оккупированных во время Великой Отечественной войны территориях: суд, «четвертак», лагерь, Сибирь. Но сталинистов одернули. Они не понимали, что времена изменились: на сей раз чужеземцы являлись не захватчиками, а гостями, которых требовалось не уничтожать, а восхищать советскими достижениями. Однако, несмотря на гостеприимство, половая связь с иностранцем являлась явным перебором и с подобными случаями требовалось бороться. Но бороться – без перекосов и перегибов. И привлекать к активному воспитательному процессу сотрудников органов в минимальных, строго дозированных количествах. В виде отеческой помощи со стороны старших товарищей. А основную заботу по отстаиванию чести и достоинства молодежи было решено возложить на ленинский комсомол. И он начал ее отстаивать. Очень своевременно создал оперативные комсомольско-молодежные отряды, которые послужили партии и Родине не только в горячие деньки фестиваля – они и впоследствии, на протяжении тридцати с лишним лет истории, оставшейся для Советского Союза, славно боролись с носителями нездоровых явлений нашей жизни: фарцовщиками, диссидентами, хулиганами, алкоголиками, хиппарями, панками и прочими. А первые шаги оперотряды сделали по жаркой московской почве именно тогда, летом тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года. И в один из таких отрядов были призваны наши герои, студенты четвертого курса МАИ: Вилен Кудимов, Владик Иноземцев, Радий Рыжов.

– Объясняю диспозицию.

Задачу ставил командир оперотряда – замсекретаря факультетского бюро Егор Поливанов. Поливанов Владику не нравился, был он, в его представлении, старым – отслужившим армию, а главное – прошедшим Крым и Рым, много понимавшим в жизни и стремящимся непременно оторвать от нее главенствующее место и теплый кусочек. Словом, командир Поливанов был слегка увеличенной и сильно ухудшенной копией Вилена Кудимова, который тоже умел устраиваться – однако Вилен при этом и друзей своих не забывал, и гадостей другим не делал. А Егор, по роже видно, был способен.

Вокруг него сгрудились человек пятнадцать бойцов, среди них Владик, Вилен, Радий. У всех на сгибах локтей – красные повязки дружинников. Чуть в стороне – двое представителей органов: милицейские старшина и сержант. Оба в парадной форме, снисходительно наблюдающие за штатскими шпаками, которым явный недоучка косноязычно объясняет азы оперативной работы:

– Передвигаемся, вытянувшись в цепь, по возможности скрытно, однако не теряя из виду своих соседей по звену…

– Можно вопрос? – выскочил Радий – ему тоже не слишком нравился Поливанов. – Я не понимаю, как передвигаться скрытно и одновременно не теряя друг друга из вида?

Кое-кто, включая Владика, захмыкал. Егор в ответ рявкнул:

– Отставить смех! А вы, Р-рыжов, ехидничать дома у мамочки за чаем будете, ясно?! Здесь задача общественной важности, а вы юмор шутите? Нам Родина доверила, а вы над поставленным делом хихикаете? На бюро разбирательства захотели? Я вам обеспечу!

В ту пору слова «Родина доверила» и «разбирательство на бюро» имели для молодых огромное значение. Да что там – по-настоящему леденили кровь, поэтому весельчак Радий прикусил язычок. А командир продолжал объяснять диспозицию:

– Сейчас, с началом вечерних сумерек, они как раз и распояшутся. Здесь, в парке, говорят, каждый куст дышит. Поэтому внимательным способом осматриваем все укромные от глаза уголки. При обнаружении… м-м… – Егор пошевелил пальцами в попытке подобрать эвфемизм, – парочек отрезаем их от возможности отступления. Затем окружаем и фиксируем. Грубой силы не применять! – обвел своих подопечных жестким взглядом командир. – Особенно это касается в отношении гостей нашей страны. Если иностранный гражданин активно сопротивляется, вы имеете право его отпустить! Пусть уматывает – если ему самому не совестно! Но лучше, конечно, представителя чужеземной державы также фиксировать и проводить с ним небольшую политико-воспитательную работу. Если гражданин не знает русского языка, – Поливанов строго посмотрел на Радия, предчувствуя очередные вопросы, – черт с ним, политбеседу можно отставить. Однако лучше все-таки донести до него информацию о недопустимости подобного поведения на территории нашей страны, о моральном облике советской молодежи и студентов и опасности венерических заболеваний, передающихся половым путем. – Командир снова внушительно обвел своих подчиненных тяжелым взглядом. – Теперь по дамочкам. Их следует задерживать, однако безо всякой грубости и излишнего насилия. Не давать им уйти, но при этом не унижать их человеческого достоинства. До вмешательства органов правосудия можно провести с правонарушительницей строгую, но вежливую беседу о моральном облике советского человека и женщины. Затем передаем ее в руки правопорядка. И продолжаем нести выполнение поставленной задачи дальше, до победного конца. Вопросы есть?

– Да, – кивнул Владик, – скажите, а что будет с задержанными девушками впоследствии?

Егор строго и подозрительно оглядел Иноземцева, однако подвоха в его словах не обнаружил и ответил со всей серьезностью:

– На них в отделении милиции будет составляться протокол за нарушение общественного порядка. Данный протокол в дальнейшем будет отправляться по месту работы (или учебы) задержанной, а также в ее комсомольскую организацию – хотя подобного рода проститутки, – Поливанов со всей презрительностью скривил на этом слове губу, – я уверен, в рядах ВЛКСМ состоять не могут. А если окажется, что гражданка и ранее замечалась за антиобщественным поведением или, к примеру, ведет тунеядский образ жизни – на нее будет заводиться дело в порядке уголовного производства. Все ясно? Тогда приступаем к несению дежурства.

И они отправились – во главе с Поливановым, которого сопровождал бок о бок один из факультетских подхалимов. Пока шли по цивилизованной части парка – дорожки, скамейки, гуляющие, – держали подобие колонны. Трое друзей – Вилен, Владик и Радий – топали вместе. Радик вполголоса сказал:

– Вот мы за ними, парочками этими, охотимся. А если у них любовь?

– Какая, к чертям, любовь?! – возмутился Вилен. – Только увиделись-познакомились – и сразу под куст?

– Мало ли что бывает? У тебя разве не случалось, чтоб ты при виде девчонки обомлел и сразу готов был с ней идти на край света?

– У меня, может, и бывало. А девушку должна отличать скромность, – сурово возразил Вилен. – Тем более – нашу советскую девушку перед лицом иностранных гостей. Какая, к бесу, любовь – сразу бежать с иноземцем в укромный уголок? В расчете на шелковые чулки и иностранную шоколадку? Сплошная проституция!

Владик промолчал, потому что привык, прежде чем высказаться, взвешивать ситуацию с разных сторон. С одной стороны, получалось, что вроде бы прав Радик и невозможно исключить случай, что двух свободных взрослых людей поразила в самое сердце неожиданная любовь. Но, с другой, Вилен, получалось, ближе к истине – потому что покорное бегство с иностранцем в чащу парка не делает чести советской женщине. Что будут думать, судя по этим отбросам общества, иностранные гости об остальных советских людях? А еще, конечно, задевало (но ни Владик, ни другие парни вслух об том не говорили), что девчонки столь легко вступают в связь с неграми, индусами и прочими французами и штатниками – в то время как ни он, ни один из его друзей не мог похвастаться, чтобы какая-то из столичных девушек проявила подобную прыткость по отношению к ним, простым советским студентам. Чтобы познакомилась – и р-раз, сразу обниматься под куст.

– Вести себя, как эти девчонки, я считаю, свинство, – в конце концов, лапидарно высказался Владик и, как оказалось, поставил точку в споре – потому что они подошли к полузаброшенной части парка. Пейзаж тут скорее походил на сельский: высокая трава, поле с тропинкой, вдали – речка и по-над нею – кусты и заросли ивы. Вечерело, солнце клонилось к закату, и идиллическую картину довершало стадо коз, пасущихся в сторонке, – а рядом с ними, на стульчике, дремала древняя бабка.

– Рассредоточились, – скомандовал вполголоса Поливанов, и отряд разошелся в цепь. Каждый держался друг от друга метрах в пятнадцати, и получалось, что фронт их наступления занял собой едва ли не все поле. Егор махнул рукой, и бойцы побрели по направлению к реке. Высокая трава мочила брюки выпавшей росой. Двое милицейских держались особняком – друг рядом с дружкой и чуть сзади оперотрядовцев. Служивые явно скептически посматривали на происходящее – с подобным выражением отцы порой наблюдают возню своих детишек в песочнице.

Владик тоже шагал без особого энтузиазма. Хотя гончий азарт, который возникает всегда, когда соединяются молодые мужчины, его подстегивал. Что ни говори, в мероприятии было что-то доисторическое: молодые охотники племени выслеживают самку, позволившую себе связь с чужаком. Правда, по первобытным законам им следовало для начала убить чужака, а потом, всем по очереди, надругаться над предательницей. При мысли об этом кровь бросилась Владику в лицо: он, как и большинство студентов, еще не познал радостей плотской любви. Но теперь нравы сильно помягчели. Нынче чужака отпускают – разве дав ему пару пенделей, а женщину всего лишь передают на суд жрецов и привязывают, образно говоря, к позорному столбу.

В высокой траве ничего не шевелилось, не шуршало – лишь носились над цветами шмели и пчелы. А деревья по-над речкой – все ближе, ближе… Вот одно из них: расположено соблазнительно, само собой образуя уютный шатер. Ветви его никли, создавая непроницаемый для взгляда зеленый занавес. Если бы Владик был с девушкой, он бы, наверное, выбрал для утех именно эти своды. С замирающим сердцем юноша двинулся к дереву. Изумрудная завеса листьев приближалась с каждым шагом. А за нею – почудилось мелькание чего-то белого, шепот, возня… Или это шалит его воображение?

Владик оглянулся на товарищей, они держались поодаль, шагах в двадцати – Вилен справа, Радька слева – и тоже подходили к своей части приречных зарослей. Неясные звуки, доносившиеся из-под зеленого полога, прекратились, наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь жужжанием шмелей и звоном вдруг появившихся комаров. Иноземцев инстинктивно шлепнул на щеке одного, отвлекся. Он находился на расстоянии метров трех от листвяной завесы. И вдруг оттуда выскочило что-то большое, сопящее, – в первый момент подумалось: кабан! – но то был человек, огромный парень в расстегнутой на груди рубашке. Он пронесся на расстоянии метра от Иноземцева, пихнул его в плечо – так, что дружинник чуть не упал, – и прорычал на чистом русском языке: «Пшел на х**, недоносок!» И помчался дальше, через поле, убегая по направлению к более цивилизованным местам. На ходу он застегивал рубашку. Одежда парня, как и его лексикон, наводила на мысль, что он скорее наш, советский, нежели иностранец.

Впрочем, иной русский бывает хуже любого фашиста. Предателей хватает – недавняя война это показала. От удара, который убегавший нанес в плечо, Владик едва не упал, но удержался. Он глянул на друзей. Оба заметили, как из кустов вылетел громила, и остановились – но никто не побежал вслед за ним. Замерли на месте и служители закона, вероятно, все они вспомнили, что была указивка парней не трогать, основной объект охоты – дамочки. Поэтому мужик беспрепятственно убегал – шумно, словно лось, проламываясь сквозь траву и делая большие прыжки. Значит, было от чего скрываться? И тогда Владик сделал решительный шаг вперед и оказался под кроной могучего дерева. (Краем глаза он увидел, что его друзья, не сговариваясь, наперегонки бегут к нему.) А под пологом ивы (наверно, то была ива), прислонясь к стволу, на постеленном на землю одеяле (почему-то Владик сразу заметил именно старое, кое-где прожженное утюгом одеяло), сидела девушка и, застегивая блузку, испуганно смотрела на оперотрядовца. Юбка ее была сбита на сторону. Босоножки валялись рядом. Голые ноги били в глаза своей белизной.

Девушка нервно вскочила, одновременно возвращаясь на место и пытаясь застегнуть юбку. А тут и друзья подоспели – Вилен и Радька, оба тяжело дышали после пробежки. За прошедшие пару секунд Владик успел рассмотреть гражданку, и ему показалось, что вид у нее нездешний, несоветский. Слишком яркая, цветастая блузка; слишком чудно́й материал у юбки и фасон у босоножек.

– Кто такая? – сразу спросил подоспевший Вилен – скорее у Владика, чем у нее, однако ответила она – непонятно:

– Кой си ти? Това, което трябва? Дэ куа авеву безуа?[5]

– О! Иностранка, что ль? – удивился Кудимов. – Или придуривается? – И спросил у девушки, отчетливо и раздельно: – Ты кто? Как тебя зовут? – А потом добавил по-немецки: – Ви хайзен зи?

Губы у девушки тряслись, она стояла босая у дерева, словно пленная партизанка. Руки ее лихорадочно оглаживали блузку.

– Моето имя Мария Стоичкова, – пробормотала она. – Аз сым от Болгария. Делегат[6].

– Ишь ты как! – воскликнул Радий. – И она туда же!

А Владик смотрел на девушку, и стыдился за нее, и жалел. И еще она ему очень понравилась. Ничего особенного в ней не было: простое округлое лицо, высокие скулы, густые брови – но Иноземцев сразу ощутил исходящий от нее мощный заряд, волну магнетизма. Тогда никто из них не знал подобных выражений, но много лет спутся, в конце восьмидесятых, немолодой Владислав Иноземцев впервые услышит слова «секси» и «сексапильный», узнает их значение и согласится сам с собой, что, наверное, никто в его жизни, кроме Марии, настолько не подходил под эти определения. Даже в тот самый первый момент, когда девушка предстала перед ним в таком жалком положении, юноша ощутил к ней настолько мощную тягу, как никогда в жизни. И плевать было, что только что она обжималась с другим. А может, это обстановка охоты подействовала? Был бы он первобытным – наверное, набросился бы на нее, невзирая на присутствие друзей.

– Что ты здесь делала?! – рявкнул на девушку Вилен.

Она похлопала глазами.

– Аз не разбирам на руски езык.

– Про девчонок-иностранок никакого приказания не было, – тихо, адресуясь к друзьям, проговорил Радий.

– И что теперь с ней делать? – в тон ему вполголоса произнес Владик.

– Пенделя под зад, и пусть валит! – откликнулся Вилен. И обратился к девчонке, произнося слова раздельно и громко, как принято разговаривать с глухими и иностранцами: – Ты понимаешь, что у нас в стране не принято такого делать? Ты понимаешь, что ты общественный порядок нарушила? Что могла половую инфекцию получить?

– Да-да, я разумею, – девчонка отрицательно замотала головой.

– Что ты, говоришь – разумею, а сама головой мотаешь?! – напустился на нее Вилен.

– Погоди, – осадил друга начитанный Владик. – Она и впрямь из Болгарии, а они там, когда «нет», кивают, а когда «да» – наоборот, головой мотают, – поделился он сведениями, почерпнутыми из журнала «Вокруг света».

На вид девушка была им ровесница, а может, чуть старше. Какая распущенность, подумал Владик: приехала в незнакомую страну – и сразу обжиматься по кустам с парнями. Вдобавок гнусный какой мужик! Оставил ее. Умотал. Хорош гусь! Бросил девушку в беде. А если б мы оказались не оперативным отрядом, а, наоборот, хулиганами?

– Плохой у тебя товарищ оказался, – укоризненно проговорил он вслух, адресуясь к незнакомке. – Бросил тебя.

– Да-да, – она согласно помотала головой из стороны в сторону. – Он недобыр.

– Хватит вам ее воспитывать, – недовольно проговорил Радий. – Пусть идет своей дорогой. – А потом продолжил, как бы про себя: – Странно, что ребята нами еще не интересуются, – и выглянул за полог дерева.

Возле зеленых насаждений у кромки воды, метрах в ста пятидесяти от друзей, тем временем явно что-то происходило. Весь их отряд сгрудился там. Парни окружили кого-то полукольцом. Кого – видно не было, лишь внутри круга раздавались порой мужские выкрики и женский крик. К месту происшествия неторопливо приближались милицейские.

– Вот и славно, – сообщил Радий, вернувшись внутрь древесного полога. – Ребятки заняты, до нас им дела нет. Самое время сматывать удочки. – И он снял со своего локтя повязку дружинника и сунул в карман. – А то я себя отчасти фашистом чувствую, участником облавы на партизан. И поймали мы Зою Космодемьянскую, – кивнул он на девушку.

– Ты бы придержал язычок-то, Радий, – строго сказал Вилен.

– Да, тем более при иностранке, – поддержал друга Владик.

– Она все равно ничего не понимает, – махнул рукой Рыжов. И вдруг совершенно неожиданно обратился к девушке: – Пойдем, я тебя провожу. Ты где живешь? – А потом повторил по-английски: – Летс кам. Вэа ду ю лив?

Девушка просияла и проговорила на неплохом инглише:

– Ай лив эт зе хотел, неймд «Бурятия». Летс го?[7]

Владик в первый момент даже растерялся от напора, с которым Радий стал атаковать иностранку. А в следующий миг подумал: «Нет, шалишь! Я не уступлю!» И если минуту назад еще имело значение, что совсем недавно девушка обжималась в кустах с отвратительным бугаем, то теперь начисто забылось. Остались лишь девушка – и друг Радий. И его нельзя было к ней допустить. Поэтому Владик тоже снял с рукава повязку, сунул ее в карман и проговорил, обращаясь к Вилену:

– Я, пожалуй, тоже пойду. Прикроешь нас?

Кудимов с нескрываемой насмешкой поглядел на обоих, а потом проговорил вполголоса:

– Смотрите там, осторожнее насчет венерических заболеваний, – и крикнул нацепляющей босоножки Марии: – Одеяло-то свое забери.

Она отмахнулась:

– Това не е моето одеяло[8].

* * *

Гостиница «Бурятия» находилась бог знает где, неподалеку от ВДНХ, и у новых знакомых достало времени, чтобы поговорить в дороге, узнать друг друга лучше. Метро к выставке тогда еще не провели, и дорога на трамвае, метро и снова на трамвае заняла едва ли не полтора часа. В вагонах на друзей посматривали с нескрываемым любопытством, иные даже пальцем украдкой показывали: иностранцы!

Говорили на русском, которым Мария владела значительно лучше, чем показалось в момент задержания. Произносила слова с забавным акцентом, неправильно ставила ударения, и мягкие согласные звучали у нее как твердые, а вместо «е» получалось «э»: «рэшитэлно… бэзпроблэмно… нэгативно…» Иногда, в сложных случаях, переходили на английский, и для Владика это было удивительно: он впервые говорил на иностранном вне занятий и радовался, что собеседница его понимала – да и он ее! А лучше других иностранных наречий болгарка, как оказалось, владела французским – но его ни Рыжов, ни Иноземцев не знали, помимо фраз, почерпнутых в «Двенадцати стульях»: «Же не манж па сис жюр…»

Стоичкова, как выяснилось, проживала в приморском городе Варна, училась в местном университете на инженера-электрика. Ее включили в болгарскую делегацию, приехавшую на фестиваль, потому что она прилично танцевала и была солисткой ансамбля народного танца. Ансамбль давал в Москве целых три концерта. И вообще, для нее СССР – не первая заграничная поездка. Она бывала на гастролях в странах народной демократии – Польше и Венгрии, да еще целый месяц прожила в Париже. А французский знала в совершенстве, потому что у нее дед был француз (сейчас он умер), а мама – преподавательница этого языка в варненской школе.

Друзьям было чем похвастаться в ответ, но не слишком: бывать за границей оба даже не помышляли. Правда, учились они не где-нибудь, а в авиационном, и жили, втроем с Виленом, в самой настоящей мансарде (что мансарда у них с удобствами во дворе, парни умолчали).

– Как тебе Москва? – отчасти в пику задали они ей дежурный вопрос. (Чем может похвастаться ее Варна по сравнению с Белокаменной!) Ждали, что девушка рассыплется комплиментами в адрес столицы мира и социализма. Однако она пожала плечами:

– Добрэ. Кремль е много красива. Но Москва не располага с достатычно кафената, кыдете можете да седнете и да говорите с приятел.

– Ага, – понял Радий, – в Москве кафе тебе мало, где можно с приятелем посидеть. – И подпустил шпильку: – И потому ты с тем бугаем в лес пошла.

У девушки аж слезы на глазах выступили:

– Бих искал неформален разговор с приятел от Русия. Той ме покане да се расходим в парка.

– Чего-чего? – не понял Владик.

– В парк тот бугай ее пригласил, – пояснил более способный к языкам Радий.

В дальнейшем девушка снова перескочила на английский и сообщила, что парень стал грубо приставать к ней, она старалась отбиться, и в самый нужный момент появились они, русские братья. Завершила свой монолог девушка снова по-болгарски, с сильным и искренним чувством:

– Благодаря ви, братя, че ми спаси от него.

Неизвестно, правдой было то, что она рассказала, или нет, но девушке хотелось верить. И взгляд ее был одновременно и невинный, и манящий. Волосы – черные, а глаза светлые, с темным ободком. Владик никогда раньше не видел таких глаз. Он чувствовал, как внутри у него все переворачивается при каждом взгляде на эту девушку. Он, пожалуй, влюбился в нее.

До гостиницы они добрались, когда стало совсем темно. На входе их встретил швейцар, а рядом – дама с многопудовым бюстом и пара комсомольцев в белых рубашках с красными повязками на предплечьях:

– Ваши пропуска, молодые люди!

Белый клочок бумаги – пропуск в гостиницу – имела только Мария, друзей внутрь не пустили самым категорическим образом. Теперь становилось ясно, почему желающим уединяться во время фестиваля приходилось искать укромные уголки в лесах и парках столицы. Болгарка, не смущаясь большого количества посторонних, чмокнула на прощание в щеку своих, как она сказала, «спасителей». а еще позвала их на концерт своего ансамбля и вручила каждому пригласительный билет.

Владик и Радий вышли из «Бурятии» и не спеша отправились назад к остановке трамвая.

– Как думаешь, – задумчиво спросил друга Иноземцев, – она правду сказала насчет того бугая? Что пошла с ним просто поговорить, а он силой напал?

– Да какая разница, Владик?! – удивился Радий. – Нам-то что?

– А то, что мне эта Мария понравилась.

– И ты хочешь за ней приударить? – насмешливо осведомился друг.

– Да, хочу! А ты что, против?

– А я-то при чем? Хочешь приударить – давай, дерзай.

– Ты мешать не будешь? Если будешь, тогда давай драться.

– Ох, нет! Я скромно удаляюсь, – и друг беспечно засвистал.

…Как следствие этого разговора, на концерт ансамбля, в котором участвовала Мария, в клуб электролампового завода явился один Владик. Билет Радия он подарил у входа какой-то толстой девчонке.

Ансамбль в основном исполнял народные болгарские танцы, но имелись в программе и французский танец, и ирландский. И еще они выучили, как сказала их руководительница, специально к фестивалю русскую народную пляску, украинскую и грузинскую. Мария танцевала хорошо, а в нескольких номерах даже солировала. Владик с замиранием сердца наблюдал, как ее юбка с вышивкой взлетает и плещется вокруг стройных ножек, над сапожками.

Он купил на рынке букет мелких подмосковных роз и лично подарил ей, когда солисты выходили на поклоны. Его, правда, огорчило, что еще два советских парня подарили болгарке по букету – зато после представления, на улице, Иноземцев ждал ее в одиночестве, и они пешком отправились по ночной Москве к ее гостинице «Бурятия». Отмахав несколько километров, где-то на Садовом кольце, Владик неожиданно для самого себя сжал девушку в объятиях и поцеловал в губы. Она ответила на поцелуй.

– Скажи, в болгарском языке есть уменьшительно-ласкательные слова?

– Так. Има. Умалителные.

– И как называют тебя?

– Марче. И еще – Мими.

– А я буду звать тебя Машенька. Или Маруся?

– Машенка лучше. А я тебя – Владе.

* * *

Оставшиеся до ее отъезда дни Владик провел как в бреду. Они использовали каждую свободную минуту, чтобы встретиться. Ежедневно у нее проходили репетиции. Ансамбль дал еще два концерта. В промежутках они ездили на Ленинские горы, в Сокольники, в Парк Горького, на ВДНХ. Ходили в кино на «Девушку с гитарой» и в Большой театр – он достал билеты.

Вечерами много целовались. Тяга к ней у него не прошла, внизу живота все горело, и однажды, на лавочке в темноте, она помогла ему, действуя рукой. А сама, не стесняясь, рассказывала ему о тех парнях, которые у нее были. Даже о двух французах – Пьере и Жаке. И о Василе, который ждал ее в Варне. Странно, но Владик ее не ревновал – как будет вскорости ревновать ко всем подряд свою жену Галину. Словно раз она иностранка, то совсем другая женщина. Почему-то изначально подразумевалось, что он будет делить Марию с другими мужчинами, и это казалось ему нормальным.

Девушка была весела, легка, беззаботна. Перед самым отъездом он упросил своих друзей-соседей Вилена и Радия провести вечер вне дома – на ночь к себе пригласить все равно не получилось бы, она должна была ночевать в гостинице, руководитель делегации лично проверял каждую комнату. В тот вечер Владик впервые голый лежал в постели с обнаженной женщиной, но самого главного все равно не получилось, она сказала ему, что сегодня не может, и снова помогла ему рукой.

А назавтра он провожал ее у гостиницы. Новенький венгерский автобус «Икарус» отправлялся от входа, и Владик поразился, что практически у каждой танцорши из ансамбля оставался в Москве друг или подруга, приобретенные за время фестиваля. Разумеется, и они с Марией обменялись адресами, пообещали, что будут писать друг другу, и поклялись снова увидеться.

Владик честно держал слово, писал Марии даже с целины. От нее тоже приходили письма, по-русски, с забавными описками.

Но вскоре Иноземцев стал встречаться с Галей Бодровой, затем влюбился в нее и, наконец, женился. Да еще поступил на службу в секретное КБ, где строго запрещалось общение с иностранцами. В итоге не ответил на одно письмо из Варны. Затем на второе.

И Стоичкова тоже перестала ему писать.

Иноземцев часто вспоминал ее – с любовью и благодарностью – и думал, что больше никогда в жизни не увидит.

Как выяснилось, он ошибался.

Прошло два с половиной года

Декабрь 1959-го

Подмосковье

Владик Иноземцев

Чуть ли не с восьмого класса имелся у Владика свой предновогодний ритуал. Когда календарь истончался и шли последние дни декабря, он непременно вспоминал самые яркие события истекающих двенадцати месяцев. Иной раз выдавалась минутка, и он наиболее впечатляющие случаи даже записывал. Например, в пятьдесят первом он как отличник ездил из своего южноуральского Энска в крымский «Артек». А в пятьдесят втором их, школяров, привозили на экскурсию в Москву. В тот год он вдобавок первый раз в жизни по-настоящему влюбился, только об этом никто не узнал, ни предмет воздыханий, ни друзья, ни мама – потому что в ту пору юный Иноземцев был особо застенчив и представить себе не мог, что он кому бы то ни было поведает о своей любви. В пятьдесят третьем умер Сталин, и он вместе со всею школой и всей страной рыдал над утратой – и дивился маме: как она может ходить с сухими глазами, вот выдержка! С тех пор мама кое-что ему рассказала о репрессиях, которые творились в конце тридцатых, и он понял: то была не выдержка, а скорее тщательно скрываемая радость, что скончался тиран, от которого пострадали многие мамины друзья, в том числе академик Королев и ее нынешний муж Аркадий Матвеевич. Другое памятное событие тоже произошло в пятьдесят третьем: Иноземцев поступил в институт – в Московский авиационный, набрав на вступительных приличные баллы. Потом он часто задавался вопросом: как удалось ему, парнишке из провинции, выдержать нешуточный конкурс – больше десяти человек на место? Повзрослев, понял: то была оборотная сторона сталинских репрессий. Все учителя, которые преподавали в его затрапезной провинциальной школе, – и русичка, и математик, и физик, и англичанка – были ссыльными, из Москвы, Ленинграда и Киева. В прошлом один из них служил начальником лаборатории, другой читал лекции в университете, а англичанка переводила книги не только с английского, но и с немецкого, французского и итальянского. Получалось, что сталинские репрессии не только стирали старую элиту в порошок – те, что чудом уцелели, одновременно становились тем плодородным гумусом, на котором взросла новая передовая прослойка (Владик в том числе).

Первые три курса слились для него в плотный ком. Кто говорит, что студенчество – прекрасная пора? Институтские штудии – время вроде неплохое, потому как ты молод. Но зато приходится бороться за жизнь и за место под солнцем: денег не хватало порой даже на еду, требовалось подрабатывать, а вдобавок разбираться в сопроматах и теормехах, решать бесконечные контрольные, рисовать огромные листы по начерталке. И плюс к тому среди друзей и однокурсников утверждаться, у девушек интерес вызывать.

Радовать жизнь начала в пятьдесят седьмом. Способствовала тому болгарка Мария, и Владик до сих пор вспоминал ее как самое яркое приключение в жизни. Когда после десятидневного романа они расстались, он отдавал себе отчет, что больше никогда ее не увидит. Не то было время, не в тех странах они жили.

В том же пятьдесят седьмом он познакомился, возвращаясь с целины, с Галей – своей будущей женой. На следующий год разгорелся их роман, и это послужило еще одной причиной, почему Иноземцев перестал отправлять корреспонденцию в Варну. Вдобавок в пятьдесят восьмом Владислав начал по-настоящему трудиться в секретном ОКБ-1, имел счастье познакомиться с блестящими конструкторами и проектантами Феофановым, Любомудровым, Флоринским и даже – больше того! – встречался с главным конструктором их «шарашки», секретным академиком и Героем Соцтруда Сергеем Павловичем Королевым. Участвовал (правда, на правах статиста) в том совещании, когда его непосредственный начальник Константин Петрович Феофанов представлял Королеву проектные предложения по будущему кораблю «Восток», на котором в космос предстояло лететь первому человеку[9].

Но из всех, что были прожиты, год уходящий, тысяча девятьсот пятьдесят девятый, оказался для Владика, пожалуй, самым запоминающимся. И по количеству событий, и по их масштабу. Начать с того, что он научился прыгать с парашютом ради своей любимой – Гали Бодровой. И после одного из прыжков у нее на глазах сделал ей предложение и подарил фамильное кольцо с бриллиантом. Бодрова согласилась выйти за него, они поженились, у них появился свой первый дом – или, точнее, комната, снимаемая в частном доме в подмосковном Болшеве. А вскоре Галя забеременела и теперь ждала ребенка, сына или дочку.

А еще в этом году благодаря счастливому случаю и письму собственной матери (которая, оказывается, тоже работала с Королевым, только давно, в тридцатых годах), Иноземцев вместе с ним летал на новейшем правительственном лайнере «Ту-104» в Крым. Подумать только, с самим Королевым и с другими людьми, «главными по космосу»: академиком Келдышем, конструктором Чертоком! И видел своими глазами, как в военный вагончик на склоне крымской горы Кошка пришли из межпланетного пространства первые в мире фотографии обратной стороны Луны.

Однако и ужасное событие в уходящем году случилось. Казалось, ничто не предвещало: они, выпускники МАИ, тогда собрались все вместе, впервые за многие месяцы, дома у Вилена Кудимова – точнее, у родителей его жены Леры. Праздновали ее день рождения. Присутствовали, разумеется, Вилен и Лера. С Тюратама, с южного полигона, приехал закадычный дружок Радий Рыжов. Он прихватил с собой старшего товарища – Юрия Васильевича Флоринского. Заявилась, к нескрываемому неудовольствию Леры, и Жанна Спесивцева, к которой молодой муж Кудимов питал нежные чувства и, похоже, пользовался взаимностью. Там-то и случилось непоправимое: Жанну нашли в спальне молодых Кудимовых с острейшим грузинским кинжалом в сердце.

И началось: допросы в милиции, в прокуратуре, вызовы повесткой. Очные ставки. Даже снятие отпечатков пальцев, как в кино «Дело пестрых». Потом следствие, слава богу, прекратили с резюме «самоубийство». Но осадок остался. Ах, какой нехороший осадок! Словно все они, и Владик в том числе, замешаны в чем-то гадком, отвратительном.

Позже приезжала Жаннина мама, пыталась выяснить правду, явилась к ним с Галей в дом, теребила за больное, мучила. И кто знает, вдруг эта история еще выплывет? Похоже, она, словно мина замедленного действия, так и останется под спудом их жизней – надолго, навсегда. А захочется кому-то раскопать ее, дернуть спусковой крючок, можно будет так замараться – до скончания века не отмоешься.

Однако, как писали в романах тех лет, «Заседание парткома продолжалось – а значит, и жизнь». Галя с Владиком каждодневно ездили из Болшево в Подлипки на работу – близко, одна остановка на электричке. Галя постепенно прижилась в научно-техническом отделе в ОКБ-1. Она потихоньку освоила ракетно-космическую лексику и переводила длиннейшие статьи про космос из «Авиэйшен Уик» – при этом смеялась (разумеется, дома, полушепотом, в присутствии только супруга), почему иностранные журналы, абсолютно свободно продаваемые в Америке, при попадании в стены ОКБ получают гриф ДСП[10], а переведенные ею статьи становятся уже «сов. секретными».

Беременность она переносила легко – особенно если сравнить со страшными рассказами старших товарок о «непрерывном токсикозе» или «постоянных капризах и слезливости». Даже не тошнило и особо не тянуло на солененькое. Иногда, правда, приходили в голову странные идеи. Например, вдруг неимоверно захотелось прыгнуть с парашютом. Ощутить это восхитительное чувство полета, снова бросить обнимающий землю взгляд вниз, на поля, дороги, деревья, деревни… Осуществить эту прихоть, конечно, было никак нельзя – кто б ее пустил, да и она не идиотка, понимает, что невозможно на шестом месяце сигать с самолета. Или вдруг другая озарит ее мечта – прыжкам под стать: увидеть генерала Провотворова. Почувствовать его сильную руку на своем локте. Ощутить, как он берет ее за плечи, как нежно, но властно целует в самые губы. И хоть она считала, что последняя прихоть сродни первой – глупая, невозможная, идиотская, неосуществимая, – мысль об Иване Петровиче, в отличие от идеи прыгать, долго не уходила, тревожила, будоражила. И ведь она понимала, что мечты о генерале по отношению к Владику нечестны, постыдны, что она, думая про него, сама становится гадкая, грязная, но ничего не могла с собой поделать. Она была равнодушна к мужу, однако к Провотворову ее тянуло, и идея увидеть его возвращалась снова и снова. И в один из вечеров, когда Владика не было дома, Галя, проследив, чтобы никто из знакомых ее не засек, вошла в телефон-автомат на станции Болшево и набрала номер Ивана Петровича. Он оказался на работе и сразу взял трубку: «Галя?! Вы?! Как я рад! Вы где? Я немедленно выезжаю к вам!» Ей еле удалось отбиться от его напора, и они договорились встретиться назавтра в шесть вечера на Ярославском вокзале. Назавтра была суббота, короткий рабочий день, а Владик задолго предупредил ее, что ему дают вечером «машинное время», то есть возможность поработать на новой БЭСМ-2, которую недавно поставили в смежном НИИ-88, и чтобы она «ждала его к утру».

Выдержанный человек, генерал ни мускулом не дрогнул, когда узрел, что его бывшая подружка в положении. Лишь когда усадил ее в машину – еще более бережно, чем прежде, – отрывисто спросил: «Нужна какая-то помощь? Лекарства? Медработники? Спецпитание? Одежда?» На все вопросы Галя отвечала решительным отказом. Он предложил поехать в ресторан – она категорически отказалась: «Вы что, смеетесь? С таким пузом?» Генерал выдвинул на рассмотрение идею отправиться к нему – Иноземцева и слышать не захотела. В итоге гуляли по заснеженным бульварам, производя впечатление папаши, выгуливающего забеременевшую дочку. И только тут он спросил: «А какой срок?» Она ответила. «Так это мой ребенок?!» Она заплакала: «Не знаю. Я ничего не знаю. Может быть, твой. Но скорее нет – мужа. Прости, но с ним я бывала больше». Провотворов только скривил свой железный рот. Потом заговорил о пустяках, принялся рассказывать веселое. А под конец свидания сказал: «Меня переводят. Другая должность. Совсем иные задачи; совершенно новое, интересное и секретное дело. Поэтому на службу мне больше не звони. Звони домой, по вечерам – хотя я не каждый вечер теперь смогу бывать дома».

Галя ждала, конечно, другого. Втайне ей мечталось, что генерал, как увидит ее в положении, да еще узнает о ребенке, который, возможно, его, упадет на колени и станет молить навсегда остаться с ним. И даже, может, не отпустит к Владику собрать вещи. Однако Бодрова-Иноземцева недооценила (а может, переоценила) Ивана Петровича. Она плохо знала мужчин. Ему, несмотря на весь его боевой и летчицкий опыт и нынешнюю полную личную свободу, было явно боязно вот так, с бухты-барахты, навсегда связывать себя с новой женщиной, да еще в два раза моложе себя и неизвестно с чьим ребенком под сердцем. К тому же растоптанный тридцатилетний семейный опыт генерала заклинал его больше не верить с ходу никому – даже столь чистому созданию, каким казалась ему Галя. И в то же время он ощущал к ней нежность, и совсем не хотел терять, и мечтал, как станет поддерживать ее, помогать, покровительствовать (неважно даже, чьего она носит ребенка – его или мужниного). Поэтому Провотворов воскликнул – с экспрессией, достойной молодого лейтенанта: «Только не пропадай! Я хочу, чтоб ты была со мной! Я сделаю для тебя все, что ты хочешь, и даже больше! Давай встретимся – ровно через неделю, здесь же! А если вдруг нет – я приеду к тебе на службу! Или явлюсь к тебе в дом! Я плевать хотел на твоего мужа или тем более твоих сослуживцев! Я хочу постоянно видеть тебя!»

Галя не возразила – хотя, если честно, встречей была разочарована, и ей совершенно расхотелось, чтобы генерал крепко брал ее за плечи и целовал, властно и нежно.

Через неделю, перед следующим обещанным свиданием, в пятницу вечером, Галя позвонила Ивану Петровичу из того же автомата на станции Болшево и сказала, что очень плохо себя чувствует и на встречу не придет. Генерал, хоть и был разочарован, не настаивал, а Бодрова почувствовала, что она чудесным образом исцелилась от своих мечтаний и ей совершенно не хочется больше с Провотворовым ни видеться, ни разговаривать, ни тем паче совершать более интимные вещи.

Иноземцев меж тем находился в блаженном неведении и по поводу ребенка, который, возможно, был не его, и относительно жизни, что вела Галя. Он был весь поглощен своей работой. Часто пропадал не только в родном «королевском» ОКБ-1, но и в соседнем НИИ-88, куда поставили вторую в стране электронно-вычислительную машину БЭСМ-2. Он считал с помощью ЭВМ параметры орбиты будущего первого в мире спутника с человеком на борту. И пытался решить в принципе не решаемую задачу: как добиться того, чтобы в случае отказа тормозного двигателя изделие не просто удержалось земной атмосферой и в итоге достаточно быстро упало на Землю, но и оказалось если не на территории СССР, то хотя бы не в США и не в Западной Европе.

Впрочем, главный конструктор Королев с юности любил завиральные идеи и мудреные задачи. Десятки или даже сотни проектантов и конструкторов работали в тот год над подобными. Всех деталей Владик не знал – секретность есть секретность! – но слышал, что в ОКБ одни столь же молодые ребята, как он, рисуют первые эскизы лунного корабля; другие придумывают корабль марсианский, третьи создают космический самолет, а четвертые прикидывают космолет, на борту которого постоянно действовала бы искусственная гравитация.

Но Королев со товарищи занимался не только отдаленными полуфантастическими вещами. В их «ящике» вершили и другие дела – для каждого из которых существовали сроки, финансирование, ответственные, исполнители. Под каждый проект или изделие выпускалось постановление ГКО (государственного комитета обороны) и/или Совета министров СССР и ЦК КПСС, и за ошибки, просчеты, неудачи или срыв сроков с исполнителей снимали такую стружку или вставляли таких арбузов, что мама не горюй. Гораздо позже, во времена, когда Советский Союз кончился, Владик, читая мемуары или документы, понимал, что в те годы, пролегшие между полетом первого спутника и первого космонавта, то есть с пятьдесят седьмого по шестьдесят первый, Королев, похоже, ни в чем не знал отказа. Хрущев, кажется, тогда с ума сходил от ракет. И давал своему любимчику карт-бланш на любые запуски и эксперименты. Финансирование тогда не являлось проблемой. Находились деньги на все, что угодно, лишь бы мы оставались в космосе первыми, лишь бы в очередной раз уязвить «американов», поразить прогрессивное человечество и заставить советских людей гордиться собственным государством. Время такое было – как с лихой гордостью писал в том самом пятьдесят девятом двадцатипятилетний поэт Андрей Вознесенский: «Я тысячерукий – руками вашими, я тысячеокий – очами вашими! Я осуществляю в стекле и металле, о чем вы мечтали, о чем – не мечтали!» Их ОКБ отправляло в полет ракеты, пока беспилотные, на Венеру и Марс. (Только много позже Иноземцев узнал, что два пуска на Марс закончились тогда неудачей, что было три попытки «выстрелить» в сторону Венеры, но только две станции улетели в сторону загадочной планеты.) А смежные отделы королевской «шараги» разрабатывали чисто военные спутники – для шпионских целей: фотографирования поверхности Земли – территории вероятного противника. И создавали спутники связи.

А ведь Королев в области ракет работал не один: в Днепропетровске творило КБ и завод под руководством академика Янгеля. И в подмосковном Реутове, в «почтовом ящике» под руководством Челомея, тоже делали боевые ракеты…

Что было бы, думал Иноземцев много позже, если бы Хрущев в конце пятидесятых не сходил с ума по ракетам? Если бы страна свои деньги, силы и финансы направила на более житейские дела: на мясо и молоко, кофточки и автомашины? И согласилась бы с приоритетом США? И в космос первым полетел бы не советский человек, а американец? Может, без космических побед, но в большем достатке русский народ оказался бы счастливее? Однако история, как известно, не знает сослагательного наклонения, а подобный вариант развития Иноземцеву, несмотря ни на что, совсем не нравился. Деньги, направленные на сельское хозяйство и легкую промышленность, при советском строе все равно ушли бы в песок. А мы все и наши потомки лишились бы своей едва ли не главной национальной гордости – полета в космос, который совершили первыми. В конце концов, есть в мире такие люди и такие нации, вроде русских: пусть мы жили впроголодь и в туалет на улицу бегали, а смотрели на звезды и тянулись к ним – и все человечество за собой в итоге тянули.

В конце пятьдесят девятого Владислав на эти темы не размышлял. Да и если б вдруг задумался, они б ему антисоветскими показались – как многие разговоры, что вел его старший товарищ Флоринский. Иноземцев был тогда одной из маленьких шестеренок, которые в составе огромнейшего и сложнейшего механизма занимались тем, что до них не делал в целом мире никто: создавали изделие, которое унесло бы в космос советского человека. И ради этого Владик готов был пропадать на работе в Подлипках – в своем ОКБ-1 и соседнем НИИ-88 – сутками. Если честно, Дело ему было интересно гораздо больше, чем даже беременная жена и будущий ребенок.

В те времена не существовало долгих новогодних каникул. Тридцать первого декабря обычно работали – правда, перед уходом со службы зачастую наскоро накрывали столы и выпивали по паре рюмок. Первого января отдыхали, и даже Королев на предприятии не появлялся, только звонил дежурному, как дела. Зато второго страна снова вставала на трудовую вахту. Правда, в шестидесятом году второй день в году выпадал на субботу – то есть на короткий рабочий день, а третье и вовсе было воскресеньем. В иные времена (в те же семидесятые, что греха таить) многие второго взяли бы отгул. Однако подобное трудно было представить в шестидесятые, тем более в королевском «ящике». Иноземцев, к примеру, планировал погулять в новогоднюю ночь, а потом поспать, но часам к десяти первого числа совершить набег к БЭСМ-2, где ему как раз выделили время.

Утром тридцать первого его вызвал непосредственный руководитель, начальник сектора «Ч» (что означало «человек») Константин Петрович Феофанов. «Наверное, поздравить, – решил Владик, – но почему меня одного?» Однако Феофанов в своем кабинетике выглядел хмуро, смотрел в сторону. «Что-то случилось», – подумал Иноземцев.

– Меня ЭсПэ вызывал, – начал без предисловий начальник. «ЭсПэ» все в ОКБ за глаза по имени-отчеству называли Королева. Тогда вообще была эпоха сокращений: Феофанов звался «КаПэ», Раушенбах – «БэВэ», а Черток – «Бэ-Е», и все понимали, о ком идет речь. Иноземцев в ту пору до подобного уважительного сокращения еще не дослужился, пребывал для коллег и руководства просто Владиславом. Между тем начальник продолжил: – Главный попросил передать вот это. Лично тебе.

И достал из ящика стола пузатую бутылку шампанского. Этикетка оказалась непривычной, желтого цвета, и буквы на ней были иностранными. Иноземцев никогда подобных «снарядов» не видывал.

– Спасибо, конечно… – пробормотал он. – Но чем я заслужил?

– А вот этого ЭсПэ мне не поведал. Спроси у него сам.

В тот миг Владик понял, что Феофанов просто его ревнует – к странным контактам, которые за спиной начальника он, один из молодых сотрудников – в отделе без году неделя! – имеет с самим Главным конструктором.

– Давайте вместе разопьем, – неуверенно предложил молодой человек. – Сегодня, в отделе?

– Не люблю шипучки, – отрезал Константин Петрович и углубился в расчеты.

Что оставалось делать Иноземцеву? Только пробормотать «спасибо», взять «шампань» со стола и тихо исчезнуть.

– С бутылкой по отделу не расхаживай, – бросил на прощание КаПэ. – В газетку заверни.

«Мог бы и не указывать, сам знаю», – проворчал про себя Владик. Он засунул бутылку за пояс и прикрыл сверху фуфайкой. Получалась на вид легкая беременность, как у Галки пару месяцев назад.

У себя он незаметно спрятал подарок в стол – однако история французского шампанского, вдруг пожалованного ему с самого высокого верха, не давала покоя. Он решил выйти из отдела, поискать Флоринского.

Юрий Васильевич снова вернулся с полигона в Тюратаме в Подлипки и опять едва ли не половину рабочего времени проводил в импровизированной курилке на лестнице: бродил, думал, мычал, потирал руки и всюду разбрасывал пепел. К Владику он снова потеплел, и они частенько обсуждали игру московских «Спартака» и «Торпедо» (уже без посаженного Стрельцова), шансы советской футбольной сборной на предстоящем первом чемпионате Европы, а также – наших хоккеистов на Олимпиаде в Скво-Вэлли. Флоринский, соратник ЭсПэ еще со времен планеров в Коктебеле, знал о подводных течениях в ОКБ многое и был накоротке с большинством заместителей Главного и начальниками отделов. Слава богу, Юрий Васильевич как раз бродил по площадке со своим «Беломором». Владик заговорщицки взял его за плечо и поведал историю о нежданном награждении «бутыльментом». Флоринский показался заинтригованным, хмыкнул: «Растете, юноша!» – и пообещал узнать, откуда вдруг взялся сей ценный подарок.

Примерно через час, когда Владик ломал голову над последними результатами расчетов будущей траектории изделия «Восток», Марина, сидевшая в отделе на местном телефоне, позвала его к трубке.

– Вас вызывает Таймыр! – Веселый голос Флоринского процитировал название популярной песни Галича (тогда еще совсем не барда и не диссидента, а успешного драматурга). – Явитесь к месту сбора с теплыми вещами!

«Место сбора, с теплыми вещами» означало – лестница-курилка. Владик поспешил туда – Юрий Васильевич как раз раскуривал свою тридцатую за день папиросу.

– А теперь расскажите мне, юноша, – без предисловий начал Флоринский, – какое отношение вы имеете к фотографированию обратной стороны Луны?

Молодой человек покраснел – он никому (за исключением юной супруги) не рассказывал удивительную историю, как летал вместе с самим Королевым в Крым, на станцию дальней космической связи. В его скромности сыграли роль два фактора: нежелание себя выпячивать и привычка, чуть не с молоком матери приобретенная, «не выдавать лишнюю информацию».

– Какое я имел отношение? – попытался и дальше валять ваньку Иноземцев. – Да такое, как все сотрудники нашего «ящика». Поддерживал ударным трудом…

– Рассказывай! Трудишься ты на совсем другом направлении и в другом отделе, – усмехаясь, парировал Юрий Васильевич. – Колитесь, юноша. Чистосердечное признание облегчит вашу участь.

Тогда Владик решился. В конце концов, Флоринский – один из самых близких ему людей в КБ, они даже сегодня Новый год договорились вместе встречать. Но рассказывать все следовало с самого начала, и он отвел старшего товарища к дальнему окну и полушепотом поведал все: про маму, некогда, еще в тридцатых, трудившуюся с Королевым сначала в ГИРДе, а затем в РНИИ; про ее письмо на имя «ЭсПэ», что она передала сыночку; про то, как он подлез с этой корреспонденцией к Главному конструктору, а тот неожиданно пригласил его в самолет, летевший в Крым, на сеанс космической связи с «Луной». И как Владик (правда, из-за спин старших товарищей) одним из первых в мире узрел изображение обратной стороны естественного спутника Земли. «Но при чем здесь шампанское?!» – воскликнул он напоследок.

– А при том, мой юный друг! Услуга за услугу, как говаривал старший майор НКВД Пилипчук своим подследственным. Поделитесь продуктом, пожалованным вам с барского плеча?

– Заметано, тем более мы с вами Новый год вместе встречаем!

– Итак! Повесьте ваши уши на гвоздь внимания. Один французский миллионер (как мы знаем, они там, на загнивающем Западе, все с жиру бесятся) учредил со своих капиталов приз: несколько ящиков шампанского для того (или для тех), кто первыми увидят оборотную сторону нашей ближайшей соседки. И мусью сдержал слово! Когда он узнал, что наша «Луна» первой сфотографировала загадочную Селену, он подарил бутыльменты нашей Академии наук. Советские академики оказались людьми благородными (Владик подумал об академике Келдыше, который вместе с ним и Королевым летал тогда в Крым) и, заначив для себя бутыль-другую, оставшийся продукт передали в наше КБ. А ЭсПэ – мужик, как известно, широкий – раздал шампань причастным: Чертоку, Воскресенскому, Осташеву… И непричастным, вроде тебя, досталось. Наш Главный ведь все про всех всегда помнит. Так что с Новым годом тебя, старичок.

– Грандиозно, – прошептал молодой человек. – Тогда я мамочке бутылку отдам. Ведь, если быть честным, когда б не ее письмо, я точно с Королевым в Крым не слетал бы.

– Минуточку, гражданин! Вы противоречите сами себе. Вы только что пообещали, что мы разопьем шампань вместе. А теперь – мамочка. Мама, конечно, дело святое, но как же наш договор?

– И впрямь я зарапортовался. Простите, Юрий Васильич. Но знаете что? Можно мы к вам сегодня придем с мамой вместе? Ей одной сидеть у нас дома совсем неинтересно – у нас даже радио нет. А нашей компании она совсем не помешает. А, Юрий Васильич?

– Как имя-отчество мамаши? – деловито спросил Флоринский. – Какого года рождения?

– Я знаю, – засмеялся Иноземцев, – вы предпочитаете гораздо более юный контингент. Она у меня с девятьсот восьмого года. А зовут Антониной Дмитриевной.

– Антонина Дмитриевна? Значит, Тоня? – Юрий Васильевич на минуту задумался. – Что ж, приводите и маму, юноша. А главное, не забывайте свою очаровательную беременную жену и вышеупомянутую бутылку шампанского.

* * *

Наступление Нового года Галю Бодрову-Иноземцеву едва ли не впервые в жизни не радовало. Чего веселиться-то? Во-первых, в гости пожаловала свекровь. И без того в домике, что они снимали, не слишком много места, а теперь и вовсе не развернешься. Антонина Дмитриевна спала на дореволюционном диване в «гостиной», отделенной от «спальни» занавеской. А Владька, будто не понимая, каждую ночь приставал со своею любовью – и без того ей никакой любви от него не хотелось, а тут прикажете ерзать и скрипеть практически в метре от свекровиного ложа. Галя попытки мужа отбивала – а тот как будто и не устает на работе, приезжает на последней электричке (или даже на первой утренней!) – и лезет со своими ласками! Он обижался, сердился.

Вдобавок свекровь если не холодна с невесткой была, то и не тепла – точно. Всю посуду расставляла по-своему, печку пыталась топить собственными методами, готовила по личным рецептам. Хорошо, не читала Гале нравоучений – если разногласие меж ними возникало, просто поджимала губы и замыкалась.

Словом, если учесть все неприятности, скопившиеся вокруг, то станет понятно, что Галя чувствовала одно: как ей все опротивело! И беременность – никакого радостного предвкушения, только тяжесть, боль и страх. И работа – когда она была училкой, то от школьников получала положительные эмоции: ребята ее подзаряжали, веселили, делали труд значительным. А тут, в ОКБ, сидишь, как червь, переводишь скучные американские журнальчики. И домик этот съемный надоел – с утра и с вечера приходится топить печку, иначе замерзнешь, и посуду мыть в тазу, в воде, нагретой на печи, – а от Владика помощи не дождешься, он все на работе пропадает. И муж, честно говоря, тоже надоел – да и не люб он. С утра до вечера на службе, а потом, как автомат, быстро-быстро рубает приготовленное и юркает в постель, пристает со своими ласками. А потом – сердится, не понимает, как ей плохо. И слова от него не дождешься, потому что мысли у него заняты только делом, а про него супруге не расскажешь: во-первых, секретность, во-вторых, что она понимает в траекториях небесных тел и космических аппаратов?..

Оставалось только мечтать о прошлом, когда она, легкая и свободная, как птица, в компании парней-парашютистов – вежливых, словно древние рыцари, – летала в вышине и наслаждалась молодостью, светом, небом, поклонением! А теперь – даже о будущем не получается ностальгировать, потому что куда денешься от новой жизни, которая у нее в животе пробует силы: ворочается, толкается, сучит ножками? Дитя скоро родится – и конец свободной, беззаботной жизни наступит навсегда. Вряд ли хотя бы разик с парашютом удастся снова прыгнуть, ведь все на дыбы встанут – и муж, и свекровь, и собственная мама, да и ребеночек наверняка не порадуется из-за того, что мама на аэродром вдруг засобирается! И, кстати, никакой обещанной радости, любви или умиления она по отношению к своему будущему чаду пока не испытывала. Может, она скверная, ужасная мать?

Как бы то ни было, грядущее виделось ей тоскливым, унылым и серым: стирать пеленки, варить мужу щи, топить печку. Никаких иллюзий по части собственной карьеры в ОКБ она не питала – да и какая там может быть карьера: стать начальницей отдела? Зачем? Чтобы не переводить самой, а раздавать переводы исполнителям? Чтобы штудировать совсекретные сводки «белого ТАССа» и обзоры смежников по ракетной тематике, а потом писать выжимки для ЭсПэ и прочего руководства? Иногда ей собственное положение казалось тупиком, из которого нет выхода. А сама она представлялась себе пленницей. И в плен ее взяло все на свете: съемный дачный домик с русской печью, увлеченный службой муж, будущий наследник, свекровь…

Вот и сегодня. Тридцать первого декабря у нее на душе всегда, сколько себя помнила – даже в войну! – царило радостное настроение, предвкушение чего-то нового, неожиданного, необыкновенного. Хотя бы – грядущих подарков. А сейчас – день как день, будний, серый, унылый. От «сабантуйчика» на работе, который устроили девочки в конце дня, она отвертелась: какая ей радость вместе с ними поздравляться, если даже выпить нельзя! Поехала срочно домой – доделать винегрет. Два основных блюда, которыми собирались отмечать празднество у Флоринского, поручались Иноземцевым: соорудить студень да винегрет. Спасибо, свекровь взяла на себя холодец – однако огромную кастрюлю винегрета предстояло нарезать Гале. Молодец она, что заранее сварила для коронного советского блюда овощи: свеклу, картошку и морковь.

Молодая женщина вернулась с работы около шести, привычно затопила печку. Зимой ее требовалось растапливать дважды в день, иначе тепло выдувалось. Никого дома не было: муж, видать, отмечал на работе; свекровь усвистала по магазинам – сегодня, в последний день года, торговля ради выполнения плана выбрасывала в продажу лучшие товары. Хозяйничать Гале пришлось одной – даже минут пятнадцати после прихода не полежала, хотя хотелось: спина болела и живот тянуло. Однако время поджимало, и Иноземцева бросилась резать вареные овощи.

Свекровь и муж явились одновременно, около восьми, на одной электричке, оказывается, ехали – она из Москвы, он подсел в Подлипках – и встретились на станции. Оба выглядели довольными, свеженькими. От Владика попахивало спиртным – отметили, значит, на работе. Свекровь явилась с покупками: Владику добыла китайскую рубашку-ковбойку, а Гале – платье. Сказала: «Это вам подарки к Новому году». Пришлось благодарить, целовать – а на сердце ком: она даже оценить платьишко не сможет, сейчас мерить – не налезет, как свекровь не понимает? Да и потом, если до рождения ждать: бывает, женщины расплываются, ни во что прежнее не влезают. А свекровь еще и подбодрила, ничего не скажешь: «Если вдруг поправишься после родов, ничего страшного, я сама тебе его расставлю». Супруг принес бутылку диковинного шампанского – французского. Сказал, что обязательно надо будет его сегодня у Флоринского выпить. Хотел рассказать историю, откуда оно у него взялось, – но женщины обе отмахнулись: не до баек теперь, до Нового года три с небольшим часа, а винегрет еще не готов!

Хвала всевышнему, свекровь была не из белоручек и немедленно бросилась Гале помогать. В четыре руки работа пошла веселее. Однако немедленно возник спор: добавлять ли лук? А зеленый горошек? И довольный Владик тут как тут, говорит: «Мама, мы возьмем тебя с собой. Я договорился с хозяином. Что ты одна здесь будешь сидеть? У нас ведь не то что телевизора, радиоприемника даже нет». – «Ну и прекрасно, побуду, отдохну, почитаю, выпью сама с собой». – «Нет-нет, я обо всем договорился, тем более хозяин – человек практически твоего возраста, да и остальные гости будут все свои».

– А кто, кстати, придет? – уцепилась за последнюю фразу Галя.

– Да наши все, из «ящика».

– Кудимовых не будет?

– Нет. Они ведь не наши.

После ужасного случая в квартире Старостиных – гибели Жанны – Иноземцевы больше ни разу не виделись ни с Виленом, ни с его молодой супругой Лерой. Отношений не выясняли, просто прекратили всяческое общение. И Галя, и Владик молчаливо полагали, что в смерти Спесивцевой повинна, если не прямо, то косвенно, эта семейка – Вилен и Лера.

– А кто придет?

– Тебя ведь женский пол интересует?

– Допустим.

– Зина, наверно, зайдет из нашего отдела. И Марина.

– Та самая? – неприязненно осклабилась Галя. Она не отрывалась от резки, на дощечке росла гора свеклы.

– Что значит – та самая? – немедленно окрысился в свою очередь Владислав.

– Та самая, что пирожки тебе таскала.

– Она всем таскала. И не только пирожки, но и другую снедь. Любит человек готовить.

– Слушай, а может, я тогда не пойду? – вдруг сорвалась молодая жена. – Сами, без меня отметите? А я тут с твоей мамой побуду?

– Галя, Галя, о чем ты? – укоризненно воскликнул будущий папаша и попытался заключить супругу в объятия – она вырвалась.

– Дети, не ссорьтесь! – голосом воспитательницы детского сада проговорила Антонина Дмитриевна. – Вы что, забыли? Как встретишь Новый год – так его и проведешь. Давайте-ка, не ругайтесь – как там в песне поется: мы за мир, за дружбу, за улыбки милых! И, пожалуй, да, я поеду с вами встречать. А не то вы там, чего доброго, перекусаете друг друга.

К десяти покончили с винегретом, нагрузили в кастрюлищу, замотали крышку тряпицей, поместили в авоську. Марлей прикрыли огромный таз со студнем – его требовалось нести в обеих руках, и емкость поручили Владику. Свекровь тащила в сумке бутылки: невиданное французское шампанское и армянский коньяк. Отправились на электричку – слава создателю, ехать было недалеко, всего одна остановка. Народу в поезде было мало, но все улыбались друг другу и поздравляли с наступающим. К одиннадцати добрались к Флоринскому.

Дверь открыл не хозяин, а какой-то незнакомый мужик с бородой, богемного вида. Объяснил: «Юрий Васильевич сражается с магнитофоном». Магнитофоны в ту пору были редкостью, весили пару десятков кило и воспроизводили запись с магнитной ленты, намотанной на огромную бобину – тем они были сродни ЭВМ, запоминающие устройства которых действовали по подобному принципу.

Семейство Иноземцевых разделось в крошечном коридорчике, поправило прически перед зеркалом и прошло в гостиную. Навстречу от звукозаписывающего аппарата оторвался хозяин.

Владик, как светский господин, представил:

– Это, Юрий Васильевич, моя мама, Антонина Дмитриевна Иноземцева. А это, мамочка, мой старший товарищ по работе, Юрий Васильевич Флоринский.

Реакция на представление оказалась неожиданной: мама побледнела, как полотно, на ватных ногах доковыляла до стула, села на него – и лишилась чувств.

* * *

Обморок, случившийся с мамой, когда они вошли в жилище Флоринского, поразил всех. Владик кинулся к ней. Галя бросилась в кухню, притащила воды в чашке, стала протягивать Антонине Дмитриевне – та не реагировала, сидела свесив голову набок. Тогда Флоринский отобрал у Гали сосуд, набрал воды в рот – и прыснул на маменьку, словно брюки гладил. Она дернулась и очнулась. Проморгалась, осмотрела всех столпившихся вокруг нее и проговорила:

– Извините, что-то мне вдруг нехорошо стало.

Гости вокруг заговорили наперебой:

– Может, таблетку? Валокордин, нитроглицерин? Вызвать «Скорую»? Выйдете на улицу? Не будоражьте вы ее, ей надо прийти в себя!

И лишь хозяин после своего удачного трюка с фырканьем молча, словно Чайльд-Гарольд, сложивши руки, отошел в сторону.

– Простите! – отчетливо проговорила мама. – Вот ведь – явилась на вечеринку, старая кляча! Вы меня извините, ради бога, за доставленные хлопоты. Уверяю вас, мне значительно лучше, и я вас больше не обеспокою! – и, подтверждая свои слова, Антонина Дмитриевна поспешно привстала с кресла.

– Мама! Не суетись ты! – воскликнул Владик.

– Абсолютно ничего страшного! – она похлопала его по плечу своей легкой ручкой. – И давайте, товарищи, отвлекитесь от моей персоны. Мне, право, и без того очень стыдно, а вы своим углубленным вниманием и вовсе заставляете меня краснеть. Ровным счетом ничего страшного не случилось. Скоро Новый год, – она глянула на часики, – осталось сорок минут, пора садиться провожать уходящий. Скажите мне, милые барышни, где в этом гостеприимном доме находятся тарелки-вилки?

В хозяйстве у Флоринского нашелся трофейный сервиз, разрисованный маркизами-графинями, поэтому винегрет переложили из кастрюли в супницу, а для холодца нашлось огромное блюдо. Владик с облегчением отметил про себя, что с мамой все в порядке и она включилась в хлопоты по хозяйству. Расставили бокалы, рюмки, пепельницы – в хозяйстве Юрия Васильевича сосуды имелись хрустальные, что странно оттеняло внешнюю неприкаянность и пренебрежение к одежде, которыми славился Флоринский.

Телевизора у хозяина не было, хотя он прекрасно мог себе его позволить. Включили радиоприемник. Водочкой и коньяком проводили уходящий, пятьдесят девятый. Ждали курантов. И вот, наконец, они зазвучали. Бросились открывать шампанское – Владик свое, наградное, французское, а хозяин – советское, из Абрау. Хлопнули пробки. Начали бить часы. «Ура!» – закричали все и принялись чокаться. Зазвенели бокалы. Французское шампанское показалось всем, особенно девушкам, чрезвычайно кислым. Галя, которая тоже позволила себе, несмотря на положение, пару глотков, сморщилась, словно от лимона: «Ну и кислятина!» В итоге бутылку «Вдовы Клико» допили вдвоем Владик и Флоринский.

Сразу после курантов все закурили – тогда обычно дымили прямо за праздничным столом. Не пожалели даже беременную Галю – хотя она сама, конечно, к сигарете не тянулась, успела бросить. Сигарет с фильтром в СССР в ту пору не выпускали. Мужчины смолили папиросы «Беломор» и «Герцеговину Флор», сигареты «Лайку», «Новость». Девушки предпочитали болгарские «Фемина» – из красной пачки, тоненькие, длинные. В девичьих пальчиках со свежим маникюром они смотрелись чрезвычайно стильно.

Галя вздохнула. Ничего-то ей, бедненькой, нельзя: ни прыгать с парашютом, ни покурить, ни выпить – и еще долго будет запрещено. Она совсем не чувствовала радости от своей беременности – тем более вон Владик на нее, разбухшую, почти внимания не обращает, на свою Марину, проститутку липучую, все чаще поглядывает. И другие мужчины – Флоринский и импозантный бородач – смотрят на нее, словно она мебель или корова какая-нибудь. А Провотворов с Новым годом ее даже не поздравил – она, конечно, хотела прервать с генералом всяческие отношения, да и следовало это сделать, а все равно, когда он исчезал, становилось обидно.

Компания покурила и принялась выпивать и закусывать – кроме винегрета с холодцом, на столе имелась черная и красная икра и сырокопченая колбаса, в ту пору еще продававшиеся без ограничений. Марина и две другие девушки из ОКБ (одна, Зина, очевидно, предназначалась художнику Олегу, другая, Нина, была постоянной сожительницей Флоринского) сварганили огромную бадью пирожков – с грибами, капустой, рисом и яйцами. Наконец, утолив голод и жажду общения, встали из-за стола. Всем не терпелось рассмотреть чудо техники – магнитофон «Днепр-девять» весом под тридцать кило и вышиной полметра. Напрасно, наверно, советские власти дозволили в стране звукозаписывающую и воспроизводящую аппаратуру (думал много позже Владик). Сколько за свою жизнь крамолы и полукрамолы услышал он из этих ящиков – а вместе с ним и миллионы жителей СССР! Вот и сейчас репродуктор с жизнерадостными советскими песнями выключили и поймали запретный американский джаз. Затем хозяин, известный как исполнитель песен под гитару, воскликнул:

– Все, товарищи, я вам больше петь не буду! За меня это сделает он, – и Флоринский ласково похлопал агрегат по деревянной полированной стенке. И проанонсировал: – Мне дали переписать выступление молодого артиста, зовут Владимир Высоцкий. Он еще студент, кажется, но поет сильно, – и Юрий Васильевич, щелкнув клавишей, пустил ленту.

Имя Высоцкого тогда никому и ни о чем не говорило. Молодой хрипловатый голос запел:

Товарищ Сталин, вы большой ученый,

в языкознанье знаете вы толк,

а я простой советский заключенный,

и мне товарищ – серый брянский волк[11].

А потом:

Как утону я в Западной Двине

Или погибну как-нибудь иначе –

Страна не пожалеет обо мне,

Но обо мне товарищи заплачут[12].

Или совсем необыкновенное:

Получил завмагазина

Триста метров крепдешина,

Был он жуткий жулик и прохвост.

Сорок метров раздарил он,

Тридцать метров разбазарил,

Остальное все домой принес[13].

Иногда прерывались, чтобы выпить коньяка или водки, потом начали слушать Окуджаву. За столом царила анархия: кто-то выпивал без тоста, закусывал грибком или винегретом. Кто-то вполголоса делился впечатлениями от услышанного. Владик исподволь наблюдал за гостями. Чуткий по природе, он без слов мог угадать многие взаимоотношения, складывающиеся в комнате. Например, замечал взгляды, полные страсти, которые бросал художник Олег на девушку Зину. Иноземцев понял: дело склеивается, и пусть не сегодня, но вскоре парочка окажется в одной постели.

Не оставил он без внимания пару задорных взглядов, что бросила когда-то запавшая на него Марина, – они как бы говорили: ты женат, Владик, но ничего страшного, можно еще все переиграть, если захочешь. Обратил внимание и на уничижительные взоры, что его Галина метала в сторону соперницы. Однако загадкой для него оставались быстрые и легкие взгляды украдкой, которыми порой, втайне друг от друга, обменивались его мама и Флоринский. Отвернется Юрий Васильевич – Антонина Дмитриевна на него глянет, а когда она не замечает – он ее пристально рассматривает.

Когда интерес к песням ослабел, Флоринский воскликнул: «А теперь, товарищи, я предлагаю записать звуковое письмо – самим себе! С пожеланиями, как мы проведем предстоящие двенадцать месяцев, чего хотим, чего добьемся! А через год, первого января шестьдесят первого, снова соберемся, прослушаем запись и подведем итоги: что удалось, что нет!» Владик подхватил – он часто развивал чужие идеи и шутки: «А тех, кто не выполнит за год личные соцобязательства, мы сдадим в журнал «Крокодил». Или оставим на второй год!»

Предложение Флоринского все приняли с энтузиазмом. Магнитофоны в ту пору были редкостью, и мало кто из собравшихся хотя бы раз слыхал собственный голос со стороны.

– Начну на правах хозяина я сам, – Юрий Васильевич подключил микрофон, а затем поднес его ко рту, нажал кнопку записи и проговорил с долей торжественности: – Итак, я мечтаю, чтобы в наступившем шестидесятом году наша страна, Союз Советских Социалистических Республик, запустила в космос первое изделие с человеком на борту!

Все зааплодировали. А хозяин подсунул микрофон художнику, и тот быстро промолвил:

– Что касается меня, то я мечтаю, чтобы наши олимпийцы успешно выступили в Скво-Вэлли и Риме, а футболисты выиграли первенство Европы. А если говорить о себе лично, то я сплю и вижу, что закончу задуманный цикл своих картин, а одна прекрасная девушка станет моею, – и он бросил многозначительный взгляд на Зиночку. Зиночка заалелась, словно маков цвет.

Художник придвинул аппарат к Владику, и тот проговорил:

– А я мечтаю, чтобы были здоровы и счастливы мои мама и супруга, а еще, чтобы Галя родила мне богатыря (или богатыршу)!

Снова зазвучали смех, аплодисменты, Иноземцев передал пластиковую коробочку на шнуре своей юной супруге, и та молвила серьезно:

– А я – я мечтаю о свободе. И – о небе. И в наступающем году я снова хотела бы летать. И прыгать.

От Владика не укрылось, как встретила пассаж невестки Антонина Дмитриевна: поджала в ниточку губы – что для нее означало высшую степень неудовольствия – ни слова ни о муже, ни о будущем первенце! Напротив, затеяла разговор о своих опаснейших парашютах!

Микрофон у Гали едва не вырвала Марина и произнесла, очевидно, ей в пику:

– А я мечтаю в шестидесятом выйти замуж за хорошего парня и родить ему замечательного сына – или, может, дочку.

– Браво, девочка! – негромко, но отчетливо проговорила Антонина Дмитриевна – тоже отчасти в укор свободолюбивой невестке.

Затем пришла очередь Зины, и она сказала звонко, словно на комсомольском собрании: «А я хочу, чтобы был мир во всем мире!» Ее подружка Нина, девушка Флоринского, подхватила: «Да, пусть никогда не будет войны!»

Наконец, микрофон протянули маме. И Антонина Дмитриевна Иноземцева молвила отчетливо, словно радиодиктор, и от души – так, что после ее реплики все снова зааплодировали: «А я хотела бы, чтобы были здоровы и счастливы все мои близкие: сын Владислав, муж Аркадий Матвеевич, мама Ксения Илларионовна, невестка Галина и мой будущий внук или внучка! А также все здесь присутствующие!»

Потом, разумеется, компания прослушала, что наговорили, и каждый дивился, насколько собственный голос отличается от того, каким человек его слышит. Физик Флоринский объяснил, ясно и доходчиво, причину этого эффекта, а затем поставил новую бобину – американский рок. Две девчонки, Марина и Нина, немедленно схватились за руки и стали выдавать настоящий рок-н-ролл, художник подхватил свою пассию Зиночку – а больше танцевать заморскую стиляжью новинку никто не умел. Владик с завистью посматривал на бацающих рок гостей. Потом его схватила за руку Марина, начала учить (а Зиночка – Флоринского). Когда музыка кончилась, Иноземцев жадно припал к компоту из сухофруктов и не заметил, как Марина пошла на кухню, а следом за ней туда отправилась его супруга. И он не слышал, как внушительно Галя проговорила, зло уставившись прямо в зрачки пигалице:

– Если ты не заметила, Владислав женат. На мне. Поэтому держись от него подальше.

– Подальше? А иначе – что? Что будет? – дерзко спросила девчонка.

– Сама увидишь, – смутно, но жестко ответила Иноземцева. Несмотря на беременность, угроза, исходившая от нее, показалась не эфемерной, а весьма внушительной. Марина отвела взгляд и фыркнула:

– Сама за своим Владиком следи! Я не виновата, что он мной интересуется! – и выскочила из кухни.

Вскорости именно Марина первой засобиралась домой. Часовая стрелка подбиралась к четырем, скоро в сторону Москвы шла первая электричка. Вместе с нею хватилась и Зина, которую вызвался провожать художник. Компания на глазах мелела.

– Мы, пожалуй, тоже пойдем, – проговорила бледная беременная Галя. – В сторону Болшева тоже скоро первый поезд.

Они втроем – Галя, Владик и Антонина Дмитриевна – стали собираться, полагая, что Нина, как девушка Флоринского, останется у него. Но хозяин вдруг бесцеремонно сказал ей: «Я, пожалуй, сам все разгребу, а ты езжай, они тебя проводят до станции». На глазах у Нины вскипели слезы, однако она послушно пошла одеваться.

Когда Иноземцевы и Нина были уже экипированы (не забыв пустые емкости от винегрета и холодца) и выходили на лестничную площадку, хозяин вдруг схватил за руку Антонину Дмитриевну:

– А ты, пожалуйста, останься, – и удержал маму в квартире, бесцеремонно захлопнув входную дверь за остановившимися в недоумении молодыми людьми. Так они втроем и пошлепали в сторону платформы. Нина всю дорогу шмыгала носом и утирала слезы – а Галя даже не находила слов, чтобы ее утешить, настолько странным показалось ей поведение Флоринского.

* * *

В это же время, в новогоднюю ночь, когда Советский Союз встречал год тысяча девятьсот шестидесятый, в противоположном конце Московской области, на персональной даче в Барвихе, собралась семья Кудимовых-Старостиных. За праздничным столом их оказалось всего четверо: двое молодых, Лера и Вилен Кудимовы, и родители Валерии – Федор Кузьмич и Ариадна Степановна Старостины. Столь узкий круг объяснялся важной причиной. После того как в октябре в квартире Старостиных, на праздновании дня рождения Леры, погибла одна из приглашенных, молодые перестали звать в дом друзей и подруг. Справедливости ради надо сказать, что после происшедшего никто к ним и не стремился. Друзья перестали звонить и искать общества Леры и Вилена.

Но гораздо серьезней, чем бойкот со стороны бывших однокурсников, на Кудимова подействовало изменившееся отношение на службе. Злые языки, как говаривал гений дворянской России Грибоедов, оказались страшнее пистолета. Официально никаких претензий Вилену не высказывали, вдобавок тесть Федор Кузьмич постарался всячески уменьшить влияние инцидента на дела рабочие – как у себя в «ящике», где возглавлял партком, так и на службе у зятя. Однако начальство все равно стало посматривать на Кудимова косовато. А перед самым новогодьем, тридцатого, его вызвал начальник отдела подполковник Варчиков, предложил сесть и проговорил следующее:

– Товарищ лейтенант, вы хорошо зарекомендовали себя за время службы. Поэтому принято решение поручить вам задание особой важности. Из оперативных источников нам стало известно, что главный противник предпринимает в настоящее время экстраординарные усилия к тому, чтобы внедрить (либо завербовать) агента на нашем ракетно-космическом направлении. Больше того! Мы не знаем, возможно, эти усилия противника увенчались успехом, и на одном из наших совершенно секретных предприятий орудует под личиной обычного советского человека предатель и враг. В каком из «ящиков», в какой службе агент противника действует (или начнет действовать в скором будущем) – такой информации мы не имеем. Поэтому принято решение сработать на опережение.

Варчиков внушительно глянул на Кудимова, а тот тоскливо подумал: «Не знаю, куда он клонит, но, похоже, меня собираются загнать в какую-то дыру: в Тюратам, на северный полигон или куда похуже».

– Наши глаза и уши, – продолжал командир, – должны собирать информацию не только открытыми способами. Поэтому руководством принято следующее решение: под прикрытием легенды, что они являются конструкторами, проектантами или инженерами, внедрить на предприятия ракетно-космического комплекса сотрудников органов. И кто, как не вы, Вилен Витальевич, имея профильное инженерное образование, подходите для этой миссии?

«Прикрытие – инженер на предприятии, это лучше. Значит, вряд ли отправят в Капъяр[14] или в Куру[15]. Возможно, в Днепропетровск. Или Куйбышев? Или Реутов?[16]»

– Вам предстоит, – проговорил Варчиков, – проработать с куратором легенду прикрытия и условия связи. А затем вы должны внедриться (мы вам поможем) и действовать среди широкого круга работников предприятия: изучать их настроения, контакты, высказывания. Вы войдете к ним в доверие и будете выявлять: вдруг кто-то начал жить не по средствам? Стал поддерживать связи с иностранцами или неблагонадежными элементами? Или скрыл от органов запятнанность своего происхождения? Впрочем, подробно вашу будущую деятельность вы обсудите с куратором. С ним отработаете легенду – в частности, где и в качестве кого вы работали в истекшие полгода. Время поджимает, поэтому начинайте подготовку первого января (для кудимовского начальника не существовало выходных и праздничных дней), а первого февраля вам следует выйти на работу на ваш новый объект. – Подполковник выдержал паузу; молчал, сохраняя лицо, и Кудимов. «О проездных документах ни слова, неужели оставят в Москве?» – с лихорадочной радостью думал он. – Вы направляетесь, – продолжил Варчиков, – в Подлипки, в ОКБ-1. – «О! Неужели!? Подлипки! Это почти Москва! Мы с Леркой остаемся дома!» Он еле мог сдержать радость. – Мне жаль, что наше с вами общение на этом замораживается, – фальшиво промолвил подполковник, – однако я думаю, что вы принесете Отчизне гораздо больше пользы, выполняя новое, особо важное задание. Вопросы есть?

Вопросов у Кудимова не было. Кроме одного, задавать который вслух, разумеется, категорически не рекомендовалось: «Значит, вы, товарищ подполковник, поспешили убрать с глаз долой сотрудника, на которого легла тень? Как говорится в анекдоте, непонятно, кто серебряные ложки стащил, но осадочек остался, да? Лучше такого офицера задвинуть куда-нибудь с глаз долой, пусть торчит в ракетном конструкторском бюро под прикрытием – ловит в черной комнате черного кота, которого, скорее всего, там нет. То есть охотится на шпионов, которые, может, никогда и не появятся».

* * *

В новогоднюю ночь Вилен хотел обсудить ситуацию с тестем. Теща в дачной гостиной накрыла прекрасный стол: крабовый салат, запеченный осетр, икра двух видов. Пили армянский коньяк. Однако празднование прошло в полумолчании: Ариадна Степановна до сих пор не простила ни дочку, ни (в особенности) зятя, говорила с ними сухо и односложно. Оттого и Федор Кузьмич чувствовал себя не в своей тарелке и с супругой общался принужденно. Он вздохнул с облегчением, когда та без четверти час ушла спать. Следом и Лерка в свою комнату удалилась. Кудимов со Старостиным остались тет-а-тет, и оба заметно повеселели. Старший по возрасту (и званию) даже отставил рюмочки – что с ними возиться! – и плеснул коньяк в фужеры. Согласно чокнулись, выпили: «С Новым годом!» Казалось, генерал, несмотря на происшедшее, не утратил прежних симпатий к Вилену. «Знаете, Федор Кузьмич, – взял быка за рога зять, – что меня отправляют работать под прикрытием?»

– Как не знать, – усмехнулся генерал-полковник в отставке. – И скажи спасибо, что я вовремя прослышал и вмешался, а то ехали бы вы с Леркой на северный полигон, в Плесецк. А там даже ссаки на лету замерзают.

– Спасибо, – от сердца промолвил Кудимов. – Давайте выпьем за вас и ваше здоровье.

– То-то же! – крякнул Старостин. Они чокнулись, выпили. – Но ты знаешь, Виля, я буду откровенен: размышлять я стал – а тот ли ты человек, на кого можно положиться? Годишься ли ты для нас? Для нашей семьи? А меня вдруг не станет – кто вас с Леркой тогда прикроет?

– Тот я человек. Подходящий. Можете не сомневаться, – набычась, исподлобья ответил Вилен.

– Хотелось бы верить. Да и пора бы тебе, паренек, самому выстраивать карьеру! А ты, вишь, наоборот, с самого начала в историю вляпался и вместо спокойного карьерного роста ссылку получил. Теперь сиди в этом королёвском КБ, ищи шпионов, которых там, верно, днем с огнем не сыщешь – откуда им взяться? Каждого сотрудника до третьего колена проверяют. В былые времена ты, может, смог бы еще присочинить, придумать какой заговор, найти агентов английской или фашистской разведки. Но теперь-то у нас, как Хрущ к власти пришел, началось торжество социалистической законности, – последние слова генерал произнес глумливым тоном, презрительно скривив губу. – Поэтому ясно, что для дальнейшего продвижения по службе твоя новая должность – полный тупик. Можешь под крышей инженера в ОКБ лет двадцать просидеть, до пенсии. Капитана тебе еще дадут, а вот майора – вряд ли. Выхода оттуда для тебя два – либо и впрямь отыскать агента ЦРУ, на что имеется один шанс на миллион, либо сваливать под любым соусом, вплоть до увольнения из органов по причине здоровья. И в другом месте, в иной профессии начинать по новой. Я тебе, Вилен, пока меня самого на пенсию не спровадили, конечно, постараюсь помочь. Но та история, что, по вашей с Леркой милости, в моей квартире случилась, думаешь, по мне не ударила? Еще как ударила! Думаешь, у меня нет зловредных руководителей? Или завистливых коллег? Еле отбился! Давай еще по одной… – тесть налил себе и зятю, снова в фужеры, по сто граммов коньяку. Чокнулись и залпом выпили, сморщились, закусили, и старший неожиданно в упор спросил: – Как она, хоть стоила того?

– Вы о ком? – лучезарно переспросил Вилен.

– Дурачка-то из себя не строй! Баба твоя левая, с которой ты Лерке изменял!

Кудимов выдержал паузу, а потом промолвил, отчетливо выговаривая каждую букву:

– Товарищ генерал-полковник в отставке! У нас с вашей дочерью Лерой семья. Я ее муж и потому ради нее готов сделать все, что угодно. Даже в тюрьму сесть, если понадобится. А все остальное, что в моей жизни происходит, ни ее, ни вас лично касаться не должно.

– Только почему-то касается! – грохнул кулаком о стол Старостин. – Почему-то мне приходится за тобой подтирать! Мальчишка!

Тут Вилен посмурнел лицом, а потом проговорил:

– Виноват, Федор Кузьмич. Больше ничего подобного не повторится. Обещаю вам.

* * *

Вернувшись под утро первого января в свой съемный домик в Болшево, Иноземцевы улеглись спать. Владик на радостях, что маменьки за шторкой нету, опять стал приставать к Гале – пришлось ему уступить. После молодой человек немедленно заснул, а спустя минут пять погрузилась в объятия Морфея и женщина – однако она была далеко не столь удовлетворена жизнью, как пьяненький и получивший свое муж.

Когда Иноземцева проснулась, ближе к двенадцати, супруга поблизости не оказалось – умотал на работу. Оставалось лишь позавидовать его увлеченности. Так страстно, как он – работе, Галя отдавалась лишь парашютам – делу, на котором, очевидно, ей теперь придется поставить крест. Но в одиночестве молодой женщине побыть не удалось – свекровь уже поднялась, истопила печку и хлопотала в закутке, обозначавшем кухню.

– Вы поспали? – светски поинтересовалась Галина.

– Немного. Старческий сон короток.

– Бог с вами! Сколько вам? Пятьдесят?

– Скоро пятьдесят три.

– Разве это возраст! Вон вы каким успехом пользуетесь! – подпустила шпильку Иноземцева-младшая.

– Флоринского имеешь в виду? Это не успех, это ностальгия.

– Значит, есть о чем вам двоим вспоминать? – не сходила с иронического конька Галина.

– Да, мы когда-то встречались, – скупо пояснила Антонина Дмитриевна. – Еще до войны.

– Вот как? Возраст у вас обоих был тогда для романов подходящий.

– Перестань ерничать, Галина, – отмахнулась свекровь. – Это наше с Юрием Василичем дело, и никого другого оно не касается.

«И впрямь, – подумала молодая женщина, – какая мне до них забота?»

– Владик приедет, чтобы вас на вокзал проводить? – сменила она тему. Свекровь, слава богу, убиралась сегодня в свой Энск, поезд уходил во второй половине дня.

– Нет, я и не просила меня провожать, а зачем? До станции я здесь одна дойду, а в Москве мне только Комсомольскую площадь перейти.

– Чемодан-то у вас тяжелый! Давайте я у хозяйки саночки возьму, мы его с вами до Болшева довезем.

– Зачем, Галочка, тем более в твоем положении? Прекрасно доберусь сама.

«Была бы честь предложена. Но Владик со своей работой совсем чокнулся! Мог бы хоть родную мать на вокзал проводить!»

Вдруг ей пришла в голову мысль, которая ее ужаснула: а вдруг нет никакой работы? Вдруг муж просто врет, что отправляется на службу, а на самом деле встречается где-нибудь втихую с другой? С той же Маринкой, к примеру?! И Галя подумала: надо позвонить, проверить: там ли Владислав, где обещал, – в смежном НИИ, в машинном зале? Номер он ей оставлял, но, чтобы позвонить, все равно придется идти к автомату на станции. И она решительно сказала свекрови:

– Нет, Антонина Дмитриевна, пусть ваш сын такой невежа, но позвольте я вас все-таки до станции доведу! – (А заодно позвоню Владику.)

И еще снова появилось желание, чтобы в ее жизни возник Провотворов. «Что ни говори, даже если ты замужем, дополнительный ухажер не помешает. Или, может, я слишком испорченная?»

* * *

В то же самое время генерал Провотворов как раз думал о Гале. У него с войны повелось: семейные, а тем более личные вопросы решать самому, на помощников-адъютантов не перекладывать. Чем меньше они знают – тем меньше у них искушений настучать – заложить – посплетничать. Зачем кому-то владеть информацией, что товарищ Провотворов оказывает протекцию молодой, но замужней и глубоко беременной сотруднице секретного КБ из Подлипок? Сразу начнутся вопросы, домыслы, догадки: зачем да почему, с какой стати?

По той самой причине – чтоб было меньше пересудов – генерал не стал договариваться о родах в «кремлевской» больнице, хотя имел для этого все возможности. Но там слишком много любопытных глаз и болтливых языков. Другое дело – роддом имени Грауэрмана. Тамошние врачи не станут трепаться, что генерал-майор привел рожать свою якобы племянницу. А если вдруг и будут, круги, где вращаются гражданские врачи, гинекологи, слабо пересекаются с теми сферами, где пребывает Провотворов.

Иван Петрович сам выяснил и адрес прописки гражданки Иноземцевой (в общежитии в Подлипках), и адрес фактического проживания, и ее рабочий телефон (домашнего, разумеется, не было). Теперь предстояло встретиться с Галей и договориться принять его бескорыстную помощь. Дома мешался муж; по рабочим телефонам подобные вопросы не обсуждают. Однако не эти тривиальнейшие занозы мешали свиданию Провотворова с молодой женщиной. Не хватало времени – потому что генерал получил новое назначение. Сам главком ВВС предложил ему дело, интереснее и важнее которого трудно было представить, и, разумеется, он, не колеблясь, согласился. А что за дело? Именно Провотворова назначали начальником спецгруппы ВВС № 1. В спецгруппу входили молодые летчики-испытатели, отобранные врачами и мандатными комиссиями для полета в космос. На фоне новой задачи меркли его маленькие матримониальные планы. Да и суеты заметно поприбавилось: разместить в Москве двадцать молодых летчиков и их семьи; составить совместно с учеными и конструкторами программу подготовки будущих советских астронавтов; выбивать штаты, фонды, квадратные метры. Но все равно в короткие минуты передышки, когда он, наконец, оставался наедине с самим собой, Иван Петрович вспоминал Галю, и на душе его теплело: она такая умная, твердая, хлесткая, красивая! Она его судьба, и пусть она моложе на четверть века, все равно – нечего ей делать в компании мужа-мальчишки в съемном холодном домике на станции Болшево. Ей должна быть уготована гораздо более высокая миссия – быть рядом с ним. В любом качестве.

* * *

В тот вечер, первого января шесятидесятого, когда Галя провожала до станции Болшево уезжавшую в свой Энск свекровь (тянули за собой чемодан на саночках), Антонина Дмитриевна вдруг сказала:

– Когда родишь, приезжай с малышом к нам в Энск.

– К вам? Зачем?

– А что – ты с лялечкой в этом домике фанерном собираешься ютиться? В щели свистит, электропробки выбивает, печка дымит. Воды горячей нет, удобства во дворе. Как ты малыша купать, к примеру, будешь? А ведь надо каждый день мыть. В одиночку неподъемно, а Владька наш на своей работе пропадает, помощи от него не дождешься. Поэтому приезжай к нам.

– У меня ведь и своя мама есть.

– Твои родные ведь, насколько я знаю, тоже проживают в поселке? В частном доме? Да и мамочка твоя живет одна – и работает, и хозяйство ведет.

Галя с обидой подумала: «Моя мать мне поселиться у нее после родов даже не предлагала». А свекровь продолжала:

– Вдобавок нас трое: Ксения Илларионовна, бабушка Владика, на пенсии, а сил у нее еще много. Аркадий Матвеич хоть и работает, зато детишек любит, своих у него нет. А главное – у нас в Энске отдельная квартира, с паровым отоплением, ванной. Я работаю в двух шагах от дома, смогу прибегать, обед приготовить, вас накормить. Право, приезжай – на весь срок декретного отпуска.

– Спасибо вам, конечно, – Галя остановилась и от души поцеловала свекровь в холодную щеку. – Я подумаю.

Потом она посадила женщину в электричку, помахала ей с перрона – и бросилась к автомату, звонить на работу Владику. Ей ответил женский голос. Пробормотал неуверенно:

– Иноземцев? Он вышел… кажется. Позвоните позже.

– Да у вас ли он?

– Я, честно говоря, не знаю. Только что пришла.

«Ах так!» – подумала Галя и, не раздумывая, набрала домашний номер генерала.

– Галочка! – растроганно воскликнул Провотворов. – Как хорошо, что ты позвонила! С Новым годом тебя! Я никак не мог поздравить – был постоянно в разъездах. Но замечательно, что ты вышла на связь. Знаешь, я договорился о том, где ты будешь рожать – роддом имени Грауэрмана, слышала про такое место на Арбате? Лучший в Москве!

– Да, я знаю. Но мне, право, неудобно.

– Перестань. Это не для тебя, а для ребенка. Я тебе дам фамилию врача. Надо просто сказать, что от меня, и там все сделают.

– Спасибо.

– Не за что. И еще: я хочу тебя видеть. Завтра у тебя выходной? Слава богу, я к вечеру сумею освободиться. И приеду к тебе.

– Что вы! – испугалась она. – А муж?!

– Да, муж… Тогда давай встретимся на станции. Я повезу тебя кататься. Сходим в кино, в театр. Я в любой достану билеты. Большой, Сатиры, «Современник» – только скажи, куда хочешь.

– Нет-нет, – торопливо проговорила она, – я думаю, это неудобно.

– Ладно, давай встретимся – а там решим.

– Надо ли нам встречаться?

– Надо! Очень надо! И тебе, и мне! И твоему ребенку. Ты знаешь, что, согласно новейшим исследованиям ученых, хорошее настроение матери положительно сказывается на состоянии плода? А я обеспечу тебе самое положительное настроение!

– Хорошо, – вдруг сказала она, хотя не собиралась ни на что соглашаться, – приезжайте завтра в семь вечера на станцию Болшево. Выход на правую сторону по направлению движения электрички.

– Слушаюсь. Я буду.

– Тогда до свиданья, а то я что-то замерзла.

Эбонитовая трубка и впрямь холодила руку даже сквозь вязаную варежку. Стекла телефонной будки были сплошь разрисованы морозом.

Однако у нее оставалась еще одна пятнадцатикопеечная монета, и Галя снова позвонила в вычислительный зал НИИ-88, где, по его уверениям, должен был находиться муж. Коммутатор долго не отвечал, потом ее соединили. Трубку взяла все та же девушка. «А, Иноземцев, – сказала она равнодушно и крикнула: – Владька, подойди к телефону».

Через минуту молодая жена услышала запыхавшийся голос мужа: «Галюшка? Что случилось?»

– Ничего не случилось! – засмеялась она. – Просто проводила твою маму до станции, раз ты такой занятой и не смог вырваться, а тут увидела автомат и решила тебе позвонить. – А сама подумала: «Нет, все-таки я испорченная женщина».

* * *

В Тюратам, на секретный ракетный полигон Минобороны НИИП-5, в будущем названный Байконуром, газеты шли долго, их доставляли поездом из Москвы. Поэтому номер «Комсомольской правды» от 31 декабря 1959 года Радий Рыжов прочел лишь пятого января. Почту доставляли в красный уголок. Зайти туда было одним из немногих развлечений, доступных для молодого офицера. Как вечером в субботу съездить по морозу за тридцать километров в городок: посмотреть кино, сходить на танцы. Или распить в офицерском общежитии спирта после удачного пуска. (Официально на полигоне царил сухой закон, вино и водка не продавались, однако имелся доступ к спирту – как говорится, «на протирку координатных осей».) Особым развлечением был приезд коллег или бывших однокурсников с «большой земли»: из Москвы, Днепропетровска, Куйбышева и других цивилизованных мест, где также работали на космос.

Поход на почту вдобавок сулил возможное письмо – хотя Радий посланий ни от кого не ждал. Мама корреспондировала редко по причине нелюбви к писанине и занятости на огороде, в хлеву, на свиноферме, покосе. Лучший друг Владик тоже нечасто разражался эпистолой – хотя сообщал столичные новости: в каком театре пошел какой спектакль; что говорят о состоянии игроков «Торпедо» и «Спартака» (болеть за ЦСКА Рыжов, невзирая на погоны, так и не стал); какие сплетни в киношном, театральном и их, ракетном, мире. О последнем, разумеется, извещалось экивоками, с оглядкой на военную цензуру. К примеру, они с Владькой еще в Москве договорились, что готовящийся полет человека в космос будут именовать в своих корреспонденциях «купанием». Поэтому в последней эпистоле Владик обмолвился: «У нас в конторе очень хотят, чтобы мы в наступающем году искупались».

Раньше, хоть и сухо, ему писала Жанна.

Но теперь она не напишет больше никогда. Потому что ее убили. И наплевать, что они в какой-то момент с ней разошлись – он до сих пор любил ее полноватые плечи и груди, ее зеленые глаза, ее речи с усмешечкой и то, как она, простонав и прикрыв свои очи, ему отдавалась. А ее – погубили. Неважно, кто конкретно, но ее убила семейка Кудимовых – Старостиных, и этого Радий никогда не простит Вилену. Никогда. На совести бывшего соседа по комнате, друга и прохиндея – загубленная молодая, красивая жизнь. И этого он никогда не забудет. Иногда (особенно, честно говоря, после дозы спирта) в мозгу Радия рисовались сладкие картины: он едет в столицу, прихватив с собой пистолет. Находит Вилена – в той самой гадской пятикомнатной квартире, где тот живет вместе с сиятельным тестем. «Здравствуй, Вилен, – говорит он ему, – это тебе за Жанку». И – трах! – из «ТТ» прямо в переносицу. Тут подбегает длинная кобыла, жердь Лерка Старостина, она же Кудимова: «Что ты наделал, Радька?!» И он ее тоже: ба-бах! Надо бы и тестя, конечно, пристрелить, генерала-подонка Старостина. Именно Старостин заставил их, всех гостей, перед следователями лгать, изворачиваться, выгораживать истинно виновных, скрывать правду…

Сладкие видения мести… Наутро, когда голова раскалывалась с похмелья и следовало идти в кунг на боевое дежурство, они обычно проходили…

В красный уголок Радий заглядывал в день, свободный от несения службы. Обычно после обеда в офицерской столовой – как раз к тому времени успевали разложить газеты. Можно было заодно погреться – перед марш-броском в общагу казарменного типа. Тюратамская зима, несмотря на пустыню, оказалась и впрямь необыкновенно свирепой. За весь декабрь пятьдесят девятого ни единого дня не было, чтоб температура поднималась выше минус двадцати по Цельсию. Никогда – даже в солнечный вроде бы день. А снижалась порой и до тридцати пяти. Плюс ледяной ветер, выдувающий все мозги и заодно глаза.

Старожилы рассказывали (а старожилы узнавали рано или поздно все строго секретные тайны), что, когда в пятьдесят четвертом ставился вопрос о создании южного полигона для запуска ракет – в будущем межконтинентальных, – рассматривали, кроме казахстанского Тюратама, вариант берега Каспийского моря. Служить на море, в бархатном климате – красота! Отработанные ступени и аварийные ракеты тогда бы падали в Каспий – как у американцев, стартующих с флоридского мыса Канаверал. Но потом, как говорили, что-то не получилось с расположением станций наведения. А может, умные головы из Минобороны и Совмина просто не захотели отдавать стратегический объект на Северный Кавказ. Кавказ к середине тридцатых только замирили, потом в сорок четвертом выслали оттуда всех чеченцев и ингушей – и теперь, значит, отдать нацменам, пусть мирным и лояльным дагестанцам, столь могучий объект?! Поэтому полигон отправили в самую южную, глухую казахскую степь – а что Казахстан когда-нибудь станет независимым, о том никто шестьдесят лет назад даже предположить не мог.

И в январе шестидесятого в красном уголке второй площадки полигона, которого не существовало ни на одной карте, Радий открыл относительно свежий номер «Комсомолки» от тридцать первого декабря, пролистал страницы и присвистнул: «Во дают!» – потому что новогодний номер представлял собой газету, как бы изданную пятьдесят лет спустя – первого января две тысячи десятого года. Репортажи, корреспонденции, интервью, фотоснимки – все как в обычном издании, но – из будущего. К примеру, на первой странице помещался репортаж с московского пункта проката вертолетов и информация об открытии тоннеля под Каспием. Сообщалось, что на острове в Тихом океане археологами найдены последние забытые ракеты времен холодной войны. Имелась корреспонденция из столовой, где граждане столицы берут (а не покупают!) продукты для новогоднего стола. Спроса на крепкие алкогольные напитки, сообщали журналисты, нет практически никакого. На последней странице размещалась филологическая дискуссия на тему: не пора ли отменить в русском языке притяжательное местоимение единственного числа – мой, мое, моя: «Мой магнитофон, мой дом, моя тарелка» и так далее. Ведь наступил коммунизм, и все вокруг принадлежало всем, а следовательно, надо оставить в употреблении лишь местоимение наше. Огромная часть газеты посвящалась космической тематике. Фотография из профилактория для трудящихся на Марсе. Репортаж с горного комбината на Луне. Сообщение о находке на Демосе книги, написанной вымершими марсианами.

«Было бы здорово, – подумал тогда Радий, – сохранить этот номер, а потом, через пятьдесят лет, когда и впрямь настанет две тысячи десятый, сравнить, что сбылось, а что нет. Сколько мне тогда будет? Семьдесят пять? Да, немолод, но, опираясь на успехи советской медицины, можно дожить».

Утопическую газету Рыжову сберечь не удалось – потерялась во время многочисленных переездов. Однако когда две тысячи десятый и впрямь наступил, он вспомнил о номере и отыскал его в Интернете. (Сеть он, несмотря на возраст, любил, находил там много интересного и даже имел собственный сайт.) Прочел пожелтевшие страницы и, горько-сладко усмехнувшись, увидел, что не сбылось вообще ни-че-го. Но все равно спасибо тогдашнему редактору «Комсомолки», хрущевскому зятю Аджубею, – за полет, за идею, за утопию. «Она не осуществилась, – подумал Радий, – но многие из нас, и я в том числе, тогда в нее верили. Она, эта вера в прекрасное будущее, помогала терпеть жару и жажду в Тюратаме и радоваться однокомнатной «хрущобе» в Ленинске, которую нам дали, когда Эльвира сама сходила к командиру части… Жизнь прошла, но не совсем так, как хотелось, и не так заманчиво, как рисовалось в утопиях. Но, слава богу, и не так ужасно, как могло бы случиться. Третьей мировой мы тогда не развязали».

* * *

Вечером первого января Владик приехал с работы довольный.

– Завтра я на службу не иду, – доложил, уминая остатки новогоднего винегрета. – Поэтому у меня к тебе предложение: а давай махнем в Москву, погуляем, в кино сходим?

Кровь бросилась Гале в лицо. И одновременно подумалось полуусмешливо: воистину, мужики будто чувствуют, когда ты с кем-то начинаешь шашни заводить, – сразу внимание к тебе удесятеряют.

– Наконец-то проснулся! – проговорила она язвительно. – А я думала, ты навсегда со своей счетной машиной повенчался.

– На завтра мне машинного времени не дали, – бесхитростно объяснился Иноземцев.

– Поэтому ты наконец вспомнил, что у тебя есть жена.

– Ласточка, я всегда о тебе помню, – прогудел муж.

– Ага, когда тебе вдруг от меня что-то надо, – лучшая защита – это нападение, понимала Галя. – А я и не чаяла, когда ты вдруг на меня внимание обратишь! Поэтому, знаешь ли, договорилась завтра ехать в Москву – но не с тобой.

– Вот как? С кем же?

– Ольга, моя подружка из отдела, ты ее не знаешь. Погуляем, посмотрим вещички для малыша в «Детском мире». Коляску, например.

– Покупать вещи до рождения – плохая примета.

– Ага, а потом, когда я рожу, ты, что ли, будешь по магазинам носиться?

– Я.

– Нет у меня к тебе доверия, Владислав, – вздохнула она. – Ты о своих изделиях только и думаешь. Где тебе коляски-кроватки покупать. Поэтому я завтра еду в город с Олей.

«Надо будет на всякий случай Ольгу в понедельник предупредить, чтоб не выдала. Она, конечно, попросит подробностей. Ну и расскажу про Провотворова. Черт с ней, есть чем похвастаться – генерал все-таки, не водопроводчик».

– Ну и ладно, – согласился (чересчур легко!) Владик. – Я тогда завтра отосплюсь, дровишек наколю, книжку почитаю. Мне тут Стругацких принесли, «Страна багровых туч» – отечественная фантастика, говорят, интересно.

* * *

Галя отбилась от предложения Владика проводить ее до станции – впрочем, он особо не настаивал. Валялся с книжкой, но когда жена ушла, помыл посуду после обеда, накинул свой тулуп и вышел во двор поколоть дровишек. Они хоть в Энске последние годы в доме с паровым отоплением жили, но в войну и после успели по частным углам поскитаться – было где научиться с топором обращаться. Дрова колоть Владик любил – и физкультура, и для семьи польза. Разжарился, скинул тулуп, остался в одной рубахе.

Он увлекся и не заметил, как со стороны станции подошла хозяйка дома тетя Дуся – вдова, сдававшая им с Галей угол. Пару минут исподволь смотрела, любуясь, на молодого парня, как ходит под рубахой его мускулатура. Потом подошла, поздоровалась.

– Привет, Владик.

– Здравствуйте, тетя Дуся, – беспечно откликнулся молодой человек.

Тогда считалось в порядке вещей, что женщина сорока с небольшим лет звалась тетей и соответственно выглядела как тетка: телогрейка, платок, серые теплые колготы. Красное лицо, навсегда обожженное трудом на свежем воздухе. Красные кисти рук без следов маникюра. И никому не было дела, что тетя тогда переживала свой лучший бабий век, что ей хотелось любить и быть любимой! Таких одиночек, вдов двадцатых годов рождения, в Союзе в конце пятидесятых было пруд пруди. Их реальных или потенциальных мужей, женихов или любовников повыбила война.

– А ты, я гляжу, один тут хозяйствуешь? – начала издалека тетя Дуся.

– Да, блаженствую в одиночестве.

– А куда Галочка отправилась?

– В Москву поехала, будущему малышу приданое присмотреть.

– Ага, – глубокомысленно проговорила хозяйка, помолчала и осведомилась: – А что у вас за родственник с машиной объявился?

– Какой родственник? С какой машиной? – Владик остановился, оперся на топор.

– Ой, я, наверно, зря сказала.

– Нет, вы уж, тетя Дуся, договаривайте.

– Да я со станции сошла, – многословно, издалека, начала женщина, – я в Немчиновку, к сестре ездила, с Новым годом ее поздравлять. И вот когда к нам на Болшево вернулась, вижу: идет твоя Галочка, такая красавица, в пальтишке модненьком, ну и ничего, что в положении, ей этот ее животик очень даже идет. – Владик терпеливо ждал продолжения. Словесный поток тети Дуси останавливать было сложно, легче отдаться ему и терпеливо ждать, куда он в конце концов вынесет. – И подходит Галочка к машине, новой, а оттуда, из-за руля, выходит мужчина – в кителе! В погонах! Генерал! Видный, немолодой, лет пятидесяти, с седыми висками, с непокрытой головой, и выправка армейская. И он Галочке твоей руку жмет, и дверцу перед ней открывает, и в лимузин за ручку подсаживает. А потом сам в машину, за руль, садится, и, ф-р-р-р, уезжают они! Вот я и думаю, кто это? Родственник? Отец ее, может? Или дядюшка? – И женщина с болезненным любопытством стала вглядываться в лицо Владика.

– Да нет у нее никого, – ошеломленно промолвил молодой человек и только потом подумал, что выдал и себя, и Галю, – ни отца у нее не имеется, ни дядюшки. Тем более генерала. И с машиной. А вы уверены, что это она была?

– Она, дорогой ты мой, как же я свою Галочку-то да не узнаю. И пальто ее, и ботики, и шляпка. И животик. Да ты не волнуйся, – закинула хозяйка очередной гадский шар, – может, начальник ейный или другой какой сослуживец. Встретил да и подвезти решил. А может, заранее сговорились.

Иноземцев потихоньку темнел лицом. «В Москву они поехали, с Ольгой, – подумал он, – приданое малышу присматривать! Да ведь сегодня воскресенье, какое приданое, магазины все закрыты, тем более после Нового года! Эх я дурак!» Однако нашел силы, картинно хлопнул себя по лбу, не уронил чести семьи и своего достоинства:

– Как же я забыл! Ведь это генерал Остапов (откуда только выскочила вдруг фамилия?), начальник нашего отдела, коляску старую, что от его внучка осталась, отдать обещал!

– Оста-апов? Начальник? – крайне недоверчиво протянула тетя Дуся, однако сдулась отчасти, расстроилась. Разоблачение неверной жены с наблюдением последствий не вытанцовывалось.

– У-фф, хорошо! – Иноземцев якобы с наслаждением от проделанной работы вонзил лезвие колуна в колоду. Потом накинул на себя тулуп и скрылся в доме. Ни видеть тетку Дуську, ни разговаривать с нею он больше не мог.

А в доме, недолго думая, вытащил хранившуюся в ящике за окном дежурную бутылку водки, налил себе половину граненого стакана и одним махом выпил.

* * *

Галя в «Победе» генерала молчала. Ехать было тепло и комфортно. Однако она упорно смотрела в сторону, за окно, и покусывала себя за указательный палец – дурная привычка, проявляющаяся в моменты смятения или недовольства собой. Провотворов ее не беспокоил, смотрел прямо, рулил спокойно и бережно.

В те баснословные времена дороги от снега никто не очищал, химической гадостью их сверху не поливал. О зимней резине для автомобилей советские люди не слыхивали, равно как и о шипованной. В особых случаях на колеса надевали цепи – однако поездка в ближнее Подмосковье к таковым не относилась. Несмотря на огромный опыт управления различными механизмами, начиная с этажерки «По-2» и заканчивая самолетом-гигантом «Ту-114», генерал не пижонил, обычную земную «Победу» все равно вел ответственно – обе руки в кожаных перчатках на руле – возможны заносы. За время оттепели, начавшейся с неделю назад, снег набряк, колеса взрывали его, словно трактор. Выехали на Ярославское шоссе, там насыпь оказалась укатанной, обледенелой. Не спеша, не превышая сорока километров в час, Иван Петрович продвигался к Москве.

– Зачем вы в форме? – спросила Галя.

– Демаскирующий фактор? – хохотнул генерал. – Прости. Не успел переодеться.

– Зачем я это делаю? – как бы про себя, но вслух проговорила женщина.

Генерал был не Владик, его душевные метания дамы интересовали мало. Он воздушной армией в войну командовал, людей эскадрильями на смерть посылал. Лично расстреливал предателей и дезертиров. Поэтому не стал переспрашивать, что такого случилось да почему она переживает, – по-прежнему вел авто с каменным выражением лица. И Гале самой, безо всяких наводящих вопросов, пришлось продолжать:

– Меня, кажется, хозяйка на станции видела, когда я к вам в машину садилась. У нее язык длинный – все мужу доложит. Ах, зачем я его обманываю?!

И снова молодая женщина не дождалась ответной реплики генерала. Он сидел, вглядываясь в разрезаемое фарами снежное пространство, и молчал. Машина тем временем миновала только что построенную окружную дорогу.

– Послушайте, Иван Петрович, отвезите меня домой, – проговорила Галя. И снова ноль эмоций, и никакого ответа. Машина медленно, но твердо преодолевала зимний наст Ярославки, приближаясь к Москве.

– Вы слышали?

Молчание.

– Стойте! – закричала она. И опять никакой реакции.

– Да стойте же, наконец! Мне что, с вами драться?!

И только теперь генерал сдал вправо и бережно остановился на обочине. Ни машин вокруг, ни домов, ни людей.

– Выпустите меня отсюда! – закричала молодая женщина и стала искать ручку, отпирающую дверцу автомобиля. Однако ее опыт проезда на легковых машинах ограничивался, кроме путешествий на генераловой «Победе», лишь тремя случаями, когда она позволяла себе такси, – поэтому волшебный крючок никак не отыскивался. Тогда Провотворов потянулся к ней, вроде бы помочь, однако взамен накрыл плечи сильными руками, пару секунд пристально смотрел в ее лицо, а затем поцеловал в губы. Его поцелуй был совсем не как у Владика. Тот касаниями своих губ словно спрашивал, просился, тыркался. Генерал – напротив: он – отвечал, на все и за все, проникал, требовал. Она вся обмякла в его руках, и даже в голове помутилось, лишь одна, страшно совестливая мысль проскочила: «Что я, дура, делаю?!»

* * *

Утром третьего января Владика вызвал к себе начальник Константин Петрович Феофанов. Был он хмур, смотрел недобро. «Что это руководитель косится? – подумал чуткий к чужому настроению Владик. – Продолжает расстраиваться, что Королев меня одарил шампанским? Завидует моей с ЭсПэ близости? Но ведь он давно знал, что мы с Главным конструктором в Крым на станцию связи с «Луной» летали. Мог бы пережить сей факт. Или плохо провел новогодье? Или с работой у него не ладится? Впрочем, что гадать! Все равно к начальству в голову не влезешь, а ты перед руководителем, согласно дореволюционной присказке, должен иметь вид бодрый и придурковатый».

– Хватит тебе ерундой заниматься, – КаПэ снял очки, устало потер глаза.

– Почему ерундой?

– Ты ответил на вопрос, на какую орбиту должно быть выведено изделие, чтобы в случае отказа тормозной установки замедлиться за счет трения об атмосферу и упасть не позднее чем через десять суток?

– Апогей должен быть двести пятьдесят – двести семьдесят километров от поверхности Земли. Перигей – не выше двухсот, не ниже ста семидесяти.

– А чтобы упасть конкретно на территории СССР? Или хотя бы НЕ на территории противника?

– Задачу решить пока не удалось.

– И не удастся. Рассчитать это невозможно. Поэтому хватит тратить свое собственное рабочее время и зря гонять БЭСМ смежников. Я закрываю эту тему. Будешь посвободней – дома, за чаем, сварганишь по ней отчет.

Феофанов значительно посмотрел на молодого инженера.

– Слушаю и повинуюсь, – не стал спорить тот. В глубине души он и сам понимал: порученная ему задача решения не имеет. А если даже имеет, то не принесет практической пользы. Что толку, если он скажет: изделие надо выводить на орбиту с высотой, допустим, двести пятнадцать километров? Все равно никто не сможет обеспечить подобную точность. Поэтому Иноземцев спорить не стал. К тому же в голове шумело от вчерашней выпивки и бессонницы. И он переспросил: – Тогда сейчас чем заниматься?

– ЭсПэ настаивает, чтобы мы для нашего «Востока» сделали резервную тормозную установку. И в случае отказа основной спускались на ней. Я – категорически против. Главным образом потому, что с существующей ракетой у нас резерва по массе нет. Никакую запасную ТДУ[17] мы в космолет не впишем. Поэтому предлагается паллиатив. Знаешь, что это такое?

– Да. Полумера.

– Начитанный товарищ, – по-доброму улыбнулся КаПэ. – А именно. Чтобы продублировать датчики автоматической системы ориентации (которые, как всякая механика, могут отказать), следует допустить к управлению изделием пилота. Чтобы наш будущий астронавт смог: первое – сориентировать космолет нужным образом, и второе – включить, когда надо, тормозную установку, если она не сработает автоматически. Придумай систему, как пилот будет ориентироваться. И ручку какую-нибудь, что ли. Чтобы она была похожа на рычаг управления самолетом. И была удобно расположена в кабине. Тут еще один довольно тонкий момент, – Феофанов сделал паузу, словно раздумывая, может ли он довериться Иноземцеву, а потом вроде бы решился. – Как ты, наверное, слышал, по сообщениям агентства ОГС («одна гражданка сказала»), недавно произведен набор в спецгруппу ВВС номер один. Отобраны двадцать человек, один из которых станет нашим первым советским астронавтом.

Владик решительно ничего об этом не ведал, но в груди его ворохнулась радость («Значит, он совсем близок, полет!»), и он уверенно кивнул. А руководитель продолжал:

– Ребята все – бывшие летчики. Здоровьем обладают отменным, однако институтов они не кончали-с. У всех за плечами летное училище. А это значит, что они – люди действия, а не наблюдения. Рефлектировать и прислушиваться (как это сделал бы инженер, конструктор или проектант) к вибрации корабля или, допустим, работе ТДУ они не будут. – Иноземцев по тону начальника понимал: Феофанов ревнует к будущим астронавтам. Он обижен, что Королев не пустил его в космос, до сих пор из-за этого расстраивается и не сомневается, что сам исполнил бы эту миссию лучше, чем кто бы то ни было, вследствие чего готов заранее не любить тех, кто туда все-таки полетит. – Посему, – резюмировал КаПэ, – лежать в кабине сложа ручки, словно подопытным морским свинкам, этим летчикам будет невмоготу. Следовательно, надо дать им, славным советским соколам, хотя бы иллюзию того, что они управляют космолетом. (Или, как говорит Сергей Палыч, космическим кораблем.) А управлять они фактически могут лишь одним… Ну-ка, коллега, – чем именно? – задал неожиданный вопрос Феофанов.

– Тормозной двигательной установкой.

– Вот именно! – начальник отдела «Ч» («человек») удовлетворенно наставил на сотрудника снятые очки. – Понимаешь, мы должны дать этим лоботрясам, которых усадят на верхушку ракеты, иллюзию, что они не просто болванчики, которыми пуляют в космос, а действительно пилоты, которые могут в случае необходимости управлять своим кораблем. – Последнее слово Феофанов иронически выделил, продолжая тем самым заочную дискуссию с Королевым, который хотел назвать управляемый спутник космическим кораблем (а сам Феофанов отстаивал имя космолет). – Понял, какое еще значение имеет твоя работа, Иноземцев? Пси-хо-ло-ги-ческое… Поэтому давай, приступай не медля. Я тебя назначаю руководителем группы, можешь брать какие угодно документы по изделию, кого угодно привлекать из расчетчиков и чертежников. Но чтобы к 17 января – это воскресенье – эскизный проект был готов. А потом тебе предстоит написать подробную инструкцию – как ручной системой ориентации пользоваться. Но пиши очень ясно – чтобы наши космические болванчики все поняли. Вопросы есть?

– Да.

– Задавай.

– Семнадцатое января – срок нереальный.

– Я сказал – первые прикидочные эскизы. Ты ведь знаешь: наш ЭсПэ всегда дает нереальные сроки. А мне ему двадцатого по теме докладывать. Ясно?

– Ясно. Но есть еще один вопрос.

– Давай.

– Не могли бы вы, Константин Петрович, при мне отзываться о будущих астронавтах более уважительно? Они ведь жизнью рисковать будут и, может, на смерть пойдут.

– Типун тебе на язык, Иноземцев, – нахмурился начальник. – Ладно, иди, я постараюсь в дальнейшем щадить твою нежную нервную систему. Хотя мне казалось, что мы с тобой играем в одной команде.

– Константин Петрович, конечно, в одной. Просто мне кажется, что вы в данном случае просто ревнуете.

– Иди, Иноземцев, – поморщился Феофанов, но упрек проглотил, ругаться не стал. – А в дальнейшем мой тебе совет: соблюдай субординацию. Я начальник, ты дурак. Ты начальник, я – кто?

– Не скажу.

– Вот сейчас формулируешь правильно. Иди, Иноземцев.

* * *

Забыться работой – только это теперь для Владика оставалось.

Вчера, после того как хозяйка донесла на Галю, он, честно говоря, напился. Вылакал полбутылки водки, закусывал лишь хлебом-черняшкой, и ему хватило. Разобрал супружескую кровать и рухнул, ни печь не протопив, ни носки не сняв.

Среди ночи проснулся. Галя лежала рядом с ним. Спала глубоко, дышала мерно. Как всегда, одета в байковую ночную рубашку, укрыта одеялом по плечи. Он не стал зажигать свет, начал принюхиваться. От жены не пахло ничем посторонним – ни вином, ни чужой любовью. Это успокоило, хотя как она пахнет, эта чужая любовь, Иноземцев не знал. В комнате было тепло – значит, женщина, перед тем как легла, истопила печь.

Владик тихонечко встал, прошелся по комнате. Зажег ночник, который приладил для мамы – над диваном в той части жилья, что звалась столовой. Задернул занавеску, ведущую туда, где спала супруга. Во рту было противно от водки, и голова болела. И чувствовалось, что больше он не заснет – если только снова выпьет, но этого совершенно не хотелось. Будильник показывал половину четвертого утра. Он жадно напился воды – за питьевой ходили к колодцу и пили ее некипяченой. Опустился на диван.

Хотелось разбудить Галю и выяснить с ней отношения. Может, даже ударить. Или выгнать. Если бы они были просто сожителями или просто мужем и женой, он, вероятно, так и поступил бы. Но теперь, когда она носила у себя под сердцем его сына или дочку, он не мог себе позволить подобное. Жена его теперь была не просто жена, а будущая мама. И если не ее самое, то потомство он обязан был оберегать. Ему вспомнилось, как он читал, как организована семья у львов – кажется, у Брема. Он вообще в детстве благодаря маме-библиотекарю читал много и бессистемно и какое-то время (впрочем, довольно короткое) даже хотел стать не авиаконструктором, а биологом. Лев живет как король, припоминал он, спит по двадцать часов в сутки и пищи никакой не добывает. Охотятся за него и приносят ему добычу самки из его гарема. Зачем, спрашивается, он, такой лентяй, им нужен? А затем, что если на горизонте появляются одинокие бродячие самцы-львы и чуют тех самок, которых охраняет глава семейства, и пытаются с ними сблизиться – он начинает драку и бьется с молодыми соперниками насмерть. А все потому, что если он свою женщину защитить не сможет, бродячий самец не только вступит с ней в связь. Он вдобавок совместных детей, нажитых самкой и львом-главарем, убьет.

Аналогия, конечно, хромает: Владик не глава гарема, и самка у него одна, и она его не кормит, они на равных с нею мясо добывают – но он вдруг представился самому себе тем львом. Он готов был защищать свою женщину до последней капли крови. Не только ради того, чтобы она принадлежала ему, а ради своего будущего ребенка. Женщина, бог бы с ней! Женщины приходят и уходят, но свое дитя он никому не отдаст!

Однако он не лев, совсем не глупый, движимый инстинктами лев, поэтому ему следовало не бросаться в схватку с соперником безоглядно. Не начинать выяснений с Галей немедленно. Нет, он будет хитрым, как лис, и станет действовать исподволь. Сначала надо разжиться информацией, кто таков его соперник. Насколько у жены с ним серьезно. Как его можно одолеть. А главное, как не допустить конкурента к дочке или сыну – к своему дитяте, который скоро родится.

Владик вскипятил чаю, заварил – густого, крепкого, черного. Все равно не уснуть. Выпил две добрых кружки. Он не будет лезть на рожон. Он станет вести себя словно Кадочников в «Подвиге разведчика». Не выдаст, что догадывается о ее связи на стороне. Все выведает про нее и сохранит ребеночка для себя.

Иноземцев, не разбудив супругу, пожевал пирожков (прихваченных ими вчера утром с праздничного стола у Флоринского) и отправился на работу. Электрички уже ходили, а пропуск к смежникам в НИИ-88 у него был круглосуточный – глядишь, случится у тех, кому дадено сейчас машинное время, аварийный останов, а он сумеет БЭСМ захватить и сделать пару расчетов – за выходные у него, несмотря на пьянку, любовь, работу и ревность, появилась новая идея.

* * *

У Владика хватило выдержки не выяснять отношений с Галей. Он сделал вид, что ничего не заметил и ничего не ведает. Как ни мало он знал женщин, и тем более женщин беременных, – сердцем и кожей понимал: сейчас не время устраивать скандалы. Это может повредить будущему малышу. А ему надо, чтобы его отпрыск родился и вырос здоровым. Это, словно у льва в саванне, главная его семейная задача. С супружницей он выяснит отношения позднее – верна ли она ему, неверна. Любит другого? Или то была случайность или ошибка, или мимолетное приключение?

Он затаился и не стал даже спрашивать о том, как провела молодая жена тот день – воскресенье второго января. А она сама ничего, ни крошечки не рассказала – что было плохим симптомом, не в ее пользу свидетельствующим. Однако ревность Иноземцев старательно заглушил и попытался повернуть ситуацию так, чтобы будущий ребенок в любом случае оказался при нем.

Однажды вечером он спросил Галю:

– Что будем делать, когда родится наш мальчик?

Она улыбнулась.

– Девочка. Я чувствую, родится девочка.

– Хорошо, пусть так, но чисто практически – как мы организуем свою житуху?

– У меня будет декретный отпуск. Буду сидеть с ней, как положено, четыре месяца. Плюс отпуск за прошлый год. И за нынешний. Короче, до осени я с маленьким дотяну. Потом в ясли отдадим. Место мне уже обещали.

– Но я работаю. У нас сейчас горячая пора. Я вряд ли много сумею тебе помогать.

– Что ж делать! – довольно беспечно откликнулась Галя.

– А к маме своей ты поехать не хочешь?

– Я, может, и хотела бы, да она не зовет.

– Значит, останемся здесь, в Болшеве?

– А какие могут быть другие варианты? – спросила она и подумала про себя: «Мог бы быть один – если бы генерал твердо сказал: «Галя, бросай своего мужа, я усыновлю твоего будущего ребенка, а ты переедешь в мою квартиру в правительственном доме у Каменного моста». Но он ведь ничего подобного не предлагает. Одну только помощь в организации родов».

Зато у Владика имелась своя идея. Он гнул собственную линию.

– Может быть, поедем тогда к моим, в Энск? Мама зовет.

– Да, она и меня приглашала.

– Там у нас и горячая вода, и ванная, и канализация. Бабушка не работает, будет тебе помогать во всем. Да и мамочка – в любой момент, если что, может со службы сбежать. Библиотека ее от дома в пяти минутах ходьбы. Готовить будет, прибираться. Да и отчим, Аркадий Матвеевич, – у него своих детей никогда не было, он внука ждет, как манну небесную.

– Значит, хочешь сбагрить меня подальше? Да еще под надзор свекровушки засадить?

– Для начала я отпуск возьму, я за прошлый год еще не отгулял. Отвезу вас в Энск, побуду с вами.

– А потом вернешься и пустишься здесь без нас во все тяжкие? – улыбнулась Галя, но глаза ее недобро сверкнули.

«Чья бы корова мычала», – подумал Владик, а вслух сказал:

– Да какие у меня тяжкие? ОКБ да БЭСМ. Горю на работе. А я еще знаешь что придумал? Пока вы там, в Энске, будете, улучу момент, приду к Королеву на прием по личным вопросам. Скажу: у небезызвестной вам Антонины Дмитриевны, с кем вы еще в ГИРДе вместе работали, внук родился. Дайте квартиру молодой семье! Сейчас в Подлипках огромное строительство, целый микрорайон из новых пятиэтажек возводят. А когда мы человека в космос запустим – предприятию еще больше денег на жилье дадут. А пока суть да дело, я поищу для нас троих где-нибудь в Мытищах, Бабушкине или Лосинке квартиру съемную. С удобствами. А до того в Энске перекантуемся.

Постепенно, тихой сапой, Владик склонил ее к своей идее. Громадное, теплое письмо прислала Гале свекровь – расписывала преимущества житья в Энске. К письму сделала пригласительную приписку даже бабушка Ксения Илларионовна.

Галя, в свою очередь, ничего не рассказавши мужу, написала домой, матери. Забросила удочку (как тогда называлось): «Может, ты приедешь в Болшево помочь мне с ребенком? Или я вместе с маленьким поселюсь на первое время у нас дома?» Однако мама хоть извиняющимся тоном, но отказала: хозяйство, сестры, бросить нельзя, а для тебя с детенышем у нас в избе и места нет.

Но решающим для Гали стало другое обстоятельство: одна из сотрудниц, та самая Ольга, которая прикрывала ее по поводу свидания с генералом, под страшным секретом рассказала, что в Москве началась эпидемия черной оспы: «Всю Боткинскую больницу перевели на казарменное положение. Никого не выпускают, даже врачей! По всему городу рыщут сотрудники санэпидстанций, проводят дезинфекции, выявляют контактеров. Не дай бог, что творится, еще и ты с ребеночком в карантин попадешь или заразишься».

Иноземцева вечером заикнулась о том супругу. Тот на нее обрушился: «Это еще что за гадские сплетни?! Опять агентство «ОБС» – «одна бабка сказала» – действует? Не может быть у нас никакой черной оспы! В СССР оспа, да будет тебе известно, полностью побеждена, всем прививки делают!» Галя все то, о чем кричал Владик, знала и сама – однако возражать распалившемуся мужу не стала, просто решила про себя: дыма без огня не бывает, люди болтать зря не станут, а здоровье ребенка (да и свое) дороже, чем глупая гордыня. Чем угодить, не дай бог, в карантин, лучше ехать с ребеночком в Энск к Иноземцевым – хоть и не лежит у нее к этому душа.

Много лет спустя, когда Советский Союз кончился, Владик, к удивлению своему и стыду, узнал, что слухи тогда не на пустом месте выросли, и как раз в конце пятьдесят девятого – начале шестидесятого эпидемия оспы в столице была. Ее завез из Индии советский художник, успел заразить жену и любовницу, умер сам. Но благодаря экстраординарным усилиям врачей, милиции, КГБ – например, только за одну неделю было вакцинировано около восьми миллионов человек! – эпидемию удалось тогда сдержать: заболели всего сто двадцать человек, а скончалось трое. И ведь никто даже не узнал ничего – ни собственные жители, ни враждебные силы за рубежом!

* * *

Однажды в коридоре ОКБ Владик наткнулся вдруг на знакомую фигуру: Вилен! Тот обрадовался (или сделал вид, что рад), разулыбался, долго тряс руку. Будто и не случилось ничего в прошлом октябре, словно и не было бойкота, который, не сговариваясь, объявили Кудимову старые друзья, знавшие правду о смерти Жанны.

– Здорово, Владька! Страшно рад тебя видеть!

– А ты к нам как? В местной командировке?

– Нет, брат! Теперь я у вас работаю, понял! В семнадцатом отделе. Проектант.

– А почему с места распределения сбежал?

Впоследствии Владик ругал себя за непринужденный разговор с Кудимовым. Хотя одновременно перед собой и оправдывался: «А что мне было делать? Пройти мимо? Сделать вид, что не заметил?» Вдобавок встреча случилась неожиданно, сразу не сообразишь, как себя вести.

Вилен доверительно понизил голос, словно записывая в соучастники, а на деле излагал легенду, разработанную совместно с куратором для прикрытия внедрения на ОКБ-1:

– Скучно мне в том ящике стало – во, до смерти! – он показал рукой на собственном горле, сколь ему на прошлом месте не нравилось. – И я узнал, только не спрашивай откуда, что у вас тут местечко образовалось для молодого-перспективного. Пошел к своему руководителю – а что он, не человек, что ли? Вошел в положение и отпустил – даже переводом, я ни одного рабочего дня не потерял. Так что вместе теперь пахать будем! Ты заходи, я в этой комнате сижу, а ты?

Ничего не оставалось, как назвать номер комнаты, где он работает. «Может, и впрямь восстановить отношения? – думал впоследствии Владик. – Кудимов, конечно, прощелыга и с Жанной поступил отвратительно и ужасно – но все-таки почти шесть лет в одной комнате прожили, теперь работать вместе будем. Может, простить его?» А потом начинал сам себя ругать за слабохарактерность.

На работе у него полно дел было. Для начала следовало чертежи и другие материалы по изделию «Восток» изучить. Они хранились в первом отделе и выдавались для ознакомления только там, на месте. Владик просматривал чертежи, эскизы и пояснительную записку к проекту космолета (как упорно называл «Восток» Феофанов), или космического корабля (как не менее упорно именовал его Королев), и изделие (как величали его режимщики) ему нравилось. Все просто, безыскусно и грамотно. И красиво. И по своим принципам – не сложней автомашины «Победа» или «Москвич», а потому должно работать. И несколько элементов для конструкции он, Иноземцев, придумает и создаст сам.

Пока он знать не знал и ведать не ведал, что созданный им механизм останется не востребованным во время первого, а также шести последующих космических полетов. А вот на седьмой раз, пять лет спустя, – спасет жизнь двум советским космонавтам. Но все это будет далеко впереди. Никто пока не думал (может, кроме Королева) о втором, третьем, пятом полете. Запустить бы на орбиту и вернуть первого человека!

Однажды его опять вызвал Феофанов:

– Спецгруппа ВВС номер один прибыла для прохождения дальнейшей службы в Москву. Надо их готовить к полету и тренировать. Но вот как – никто не знает. То есть, с точки зрения физических упражнений, в целом понятно: центрифуга, вибростенды, сурдокамера, медленное поджаривание или суперохлаждение, прыжки с парашютом. Но ведь должны быть, черт возьми, у них и теоретические занятия. Не одной же марксистко-ленинской подготовкой заниматься – с ума сойдут! Поэтому решено, что я будущим астронавтам прочту курс лекций об устройстве космолета, или, если угодно, космического корабля. И тебе, товарищ Иноземцев, поручается прочесть спецгруппе ВВС номер один доклад на тему…

– …«есть ли жизнь на Марсе», – влез Владислав. Феофанов начальником был приятным, с ним, когда он в хорошем расположении духа, можно было и пошутить.

– Нет, – не принял шутливый тон Константин Петрович. – Примерная тема занятия такова: с какими испытаниями – при разных раскладах, в особенности при плохом, – придется встретиться пилотам во время полета. Перегрузка, вибрация, жара, холод, одиночество, невесомость… Надо обосновать, понимаешь ли, для чего мы здесь, на Земле, подвергаем их столь суровым тренировкам. Задача ясна?

– Так точно, – пародируя военную субординацию, выдохнул Владик.

– Поэтому ровно через неделю, время на подготовку есть, тебе надлежит прочитать этим парням из ВВС часовую лекцию под примерным девизом «Тяжело на Земле – легко в небе», или каким образом и почему врачи и командиры будут мучить их оставшееся до первого запуска время». Они, эти парни-летчики, твои ровесники, поэтому, думаю, вы найдете общий язык. Только имей в виду, что они вузов не кончали, и хоть ребята здоровые, как быки или лоси, и смышленые, и даже остроумные, а все ж таки военные, и рассказывать им надо попроще, без интегралов с дифференциалами.

Между тем, Гале подходило время рожать. Страшно было, но она подбадривала себя: неужели страшней, чем первый раз из самолета выпрыгнуть? Провотворов несколько раз звонил ей на работу. Обещал, что роды принимать будут лучшие врачи, они сделают все как следует и все будет хорошо. Тон генерала в телефонной трубке звучал сухо и по-деловому. Она тоже никак не могла размякнуть – в служебном помещении, где впритык стояли столы не менее двадцати женщин, которые исподволь слушали их беседу. Единственное, что радовало в тех разговорах, – короткие реплики Ивана Петровича: «Я все для тебя сделаю, Галя. Для тебя и твоего сына».

Владик тоже хлопотал вокруг будущего отпрыска. Купил им билеты в Энск в мягком вагоне – в те времена запасаться проездным документом следовало заранее, иначе не достанешь. Даже странно было, что они по этим имевшимся двум билетам покатят втроем, и третьим человечком станет тот, кто сейчас бьется у нее под сердцем.

Галя рассказала Владику, что рожать будет у Грауэрмана – тот, конечно, знал, что это лучший роддом Москвы. Спросил: «Каким образом ты туда устроилась?» – она наврала, краснея, про сотрудницу из отдела, у которой там работает мать и которая оказала ей столь нужную любезность. Муж вроде бы поверил – однако роды в самом престижном столичном роддоме стали еще одним камнем в здании его подозрений.

Больница в центре Москвы потребовала заранее решить другую проблему: как довезти туда роженицу? «Скорую» вызывать было нельзя – она, согласно инструкции, доставит будущую мамашу в ближайший или дежурный роддом. Даже помыслить о том, что можно подкупить врача из «неотложки», чтобы отправил ее на Арбат, Владик тогда не мог. Вызывать такси, когда начнутся схватки, тоже было боязно. Во-первых, потратишь время, пока сбегаешь на станцию, чтобы позвонить (да и роженицу одну оставлять страшно). Во-вторых, непонятно, когда заказанная машина приедет – не опоздает ли, не завязнет ли в сугробах, найдет ли дом… Требовалось что-то придумать. И тут, как обычно бывало при социализме, неразвитость сферы услуг и инфраструктуры компенсировалась душевностью и милостью людей.

Частных машин у них в поселке было – раз-два и обчелся. Но одна из них принадлежала семейству Смирновых, жившему неподалеку. Семья была большая – три поколения под одной крышей. Самые старшие, Федор Никифорович и Вера Павловна, средние – их сын Евгений Федорович и его жена, полячка Ядвига, и третье в лице их сынка Женика-младшего. Трудились все, за исключением шестилетнего Женика, в ОКБ-1, Федор Никифорович еще с тех времен, когда нынешняя «королевская шарашка» была артиллерийским заводом. Руки у всех были золотые, головы ясные.

Евгений Федорович, крепкий сорокалетний мужчина, прошел войну. В тяжелейшем сорок первом, когда медалями не баловали, награжден был орденом Красной Звезды, в сорок втором ранен и комиссован по болезни. Выучился в техникуме, потом в институте, работал инженером – вот на таких людях, как он, рукастых, головастых и безотказных, и держалось производство королевских ракет и спутников. Владик даже немного робел при нем – кто он в сравнении с Евгением Федоровичем? Сосунок, теоретик без году неделя.

Смирновы владели личной автомашиной «Москвич», купленной за девять тысяч рублей. В те годы, в отличие от позднесоветских времен, приобрести автомобиль можно было свободно: приходи в магазин, плати денежки и забирай покупку. Другое дело, что среди громадных нехваток в семьях, от башмаков до кастрюль, лимузин казался глупой и ненужной роскошью. Куда на нем ездить? По городу – на метро или электричке дешевле выходит. На курорт – все равно без путевки нигде не устроишься, а отдыхать в палатках моды не настало. В другой город, на экскурсию, в Киев, Ленинград или, допустим, Ташкент, обычно отправлял профсоюз, забесплатно или за десятую долю цены.

Однако Евгений Федорович был охотником и рыболовом. И кабанчика порой с друзьями заваливал. И утку бил. И с Селигера мешки рыбы привозил. Порой по грибы, по ягоды всей семьей выбирались, полный багажник боровичков добывали. Жена, красавица Ядвига, хоть и ворчала на отсутствие Федорыча в законный выходной, однако против фактов пойти не могла: семье от его трофеев выходило большое продуктовое подспорье.

Вот к этому человеку Владик и отправился – договориться, чтобы тот, как придет время, отвез Галю в роддом Грауэрмана. «Отвезу! – похлопал его по плечу Евгений Федорович. – Если вечером или ночью случится, беги прямо домой ко мне, я никуда не собираюсь в ближайшее время. А если днем вдруг прихватит – на завод звони, отпрошусь, приеду. Доставим женушку для рождения нового советского человека, куда скажешь». – «Бензин я вам компенсирую», – проблеял Иноземцев. «Стыдно мне даже слышать такие речи», – усмехнулся автовладелец.

Роды, как это часто бывает, начались в самое неподходящее время – в ночь на тот самый понедельник, когда Владику предстояло прочесть лекцию спецотряду ВВС. Сначала сильно тянуло внизу живота, потом отошли воды, и Галя стала трепать за плечо мирно спящего супруга. «А? Что?» – заметался он спросонья. «Кажется, началось», – простонала жена. «Одевайся! – вскинулся он. – Сможешь сама?» – «Конечно, смогу». Иноземцев натянул брюки, впрыгнул в валенки и, на ходу застегивая тулуп, бросился по тропинке к Смирновым. «Как бы не опоздать, как бы не опоздать», – билось у него в голове. Подбежал к дому, стал барабанить, как условлено, в окошко. Буквально через секунду там показался заспанный Евгений Федорович в нательной рубахе. Закивал головой, прокричал сквозь рамы: «Сейчас буду». Владик понесся назад.

Галя уже оделась и безучастно сидела на диване в «гостиной». Кажется, ее отпустило. «Может, ложная тревога?» – с надеждой спросила она. «Все равно поедем, – мотнул головой молодой муж, – врачи разберутся». Через пять минут подъехал поднятый по тревоге Евгений Федорович – молодые супруги увидели в окно силуэт машины. Владик помог Гале надеть пальто и ботики. Вышли. Евгений Федорович выскочил из-за руля, открыл заднюю дверцу, усадил роженицу. Иноземцев сел на задний диванчик с другой стороны, держал супругу за руку.

Поехали. Машин на улицах поселка не было вовсе. Быстро добрались до Ярославского шоссе, где на пересечении круглые сутки бдил орудовец, охранял единственный автомобильный въезд в режимный поселок. Полушутя отдал Смирнову честь – тот тоже, не снижая скорости, приложил руку к своему кепарику. Личных автомобилей тогда было настолько мало, что чуть не все их обладатели лично знали друг друга, а уж регулировщиков и подавно. Галя вспомнила, что не прошло трех месяцев, как она ехала той же заснеженной дорогой с генералом, – и тут ее скрутил очередной приступ боли. «Боже, за что мне так? – подумала она. – Наверное, за мои грехи. За мою неверность. Я гадкая, дурная и падшая женщина. И за это бог решил, видно, меня умертвить. И я скоро умру. В страшных муках». Владик держал ее за руку, и она вцепилась ему в кисть и застонала. Она чувствовала страшное раскаяние перед ним. Евгений Федорович оглянулся на них и прибавил газу. Боль отпустила, и Гале вдруг пришла в голову мысль, что она должна прямо сейчас, до своей смерти, успеть покаяться перед Владиком. «Может, он меня простит, он хороший».

– Знаешь, Владик, я страшно виновата перед тобой, – начала она.

– Не слушай ее! – перебил с водительского сиденья Евгений Федорович. – Это ее на покаяние занесло. Моя Ядвига Александровна, наоборот, всю дорогу, когда рожать ехали, меня костерила: хам, мерзавец, ничего по дому не делаю, только с дружками по лесам шляюсь. А потом, когда их из роддома с Жеником-младшим выписали, говорит, и не помню, чтоб чего-то высказывала.

– И как она? – сдавленным голосом спросила Галя. – Как она рожала?

– Больно, конечно, было, пришлось помучиться. Зато, как родишь, сразу все проходит. И даже не вспомнить, что болело.

– А если я не рожу? – со страхом проговорила Иноземцева.

– Родишь-родишь! Все рожают! Помню, я у эвакуированной сам роды в сорок втором принимал. Прибилась к нам, когда к Сталинграду отступали. Прямо в стогу разрешилась, на шинелке. И ничего. А тебя со всеми удобствами, на лимузине, к Грауэрману. Еще как родишь!

Они проехали новую границу Москвы – кольцевую автодорогу и через Лосинку стремительно приближались к старой столичной границе – окружной железнодорожной трассе. «Только бы переезд на Северянине был открыт, – молился про себя Владик, – только бы открыт!» Временами на том переезде простаивали в ожидании и по полчаса.

Но им не повезло: шлагбаум оказался опущен, и, похоже, давно, потому что перед ними оказалась пара десятков машин – в основном, конечно, грузовых, но и один начальственный «ЗИС» в очереди имелся. Евгений Федорович пристроился в хвост, как положено, но Владик выскочил из машины и понесся бегом в голову железной очереди. Подбежал к двум первым полуторкам, постучал в окошко: «У меня там, в машине, жена рожает, можно проедем первыми?» – «О чем речь!» Владик от семафора замахал Смирнову рукой. Тот выбрался на встречную полосу и подъехал к самому шлагбауму. Владик запрыгнул в авто, а там юную супругу прихватила очередная схватка, и она закусила губу и снова до боли стиснула руку мужа.

– Успеем? – с надеждой спросил молодой муж у водителя.

– Конечно, успеем! По моим наблюдениям, еще часа четыре, не меньше, пока разродится.

И тут проехал наконец бесконечный товарняк, станционный громкоговоритель что-то прохрипел, и шлагбаум открыли. Евгений Федорович первым пролетел переезд.

Не прошло и пятнадцати минут, как они припарковались в районе Арбата. Владик подхватил жену под руку с одной стороны, Смирнов с другой, и они пошли в приемный покой.

– Вас просили принять, от Семена Аркадьевича, – произнес в окошко Иноземцев условленную фразу и протянул паспорт супруги. Санитарка пошуршала бумажками, а потом крикнула куда-то за спину: «Вера! Люба!» Через пару минут из больничных покоев вышла, позевывая, тетка в белом халате, провела Галю и Владика в комнату с голыми стенами и кушеткой, застеленной клеенкой, и с равнодушным радушием сказала: «Переодевайся, касатка, в больничное. А ты, парень, одежку-то ее забирай», – и вышла.

Владик помог Гале разоблачиться. Расстегнул и снял ее ботики. Связал одежду в узел. Схватки отступили, и молодая женщина переодевалась, серьезная и строгая, с бескровным лицом и слегка прикушенной нижней губой. Владик отвернулся, она натянула на голое тело байковую ночную сорочку и накинула сверху байковый халат. Ноги засунула в безразмерные бахилы. Когда все было готово, она стояла в уродливом больничном, растерянная и суровая, словно партизанка перед казнью. И вдруг сказала: «Если что, ты прости меня, Владик, за все». Сроду Галя никогда перед ним ни за что не извинялась, а тут вдруг… «Перестань, – поморщился он, – все будет хорошо, к утру ты станешь мамой». Пришла санитарка и увела ее куда-то по коридорам, и в момент, когда открывалась дверь, из глубины больницы вдруг раздался отчаянный женский вопль. Иноземцев схватил узел с ее одеждой и выбежал из приемного покоя.

* * *

Было пять утра. Домой его Смирнов привез к шести, а в семь надобно было выезжать читать лекцию будущим советским астронавтам.

Владик вышел заранее и со станции Болшево, из автомата, позвонил в роддом. Сердце колотилось. Дежурная пошелестела бумагами, равнодушно ответила: «Иноземцева? Нет, пока не родила».

Ехать ему следовало на станцию Чкаловская, по той же Ярославской дороге. В тот раз Иноземцев оценил впервые – а в будущем восхитится еще не раз, – сколь удачно выбрали тогда место для центра подготовки советских космонавтов и будущего городка – сначала его станут называть Зеленым, а потом Звездным. По одной железнодорожной ветке с королевским ОКБ, езды на электричке полчаса. И автодорога от Подлипок почти прямая – Щелковское шоссе. Вдобавок под боком с космонавтским центром – чкаловский военный аэродром, легко и быстро можно улететь спецбортом на полигон или в любую другую точку страны. А кругом лес, строить можно (и нужно) так, чтобы ни космические американские разведчики, ни самолеты-шпионы не смогли разглядеть жилые дома, учебные и тренировочные корпуса.

Но пока никакого городка не существовало. На платформе Чкаловская Владика встретил солдатик на новом «газике», молодцевато отдал честь:

– Здравия желаю, товарищ инженер! – водители-солдаты срочной службы приучены были, словно Молчалин, угождать всем людям без изъятья – кто знает, кто он на деле, этот молоденький штатский, может, секретный доктор наук или секретарь ЦК комсомола.

Ехали проселком, лесом, средь величавых сосен. Иноземцеву мимоходом подумалось, что свой новый величественный проект Россия вновь начинает с сосен – корабельных, рвущихся к небу. Петр когда-то использовал их как мачты для своего флота. И вот теперь средь них учатся будущие капитаны флота космического.

Впрочем, в ту пору, в марте шестидесятого, никто этих парней так выспренно еще не именовал, и на минуту Владик устыдился своего пафоса. Молодых летчиков, буквально вчера прибывших из дальних гарнизонов, даже космонавтами в ту пору не звали. Для посвященных в Генштабе, Минобороны или королевском КБ они числились летчиками-испытателями, спецгруппой номер 1 ВВС. А в бытовых разговорах будущих героев величали иногда стратонавтами, а чаще астронавтами, как у американцев. (Например, в том самом номере «Комсомолки», восхитившем Радия Рыжова, были опубликованы стихи Станислава Куняева под названием «Первые астронавты».) И только к лету шестидесятого было принято решение именовать этих парней космонавтами. В самом деле, не повторять же «американов» с их астронавтами!

Владик трясся сквозь лес в «газике», вздымаясь на ухабы проселка и падая вниз. В связи с бессонной ночью и родами жены в организме было полно адреналина, поэтому мысли и идеи приходили в голову необычные, яркие, контрастные. Например, не попроситься ли ему в астронавты? Здоровье у него вроде хорошее, образования хватает. Прямо так сейчас и сказать здешнему начальству: «Испытайте меня!»

Солдатик оборвал его мечтания, подвезя к двухэтажному корпусу. Занятие начиналось вот-вот, они спешили, поэтому Владик так и не разглядел здание. Что это была за архитектура? То ли барачная, недавней постройки, то ли чудом сохранившаяся и переделанная помещичья усадьба. (После лекции ему и вовсе окажется не до осмотра.) Вокруг дома кипела работа – так всегда бывало в тогдашнем Союзе, если решение создать нечто принималось на самом верху. Десятки солдатиков одновременно рыли траншею, ставили столбы для линии связи, мостили дорогу, заливали бетон для фундамента новых зданий. Грязища, как обычно на российской стройке, царила страшная. На крыльцо сквозь нее были переброшены две доски. Владик взбежал по ним и бросился на второй этаж. Солдатик спешил впереди, показывал ему путь.

В обыкновенном классе, с партами в два ряда и черной школьной доской, сидели человек двадцать молодых офицеров. Примерно его возраста, в летчицкой форме. Один майор, пара капитанов, пара лейтенантов. А практически все остальные – старлеи. Необычным было то, что преподавательское место занимал генерал – немолодой, лет пятидесяти, тоже в летчицких погонах и с Золотой Звездой Героя на груди. На вошедшего штатского глянул сурово, выразительно посмотрев на свой наручный хронометр. «Смотри-смотри, – усмешливо подумалось Иноземцеву, – я не опоздал, до положенного срока еще две минуты, я часы утром по сигналам точного времени поверял».

– Товарищи офицеры! – скомандовал генерал, не протянув Владику руку. Все молодые летчики охотно встали, громыхнули крышками парт. – Представляю вам инженера с завода, который создает технику, на которой вам придется работать. Его зовут… – генерал вопросительно повернулся к молодому человеку.

– Иноземцев Владислав, – представился он и добавил: – Дмитриевич.

Если бы Владик не был настолько поглощен новой для него ситуацией – предстоящей лекцией перед молодыми военными, он бы заметил, как в момент, когда он представился, дрогнуло лицо генерала и насколько внимательней стали глаза, рассматривающие его.

«Не может быть! – подумал Провотворов. – Иноземцев?! Муж?! А почему бы и нет, спрашивается? Они с ним в одном КБ работают, Галя говорила. Господи, кто он такой? Мозгляк, мальчишка, стиляга! Ишь, белая рубашечка, галстучек-шнурочек. Щенок! Я в его годы уже сотни часов налетал, из горящего самолета дважды прыгал, эскадрильей командовал. Мне орден Красного Знамени перед строем полка вручали! А этот? Пижон! И Галя выбрала его?! Да я его без хлеба скушаю!»

Эти мысли пронеслись вихрем, и Провотворов промолвил:

– Вы, товарищ инженер, начинайте свою лекцию, занимайте место у доски, вам дается два академических часа с перекуром пять минут. Товарищи офицеры, без команды передаю слово товарищу Иноземцеву.

И генерал – красивый, седовласый, стройный, прямой – вышел из класса.

– Садитесь, товарищи, – проговорил Владик. Громыхнули крышки парт, летчики дружно уселись. Двадцать пар глаз с любопытством его рассматривали. А он ничуть не волновался – не одну ведь лекцию прочитал в стратосферном кружке в институте. И по школам, близлежащим к вузу, много раз открытые уроки проводил. А главное, разве могли сравниться переживания из-за лекции двум десяткам молодых офицеров с его сегодняшним волнением за Галю и будущего наследника, которое бушевало в груди! Своими обостренными чувствами он видел и запоминал открытые, умные, выжидательные лица летчиков. Сразу бросилось в глаза, какие они все без исключения маленького роста и худенькие. Намного ниже его, хотя и он не богатырь. Но эти были, как специально, ростом с его Галю, а кое-кто даже меньше. Их специально отбирали поменьше габаритами, сообразил Владик, чтобы лишней массой «Восток» не перегрузить.

– Товарищи офицеры, – начал он, – я хотел бы вам рассказать, как будет происходить ваш полет на создаваемом нами изделии и какие возможны в ходе его осуществления трудности и препятствия, которые вам придется преодолеть. Итак, начнем. Первый этап полета – это вывод космолета, которым вы будете управлять (он решил придерживаться терминологии Феофанова, а не Королева: космолет, а не космический корабль), на орбиту вокруг Земли. – Он нарисовал на доске мелком шар – Землю, палочку-ракету и пунктир – ее путь от старта до орбиты. Продолжил: – В ходе старта космолет и все, что находится внутри него, подвергается перегрузкам, как установлено, до четырех-пяти «же». Более того, если вдруг не сработают двигатели третьей ступени, космолет может, не выйдя на орбиту, совершить аварийную посадку по баллистической траектории, и в этом случае перегрузки могут достичь двадцати «же». – Тут он вспомнил, как Феофанов просил его быть с будущими астронавтами попроще, и пояснил: – «Же» – это ускорение свободного падения, и оно составляет в зависимости от широты местности около девяти целых и восьми десятых метра на секунду за секунду.

На лице летчика, сидевшего за второй партой, красивом и женственном, заблистала улыбка:

– Товарищ лектор! – воскликнул он с места самым невинным тоном. – Вы нам еще про дважды два четыре расскажите – вдруг мы не в курсе.

Класс грохнул. Владик покраснел и быстро понял: испытатели далеко не так просты, как кажется, и если у них, может, не хватает образования, то с мозгами и юмором все в порядке. А этот старлей наверняка неформальный лидер коллектива: весельчак, юморист, сангвиник. Такому палец в рот не клади.

– Простите, кто это сказал? – Иноземцев сделал вид, что не разглядел.

Старлей послушно встал, стукнула крышка, на его лице заблистала улыбка.

– Старший лейтенант Гагарин! – представился он.

– Я понял смысл вашего замечания, товарищ старший лейтенант, – повинился Владик, – а именно: вы совсем не дураки и люди образованные. В дальнейшем не буду делать ни вам, ни другим товарищам офицерам никаких скидок. Можете садиться.

Аудитория откликнулась одобрительным гулом и смешками.

И дальше Иноземцев продолжил лекцию безо всяких скидок, говорил как с равными. Он рассказал о том, что в связи с будущими перегрузками пилотов космолета на Земле ждут занятия на центрифуге. Пояснил, что на этапе выведения неизбежно придется столкнуться с сильнейшей вибрацией – потому следует тренироваться на вибростенде.

– Затем наступает состояние невесомости. Как человек перенесет его? Да, вы наверняка неоднократно подвергались воздействию этого состояния – в ходе полетов на истребителях, когда самолет делает бочку. Но тогда оно длится секунды. А сможет ли человек жить и работать при нулевой силе тяжести достаточно длительное время? Хотя бы час-полтора – сколько будет продолжаться один виток вокруг Земли? Мы не знаем. Да, в ближайшее время на орбиту полетят с последующим возвращением на Землю собаки и другие живые существа. Но и они не расскажут нам, что значит невесомость для живого организма. И подготовиться к ней, не покидая планеты, нельзя. Да, возможны специальные тренировки, и вас будут подвергать им – в самолетах, переоборудованных из пассажирских. Однако и в летающих лабораториях, согласно законам физики, о которых я не буду больше в этой аудитории распространяться, – Владик бросил лукавый взгляд на старлея, подковырнувшего его, тот ответил добродушной, понимающей улыбкой, – состояние невесомости не превысит трех-четырех минут. Но мы представления не имеем, как воспримет организм достаточное длительное отсутствие силы земного притяжения. Сможет ли он дышать? Принимать пищу? Не потеряет ли он полностью ориентацию в пространстве? Не станет ли невесомость и другие факторы полета непомерным, непереносимым испытанием для человеческой психики? Об этом нам сможете рассказать только вы – точнее, тот, кто полетит самым первым из вас.

– Ничего, товарищ лектор, полетаем нормально, – добродушно-успокоительно проговорил все тот же старлей. – Как учили.

И все опять оживились, засмеялись. И Владик понял, что взаимопонимание с аудиторией (и уважение к нему, лектору) – во многом благодаря улыбчивому офицеру – установлено.

Далее он стал рассказывать о других трудностях и опасностях, которые могут ждать астронавтов в ходе первого полета, например, о частичной или полной разгерметизации кабины.

– Поэтому еще на Земле необходимо понять, как и в каком объеме каждый из вас способен переносить нехватку кислорода – значит, вам предстоят тренировки в барокамере. Кроме того, возможны неполадки в работе климатической установки – следовательно, нужны испытания, как вы сможете переносить лютый холод или сильную жару. Кроме того, конструкция космолета устроена таким образом, что приземление летчика внутри него сейчас невозможно. Перед окончанием полета происходит катапультирование, и испытатель приземляется отдельно, на парашюте. Поэтому вам, товарищи, предстоит пройти мощный курс парашютной подготовки, включая прыжки ночью и на воду.

Многие из испытателей поморщились, и Владик вспомнил, как Вилен рассказывал ему, что летчики обычно очень не любят прыгать с парашютом и относятся к подобной подготовке скептически и суеверно. Наконец, Иноземцев сел на своего любимого конька.

– К чему еще вам предстоит подготовиться перед полетом? Возможно, на этапе возвращения не сработает тормозная двигательная установка. Замечу, что это единственная система космолета, которая пока не дублируется, в отличие от остальных, резервируемых дважды или даже трижды, причем обычно даже на разных физических принципах. Несмотря на высочайший уровень надежности, который присущ нашей советской технике, имеется, конечно, вероятность, что тормозная установка откажет или сработает неправильно. Но вы ни при каких обстоятельствах не должны остаться пленниками орбиты! На случай, если техника не включится согласно команде с Земли, в кабине космолета будет иметься специальная ручка («Которую придумываю я», – добавил он про себя) для ручного управления тормозной установкой. Но даже если вам вручную вдруг не удастся запустить ее, есть еще один шанс благополучного возвращения на родную планету, а именно. Траектория полета будет выбрана таким образом, что космолет в ходе облета Земли станет цепляться за атмосферу и постепенно тормозиться ею. В конце концов он все равно должен приземлиться. Нам не удалось рассчитать, – он опять подумал про себя и о себе: «Мне не удалось рассчитать, хоть я и старался изо всех сил», – в каком конкретно месте планеты космолет совершит посадку. Согласно теории вероятности, скорее всего, это будет Мировой океан. И поэтому, кстати, вам придется учиться приземляться с парашютом на воду, а затем пользоваться лодкой, которая присутствует в аварийном запасе. Но главное, товарищи! Траектория космолета будет рассчитана таким образом, что даже если ТДУ не включится, то естественным способом, цепляясь за атмосферу, космолет затормозится и приземлится в течение максимум десяти суток.

Иноземцев знал, что запасы пищи, воды, а главное, воздуха на борту «Востока» рассчитаны лишь на десять дней, больше взять не получалось из-за ограничений по весу, однако не стал говорить об этом будущим испытателям. «Можете провести до десяти суток, и точка. Хватит с них информации. Не буду я стращать их, что на одиннадцатый день пилот-испытатель неминуемо погибнет от удушья».

– Поэтому, – продолжил он, – каждый из вас пройдет испытания в так называемой сурдокамере. Это наглухо закрытое небольшое помещение, в которое не будет доноситься ни звука извне. И вы будете обязаны там пробыть в течение десяти суток в полном одиночестве, в отсутствии всякой связи с внешним миром.

– Хорошо, хоть отоспимся, – благодушно протянул все тот же старлей Гагарин.

– Надо книжек с собой взять, – озабоченно проговорил другой, чернявый красавец.

– И карандаши, – добавил рыжеволосый, с намечавшимися, несмотря на возраст, залысинами. Потом, спустя годы, Иноземцев идентифицировал тех, кто подавал тогда реплики о книгах и карандашах. Первый – космонавт-два Герман Титов, второй – человек, первым вышедший в открытый космос, – Алексей Леонов.

– А пистолет в кабине будет? – спросил вдруг кто-то.

– Позвольте узнать, а зачем вам пистолет? – осведомился Иноземцев.

– От диких зверей отстреливаться, если в тайгу приземлишься. Или в пустыню.

Остальные одобрительно зашумели.

– Я доложу о вашем пожелании руководству нашего предприятия, – молвил Владик.

Лекция закончилась, но на выходе его обступила группка любознательных молодых офицеров во главе все с тем же Гагариным. Они стали задавать вопросы о космолете – в основном умные и дельные. «Не прав Феофанов, – подумал Владик, – что гнобит будущих астронавтов. Очень разумные, любознательные и остроумные ребята. И с ними приятно общаться».

Тут в класс вошел еще один военный, тоже в форме летчика. Полковник – немолодой, огромный, бритый наголо. Один из старлеев воскликнул: «Товарищи офицеры!» – но полковник добродушно махнул рукой: «Вольно, вольно! – И представился Владиславу: – Я замполит войсковой части. Зовут меня Марокасов Николай Федорович. Вы закончили, товарищ ученый?» – «Закончил, товарищ полковник». – «Я провожу вас». – «До свидания, товарищи офицеры, – попрощался с испытателями Иноземцев. – Я уверен, что все в ваших полетах пройдет согласно заданной программе, однако, как говорили римляне, – щегольнул он, – си виз пасум, пара беллум, или хочешь мира – готовься к войне».

Его мысль немедленно подхватил самый бойкий из испытателей, Гагарин:

– Или, как говаривал наш полководец Суворов, тяжело в учении – легко в бою.

Все заулыбались: хотя и не бог весть что сказал старлей, – зато к месту, добродушно, вовремя. Иноземцев против воли подумал, что рад был бы такого парня, как этот летчик, иметь у себя в друзьях. Да и другие летуны ему понравились – современные ребята, пусть и маленько простоватые, из дальних гарнизонов, зато неглупые и яркие.

Вместе с бритым полковником они вышли из класса. Мысли о Гале, которые прежде сглаживал стресс и напряжение от лекции, подступили с новой силой. «Надо найти телефон, – подумал он. – Не может быть, чтобы здесь не было московского телефона! Я не выдержу ожидания до Подлипок, а кто его знает, есть ли автомат на станции Чкаловская.

– Товарищ полковник, извините, могу ли я откуда-либо позвонить в Москву? Срочное дело, – он не стал добавлять, что у него рожает жена, получилось бы слишком жалостливо.

– Пойдемте, – полковник резко изменил направление движения. Здешний народ Иноземцеву нравился, потому что все они были под стать Королеву: схватывали на лету и принимали решения мгновенно. Владик поспешил за Марокасовым. Тот постучал в одну из дверей, оттуда рыкнули: «Войдите», – и они оказались на пороге кабинетика, в котором за столом сидел давешний генерал и что-то быстро писал. Полковник пояснил: «Товарищу ученому срочно надо позвонить». – «Пусть звонит. – Генерал мотнул головой на приставную тумбочку, где громоздились три телефона: – Этот – прямой московский». – «Извините», – пробормотал Иноземцев и, сверяясь по бумажке, принялся набирать номер. Чувствовал он себя в высшей степени неудобно, но случай был такой, что пришлось наплевать на приличия и смущение.

Когда в трубке раздалось «Але?», Владик вполголоса пробормотал: «Скажите, как там Иноземцева Галина?» – он был поглощен собой и своими переживаниями, поэтому не заметил, как генерал, расслышав имя, слегка сбился в гладкой своей писанине и стал исподволь прислушиваться.

– Вас не слышно, – раздраженно буркнула трубка. – Говорите громче!

Сгорая от стыда, Владик повторил тоном выше:

– Иноземцева. Галина. Как она?

Послышалось шелестение бумажек, а потом размеренный голос произнес:

– Поздравляю. У вас мальчик. Пятьдесят один сантиметр рост, три восемьсот вес.

– А мать, как она?

– Состояние роженицы удовлетворительное.

– Спасибо, – пролепетал молодой человек.

– Что? – радостно гаркнул Марокасов. – Что я слышу? Прибавление в семействе?

– Так точно, – глупо расплылся Владик. – У меня сын родился. Парень.

– Ну, поздравляю, – похлопал его по плечу полковник. – Быть ему летчиком-испытателем, раз ты сегодня у нас оказался.

А генерал ничего не сказал, только сухо кивнул. На лице его появилось странное выражение, которого Владик, впрочем, тоже не заметил – а если б даже заметил, смысла его все равно не понял бы.

«Газик» отвез Иноземцева назад на станцию Чкаловская. Он теперь не замечал ничего вокруг, ни леса, ни сосен. Сидел будто пришибленный и про себя повторял, никак не в состоянии осознать всей громадности случившегося: «Итак, я отец. У меня родился сын. Я стал отцом».

Ближайшая электричка на Москву ожидалась через четверть часа.

На работу в Подлипки он заезжать не стал. Решил позвонить туда, как приедет на Ярославский вокзал, отпроситься – Константин Петрович поймет.

В электричке он достал из портфельчика блокнот и стал писать Гале письмо. В советские времена посетителей в роддома категорически не пускали. Не то что при родах присутствовать – навестить роженицу запрещалось. Потому переговаривались через окна – счастливые отцы орали со дворов и тротуаров поздравления и слова любви. Порой писали плакаты или, от полноты чувств, выводили мелом нечто вроде «Я люблю тебя, Галя!» на близлежащих заборах или асфальте. (Потом, в девяностые, с появлением в продаже стойких красок, эта роддомовская мода вдруг выплеснется на улицы и во дворы города не применительно к рождениям.) А в роддомах матери демонстрировали папашам через оконное стекло новорожденных. Отцы с тротуаров махали руками и кричали слова любви. По-настоящему поговорить не получалось – разве что родительница по телефону-автомату из больницы позвонит папаше. Однако и в подобном случае десятки ушей слышали беседу: другие мамочки, что ждали своей очереди к телефону-автомату на лестнице в роддоме, а также, в случае Владика и Гали, его коллеги по отделу. Поэтому эпистолярный жанр оставался основным средством общения.

По пути от Чкаловской до Ярославского вокзала Владик настрочил Гале огромное письмо, переполненное благоглупостями, которые обычно пишут все отцы своим только что родившим женам: люблю, обожаю, скучаю, будем жить вместе долго и счастливо, спасибо за сына, мы вырастим его настоящим человеком.

На вокзале приезжие с юга иногда продавали цветы – но в тот день в ассортименте имелись только привезенные откуда-то из Грузии ландыши, тоскливые, полуувядшие. «Парень, бери, не сомневайся, – сказал Владику торговец в огромной кепке, – в воде постоят – хороший будут!» Надо было привезти Гале еще что-нибудь, что могло жену порадовать, и поэтому – наплевать на цены! – Иноземцев бросился в ресторан при гостинице «Ленинградская» и там купил втридорога пару яблок и кисточку винограда. Виноград в конце марта был в те годы в Москве чудом, поэтому стоил сумасшедших денег. Но чего только не позволишь себе по случаю рождения сына. А еще Иноземцев приобрел пяток чудесных эклеров, которых пекли тут же, при ресторане, и которые славились по всей Москве.

Спустя двадцать минут он вышел на станции «Арбатская» и помчался к роддому. Горделивая мысль посетила его: «Я появился на свет в заштатном Энске, в трех тысячах километрах от столицы. А мой сын – в самом центровом роддоме Союза. Где, интересно, издаст свой первый крик мой внук? На Марсе, что ли? А почему нет – может, и на Марсе». В ту пору молодые люди куда охотней думали про Марс, чем, допустим, про Бруклин или Лос-Анджелес.

В роддоме санитарка, сидевшая в специальном окошке для передач, приняла у Владика письмо и яблоки. Эклеры отвергла категорически: «Не положено!» – «Но почему?!» – «Кто знает, кто их пек! И сколько они лежали». – «Да я купил их в гостинице «Ленинградская». Только что!» – «Молодой человек! Может, в них сальмонелла? Вы что, мне всю больницу заразить хотите? Говорю вам – не положено!» Не хотела брать и необыкновеннейший, дефицитный виноград: «Не положено!» – «Да почему виноград-то нельзя?!» – «Гражданин, вы не понимаете, мамочка ваша теперь – кормящая. А от винограда у ребеночка может животик расстроиться». – «Хорошо, тогда вы ей не давайте. Пусть врачи съедят, акушерки, да и вы сама отщипните». – «Ну, ладно», – смягчилась санитарка – однако и цветы, несчастные, наполовину увядшие ландыши, принимать отказалась. «В палатах держать запрещено». – «Но вы ей хотя бы только их покажите, а пусть стоят они для врачей, в ординаторской!» Владик догадывался, что пять или лучше десять рублей значительно облегчили бы переговоры с цербершей, однако совсем ему не хотелось омрачать столь светлый и яркий день рождения собственного сына пошлейшей взяткой, причем на уровне самого нижнего персонала. Наконец его молодое обаяние и без банкнот заставило часового в белом халате все-таки забрать виноград и цветочки. Со вздохом облегчения Владислав отошел от окошка, уступив место следующему папаше.

И тут он увидел, как по холлу роддома важно следует с невиданным, огромным красным букетом роз в руке генерал авиации со Звездой Героя Советского Союза на лацкане мундира. Это был тот самый генерал, что представлял сегодня Иноземцева отряду будущих астронавтов. Тот самый, в кабинете которого Владик узнал, что у него родился сын. Он, кажется, не заметил Владика – как не замечал никого вокруг. Плавно проплыл к неприметной дверце, она открылось, там возник суетный белохалатный мужчина, угодливо поклонился и пропустил генерала внутрь. Тот вошел, и дверца за ним захлопнулась.

Потрясенный, Владик вышел на ступеньки роддома. В его голове вдруг сложилась вся головоломка. Генерал, о котором Галя рассказывала после собрания в парашютном клубе. Генерал, подсаживающий его жену в свою машину на станции Болшево второго января. И, наконец, в памяти всплыло, как тревожащий звоночек, которому он не придал тогда значения: как сегодня в своем кабинете этот генерал прислушивался к телефонным переговорам Иноземцева с роддомом. Как изменилось его лицо, когда он вдруг узнал его фамилию. «Я сам, сам сообщил ему, что Галя родила! – вспыхнуло у него в мозгу. – А откуда он узнал, в каком она роддоме? Ответ простой: это он! Он, а не какая-то сослуживица со своей мамашей Галю сюда устраивал! А как иначе попала она в лучшее родильное отделение в Союзе?! Боже мой!» – он закрыл лицо руками.

– Что с тобой, паря? – тронул его за рукав простоватый молодой мужичок – тоже, видать, молодой отец. – Случилось чего? Помочь?

– Нет-нет, спасибо, все в порядке, – откликнулся Владик и, оглушенный, поплелся к метро, не дожидаясь никакого письменного ответа от Гали. Да и что могла эта предательница ему написать?

…А в этот самый момент Провотворов в бахилах и наброшенном на китель белом халате, в сопровождении угодливого заместителя главного врача входил в палату Гали. В Советском Союзе все были равны – однако некоторые все-таки оказывались равнее, поэтому генералу, который приятельствовал с главврачом Грауэрмана еще с довоенных времен, позволено было не только принести роженице цветы, но и доставить их лично. И поместили, надо заметить, Иноземцеву в палату на двоих, где вторая койка пустовала. Понятие «блат», которое в ближайшие два десятилетия станет в Союзе основополагающим при организации жизни, в шестидесятом постепенно начинало проникать в местные нравы (тогда еще довольно аскетичные и равноправные).

Галя не спала, не читала. Сидела на койке, смотрела в окно, где весенние сумерки потихоньку спускались на центр империи. Увидев генерала с букетом, она не приподнялась, не улыбнулась.

– Вы? – сказала сухо. – Зачем вы здесь?

– Галя! – воскликнул генерал. – Галя! Друг мой! Как я рад, что ты родила – мальчика!

Сопровождавший генерала белохалатный чин что-то пробормотал и испарился.

– Откуда вы узнали? – по-прежнему строго вопросила Иноземцева.

– Это военная тайна, – улыбнулся Провотворов. – Возьмите, это вам, – он протянул ей букет. Она не взяла, и тогда генерал положил его на тумбочку.

– Не надо было этого делать, – покачала головой она. – Да и запрещено нам тут цветы. Отнесите докторше, что принимала роды.

– Да что мне докторша! – воскликнул Иван Петрович.

– Я устала. Я не хочу вас видеть. Зачем вы явились?

– Галя! Галя! Я… Я хочу поддержать тебя…

– Совершенно не нужно. Уходите. Ну! И цветы свои забирайте.

И она схватила роскошнейшие, невиданные в Москве в марте розы – и швырнула букет в сторону Провотворова. Цветы в беспорядке упали к его ногам. Он не стал их собирать. Лицо его закаменело. Он щелкнул каблуками: «Честь имею!» – сделал поворот кругом и удалился. Розы остались лежать на полу.

…В коридоре замглавврача, краем уха слышавший их беседу, стал нашептывать ему, что так бывает, что это типичный послеродовой невроз и, возможно, «вашей племяннице» требуется более тщательное наблюдение или даже соответствующее медикаментозное лечение. Провотворов слушал с пятого на десятое. В душе его бушевала обида – но на то он и был человек военный, да и дослужившийся до известных чинов, чтобы не давать воли своим чувствам, усмирять их и приводить в цивилизованное или даже полезное русло. Вдобавок и впрямь любому странному поступку можно найти объяснение: девочка много пережила сегодня – врач прав, возможна неадекватная реакция. Но возникает вопрос: как они в создавшейся обстановке в следующий раз увидятся? Галя ведь уйдет в декретный отпуск и, кажется, – она обмолвливалась в ходе телефонных переговоров – уедет на родину мужа. Жаль. Значит, они снова расстаются надолго – и так бездарно! Нет, надо будет что-нибудь придумать.

…А Владик тем временем покупал на Ярославском вокзале билет до станции Болшево. На смену ошеломлению и горечи пришла апатия. В голову лезли недавно прочитанные строки эмигранта Бунина, которого вдруг стали издавать: «Что ж, до весны проживу как-нибудь и один, без жены». Но, согласно стихам, что-то не складывалось – во-первых, весна уже началась. А во-вторых, без жены прожить можно – это не шутка. А ребенок?

Ребенок в любом случае должен остаться у него! Тем более сын. Галя ему сегодня родила сына. Надо же, это было сегодня. Какой длинный день! Как много всего он вместил!

…А на крыльце домика в Болшеве, где жили Иноземцевы, стоял Вилен Кудимов. Курил, мерз. Из объемистой сетки-авоськи выглядывали горлышки бутылок.

– Вот он, наконец! Папашка! Я тебя поздравляю! Ну, веди меня в дом, а то я замерзнуть успел тридцать три раза, тебя ожидаючи!

Наши дни

Город М.

Виктория Спесивцева

Список людей, один из которых погубил в пятьдесят девятом году бабушку Жанну, провалялся у матери без дела с семьдесят четвертого года по восемьдесят восьмой. Она не дура была, вдобавок журналистка, – понимала: искать в той истории правды и найти того, кто действительно виноват, – задача безнадежная. Если бабушка Елизавета по горячим следам ничего раскопать не смогла, то теперь и подавно все концы в воду канули. Однако фамилии замешанных мама помнила наизусть: Старостины (генерал и его жена), Кудимовы (Вилен и его супруга Лера), Иноземцевы (Владислав и Галина). Флоринский. Рыжов. И прислуга Варвара, чьей фамилии никто не знал и которая к семьдесят четвертому году (не говоря уж о восемьдесят восьмом) наверняка отправилась к праотцам.

Год восемьдесят восьмой возникает в рассказе не случайно. Именно тогда моя мамочка предпринимает новую попытку. Не только ради бабушки Жанны, погибшей тридцать лет назад в расцвете молодости, любви и красоты. Еще и с профессиональным прицелом. Тогда ведь время началось такое: раскрытия всяческих тайн, срывания всяческих масок. Перед киосками «Союзпечати» выстраивались очереди, в особенности по средам и понедельникам: в среду с идеями по усовершенствованию советского строя выступают «Московские новости», по понедельникам разоблачает былые преступления и злоупотребления «Огонек». Впрочем, и другие издания уходят влет: «Смена» и «Крокодил», «Известия» и «Труд». На толстые журналы – подписка по лимиту, и она исчисляется миллионами. Впервые в стране выходят «Доктор Живаго» и «Дивный новый мир», «Раковый корпус» и «Замок». Мамуля тоже – на острие гласности. Она работает в отделе информации газеты «Советская промышленность». И едва ли не каждый день на летучке главный редактор, бывший сотрудник ЦК Василий Семенович Знаменов, пытается угнаться за предписанной Горбачевым модой и гневно вопрошает подчиненных: «Где острота? Где злободневность? Почему спите? Почему ветер перемен не дует в наши паруса?» Вот тогда-то моя тридцатипятилетняя мамуля Валентина Спесивцева, взбудораженная новой политикой, и попыталась, в свою очередь, разгадать тайну гибели своей родительницы Жанны Спесивцевой. Она как раз вернулась в газету после декретного отпуска, оставив в М. на попечении прабабки Елизаветы и пратетки Евфросиньи маленькую меня. Кроме желания найти правду, присутствовало, конечно, в этой попытке честолюбивое стремление самоутвердиться, выстрелить «гвоздем», о котором все станут говорить.

Она рассказывала мне о своих разысканиях в две тысячи девятом году, смертельно больная, пришедшая в себя и нормальное состояние духа после очередной инъекции обезболивающего, которую делаю ей я.

Рассказ Валентины Спесивцевой

Реконструирован ее дочерью

Викторией Спесивцевой

Несмотря на постоянные интриги – за место на полосе, за балл на летучке, за путевку в пансионат, – в газете нашей царила если не дружеская, то уважительная атмосфера. Я старалась быть с коллегами ровной, вежливой и предупредительной. Ведь я оставалась в штате одной из самых молодых корреспонденток, вдобавок женщиной. Однако меня, скажу не хвалясь, в конторе ценили. За бойкое перо и острый язычок. За умение отыскивать правду и объегоривать советских чиновников, обходить их запреты. А еще знали, что мой невенчанный супруг и отец моей дочки политобозреватель Шербинский находится в длительной командировке во Франции (а значит, это человек, приближенный к редколлегии, главреду и опосредованно к тайнам кремлевского двора). Так что свои разыскания я начала, не выходя из конторы. И первым делом отправилась к редактору отдела науки Аркадию Казимировичу Касимскому, с которым у меня были хорошие отношения.

– Что ты можешь мне сказать, Аркаша, об этих людях? – Я положила перед ним список участников вечеринки, закончившейся смертью мамы. Касимский не был бы журналистом, если б не переспросил:

– А кто это? И зачем они тебе?

Всех карт я перед ним раскрывать не стала, бросила небрежно:

– Копаюсь в одной темке. Убийство, случившееся в пятьдесят девятом. Все имена – из тех времен: конца пятидесятых – начала шестидесятых. Возможно, они связаны с авиацией, космосом, поэтому я к тебе как к знатоку научных сфер пришла.

Аркаша, очень немногословный и деловой человек, просмотрел перечень имен. Потом попросил оставить его до завтра. «Как тебя отблагодарить?» – «Предпочитаю сорокаградусную», – лапидарно ответил Касимский.

Шли времена горбачевской борьбы с алкоголизмом, и напиток с градусами, неважно какой крепости и качества, становился желанным подарком: если человек сам не выпьет – расплатится с сантехником или трактористом. Или по случаю передарит.

Назавтра, когда я появилась в его кабинетике с бутылью «Московской», Аркадий Казимирович мотнул головой в отношении водяры:

– Поставь в шкаф, – а потом постучал пальцем по списку: – Знаю только одного. – Сердце у меня забилось в предвкушении. – Старостин, Федор Кузьмич. Был освобожденным секретарем парткома одного крупного «ящика» в Москве – авиамоторного завода. В начале семидесятых вышел на пенсию, а году в восемьдесят третьем или четвертом скончался.

– А мог он быть генералом? – спросила я.

– В отставке – разумеется.

– А иметь пятикомнатную квартиру на Кутузовском?

– Как нечего делать.

– Спасибо тебе, Аркаша! – с чувством проговорила я.

– Выпьешь со мной?

– Не трать на меня время, – улыбнулась я (за что меня еще ценили коллеги – за прямоту), – лучше пригласи учетчицу новенькую.

Касимский улыбнулся своими тонкими губами и молвил:

– Заходи еще, даже без всякого дела. Всегда рад тебе, Валентина.

Затем я отправилась в отдел проверки – в каждой редакции в ту пору имелась подобная институция. У нас, в кабинетике-закутке, царила востроглазая Инга в больших очках. Она прочитывала все сдаваемые материалы и сверяла в них имена собственные и всякую официальную информацию. К примеру, серьезной ошибкой было, если о каком-нибудь Задрищенском леспромхозе напишут, что он награжден орденом Трудового Красного Знамени – а он на деле имеет орден Октябрьской революции. Аналогично и по людям: все депутаты, министры, орденоносцы, члены ЦК, академики и прочая элита Страны Советов значилась на каталожных карточках в шкафах быстроглазой Инги. Я пришла к ней – она быстренько прошерстила списки и дала мне ответ: никого из моих разыскиваемых не значится. Узнав это, я испытала злорадство и надежду. Значит, судьба у этих типчиков сложилась не блестяще. Они не достигли золотых высот – и посему вряд ли смогут особо мешать мне в установлении истины. Правда, кто-то из них – особенно учитывая род их занятий – мог быть засекречен. Но вряд ли все, вместе взятые.

В те далекие доинтернетовские времена (продолжала свой рассказ мама) существовали другие способы поиска информации. К примеру, Московская адресная справочная. В людных местах стояли киоски, где за умеренную плату можно было узнать адрес и телефон любого жителя столицы. Одна из подобных будок размещалась неподалеку от редакции, в грязном переулке, ведущем от площади Свердлова к улице 25-го Октября[18]. Заплатив за всех рубля два, я подала список имен (Кудимовы Вилен и Валерия, Иноземцевы Галина и Владислав, Рыжов Радий и Флоринский Юрий Васильевич). Как звали жену генерала Старостина, я не ведала, а прислуги даже фамилии не знала, поэтому про них спрашивать не стала. Ответ, за которым я зашла пару часов спустя, меня ошеломил. НИ ОДИН ИЗ ЗАПРОШЕННЫХ В СПИСКАХ НЕ ЗНАЧИЛСЯ. Это могло означать три вещи. Во-первых, все они умерли. Но если с Флоринским это было неудивительно – мужчине к восемьдесят восьмому явно перевалило за восемьдесят, то пятеро остальных разменяли лишь «полтинник». Уходить в мир иной в пятьдесят по нынешним временам явно рановато. Однако имелись и другие варианты, почему они отсутствовали в базе Московской справочной. Например, все они проживали не в Москве (а может, выбыли и из страны). В конце концов, как рассказывала бабка Лиза, Иноземцевы в пятьдесят девятом ютились в подмосковном Болшеве. Может, они так и не прописались в столице, продолжали жить в подмосковном Калининграде. Мои клиенты также могли поменять фамилии – однако последнее было естественным для женщин, но никак не для представителей сильного пола.

У меня оставалась еще одна зацепка: адрес генерала в отставке Старостина на Кутузовском проспекте, где, собственно, и случилась трагедия. Самого генерала, если верить Касимскому, на свете больше нет, однако его супруга вполне могла скрипеть: лет ей в 88-м было около восьмидесяти. Вдобавок Валерия Кудимова – родная дочь Старостина, и, если верить бабуле, на момент происшествия в пятьдесят девятом она была прописана на Кутузовском. А таким жильем, пятикомнатным, на правительственной трассе, не разбрасываются. Вряд ли ее по доброй воле разменивали. (Напомню тебе, дочь, что тогда, в советские времена, даже речи не могло идти о том, чтобы квартиру продать.) Поэтому было очень вероятно, что Валерия Кудимова с мужем Виленом (если, конечно, они не развелись) продолжают проживать в той же квартире. И я отправилась в дом номер ***, неподалеку от метро «Кутузовская». Как представиться хозяевам, что сказать – я предпочла заранее не придумывать, положиться на вдохновение.

И вот я оказалась в том самом дворе, куда моя юная мать пришла, на свою беду, в осенний день пятьдесят девятого, где наша бабушка Елизавета пыталась найти правду после ее убийства. С тех пор саженцы превратились в громадные тополя и клены; появились лавочки у подъездов; гораздо больше стало припаркованных машин, изменились их марки, появились «Жигули» и новые «Москвичи» и даже один гордый «Мерседес». К тому моменту эпоха консьержей, стальных дверей и домофонов еще не наступила, поэтому я без труда проникла в нужный мне подъезд. Дело было в воскресенье, под вечер – я рассудила, что к этому времени Кудимовы переделают все свои воскресные дела или вернутся с дачи (если таковая у семьи имеется). Я позвонила. В ту пору в жилищах не обзавелись еще глазками – максимум, что имелось из средств охраны, это дверные цепочки. Но в тот раз никто не воспользовался даже ею. Дверь распахнулась, и на пороге возник человек того же возраста, что и твой отец Шервинский, – лет пятидесяти с небольшим. Он был столь же ухожен, как наш «француз», хорошо одет. Хорошо одеваться в те времена означало наряжаться в импортное, однако лишь очень немногие советские люди имели в восемьдесят восьмом подобную возможность. В данном случае представший предо мной товарищ щеголял в спортивном костюме марки «Адидас». Был он мощен головой и торсом, седоват, имел очевидное брюшко, и я почему-то сразу подумала, что зверь прибежал на ловца и предо мною не кто иной, как Вилен Кудимов, соучастник трагедии в пятьдесят девятом.

Мило улыбаясь, я вытащила из сумочки журналистское удостоверение – золотые буквы ПРЕССА на красной книжице тогда на всех производили сильное впечатление.

– Здравствуйте, я из газеты «Советская промышленность», и мы проводим блиц-опрос (на ходу придумывала я) об отношении москвичей к визиту Рональда Рейгана в Москву и его переговорам с Михаилом Сергеевичем Горбачевым.

– Что ж! – произнес хозяин и радушно распахнул дверь. – Мы уважаем прессу, и потому – добро пожаловать! – Я была хороша в свои тридцать пять и пользовалась этим. И именно оттого, мне показалось, хозяин был со мной столь любезен. Я прошла в переднюю, и мне почудилось, что в квартире больше никого нет. И я подумала, что запросто может начаться то, что теперь, вслед за Западом, называют «сексуал хэррасмент», а тогда звали просто «приставаниями». Впрочем, девочка я была уже взрослая, прошедшая со своей журналистской работой хорошую школу того, как отбривать мужчин. Или – использовать в своих целях их похоть.

– Обувь не снимайте ни в коем случае, – прогудел радушный хозяин, – и пойдемте на кухню, я угощу вас кофе, у меня настоящая «Арабика», только что друзья привезли с Острова свободы.

Мы проследовали на кухню, он впереди, я сзади, и я увидела на кухонном столе, рядом с чашкой из-под чая, письмецо в конвертике, и конверт подписан: «Москва, Кутузовский проспект, дом ***, квартира ***», а фамилия адресата: Кудимов В.В. И хоть хозяин почти мгновенно, ловким движением руки, смахнул письмо со стола, я возликовала: все сошлось, он тот, кто мне нужен, он Вилен Кудимов! Хозяин подвинул мне стул, и я, чтобы успокоиться, принялась оглядывать помещение.

Кухня здесь превосходила по размерам гостиную в той квартирке, что я снимала в Медведкове, и вдобавок имела высоченный потолок, роскошные шторы и вид из окна на Кутузовский проспект. «Хорошо живут нынче убийцы, – невольно мелькнуло у меня в голове. – Хотя кто знает, может, виноват не лично он?» Я села куда сказали и изобразила из себя послушную школьницу, умную Машу: раскрыла блокнот, навострила ручку. А хозяин и впрямь сварил кофе, разлил по чашкам, достал вазочку с конфетами и, разумеется, коньяк – французский. И рюмки. И без спросу разлил.

– Кофе без коньяка, как говорится, деньги на ветер, – прогудел он. – Давайте выпьем за судьбу, что привела на мой порог такую прекрасную особу, как вы.

Никогда не надо напрямки ни от чего отказываться, я давно постигла это мудрое правило, а потому чокнулась и чуть пригубила коньяк. Он оказался прекрасным. «До дна, до дна», – стал настаивать мужик, но я сказала:

– Спасибо вам за гостеприимство, но я на работе, мне сегодня еще писать в номер, поэтому разрешите задать вам вопрос.

– Слушаю вас внимательно.

– Итак, как вы относитесь к визиту в советскую столицу президента США Рональда Рейгана, его переговорам с генеральным секретарем Михаилом Сергеевичем Горбачевым и подписанию соглашения о сокращении ракет средней дальности?

Хозяин, почти не думая, начал отвечать. Округло, взвешенно – так, что хоть без правки в газете печатай. Мое стило только успевало летать по страницам блокнота.

– Прекрасно! – с чувством молвила я, закончив. И спросила про самое для меня важное: – А как нам подписать этот отклик? Ваши фамилия, имя, отчество? Кем вы работаете?

– Я? – будто даже немножко удивился хозяин. Глаза его смеялись. – Я Иванов Иван Иванович. Слесарь-сантехник. Да, именно так и подпишите: Иванов Иван, сантехник.

Помню, я тогда на него разозлилась. И потому, не подумав, выпалила в лоб:

– Н-да? Иванов, сантехник? А у меня есть другие данные. Вы Вилен Кудимов.

Лицо хозяина потемнело, однако он продолжил валять дурака:

– Да что вы? Как вы сказали? Ку… – кто?

Дуракаваляние, которое начал хозяин, почему-то меня убедило – даже в большей степени, чем письмо на кухонном столе. И я помчалась напролом:

– Ведь эта квартира принадлежала бывшему генералу и секретарю парткома Старостину? А вы его зять, Вилен Кудимов?

– Бог с вами, миленькая! С чего вы взяли?!

– А с того! – от его улыбчивой невозмутимости я буквально слетела с катушек. – Ведь именно здесь, в этой квартире, в октябре пятьдесят девятого года была убита молодая девушка Жанна Спесивцева, моя мать, между прочим!

Тут я вдруг вспомнила, что, когда представлялась ему, он не просто посмотрел НА удостоверение, как это делают девяносто девять процентов контрагентов. Он его взял в руки, открыл и прочитал фамилию. А я ведь тоже была Спесивцевой! Легко на его месте сложить два и два. Поэтому и мне скрывать дальше нечего.

– Здесь, в этих стенах, убили мою мать, и я хочу знать, кто это сделал и за что.

– Ой, вы такие страсти, девушка, рассказываете! – по-прежнему глумясь, продолжал мой собеседник, и я с каждой секундой все больше уверялась, что он и есть Вилен Кудимов. – Убийство! Господь с вами! Вы не бредите часом? – взгляд его стал жестким. – Может, вызвать психиатрическую «Скорую»?

– Не выйдет! – оскалилась я. Да, буквально оскалилась, как собака, – в тот момент я его ненавидела. – Карательную психиатрию в СССР отменили! А вот за такими, как вы, очень скоро приедут. Или, по крайней мере, вскроют всю вашу подноготную.

– Боже, боже! – продолжил ерничать Вилен (да, я не сомневалась, то был он!). – Какая может быть подноготная у слесаря-сантехника Иванова?

– А вот увидите! – угрожающе гаркнула я.

– Ладно, крошка, – молвил он, и глаза его жестко сузились, – только прекрасное воспитание мешает мне вышвырнуть вас отсюда. Так и быть, допивайте кофе и уходите своими прелестными ножками (пока вам их никто не обломал).

Я вскочила и рванулась к выходу. Сама отомкнула английский замок и выскочила на лестницу. Намеревалась хлопнуть дверью, но подоспевший хозяин не позволил.

– Осторожнее, девушка, осторожнее! Не надо так горячиться, можно и на ступеньках поскользнуться.

– Да пошел ты! – сквозь зубы прошипела я и скатилась с лестницы.

Во дворе я села на лавочку подальше от окон той квартиры, закурила и попыталась прийти в чувство. Не было никаких сомнений, что тот мужчина и есть Вилен Кудимов. Но после столь короткого и бесславного интервью (которое я погубила из-за собственной невыдержанности) стало ясно, что повторная встреча с ним, как и с членами его семьи, мне не светит. И что мне оставалось теперь делать?

…Мой визит на Кутузовский имел неожиданное продолжение. Прошла неделя, и меня вызвал наш главный. Так как главред никогда раньше меня для разговоров один на один в кабинет не приглашал, одно это заставило меня напрячься. Глядел Василий Семенович любезно, попросил садиться, устроился напротив за столом для посетителей – однако это меня не успокоило, и я, как говорили тогда, изрядно мандражировала.

– Вы над какими темами сейчас работаете, Спесивцева? – спросил Знаменов.

Я добросовестно перечислила: рецензия на фильм «Асса», серия интервью с молодыми музыкантами: Бутусовым, Агузаровой, Кельми. Я всячески старалась вдохнуть в наше издание молодежную, современную струю. Главному, как мне казалось, это нравится. Однако тут его взор похолодел:

– А кто поручал вам брать комментарии к визиту Рейгана в СССР?

«Доложили, – промелькнуло в голове. – Нажаловались. Значит, их – Вилена и компанию – мой визит задел. Значит, им есть чего бояться».

– Никто мне не поручал. Но позвольте я вам, Василий Семенович, все объясню.

– Попробуйте.

«В конце концов, – подумалось мне, – у меня сейчас нет ни одного союзника. И если вдруг удастся заручиться поддержкой главного, будет здорово: за моей спиной вырастет во весь свой рост газета «Советская промышленность». По нынешним временам гласности подобная мощь значит куда как немало».

И я рассказала Знаменову все, что знала. Про маму Жанну, квартиру на Кутузовском, где произошло убийство, назвала даже фамилии подозреваемых и сообщила, что моей бабке Елизавете Семеновне в прежние времена расследовать сие дело не позволили.

– Понятно, – протянул главный, когда я закончила, и побарабанил по полировке пальцами. – И теперь вы, Спесивцева, решили использовать нашу газету для сведения личных счетов?

– Нет! Для того чтобы найти хороший материал! И выстрелить «гвоздем»!

– Похвальная инициатива. Только позвольте вам напомнить: темы, которыми вы занимаетесь, сперва утверждаются – для начала – на уровне вашего непосредственного начальника, редактора отдела. И второе: принципы партийной журналистики не позволяют вам вламываться в квартиры советских граждан и задавать провокационные вопросы.

– Я не видела другого способа.

– А они есть! – припечатал главный. – И вы, Спесивцева, должны понимать: существуют люди, к которым нельзя просто подойти на улице и начать задавать вопросы. Или тем более являться к ним домой. Может, я сейчас скажу вам лишнее, но вы сотрудница центральной газеты и должны понимать, – последнее слово он выделил. – Так вот: есть люди, которые живут и работают под прикрытием. И к ним нельзя, просто запрещено, лезть, как вы, – напропалую. Вам ясно?

Я удрученно кивнула, а что мне было делать? А Знаменов продолжал:

– Поэтому вы должны забыть и тот дом, и квартиру, и фамилию Кудимов. А если вы, Спесивцева, и впрямь желаете добиться пересмотра дела в отношении вашей, как вы утверждаете, убитой матушки – напишите запрос в Генеральную прокуратуру СССР. Сейчас, сами знаете, многие архивы открываются, дела пересматриваются.

– А вы подпишете это письмо? – ухватилась я.

– Не думаю, – моментально ускользнул главный, – что целесообразно вмешивать газету в ваше личное дело. Впрочем, можете написать запрос на бланке нашей газеты и даже подписаться как корреспондент отдела информации.

– Я старший корреспондент, – поправила я.

– После вашей выходки, – посуровел Знаменов, – я перевел вас за нарушение журналистской этики на должность корреспондента с соответствующим понижением зарплаты. Думаю, наш профсоюз против не будет. А еще одна подобная эскапада – вы и вовсе будете из газеты уволены. С волчьим билетом. Вам ясно?

Потом я проанализировала наш со Знаменовым разговор и попыталась понять, что ему предшествовало. Какие беседы, в каких кулуарах? Наверняка Кудимов достиг того уровня, когда его адрес и телефон в обычную справочную не сообщаются. Поэтому мне никто не дал сведений о его прописке. А может, он и впрямь засекречен. Но кто он сейчас конкретно? На какой ступени находится? Во всяком случае, не низко, раз к нему прислушивается кандидат в члены ЦК КПСС, главный редактор «Советской промышленности». Или не сам Вилен говорил с нашим главным? И у него есть влиятельные покровители? И какие Кудимов (или его клевреты) приводили Знаменову аргументы, чтобы оттащить меня от дела? Не мог ведь он впрямую признаться: я, Вилен Кудимов, и моя семья замешаны в убийстве, надо оградить нас от расследований борзой газетчицы! Ох, нет, несмотря на пятнадцатилетний стаж в журналистике, далеко не все я понимала в советских лабиринтах.

Письмо в Генпрокуратуру я, конечно, написала – однако результат оказался, как я и предчувствовала, нулевой. Пришел формальный ответ-отписка: «Дело в отношении вашей матери Спесивцевой Ж.Д. было закрыто в октябре 1959 года за отсутствием события преступления. В архиве оно не сохранилось ввиду действующего правила об утилизации подобного рода дел по истечении пятнадцатилетнего срока хранения. На основании вышеизложенного пересмотр дела является невозможным».

Конечно, я боялась ослушаться главного. В те времена вылететь из центральной газеты с волчьим билетом означало никуда больше не устроиться, даже в многотиражку. До появления независимых средств массовой информации оставалось еще года три. Но о том, что они вот-вот возникнут, тогда еще даже не мечтали. Вдобавок в столице в ту пору творилось столько интересного: открывались первые кооперативные кафе и банки, проходили первые несанкционированные митинги, которые разгонял только что созданный ОМОН. А концерты, спектакли, вернисажи – все бурлило!

И я притихла со своей темой – однако не хотела отступаться совсем. И решила выжидать: вдруг благосклонная Судьба подскажет мне новый путь.

Нечего говорить, что при каждом удобном случае я срывалась в наш город, где на попечении бабки Лизы и пратетки Фроси росла и воспитывалась двухлетняя ты. Обычно я приурочивала свои визиты к посылочкам, доходившим ко мне в Москву из Парижа. Присылал Шербинский в основном детские вещички и игрушки, покупал он их, как я теперь понимаю, в самых дешевых магазинах типа «Тати», однако все равно по сравнению с советским ширпотребом то были восхитительные подарки. Я забирала их в Москве, а потом, как только выпадала возможность, мчалась к вам в М. Порой, чтоб не тратиться, выпрашивала у руководства командировки – в городе я многих знала, была в курсе интриг, событий и сплетен, поэтому всякий раз привозила с родины забойный материал. Меня даже поддразнивали спецкором по М. и М-ской области, однако главный, который наверняка все знал про мой личный интерес на родине, командировки подписывал. Я полагаю, то была дополнительная плата за послушание. (Срок моего взыскания закончился, и я снова стала старшим корреспондентом.) Ездила я поездом, потому что набивала чемоданы и сумки нужнейшими вещами для тебя и для наших старушек – и присланными с берегов Сены, и купленными в Первопрестольной. Обратно в Белокаменную я возвращалась порожняком. Разве что меду старушки достанут да рыбы соленой дядя Вова-сосед привезет. Путешествовала в вагоне СВ – редакция оплачивала, если объяснительную на имя главного напишешь (а тот подмахнет). И вот однажды в своем мягком вагоне я познакомилась с замечательным мужиком. Звали его Михаилом Ярославовичем Бровкиным, и был он, как ни странно, журналистом. А может, совсем не странно – кому еще ездить в СВ, как не советской элите, в которую входили, помимо партийных деятелей, генералы, депутаты, дружившие с властью представители творческих профессий и, разумеется, журналисты. Бровкин человеком оказался ярким: веселый, полный анекдотов и занимательных историй, сплетен и новейших слухов с самого кремлевского верха. Лет ему было за пятьдесят (мне всегда нравились мужчины постарше), в журналистике он трудился лет тридцать, начинал чуть не при Аджубее, а сейчас занимал пост обозревателя «Молодежных вестей»: освещал вопросы науки, техники и космонавтики. Мне он понравился тем, что без обиняков и блеянья сказал, что женат, и тем, что не полез немедленно ко мне под юбку. Напротив, несмотря на то что в купе мы распили бутылочку коньяка (у него с собой было), вел он себя в высшей степени цивилизованно (настолько, что я подумала было: а вдруг что-то не так со мной или с ним?) и, кроме длительного целования ручек, ничего себе не позволил. Визитками, однако, мы обменялись – визитки, к слову, были тогда одним из аксессуаров, безошибочно указующих на элиту. На второй день он мне позвонил и пригласил на премьеру в Театр Ленинского комсомола. Я согласилась. Бровкин подкупил меня и тем, что провел на послепремьерный банкет, где оказалось, что он знаком буквально со всеми. Его приветствовали Янковский, Чурикова, Караченцов, Абдулов, космонавт Гречко, писатель Аксенов, художник Боровский, режиссер Любимов. Отвез он меня к дому (несмотря на выпитое) на своей «шестерке» (что тогда было очень круто), в ней же мы впервые поцеловались. Я усмехнулась: «А жена?» Он ответил: «Не надо о грустном».

Мы стали любовниками. Видимо, это карма моя – встречать мужчин, которые захвачены более прыткими женщинами. Он с самого начала предупредил, чтобы я ни на что не претендовала (честный дурачок), и я, естественно, согласилась – но втайне надеялась: а вдруг? А все же? Как бы там ни было, с Мишей оказалось интересно. Я никогда ни секунды не скучала. В постели он был не ах: быстренько, р-раз, и готово. Однако компенсировал свое невнимание к сексу бешеным темпераментом во всех прочих областях: мы все время куда-то мчались, с вернисажа на «квартирник», с концерта в театр, или на банкет в Домжуре, или на заседание в Академии наук. А сколько журналистских тем он мне подарил – походя, мимоходом! Я их разрабатывала, публиковала у себя и имела успех, меня отмечали на летучках, приходили горы писем. Да, главным свойством Бровкина, конечно, была щедрость. Он не жалел ни денег, ни слов, ни красок, ни себя. Яркий, яркий мужичок был – хоть внешне не ахти, но об этом как-то забывалось. А где он только не бывал: и на Байконуре, и на острове Пасхи, и в закрытых «атомных» городах, и в воюющем против американцев Вьетнаме, и в Тибете, и в Антарктиде…

И вот ему – знавшему, казалось, все и вся – я в один прекрасный момент не выдержала и рассказала историю своей убиенной мамочки. Правда, благоразумно не стала упоминать о квартире на Кутузовском и не произнесла запретной фамилии Кудимов. Попросила лишь Мишу – очень осторожно! – выяснить об остальных соучастниках трагедии: Иноземцевых, Рыжове, Флоринском. Разговаривали мы ночью, в моей квартире в проезде Дежнева – редкий случай, когда он остался ночевать, его супружница укатила в санаторий. Он обещал просмотреть свои блокноты прошлых времен – вдруг попадутся названные мной имена! – и поклялся об убийстве никому не рассказывать. Примерно через неделю он доложил мне: Флоринский – один из соратников Сергея Павловича Королева, они работали вместе еще с тридцатых; он участвовал в запуске самых первых советских космических ракет. Флоринский скончался, но когда и как и где похоронен, есть ли наследники – Миша не знал. Из «космической» обоймы оказались также Рыжов и Иноземцев: есть сведения, что они оба трудились на Байконуре, обеспечивали запуск Гагарина. Радия Рыжова мой Миша вроде даже встречал на Байконуре, когда туда стали пускать журналистов; разговор был мимолетным, но фамилия в блокноте сохранилась – тогда он был военнослужащим, капитаном. Но как сложилась их судьба, что сталось с обоими, Бровкин не знал. А про Галину Иноземцеву он и вовсе не слышал. «Как мне их искать?» – спросила я. «Возможно, Рыжов и Иноземцев засекречены, а может, и нет. Поезжай в Калининград[19], узнай в горсправке. Иноземцевы ведь там жили».

Никуда ездить я не стала. Опаска, возникшая после разговора с главным, до сих пор не улетучилась. Но гром все равно грянул. Не сразу – примерно через месяц. Меня снова вызвал Знаменов – во второй раз в жизни, первый случился после моего визита на Кутузовский. Снова главный был хмур, но теперь царил за своим огромным столом и даже не предложил присесть. Молвил:

– Я думал, вы умнее, Спесивцева. Почему вы, несмотря на нашу договоренность оставить в покое ту тему, продолжаете над ней работать?

Я решила прикинуться дурочкой:

– Я? Да что вы! Ни сном ни духом.

– Значит, ей занимаются другие – по вашей наводке. Что еще хуже. Информация распространяется, растекается все шире. И повинны в этом вы.

– Но я ведь ничего не делала!

– Разговор окончен, Спесивцева. Садитесь и пишите заявление по собственному желанию. Скажите спасибо, что не увольняю по статье. И не болтайтесь больше по Москве, места не ищите, все равно не получите. Езжайте немедленно к дочке, в этот самый ваш М., – сколько ей уже, вашей Виктории, годика три исполнилось? Ребенку нужна мать.

Что мне оставалось делать после столь недвусмысленных угроз? Только одно: и впрямь уволиться. Меня даже отрабатывать положенный месяц не заставили. И позволили по символической цене арендовать редакционный «рафик», чтобы перевезти мои пожитки из столицы в М.

Однако Мишу Бровкина я не простила. У нас случилось свидание – последнее, не сомневалась я. Голосом, дрожащим от гнева, я обвинила его в предательстве. В том, что он, несмотря на мой строжайший запрет, принялся копать тему, на которую навела его я. И об этом узнали, и он подставил меня, и теперь мне приходится по его милости увольняться! Бровкин пожал плечами: «Прости, старушка, а ты бы как поступила? Ты ведь журналистка! Представь: ты получаешь информацию по столь горячей теме – и что? Ты бы отступилась? Отошла в сторонку? Ну, извини».

– Но ведь я же просила тебя: не трогай!

– Прости, я не знал, что так все обернется.

– Ты сволочь, Миша! Ты загубил мне жизнь!

– Хочешь, я устрою тебя в «Молодежные вести»? У меня в отделе как раз вакансия корра свободна.

– А потом опять подставишь? Нет! С тобой работать я не хочу!

– А с кем хочешь? Давай я поговорю в других изданиях. У меня большие связи, ты знаешь.

– Нет! От тебя я ничего не хочу! Ты гад и предатель! Убирайся! Не желаю тебя видеть!

Он ушел с виноватым видом – но я знала, что он совсем не чувствует себя согрешившим. Ради блестящего материала, я знала, он готов на все.

Неделю я еще оставалась в Москве, улаживала свои дела – и все-таки ждала, что он позвонит, снова извинится, опять что-нибудь предложит в смысле трудоустройства… Но он не позвонил. И я тоже снова набирать его номер не стала.

Так и уехала. Так и не видела его больше ни разу. Наверно, это было глупо. А может, и нет. Зато ты обрела наконец маму, непутевую, заблудшую, но все-таки мамочку рядом.

…Я потом тщательно следила за творчеством Бровкина. Все его статьи прочитывала. А затем, когда появился Интернет, еще раз проверила – нет, ничего Миша про смерть моей мамы так и не написал. Не знаю, сам испугался или ему заткнули рот. Больше того, в середине девяностых он выпустил свои мемуары, я их купила и внимательно просмотрела. Никаких следов этой темы не оказалось и там. А в девяносто девятом году бедненький Миша умер. Я так и не видела его больше ни разу.

Наши дни

Москва

Агент Сапфир

Мы с американкой Лаурой – Ларой часто разговариваем о космосе. Не думаю, что потому, что тема интересует ее хозяев из конторы. Все, что им было действительно нужно, они узнали от меня и безо всяких разговоров – из подробнейших опросников, что передавали мне другие связники, предшественники Лауры (и последователи Марии).

История космонавтики, похоже, волнует девушку сама по себе – и я, насколько могу (и насколько позволяет мой английский), удовлетворяю ее любопытство.

– Скажи, почему, – спрашивает она меня, – российские космонавты гибли только при посадке? Почему они не терпели катастрофы при взлете – как наш «Челленджер» в 1986 году?

– Королев сделал надежную ракету, – пытаюсь отшутиться я. – Самую надежную в мире. До сих пор летает.

– Может, дело в другом? – Лара смотрит на меня как прокурор.

– В чем?

– В Советском Союзе не извещали о предстоящих ракетных запусках. О них никто не знал. Однако о состоявшихся пусках уведомляли. Поэтому, когда космический аппарат садился, деваться было некуда, приходилось рапортовать о неполадках. Так что делаем вывод: когда ваши космонавты гибли на старте, они умирали втайне. О них никто не знал.

– Старая песня! – усмехаюсь я. – Об этом желтая пресса (ваша, буржуазная, в СССР не было никакой желтой прессы) стала писать еще в конце пятидесятых. И знаешь что? Ни одного факта не подтвердилось. Ни единого! Даю тебе гарантию сто процентов. Нет никаких сведений о том, что в Союзе летали какие-то астронавты, кроме тех, о которых было объявлено.

– А Бондаренко? – наносит она удар.

– О, Лара, – вздыхаю я, – ты знаешь о Бондаренко. Ты хорошо подготовилась.

– О нем никто не знал, до тех пор пока у вас не началась пе-ре-строй-ка, – это слово она произносит по-русски, – и ваш журналист Го-ло-ва-нов не обнародовал о нем информацию. Но это случилось в конце восьмидесятых. А Бондаренко погиб в шестидесятом.

– В шестьдесят первом, – поправляю я. – В марте шестьдесят первого года. Кстати, в доме, куда заселили первых космонавтов – в районе платформы Чкаловская, Валентин Бондаренко жил на последнем, пятом этаже. Обычная, кстати, была хрущоба. – Лара кивает. Она знает это русское слово. – Перед тренировкой он сбегал со своего этажа и звонил во все квартиры подряд, подгонял товарищей. Поэтому ему дали прозвище Звоночек – не знаю, как перевести, маленький колокол, что ли? Так вот, старший лейтенант Валентин Звоночек Бондаренко проходил тренировку в сурдокамере. Камера была наполнена практически чистым кислородом. Он брал сам у себя анализ крови, отбросил ватку, она упала на спираль электроплитки. И воздух в камере запылал. Кислород хорошо горит, я думаю, ты знаешь. Примерно так, из-за пожара в атмосфере из чистого кислорода, погибли трое ваших астронавтов – в шестьдесят седьмом году, если я не ошибаюсь.

– Не переводи стрелки, – хмурится она. – Ты точно знаешь, что все именно так и было? Не много ли деталей? Не слишком ли хорошо проработана легенда? Электроплитка, анализ крови, ватка, смоченная спиртом? Может, все было не так? И Бондаренко на самом деле сидел на вершине ракеты? И она взорвалась? Дело было как раз меньше чем за месяц до полета Гагарина. Может, первым в космос собирались послать Валентина? Да не получилось? Запуск, как все у вас, засекретили. А потом придумали байку про сурдокамеру для отвода глаз.

– Исключено, – отрезаю я. – В те дни, в марте шестьдесят первого, не было никаких запусков. Это и вы, штатовцы, могли знать, несмотря на всю нашу секретность. Над Байконуром ваши самолеты-шпионы вовсю шныряли. А в шестьдесят первом – и ваши спутники.

– А кто говорит, что несчастный Бондаренко погиб именно в марте шестьдесят первого? – наносит она новый удар. – Про март шестьдесят первого придумали позже, чтобы замести следы. А он взорвался вместе с ракетой, например – дай вспомнить – в октябре шестидесятого. Тогда на вашем полигоне Байконур была страшнейшая ракетная авария – о которой тоже стало известно только четверть века спустя, во время пере-строй-ка.

– Ты имеешь в виду катастрофу с ракетой Р-16? – вопрошаю я. – Когда погиб маршал Неделин?

– Именно.

– И в ней, по-твоему, находился Бондаренко?

– Да.

– Какая чушь! – убежденно восклицаю я.

– Почему? – невозмутимо спрашивает Лара.

– Да по многим причинам! Хотя бы потому, что взорвавшаяся ракета принадлежала совершенно другому КБ, находившемуся в Днепропетровске. Они конкурировали с Королевым, и он никогда не дал бы своего космонавта, чтобы его использовали в чужой ракете! Это исключено!

– Но ведь не Королев был тогда самым главным в вашей стране, – хладнокровно парирует она. – И не ему подчинялись ракеты, корабли и космонавты. Они подчинялись мистеру Хрущеву. А ты сам говорил мне, что он был са-мо-дур, то есть вздорный человек. Вот он и придумал (или его убедили), что надо лететь в космос прямо тогда. И попытались послать Бондаренко. Однако, увы, ничего не вышло.

– Нет, Лара! Хрущев хотя и самодур – но не такой, чтобы хладнокровно жертвовать советскими людьми!

– Еще какой такой! Как все ваши руководители – цари, генеральные секретари и президенты – от Ивана Грозного до Сталина и наших дней. Их ничто и никогда, до сегодняшних дней, не ограничивает – ни конгресс, ни свободные выборы, ни пресса. Поэтому они творят что хотят. Захотел Хрущев разогнать мирную демонстрацию в Новочеркасске – и расстрелял, и погибли обычные простые советские люди.

– Все это демагогия, Лара. И бесплодные фантазии. Никаких доказательств у тебя нет – и быть не может. Так, как ты говоришь, просто не могло быть. У ракеты Р-16 тогда первый пуск был. Ты понимаешь, первый! И пусть Хрущев самодур, но ни один главный конструктор (а Р-16 делал Янгель, замечательный, умнейший, совестливый человек) не посадит на неотработанную ракету космонавта. Знаешь, как Королев говорил? До того момента, как полетит человек, должно состояться два полностью успешных беспилотных полета по намеченной программе. Так и произошло, когда полетел Гагарин. А все остальное – беспочвенные выдумки.

– Хорошо же советская пропаганда промыла тебе мозги, – смеется Лаура.

– А тебе – американская! – фыркаю я. И она переводит разговор на другую тему.

Город М.

Виктория Спесивцева

Я должна узнать, кто в действительности погубил в пятьдесят девятом году мою бабушку. Эта мысль завладела мной и сделалась родом психоза. Навязчивой идеей, да. Почему? Я вообще не люблю несправедливость. А в том, что касается моей семьи, – втройне. И мне жалко маму, которая всю жизнь прожила сиротой. Ладно, пусть она обошлась без отца. Без бати проще. Меня тоже папаша вниманием не баловал. Но она ведь и без мамочки, бедненькая, прожила.

И еще я свою бабушку жалела – что за кошмар уйти из жизни по чьей-то злой воле в двадцать пять лет! И невозможно наказать преступника, отомстить ему! А я почему-то чувствовала: убийца жив, и он на свободе, и я могу найти его. Для начала – найти. А там разберемся.

И, конечно, я должна была поменять перед грядущей свадьбой карму своей собственной, чересчур «женской», семьи. Исходя из трех столь значимых причин, я взялась за расследование. В отличие от моей прабабки Елизаветы и матери Валентины (думала я) мне ничего не грозило. Сейчас не советские времена. Однажды я прочитала, что социалистическое государство существовало по законам крупной корпорации. Ну, очень крупной. Размером с государство. И у нее, корпорации под названием СССР, был свой совет директоров (Политбюро, или как там это называлось), собственная служба безопасности (армия, милиция и КГБ), корпоративная пресса (все без исключения газеты и журналы, радио и ТВ) и кодекс поведения. И все жители СССР, словно оловянные солдатики, были, по сути, служащими в одной конторе. И все, что они ни делали, подчиняли корпоративным правилам. И никто из них не мог эти правила нарушить.

Сейчас, слава богу, времена переменились. Корпорация «СССР» оказалась неэффективной и потому приказала долго жить. Я ей больше не подчиняюсь. Если вдруг кто захочет, как меня можно достать? Я работаю в частной фирме. Она на государство никак не завязана – значит, по этой линии прихватить меня не получится. Квартира приватизирована на мое имя. Машина – моя собственная, кредитов я не имею. А убийцы, что родом из прежних, советских времен – как их там зовут, Кудимовы? – вряд ли сейчас настолько могущественны, чтобы насылать на меня бандитов или полицию.

Успокоив себя этой мыслью, я взялась за список моей прабабушки: Старостин, Кудимовы, Иноземцевы и прочие. Я думала: убийство произошло больше чем пятьдесят лет назад. Большинству участников дела тогда было лет двадцать пять – как и бабушка моя, вчерашние студенты. Что они могли? Как сумели замять убийство? Без старших товарищей – по возрасту и по положению – в ту пору явно не обошлось. Наверняка верховодил всем хозяин квартиры Старостин, некогда генерал, а в конце пятидесятых – освобожденный секретарь парткома (что бы последнее ни значило, должность мамой произносилась с придыханием). Правда, в живых я его застать не надеялась – да и журналист Бровкин рассказывал моей маме, что тот почил в бозе в начале восьмидесятых. Но найти его могилу следовало. Хотя бы для того, чтобы понять, покарал его бог или нет. Умереть ведь тоже можно по-разному. И память после себя оставить различную. Но главное, через покойного Старостина я надеялась выйти на молодых (которых, возможно, он в пятьдесят девятом и защищал): на дочку его Валерию Старостину-Кудимову. На зятя Кудимова Вилена. Остальные участники вечеринки, как я подозревала, просто статисты. Свидетели. И единственная их вина в том, что они покрывали убийцу.

Поиск я начала с Вилена Кудимова. Тем более что необычное сочетание фамилии-имени давало шанс, что я не окажусь погребена под лавиной однофамильцев. Я забила тэг в поисковик.

И пришел невод с тиною морскою. Не встречалось ни разу подобного сочетания имени-фамилии ни в «Яндексе», ни в «Гугле», ни в «Мейле», ни в «Яху». Тогда я проверила словосочетание по более серьезным базам, которыми снабдил меня Ярослав. Ничего. Не числился Кудимов Вилен в списке живых. Однако и это ничего не значило. Я вспомнила, что рассказывала мне покойная мамочка – как втирал ей главный редактор Знаменов: есть в СССР люди, к которым не положено подходить на улице или звонить в квартиру. Бойцы невидимого фронта. Они есть – но их как бы и нет. Кто знает, может, Кудимов Вилен и теперь прекраснейшим образом существует под именем и под документами какого-нибудь Васи Пупкина, и достать его можно только неким особым, кривым образом, через третьих лиц.

Без особой надежды я пробила Кудимову Валерию. Имя было не таким редким, поэтому в Сети Валерии Кудимовы встречались: в «Одноклассниках», «Вконтакте», «Фейсбуке», однако явно не те: тринадцатилетняя девочка из города Серова или девятнадцатилетняя из Луганска вряд ли могли быть искомой персоной. Да, с женщинами сложнее всего. Она вообще могла триста раз за свою долгую жизнь развестись, и замуж снова выйти, и жить под другой звездой, и в другой стране, и на иной планете.

Однако я не опускала руки. Первые неудачи вообще никогда не сбивают меня с пути, а заставляют только азартнее вгрызаться в работу. Я проверила в Сети товарища Старостина. А вот он взял и обнаружился, и не где-нибудь – в «Википедии».

Старостин Федор Кузьмич, советский военачальник и организатор производства. Родился в 1904 году в городе Чебуркале К-ской области (Российская империя). В 1922 году поступил на службу в органы ВЧК – ГПУ (далее шла длинная история неуклонного служебного роста товарища Старостина, и даже репрессии конца тридцатых каким-то чудом обошли его стороной). Во время Великой Отечественной войны служил в системе СМЕРШ. Награжден орденами и медалями. В 1954 году уволен из органов. В том же году избран освобожденным секретарем парткома (на правах райкома КПСС) Московского авиамоторостроительного завода. Проработал на предприятии, занимая ответственные партийные и хозяйственные должности, вплоть до 1978 года. Скончался в 1982 году. Похоронен на Богословском кладбище под Москвой.

Итак, генерал Старостин нашелся, и теперь у меня было как минимум два направления дальнейших поисков: его предприятие – там он больше двадцати лет проработал, и там его должны помнить. И кладбище, где он похоронен. И здесь и там я собиралась задать невинные вопросы: а дочка? Зять? Они его могилку посещают? А часто? А где они живут?

Перед тем как взяться за покойного Старостина, я решила пробить еще одного участника той злосчастной вечеринки. Почему я выбрала именно его? Сочетание имени-фамилии тоже оказалось необычным. Попаду – можно быть совершенно уверенной: это он, а не однофамилец. Я, правда, приготовилась, как в случае с Виленом Кудимовым, получить ноль целых ноль десятых совпадений, но все-таки вписала в поисковую строку: Радий Рыжов. И – о чудо! – результатов оказалось множество, но речь в каждом шла об одном и том же человеке. У него даже имелся личный, собственный сайт! Я быстренько открыла его, и фотография на главной странице убедила меня, что это он, гость вечеринки из пятьдесят девятого года, и есть. Передо мной предстал старенький, седенький, лысоватый старичок с бравой выправкой – и гитарой в руках. Я нашла и быстро пробежала глазами биографию товарища. Родился в 1935 году в с. Терновка Горьковской (Нижегородской) области, в 1953 году поступил в Московский авиационный институт, окончил его и защитил диплом в 1959 году, тогда же был призван в ряды Советской армии в звании лейтенанта. Службу проходил на космодроме Байконур, был свидетелем и непосредственным участником запуска в космос Ю. А. Гагарина и последующих космонавтов. В 1970 году, в звании майора, переведен служить в центр управления полетами в закрытый город Голицыно-2 в Подмосковье. Еще в годы службы на Байконуре Рыжов начал участвовать в КВН и в выступлениях молодежного театра и литературного объединения. В 1967 году стал писать и исполнять собственные стихи и песни. Первые же выступления Радия Рыжова в доме культуры города Ленинска (теперь – Байконур) имели большой успех. С 1973 года он регулярно принимает участие в слетах Клуба самодеятельной песни (КСП). В 1989 году уволен из рядов Вооруженных сил в звании подполковника. Награжден рядом орденов и медалей. После ухода в отставку Радий Егорович полностью посвящает себя авторской песне. Им издано три книги стихов и записано два магнитоальбома. Постоянно проживает в подмосковном поселке Черенково. Дальше следовал телефон для контактов и форма обратной связи для писем.

Обнаружив двух этих людей, Старостина и Рыжова, я вдруг остро поняла, что мне пора собираться туда, где их судьбы пересекались, – в Москву.

В Москву, в Москву – как просились чеховские сестры, в город, где я любила бывать (но куда нисколько не стремилась переезжать).

Слава богу, в центре империи у меня теперь имелась квартира. Я ее предусмотрительно держала для себя. Всякий скулеж моего Ярослава Премудрого по поводу того, что жилье надо сдать, что мы упускаем конкретную выгоду в размере полумиллиона как минимум в год, – в корне пресекала. Я знала, я чувствовала: квартирка мне еще понадобится – возможно, в самый неожиданный момент. Вдобавок наличие жилья в Москве очень меня вдохновляло. Сама мысль о том, что ты в любой момент можешь сесть в самолет и через пять-шесть часов входить в собственный апартамент в десяти километрах от Кремля, как-то приподнимало меня над нашей областной толпой. Я даже порой кутила: заранее брала билеты на премьеры в Большой и театр Фоменко, следила, когда пойдут самые интересные выставки, – и в итоге бывала на культурных мероприятиях в Первопрестольной чаще, чем иной завзятый москвич. А начальство любило посылать меня в Третий Рим в командировки – потому что я в отличие от других не требовала денег на постой.

Перед поездкой следовало договориться о коротком отпуске на работе и забросить первые крючки по поводу Старостина и Рыжова. Я взяла отгул, но завела будильник на семь – на производстве начинают рано. Проснувшись, стала названивать в Москву, в объединение, где некогда трудился Старостин (генерал, парторг и прочая). Представилась я корреспондентом газеты «К-ские ведомости» (оттуда, согласно «Википедии», был родом мой контрагент). Мы, дескать, вознамерились опубликовать статью о своем знаменитом земляке. Меня вежливо выслушали и переадресовали к заместителю директора по кадрам, оттуда – в музей объединения. В музее тоже были внимательны и терпеливы. (Моя легенда, кажется, прекрасно работала.) Дама, взявшая трубку, сказала: «Да-да, мы помним Федора Кузьмича. У нас есть стенд, посвященный тем временам, и несколько фотографий товарища Старостина. Но вам лучше поговорить с членом совета ветеранов Пайчадзе – он лично знал его. Скажите ваш номер – мы передадим ему, и он позвонит». Слово «ветеранов» меня напрягло. «А сколько Пайчадзе лет?» – осторожно осведомилась я. Дама на другом конце провода рассмеялась: «Восемьдесят пять, но это ничего не значит. Он в полном уме, бодр и всегда выполняет свои обязательства. Не волнуйтесь, он вам перезвонит». Оставалось надеяться, что дед Пайчадзе не станет проверять префикс моего мобильного телефона и не спросит, с какой стати корреспондентша газеты «К-ские ведомости» звонит ему из М-ской области. Ветеран проявился к концу дня, и голос впрямь звучал свежо и бодро: «Я Пайчадзе». Я изложила ему суть дела, и мы договорились встретиться через два дня, в Москве, в десять утра, на проходной его замечательного предприятия.

После этого вопрос о моей поездке в столицу можно было считать решенным. Для закрепления успеха я позвонила по контактному телефону, имевшемуся на сайте Радия Рыжова. Телефон молчал, и тогда я написала автору и исполнителю короткое письмо: дескать, я такая-то, тружусь корреспондентом газеты «Губернский вестник» (город М.), хочу сделать интервью с вами. Буду в столице в самое ближайшее время, могу встретиться с вами, если вы соизволите. Теперь оставалось только не перепутать газеты: перед кем я – «К-ская ведомость», а перед кем – «Губернский вестник». На следующий день, когда я договаривалась на работе о трех дня отпуска, мне пришел мэйл от Рыжова. Он был лапидарен: «Позвоните» – и прилагал свой номер. Я набрала его, голос автора и исполнителя оказался глух и печален. Он счел само собой разумеющимся, что областная газета из города М. хочет сделать с ним интервью, только спросил: «А почему вдруг?» Ответ на этот вопрос был у меня заготовлен: «Мой редактор очень любит ваши песни». Рыжов даже не удивился, что редактор газеты из М. вдруг возлюбил его произведения – воистину бесконечно самомнение так называемых творческих личностей! Он молвил: «Хорошо, приезжайте», – и дал свой адрес в поселке Черенково. Мы условились, что я прибуду послезавтра, к четырем часам дня. Итак, послезавтрашний день в столице обещал стать для меня днем престарелых. В десять я встречалась на Яузской набережной со старым грибом Пайчадзе, а потом перебиралась в Подмосковье для рандеву с другим олд-чизом, Рыжовым.

Назавтра, поднявшись в шесть и прибыв в М-ский аэропорт к восьми, в полдень я входила в свою квартиру неподалеку от станции метро «Рижская». Возможно, вам интересно, откуда у меня взялось жилье в Москве? Я должна это рассказать, поскольку иначе история моей семьи будет неполной. Когда маме поставили ужасный диагноз, я написала в столицу папаше Шербинскому. Старикан запросто владел электронной почтой и вообще шагал в ногу со временем. Законная супружница его, надо заметить, кончину которой он предрекал еще во время моего первого приезда в столицу в девяносто седьмом, тоже пребывала пока на нашем свете (хотя, по отзыву батяни, по-прежнему сильно болела). Ответ отца на мой мэйл о болезни мамули оказался трогателен и прост: выезжаю, встречайте завтра, поезд номер такой-то. Я показала послание маме. Она пришла в ужас. Не хотела, чтобы возлюбленный былых времен увидел ее такой: еле добирающейся до туалета и обритой после химиотерапии. «Я его не пущу!» – кричала она и рыдала. Я уговаривала ее, словно девочку, которую насильно тащат под венец. Держала в своих руках худенькую лапку. «Что мы можем сделать?! – прикрикнула в нужный момент. – Он едет! Не встретить его на вокзале? Не открыть ему дверь? Он мой отец!» Она смирилась. Правда, заставила меня принести из магазина как минимум тридцать париков, перемерила их все, выбрала три. Надела платье двадцатилетней давности, которое Шербинский привез из Парижа, – более поздние болтались на ней как на вешалке. Заставила меня вылизать всю квартиру и приготовить парадный обед – так что я под конец стала проклинать про себя вдруг свалившегося на нашу голову отца.

И вот он явился на перроне М-ского вокзала: старый, седой, импозантный, с полным ртом керамических зубов. Слегка припахивающий старостью, он тем не менее заигрывал с проводницей – а та прыскала и растекалась от его шуточек. Он был все такой же, самовлюбленный и общительный: гордо целовал и тискал меня на виду у всего поезда, хвастался мною перед соседями по вагону и железнодорожницей: моя дочь! Как должное принял, что я подхватила его саквояжик, усадила в собственный красный «Поло», довезла до нашей квартиры в центре М. Глазом не моргнул, увидев исхудавшую, измученную мать в парике: «Прекрасно выглядишь, старушка! Похудела – молодец! Тебе гораздо больше идет худоба, чем толщина, и платьице какое красивое!» Он бродил по квартире, рассматривая все наши три комнаты, полученные еще прабабкой Лизаветой в пятидесятые, и разглядывал нашу рухлядь, напластования времен: самодельные шкафчики и китайские-с-понтом ширмы хрущевских лет; журнальный столик на тонких ножках – из шестидесятых; полированный румынский гарнитур – наследие семидесятых; тома книг и журналов, купленных в конце восьмидесятых; старинный комп из девяностых; плоский телевизор из нулевых… И я видела нашу обстановку другими, словно его глазами: захолустье, провинция, позор! Когда скончались бабки-сестры, мы с мамой все собирались сделать ремонт – да так и не собрались. Забегая вперед, скажу, что, когда мамы не стало, я не смогла терпеть эту обстановку больше ни дня. Едва справили сороковины, вывезла абсолютно все (кроме книг) на помойку и отгрохала с помощью местного дизайнера и приезжих украинцев стильный ремонт. Основной темой обновленного жилища стал хай-тек, однако разбавленный и утепленный милыми мелочами из моих турпоездок и множеством черно-белых фотографий: мамы, отца, прабабки и пратетки. И единственной сохранившейся, отсканированной, отфотошопленной и увеличенной карточкой юной бабки Жанны. На ней она была настолько похожа на меня, что редкий гость, приходя в квартиру, не останавливался перед портретом и удивленно не спрашивал: «Это ты?!» Все подозревали стилизацию – одежда времен пятидесятых, причесочка, улыбка… Кстати, вы замечали, что в те времена люди на фото совсем иначе улыбались – оптимистичней, что ли, безоглядней? Может, они и впрямь верили, что коммунизм, обещанный романтиком Хрущевым, не за горами? И счастье для всех хлынет вот-вот и даром?.. Когда я рассказывала гостям, что это моя бабушка, все удивлялись, кое-кто не хотел даже верить. Школьные друзья спрашивали, почему никогда ее не видели, – я говорила: умерла молодой, – однако никому, разве что своему Премудрому, не поведала ее трагическую судьбу.

Да! Далеко унесли меня мысли от визита отца, от больной матери – а ведь тогда это был последний раз, когда мы встречались вместе, втроем. И – последний, когда я видела батяню. Он был в своем репертуаре: ничего не расспрашивал о болезни, не выяснял, как и чем мог бы помочь. Он словно не подпускал близко к себе ничего, что могло бы его расстроить, – род человеческого эгоизма. Однако, как всегда, привез нам подарочки: литровую банку икры с Камчатки, пару пашмин с Ближнего Востока, колечки с изумрудами из Индии. (Несмотря на почтеннейший возраст, он много путешествовал.) Мы усадили его за парадный обед, приготовленный мною. Мама изо всех сил держалась, но после десерта все-таки сказала, что хочет прилечь. Это означало, что ей совсем невмоготу. Я втихаря от папани сделала ей укол, и она уснула. А мы с ним, как положено отцу с дочерью в воскресный день, отправились в кино (только я ему скорее годилась во внучки: мне почти двадцать пять, ему – за восемьдесят). Посетители синема дивились на нашу странную пару, он был старенький даже для папика – как ни выпрямлял позвоночник и ни смотрел гордо по сторонам. Да! Получилось, что положенное воскресное кино с отцом я посетила за всю свою жизнь всего только дважды. По странному стечению обстоятельств оба раза мы смотрели фильмы Джеймса Кэмерона: в девяносто седьмом в Москве – «Титаник», в начале десятых годов в М. – «Аватар». А вы спрашиваете, почему я считаю, что должна изменить проклятую карму нашей излишне женской семьи! Я никак не хотела, чтобы и мои дети встречались со своим папаней раз в год по обещанию! Но пока была возможность, я наслаждалась редкой близостью с отцом. Впрочем, папаша, спрятавшись за 3D-очками, благополучно уснул, и даже кромешный бой и взрывы в конце ленты его не разбудили. Впрочем, когда мы вышли и я стала его подначивать, он рассказал мне и сюжет, и чем дело кончилось довольно близко к тексту. То ли читал о фильме, то ли его феноменальный художественный нюх сказался, и он восстановил все на ходу из тех обрывков, что углядел. А дома, вечером, мы снова вместе с маманей пили чай, словно образцовая семья – и тут-то отец сделал свой феноменальный подарок: он вытащил дарственную на мое имя на квартиру в Москве! Пусть однокомнатную, но зато неподалеку от метро «Рижская», внутри Третьего кольца. «Стоит она миллионов двенадцать-тринадцать, – с небрежной щедростью провозгласил папаня, – и ты можешь делать с ней все, что захочешь. Хочешь – продай и езжай, путешествуй по свету. Хочешь – перебирайся в Москву и живи. Хочешь – сдавай и имей стабильный доход». Я не могла поверить своим глазам и ушам – а мама, как мне показалось, обиделась: почему столь ценный дар – дочери? Почему не ей? Почему сейчас, а не раньше – ох, как эта квартирка ей бы самой пригодилась!

Я постелила отцу в гостиной, но он, по-моему, всю ночь просидел у маминой постели. О чем они говорили, ни она, ни он мне не рассказывали. Поздним утром я проводила его на дневной поезд в Белокаменную – и больше никогда не видела.

Следующая встреча случилась только на отпевании в московской церковке, куда меня пригласила вдова ушедшего (благородная женщина!). Он и на год не пережил мать, сраженный в одночасье обширным инфарктом. А его законная супружница (чей уход он предрекал еще в конце девяностых) хоть и в инвалидной коляске, а оплакивала его, а не наоборот. Законные дочери Шербинского (каждая – возраста моей мамы) бросали на меня ненавидящие взгляды, да и многочисленные внуки (моего возраста) не отставали. И было за что: квартирка-то моя из семейки упорхнула (хотя я не сомневаюсь, что он и обеих законных дочерей обеспечил будь здоров).

На поминках говорили о том, каким отец был умным, ярким, разносторонним, талантливым. Рассказывали истории, в которых он представал находчивым и креативным умницей (а я ни о чем подобном не знала!). Выступал, кстати, бывший главред газеты, где работали отец и мать, товарищ Знаменов – тот самый, что гнобил ее за чрезмерный интерес к судьбе бабки и в конце концов уволил. Был он маленький, старенький, лысенький, но держался уверенно и говорил округло. Потом, когда все вышли из-за стола курить, я набралась наглости и подошла к нему. Спросила, почему он мешал матери заниматься расследованием смерти Жанны Спесивцевой. «Не понимаю, о чем речь», – сказал он и надменно отвернулся. Я была столь же упорной, как бабка или маманя, и громко напомнила ему детали: пятьдесят девятый год, квартира, Кутузовский, убийство. Восемьдесят восьмой, мама, Кутузовский, Вилен… «Представления не имею, о чем вы», – бросил он и удрал, кинулся к коляске вдовы – выказывать соболезнования.

Вот какую вереницу воспоминаний вызвал у меня переезд из М. в мою московскую квартиру. Да, богатая я получилась наследница – однако отдала бы все, что у меня имелось, лишь бы они – мама, отец, прабабка с пратеткой – подольше от меня не уходили. Только сейчас я поняла со всей остротой, насколько же мне их не хватает. Не стало тех людей, которые любили меня ни за что, просто так. Просто за то, что я есть. Я понимала, что выйду замуж – за своего Ярослава (а может, кто другой подвернется) – и буду делать все, чтоб супруг меня любил. Однако все равно он станет любить меня за что-то – за приготовленный обед, за внимание к его проблемам, за ночь страсти, за… за… А чистой, бескорыстной любви мне теперь предстоит ожидать только от будущих детей – и то, ох, насколько она недолговечна, эта детская любовь…

Квартиру мне Шербинский подарил не абы какую, а со свежим ремонтом и мебелью. Ничего сверхъестественного, но хорошая техника и сантехника, веселенькие обои, кровать и шкаф из натурального дерева. Окна выходили вовнутрь двора-колодца, откуда поднимались ароматы восточной кухни (на первом этаже сталинского дома действовало японское кафе). Я подключила холодильник, поставила в него йогурт, кефир и диетическую колу, купленные в магазинчике на углу. Встречи с ветераном Пайчадзе и с поэтом Рыжовым предстояли мне только завтра. Сегодня у меня свободное время, и надо использовать его, чтобы пробежаться по магазинам. Москва, конечно, не Лондон, не Берлин и не Париж, и выбор здесь у́же, а цены выше. Но в нашем М. с обновками дела обстоят еще хуже, поэтому всякий выезд в столицу империи я старалась использовать для шопинга. На кухне я перекусила (купленным в магазине на углу) сэндвичем. Чтоб не скучно было, послушала песни Радия Рыжова, скачанные вчера с сайта на телефон. Песни мне неожиданно понравились.

Отдыхает за окном

Осень загорелая…

Много верст она прошла,

И мы прошли за ней.

Целый день мечусь как зверь,

Ничего не делая –

Осень, поздний твой огонь

Ада пострашней.

Ох, скорей бы это все

Замело-завьюжило!

Иль скорей бы дождь заладил –

Злой, наискосок!

Мне напомнил твой огонь,

Как сквозь небо южное

Смотрит месяц золотой

На золотой песок…[20]

Вот ведь странно: мне даже захотелось повидаться с тем, кто это придумал…

…Что я и сделала назавтра. Только сперва поехала на условленное рандеву с другим старичком – Георгием Михайловичем Пайчадзе из совета ветеранов авиамоторостроительного завода. Когда я бываю в столице, стараюсь не передвигаться на наземном транспорте. Дело не только в экономии денег, но и в сбережении времени. Полагаюсь на метро – и собственные ноги! Я доехала от «Рижской» до «Курской», а потом дошагала переулками и дворами до набережной Яузы. Навигатор заботливо вел меня.

Конструкторское бюро (и музей при нем) располагалось в величественном здании постройки пятидесятых годов. Я подумала: как много (и хорошо) тогда строили! Я в своем М. живу в сталинском доме, и московская моя квартира – родом из тех времен. Тогда закладывали краеугольные камни всех космических успехов. И делали свои, неплохие для тех времен, автомобили и самолеты. И величественное метро строили. Может, тогда и впрямь был для России золотой век? Великая эпоха?

Старик Пайчадзе ждал меня на проходной. Музейная дама не обманула, был он живой и статный, только седой как лунь и с густыми седыми бровями. Пропуск для меня оказался приготовлен. Вдохновленный тем, что хоть какое-то массмедиа проявило интерес к ветеранам любимого предприятия, он довольно быстро – я едва поспевала – промчал меня по коридорам учреждения. Вряд ли завод и проектное бюро переживали сейчас счастливые времена, потому что в коридорах мы пробежали мимо изрядного количества вывесок различных туристических и рекламных агентств и торговых фирм. Наконец, старичок втолкнул меня в большое двусветное помещение музея. Оно было уставлено макетами разнообразных воздушных судов, военных и гражданских, а по стенам увешано бесчисленными фотографиями. «История нашего предприятия, – торжественно и громко (явно проблемы со слухом) провозгласил Георгий Михайлович, – уходит своими корнями в дореволюционную Россию!» И – началось! Пайчадзе обрушил на меня груды информации. Сыпал названиями моторов. Объяснял, чем они отличаются и как совершенствуются. Рассказывал, на какие марки воздушных судов, военных и мирных, устанавливаются. Какую роль сыграли в победе в Великой Отечественной войне и в сдерживании вероятного противника во времена войны холодной. Очень скоро я потеряла нить, но боялась прервать – очень уж окрыленным и вдохновленным выглядел товарищ, как бы не обиделся.

– Простите, – наконец решилась я, – а что Старостин Федор Кузьмич? Я ведь о нем собираюсь писать.

Седовласый на мгновенье сбился, но парировал:

– Федор Кузьмич Старостин являлся на нашем предприятии одним из видных организаторов производства. Будучи освобожденным секретарем партийного бюро (на правах райкома), он осуществлял руководство коллективом в течение долгого периода времени, более двадцати лет. Его вклад в общие успехи того периода трудно переоценить! – А затем, словно старый робот, вновь съехал на былую программу: моторы, разработки, поставки, самолеты. Старческая ригидность – так это называлось. (Это слово я узнала еще лет в четырнадцать, во времена моей подростковой борьбы с прабабкой Лизаветой и пратеткой Фросей.)

Краем своего склеротического мозга он, вероятно, все же понимал, что меня интересует совсем другое, однако пока не выговорил запланированное, не остановился. «И все-таки расскажите мне о Старостине», – пропищала я. Пайчадзе свирепо зыркнул из-под огромных седых бровей и потащил меня к одному из стендов. Там имелась фотография мощного старикана в гражданском пиджаке, но с орденскими планками. Лицо у него, что называется, было волевое – как у советского артиста Михаила Ульянова в роли председателя колхоза. Мой добровольный экскурсовод повторил пассаж о Федоре Кузьмиче как о видном организаторе производства.

«Скажите, – попросила я, невольно входя в роль журналистки, – а вы можете рассказать о нем что-то живое? Яркое?» Старикан лишь на секунду задумался, а затем, видимо, с легкостью переключился на новую программу и вывалил на меня целый ворох воспоминаний о секретаре парткома (на правах райкома). Все они оказались похожи друг на друга как две капли воды. Например. На предприятии не удавалось наладить выпуск нового изделия, подводили смежники. Или – было трудно с детскими садами. Или с жильем для молодых специалистов. Или с постройкой загородной базы отдыха. И тогда Федор Кузьмич говорил: «Я дойду до самого…!» – тут называлась фамилия из прошлого, которую я вроде бы слышала, но которая мне ничего не говорила: «До самого Устинова… Самого Промыслова… Самого Косыгина… – и как финал-апофеоз: – Самого Брежнева…» Всякий раз парторгу Старостину удавалось настоять на своем, и заканчивался каждый эпизод его эпоса одинаково: все налаживалось, смежники переставали подводить, детские сады, базы отдыха и общежития возводились бравыми темпами.

«А о его военной биографии вы не расскажете? Ведь Федор Кузьмич, насколько я знаю, был генерал-полковником в отставке?» – прорвалась я, когда эпизоды жития Старостина окончились.

– В военные годы, – торжественно провозгласил Пайчадзе, – Федор Кузьмич был полковником, а затем генералом военной контрразведки СМЕРШ. А потом служил в органах. Поэтому за такого рода информацией вам следует обратиться в соответствующие инстанции с официальным запросом. – Слова «органы» и «инстанции» он произнес, торжественно и благоговейно понизив голос. «Ну, ни в какие инстанции я обращаться не буду», – чуть не брякнула я, но вовремя схватила себя за язычок. Вместо этого осведомилась:

– А после того как Старостин вышел на пенсию? Чем он занимался? Как поживают его дети, другие родственники?

И вот тут Пайчадзе впервые заговорил человеческим голосом. Вероятно, вопрос пенсионерского бытия и последующей скорой кончины задел его за живое.

– Федор Кузьмич, конечно, будучи на заслуженном отдыхе, встречался и с работниками предприятия, и с пионерами и школьниками, – вздохнул он, – выступал в различных аудиториях… Но довольно скоро перестал иметь возможность делать это.

– А что такое? – жадно осведомилась я.

– Он захворал.

– Чем?

Мой экскурсовод вздохнул еще раз:

– Сейчас это называется болезнь Альцгеймера. Тогда именовалось проще: старческий маразм.

– И когда это случилось?

– Точно не могу вам сказать, но в течение двух или даже трех лет он был, что называется, маловменяемым. Родным его, конечно, пришлось тяжело и даже очень тяжело. Помню, мне дочка его, Лера, рассказывала – мы ведь с ней почти ровесники. Жаловалась: отец на всех кричит, командует, стучит палкой, даже пытается распускать руки.

«Вот оно!» – с восторгом подумала я. В разговоре наконец-то наступил момент истины. Не зря я приезжала сюда и выслушивала Пайчадзе.

– И чем дело кончилось? – поинтересовалась я.

– А чем оно могло кончиться? – грустно переспросил старик. – Помню, Лера нанимала ему сиделок круглосуточных, платила им огромные деньги. Ведь и она, и супруг ее, Вилен Витальевич, работали. Намучились они все, короче говоря. Поэтому, когда Федор Кузьмич умер, близкие, конечно, восприняли это как избавление. – Тут он спохватился: – Только это я вам сказал не для записи! Не вздумайте об этом писать! Если такое случится, я первым опротестую вашу публикацию!

– Что вы, что вы, – успокоила старичка я. – Совершенно я не собираюсь делать эти факты достоянием гласности. Можете быть абсолютно уверены. А случайно нет ли у вас телефона дочери Старостина?

– Конечно, есть, – просто молвил Пайчадзе и вынул из кармана пиджака стариннейшую записную книжку в кожаном переплетике, лоснящемся от долгих лет эксплуатации. Давненько я не видывала бумажных записнушек. Я возликовала. Старик перелистал странички. Я заметила, сколь много абонентов вычеркнуты – или их фамилии обведены траурной рамкой. Наконец ветеран продиктовал мне номера Валерии Федоровны Кудимовой, в девичестве Старостиной. Это была неоценимая находка. Чувствуя, что ухватила удачу за хвост, я спросила, а не знает ли экскурсовод ее адрес. Тот секунду поколебался, но продиктовал – то был тот самый дом на Кутузовском проспекте! В третий раз пытая удачу, я осведомилась, не знает ли Георгий Михайлович, на каком кладбище мой Федор Кузьмич похоронен. И сей факт оказался отражен в кондуите бравого старичка! Он назвал мне не только кладбище – Богословское (совпало с данными из Интернета), – но и номер участка.

О подобной удаче можно было только мечтать. Я тепло распрощалась с Пайчадзе и даже погладила его холодную, восковую руку. У меня мелькнула мысль: а не послать ли мне Рыжова с его подмосковным поселком и немедленно заняться Лерой Кудимовой (Старостиной)? А также съездить на могилку экс-генерала (это тоже почему-то казалось важным)? Но потом я подумала, что обижать старичка-барда и отменять назначенную встречу будет явным свинством. И я отправилась на Белорусский вокзал и покатила в Черенково, где проживал отставник.

Поселок, где обретался подполковник в отставке, оказался старым и потому довольно разношерстным. Ведомая навигатором, я шагала по тенистой дачной улице. Лачуга и халупа вдруг сменялись форменным дворцом, за ним следовала русская изба, за которой вдруг вырастало альпийское шале. По нужному мне адресу оказался забор среднего достатка. За ним просматривался дом – довольно большой, но построенный, видать, в советские времена нехватки стройматериала: замурзанный кирпич, шифер на крыше, сваренные из арматуры решетки на окнах. Я нажала кнопку беспроводного звонка. Минуту спустя мне открыл сам хозяин Радий Рыжов – я узнала его по фотографии на сайте. Был он из той же серии, что старик Пайчадзе, – в рубашке, заправленной в брючки, с седым венчиком волос, однако бравый, подтянутый, даже худой и бодрый.

Я поздоровалась с ним – громче, чем нужно. Почему-то решила, что у отставника имеются проблемы со слухом.

Он посмотрел на меня в некотором остолбенении. Рыжов, казалось, был не в силах выговорить ни слова. Вид у него был такой, словно я оказалась привидением или восставшим из гроба призраком. Я даже подумала, что Рыжов не в себе и я вплетена в чреду его галлюцинаций. Но – нет. Поэт и исполнитель, пристально вглядевшись в мое лицо, вдруг пораженно прошептал: «Жанна?! Ты?!»

Но потом что-то понял, закрыл лицо рукой и навзрыд заплакал.

1960

Полигон Тюратам

(космодром Байконур)

Радий Рыжов

Он не помнил, когда впервые взял в руки гитару. Возможно, именно в ту свою первую зиму на Байконуре, когда при тридцатиградусном морозе дули свирепейшие ветры и на улицу лишний раз было носа не высунуть – да и что ему там было делать, на улице? Сослуживец и сосед по комнате показал ему четыре аккорда, Радий потренировался, побренчал, а потом легко спел, с начала до конца, «Ваньку Морозова»:

За что вы Ваньку-то Морозова?

Ведь он ни в чем не виноват.

Она сама его морочила.

А он ни в чем не виноват[21].

Сосед аж изумился, как быстро, складно и красиво у него это получилось. А что там изумляться? С голосом у Радия всегда все было в порядке, со слухом тоже, и памятью бог не обидел. Он вообще привык, что все, за что он ни возьмется, удается ему просто и легко. Спеть? На гитаре сыграть? Пожалуйста. Стенгазету нарисовать? Боевой листок? Карикатуру? Разобраться в сложной схеме? Починить, перепаять прибор? Ради бога. У него выходило все. Сперва в школе, в вузе, да и в начале службы – он просто не понимал, что остальные люди не придуриваются, у них и вправду многое не получается сделать с пол-тыка, пол-оборота, полпинка. Они – другие. И им бывает сложно разобраться, научиться. У них и с третьего, и с пятого раза не выходит что-то произвести. И они это не специально, просто – им не дано. Только после пары лет службы и нескольких скандалов с солдатами и офицерами он понял: да, люди несовершенны. И потому дивятся и даже завидуют его способностям.

Вот и в тот раз он быстро овладел гитарой и спел все песни, какие помнил. Многие почему-то наводили его на мысли о Жанне. Странно, почему. Ведь они с ней никогда вместе не пели. Да и на концерты ни разу не ходили. Разве что слушали в компаниях чужое пение. Всего пару раз – у того же Флоринского, к примеру.

Впрочем, что удивляться? В ту зиму Радию многое – почти все на свете – напоминало Жанну.

Он потому и на танцы в городок (на десятую площадку, как тогда говорили) старался не ездить. Да там и без него хватало охотников на малочисленный женский контингент: поварих, посудомоек, кастелянш – да гулящих или озорующих жен офицеров. Вот и оставалось вечерами, свободными от службы, лежать на койке в общежитии и бренчать:

Вот скоро дом она покинет,

вот скоро вспыхнет гром кругом,

но комсомольская богиня…

Ах, это, братцы, о другом![22]

И опять он представлял Жанну, Жанку Спесивцеву, несмотря на то что она хоть и была, как все они, комсомолкой, но на комсомольскую богиню совершенно не тянула.

1960

Подмосковье

Владик

Тот вечер, когда родился сын, Владик запомнил навсегда. Как и весь день, впрочем. Слишком много на него свалилось. Ночное путешествие со стонущей супругой в Москву. Утренняя лекция, что он прочел будущим космонавтам. Знакомство с генералом, который – подумать только – водит шашни с Галей. И у которого хватило наглости явиться с букетом в больницу поздравлять ее.

А может, он ошибается? Напридумывал себе? И в роддом имени Грауэрмана военный чин явился вовсе не ради его жены? Мало ли там рожениц! И Владик старательно забивал, закапывал в себе мысли о Провотворове и его возможной связи с Галей. Пытался сконцентрироваться на главном: у него родился сын. Долгожданный первенец. И для того чтобы любить его, растить, ему, по сути, ничего не надо. Даже жены.

Хватив рюмку с Виленом, явившимся под вечер того дня в домик в Болшево, Иноземцев начал слегка заплетающимся языком излагать эту мысль ему. Но не успел развернуть ее во всей полноте. В дверь постучали, и взорам молодых людей явился Флоринский – тоже с коньяком, лимонами и оковалком ветчины. «Поздравляю тебя, мой дорогой! – провозгласил он и трижды облобызал молодого отца. – Все ОКБ только о тебе и говорит. Иноземцев с супругой – полет нормальный!» А едва только Владик усадил второго незваного, но дорогого гостя – в дверь снова забарабанили. Явилась чета Смирновых: Евгений Федорович и красавица Ядвига притащили не только бутыль с секретным напитком – самогоном, но и вещи практические: кучу выстиранных, любовно выглаженных пеленок, ползунков, подгузников. «Мы подумали, почему бельишко будет после Женика нашего простаивать, – затараторила Ядвига. – Лучше вы пока пользуйтесь, а потом, когда мы, в свою очередь, к новому прибавлению в семействе плавно приблизимся – тогда вернете!» Ядвига придала мужскому застолью уют и шарм: явилась скатерочка, столовые приборы, рюмочки и даже разогрета была вчерашняя жареная картошка. И печку Ядя протопила: «А то мужчины готовы даже в рукавицах и тулупах – лишь бы пить!» Банкет грянул с новой силой – да только после третьей рюмки отец первенца, не спавший ночь, стал задремывать прямо за столом. У него еще хватило сил уйти к себе за занавесочку, а вот раздеться – нет. Так и заснул на не убранной после прошлой ночи постели – прямо в галстучке-шнурочке, надетом с утра по случаю лекции.

Гости сразу расходиться не стали, посидели еще: выпили, поговорили. Флоринский помягчел к Вилену, которого с трудом выносил после прошлогоднего происшествия на квартире его тестя, – впрочем, тот всячески обхаживал пожилого ученого. Вполголоса, чтобы не разбудить молодого отца, подняли тосты за его здоровье, за супругу, за наследника. Вилен предложил за ОКБ, «которое свело меня с такими прекрасными людьми, как вы». Разошлись не поздно – ведь завтра на работу. Ядвига быстренько прибралась, вымыла посуду.

Подобные спонтанные вечеринки при социализме были в порядке вещей. Редкое жизненное событие – свадьба, рождение, повышение по службе, пенсия или, упаси бог, похороны – отмечалось без широкого участия соседей и сослуживцев.

А через пять дней сосед Евгений Федорович еще одну любезность Иноземцевым оказал: встретил Галю и безымянного пока первенца на машине у «Грауэрмана». Разумеется, и Владик присутствовал: молодой муж всегда, при любом раскладе, обязан встречать супругу из роддома. Мало ли – генерал! Что с того, что генерал? Иноземцев уверил себя: он будет делать вид, что ничего не знает, ни о чем не догадывается. Пока Галя под наблюдением врачей ждала выписки, он дважды приезжал в роддом, приносил дозволенные передачи, писал записки. Заставить себя выдать такой фонтан позитивных эмоций, как в день рождения сына, больше не мог. Поневоле получалось сухо, через силу. Галя не спрашивала в ответных письмах, почему он такой скучный. Ограничивалась сухими указаниями: купить коляску, ничего не забыть из белья и одежды к ее выписке. «А не то бывали случаи, что женщины уезжали из роддома без трусов, – писала она. – Или без сапог. Если не купишь кроватку, мы пока, конечно, до отъезда в твой любимый Энск перекантуемся. А вот коляска обязательна». Бытовые хлопоты для Иноземцева были сейчас как наркотик – помогали забыться.

И вот – день выписки. Они выходят. Первое, что поразило его, полное отсутствие у Гали живота. Он так к нему привык! Живот все время рос и стал в конце концов просто огромным. Казалось, он теперь будет всегда. Но вот все кончилось. Она разом похудела. Пузико превратилось в ребенка – на руках у санитарки.

И еще его потрясла Галина бледность. «Бедненькая, – невольно подумалось ему, – как ей пришлось пострадать, чтобы сына мне родить». Именно так и подумал: «Родить – мне».

Но вот санитарка протягивает ему кулек, откидывает пеленку с лица – и… И вот тут-то Владик впервые понимает и отдает себе отчет, как он на самом деле переживал и волновался, что сын – не его. Что мальчик будет не похож. Окажется зачат другим. Но – нет! Иноземцев понимает сразу: ребеночек – его! Пусть все такое маленькое и будто карикатурное: носик, ротик, лобик, но сразу, с первого взгляда, ясно: это – его! – сын! Его – и ничей больше. Ну, и Гали, конечно.

В те годы еще не было принято совать в карман санитарке купюры: за девочку – рубль, за мальчика – трешку (потом негласная такса, параллельно негласной советской инфляции, выросла: пятерка – за парня, трояк – за девчонку). Но традиция «благодарить» санитарку деньгами появится в более поздние советские годы, ближе к восьмидесятым, когда общество вовсю станет жить по параллельным, не зависимым от власти и государства законам. А пока, в шестидесятом, правила жизни и сама жизнь только начинали расходиться.

Евгений Федорович помог им разместиться в своем автомобиле. К слову, этот «Москвич» с индексом 401 прослужит хозяину еще почти четверть века. Сначала машина была хороша, потом сменить автомобиль на новый недоставало денег, а затем, в конце шестидесятых, начались трудности с приобретением авто. Их перестали в СССР свободно продавать, а распределяли по предприятиям, и надо было записываться и стоять в очереди, чего Евгений Федорович органически не терпел. Да вдобавок денег никто не отменял, отваливать за нового четырехколесного друга немалую сумму, равную трехлетнему заработку, было чересчур. Смирновы старый свой лимузин продали (и новый «Москвич-2141» купили) только в восемьдесят шестом году, когда до конца жизни оставалось рукой подать. Смирнова не станет в девяносто восьмом, он так и не оправится после тяжелого инсульта. Владик навестил его за год до смерти. Их домик в Болшево был давно снесен, в шестьдесят четвертом Смирновым дали квартиру в пятиэтажке в Калининграде, на первом этаже. В девяносто седьмом смежные, темные, крошечные комнаты семьи покажутся издевательством – и это все, что пожаловала страна старикам за полвека ненормированного труда не за страх, а за совесть? За подвиги на поле боя?

Но пока, в марте шестидесятого, и сам Евгений Федорович, и его авто – в самом расцвете сил. А вместе с ним в машине – молодые Галя и Владик, и совсем юная, только что явившаяся, еще не названная жизнь морщит крошечную носопырку под чепчиком. Они мчат по тающим столичным дорогам по направлению к поселку Болшево, где предстоит краткая, на неделю, остановка на пути в Энск, на родину Иноземцева.

Однако за неделю, что молодой семье предстояло провести в Подмосковье, требовалось уладить несколько дел, в том числе бюрократических. Для начала – зарегистрировать ребеночка в загсе. (Регистрировать положено было по месту прописки, хотя бы даже временной.) А еще раньше – придумать мальчику имя.

Но сперва его и Галю захватила круговерть домашних дел, которых стало не просто больше – больше в десятки раз. Пеленать, кормить, стирать пеленки, купать. А значит, греть воду, топить печь… Благородный Владик со дня их выписки взял отпуск, чтобы помочь на первых порах юной супруге. Но спустя пару дней, в очередной раз вскочив ночью к сыну, малодушно подумал: да-а, дела, уж лучше бы я ходил на работу.

Но случился в суматохе и горячке первых дней спокойный вечер, когда неназванный ребеночек спал после шестичасового кормления и молодые родители уселись за стол друг против друга выпить чаю. Странно, но совместные хлопоты сплотили их. У них не случалось дележа: кому подниматься за полночь к сыну, кому стирать. «Ей и так трудно пришлось, – думал Владик, – и без того каждые три часа приходится кормить дитя. Я должен помогать ей». Для него это был способ утвердить себя как мужчину.

И вот настал спокойный момент. Тихо, мирно, никто не кричит, заварен крепкий чай, и в вазочке лежат конфеты «Мишка», которых Галя может слопать огромное количество. Да и Владислав не отстает.

– Как сына назовем? – спрашивает он.

– А как ты хочешь?

– Я первый спросил.

– Говорят, мальчику имя должен выбирать муж. Чтобы жена… – она запнулась – Словом, чтобы она не назвала его именем какой-нибудь своей прошлой симпатии.

И тут у него вырвалось – о чем Владик не думал, к чему совсем не готовился и чего сам от себя не ожидал – наверное, сказалось напряжение и усталость последних дней:

– А как твоего генерала зовут?

Галя вздрогнула, как от удара, покраснела, глаза ее сузились. Иноземцев подумал – когда уже вырвалось: сейчас она станет все отрицать, или оправдываться, или просить прощения. Но нет, жена даже не начала выигрывать время, расспрашивая, почему он так решил. Напротив, очень спокойно, но глядя в сторону, сказала:

– Да. Я встречалась с другим. Он и вправду генерал. Хороший человек. А что я должна была делать? Я все время одна. Ты на работе, и днем и ночью. Он в свое время помог мне. Можно сказать, спас. Это было еще до того, как ты мне предложение сделал. А потом он помог моему аэроклубу. И теперь помог мне. Вот, устроил в хороший роддом. Да, мне пришлось – действительно пришлось – принимать его ухаживания. Я не могла просто послать его куда подальше. Не находила в себе силы. Он хороший, милый. И относился ко мне, как будто бы он мой отец. А я его дочка. Ты же знаешь, у меня никогда не было отца. Точнее, я его не знала, он на фронте погиб… Да, я понимаю, тебе его участие в моей жизни неприятно. Как и мне. Но поверь, Владик: теперь все кончено. Его больше со мной рядом не будет. Мы уедем теперь далеко-далеко.

Владик простонал и сжал голову руками. Она встала из-за стола, подошла к нему и погладила по голове. Он судорожно обнял ее за бедра и уткнулся головой в живот. «Пойдем», – она подняла его, взяв за руку, и повела, как маленького, к кровати.

* * *

Мало ли что собиралась предпринять Галя! Генералу Провотворову совершенно не хотелось ее отпускать. Она ему нравилась – всем. Не только молодостью. Молодость – конечно, важный ресурс, значимый (думал он). Чужая юность напитывает тебя энергией, бодростью, как живая вода. Хочется вдобавок и самому соответствовать. Провотворов, кстати, снова взялся за зарядку, которую забросил, когда умерла жена. Начал бегать кроссы, ходить на лыжах, принимал ледяную ванну. И это все – ради нее. Но ему нравился, разумеется, далеко не только ее юный возраст. Мало ли у него было расцветающих официанток, телефонисток, санитарок – еще с войны и со времен, когда была жива супруга! А теперь, когда он овдовел, молодые деятельницы «службы бэ» (как он называл буфетчиц и прочий обслуживающий персонал) в очереди стоят, чтобы в постель к нему запрыгнуть и впоследствии охомутать. Но они сейчас были ему не нужны. Или если нужны, то в самой низменной степени – как говорится, похоть почесать. Галя – не такая. Умная, образованная, яркая, целеустремленная, ладная (в том смысле, что в ладу со своей головой и мыслями). Этот ее шибздик, мальчишка-инженер Иноземцев, совершенно ее не стоит и не заслуживает.

«И я сделаю все, чтобы ее добиться, – думал генерал. – Чтобы она была моей. Она сказала, что больше не хочет меня видеть? Ну, это типичная послеродовая горячка. Неизвестно, где Галя будет жить, а на работу теперь долгое время не выйдет? Что ж, надо подумать, как обойти эту сложность. В случае чего привлечем друзей и знакомых из ДОСААФ, армии, из партийных органов наконец. Найдем пташку и вытащим из ее семейного гнезда!»

Владик

Мальчика в итоге назвали Юрой. Имя выбрал Владик, даже не спрашивая больше Галю. Взял паспорта их обоих, роддомовские документы, поехал в загс и выправил свидетельство о рождении. Когда имя пришло в голову, подумалось: ни одного подлеца Юры я в жизни своей не встречал, все вроде достойные люди. Например, Флоринский. Вспомнился также улыбчивый парень из спецотряда № 1 ВВС – как его фамилия, Гагарин, что ли? Тоже Юра. И сразу видно, хороший человек.

Когда его сын Юрий Владиславович вырастет, он будет кое-кому из особо близких друзей рассказывать, что его назвали в честь Гагарина. С ним принимались спорить: «Как это может быть?! Гагарин слетал двенадцатого апреля шестьдесят первого. А ты в марте шестидесятого родился. О Гагарине тогда не ведал никто!» – На что Юра важно отвечал (как правило, разговор заходил, когда он был подшофе): «А мои родители были знакомы с космонавтами до того, как их запускали». Ему мало кто верил.

Подошло время отъезда в Энск. Перед путешествием Владик, наевшийся семейной идиллией до краев, под предлогом получить отпускные поехал на работу в Подлипки. Когда пришел к кабинетику непосредственного начальника Феофанова, тот оказался не один. Из-за двери доносились отголоски горячего спора. В одном из голосов Иноземцев безошибочно угадал хозяина кабинета Константина Петровича:

– Зачем, зачем, скажите мне на милость, на наш «Восток» ставить систему аварийного подрыва? Что там такого особенного, что не должен видеть вероятный противник? Кресло? Иллюминаторы? Катапульта? А? Скажите, Борис Евсеевич?

«Начальник с Чертоком ругается», – смекнул молодой инженер и даже догадался о сути спора: он слышал, что на беспилотные варианты будущего «Востока» решили ставить систему аварийного подрыва (или АПО): а вдруг спускаемый аппарат сядет не в заданном районе? Вдруг упадет на территорию врага или в третью страну (а оттуда его перебросят в США)? Иноземцев догадался: Феофанов выступает категорически против АПО, а заместитель Королева Черток – за.

– Вы понимаете, я тоже не в сильном восторге от этой идеи, – проговорил за дверью Борис Евсеевич, – но вы же знаете, наше начальство, его хлебом не корми, дай перестраховаться! Спрашивают: ваше изделие сделано по чертежам с грифом «сов. секретно»? Да. Значит, оно ни в коем случае не должно попасть в руки вероятного противника.

– Думаю, начальство скорее боится, чтобы «американы» в случае чего убожества нашего не разглядели.

– Ну, вы этого не говорили, я этого не слышал.

– Но вы же понимаете, Борис Евсеевич, устанавливать АПО на наше изделие – значит тратить время. Время и еще раз время! Мы сорвем выполнение постановления ЦК партии и Совета министров о полете человека в космос в этом году!

– Константин Петрович, система отлично отработана, а установить ее на изделие – дело нескольких дней.

– Вы прекрасно знаете, Борис Евсеевич, что не нескольких дней! Совсем не нескольких! Чтобы вписать ее в уже существующий «Восток», надо, по сути, менять всю компоновку изделия. Это месяцы работы!

– А что, вы думаете, я могу сделать? Это не моя идея.

– А мне так кажется, что ваша, Борис Евсеевич, именно ваша! Вы хотите быть, извините, в каждой бочке затычкой и теперь приревновали: как это «Восток» полетит без ваших систем!

– Вы, простите, Константин Петрович, ерунду говорите, полную ерунду!

Владик еле успел отскочить от двери и отвернуться, как из нее выскочил разъяренный Черток.

Выждав минут пять, чтобы Феофанов успокоился после горячего спора, Владик зашел в кабинет.

– Что у тебя? – буркнул, едва подняв голову от эскиза, Константин Петрович.

Владик, слегка смущаясь, напомнил, что он пребывает в очередном отпуске, и потому попросил спустя неделю отозвать его телеграммой на службу. «Что, укатала жизнь семейная?» – понимающе усмехнулся начальник сектора «Ч». «Не только, – покраснел Владик. – По работе скучаю. Сейчас ведь у нас начинается все самое интересное». – «Это ты прав. Могу прямо сегодня тебя здесь оставить». – «Хотелось бы, но, увы, мне надо обязательства перед семьей выполнить. К своим в Энск их отвезти». – «Ну, тогда валяй, – и Константин Петрович сделал пометку в перекидном календаре. – Через неделю вызову тебя, так и быть».

А на лестничной площадке Владик, как часто бывало, пересекся с курякой Флоринским. Тот воскликнул: «Здорово, дорогой!» – и облобызал колючими усами. Потом, понизив голос, стал рассказывать, как ездил на Балхаш испытывать парашютную систему будущего спускаемого аппарата:

– Антонов нам дал огромнейший свой самолет «Ан-12». Пять раз мы с него шарик сбрасывали, – спускаемый аппарат все, кто с ним пристально работал, называли фамильярно и ласково – «шариком». – Ощущение, скажу тебе, не из приятных, когда на борту находишься. Все-таки спускаемый аппарат две с полтиной тонны весит! В момент, когда его скидывают, центровка самолета нарушается, начинает тебя бросать – дай-дай. Особенно в первый раз. Как брякнуло нас – чуть сами в космос не улетели. Но на «Антонове» все-таки настоящие асы летают, выправили птичку.

– А это что у вас? – Владик указал на белесую точку на носу Флоринского. Тот засмущался, потер нос, отчего перепачкался пеплом.

– Да, понимаешь, обморозился. Холодина там страшная, все время минус тридцать, ветрище! А работа сплошь на открытом воздухе: пока погрузишь шарик в «Ан», а потом, после сброса, пока найдешь его в степи, организуешь эвакуацию, снова на аэродром притаранишь – и все на ветру. И что характерно: у летчиков – спирта не допросишься. Говорят, нету у нас. Не держим-с. Жмоты. Пришлось мне самому Королеву в Подлипки звонить, чтобы бидон прислал.

– И Королев прислал?

– Прислал. Ворчал, но прислал. Но сперва, прежде бидона, начальник твой туда прибыл, Феофанов. Страшно смотреть на него было: в ботиночках, с бумажными носочками, без, пардон, кальсончиков. Я уж ему «инкубаторы» надыбал…

– Что надыбали? – не понял Владик.

– «Инкубаторами» мы штаны на вате называли. Унты ему выдали. Сберегли, короче, для прогрессивного человечества… А в последний сброс решили собачек в спускаемый аппарат посадить. Кто его знает, думаем, может, это нам со стороны кажется, что все нормально с шариком, а на деле там перегрузки чрезвычайные или удар о землю сильнейший. Ну, посадили кабысдохов, сбросили, и… – Юрий Васильевич сделал артистическую паузу.

– Парашют не раскрылся? – ахнул Иноземцев.

– Нет, слава богу! Но шарик закатился куда-то по степи, пару часов его в снегу искали. Собачки были очень недовольны, чуть от холода не околели… Ладно, прости, дорогой, мне пора бежать – работы сейчас, сам знаешь, выше крыши.

Владику даже уходить из ОКБ не хотелось, настолько интересно было то, чем они сейчас занимались, – но, делать нечего, звал долг перед семьей.

Впоследствии, когда он будет читать «Понедельник начинается в субботу», подумает: книга как раз про него и его коллег из тех времен, шестидесятого года, когда работа была ему интересней, чем дрыгожество, фанты, выпивка и флирт разной степени легкости. Вот только писательское слово обладает определенной инерцией: пока оно созреет, пока автор его зафиксирует на бумаге, а потом закончит книгу, ее отредактируют, издадут, она дойдет до читателя – пройдут годы и годы.

«Понедельник» будет опубликован в середине шестидесятых, прочтет его Владик в шестьдесят девятом, а тогда изменится все или почти все. Стругацкие уже напишут к тому времени «Сказку о тройке», сразу запрещенную, а во Владиковой работе вместо порыва стать первыми возникнет тоскливое осознание: нас обогнали, и с каждым годом «американы» уходят все дальше. И вместо смелого, романтичного и фартового Королева на место главного конструктора придет осторожный Мишин; а рабочее горение потихоньку начнет уступать место карьеризму, наплевизму и бюрократизму. И люди творческие постепенно станут применять свою энергию и порыв не в работе, а в разнообразных хобби, от поисков пришельцев до хатха-йоги или КСП.

Но пока – энтузиазм тому виной или усталость от семейной жизни? – Владик готов был даже маму видеть на неделю меньше, пожертвовать бабушкиными пирожками и общением с Галей (отношения с которой вроде налаживались), лишь бы делать Дело.

Энск

Галя

Когда в квартиру Иноземцевых в Энске принесли телеграмму на имя Владика: СРОЧНО ВЫЗЫВАЕТЕСЬ НА ПРЕДПРИЯТИЕ п/я номер такой-то, Галя перехватила торжествующий взгляд супруга и сразу все поняла: он рад удрать на работу, рад от нее избавиться. Она и сын ему надоели! Он счастлив броситься в свое ОКБ – а ее оставляет одну здесь, в Энске, вместе со своими родственниками! Он запер тут ее под надзором свекрови и бабки – а сам отправляется в Москву! Работать, видите ли, ему нужно! И отдыхать там, конечно, веселиться! С друзьями и, наверное, этой, его Мариночкой!

Галя ушла на балкон плакать. В квартире в Энске имелся чудный балкон, весь уставленный самодельными горшками с диким виноградом. Пока виноград не разросся, и на балконе было холодновато. А Владик не пришел ее утешать – наверно, поскорей убежал, подлец, на железнодорожный вокзал за билетами. Вместо него явилась свекровь. Обняла: «Ничего-ничего! Вечно они, мужчины, что-нибудь придумывают, чтобы дома не сидеть. То у них работа, то война, то тюрьма. А что с ними теперь поделаешь? Остается только смиряться и ждать».

Ничего не скажешь, свекровь ее, Антонина Дмитриевна, была женщиной душевно чуткой. Воспитанной, интеллигентной. Никогда впрямую Гале не перечила, не указывала, не раздражалась. Если что не по ней, плотно смыкала губы, метала выразительные взоры, но – молчала. И только потом, найдя момент, который считала подходящим, начинала очень спокойным тоном настаивать на своем. Например, бесконечно рассказывать о пользе для молодой матери чая с молоком (которого Галя не терпела).

Зато бабуля, Ксения Илларионовна, сухощавая и сгорбленная, лепила, если что не по ней, прямо в лоб. А потом еще долго бухтела, вроде бы про себя, но так, что Галя все слышала: «Все таскает парня на руках и таскает, чуть захныкал, сразу хвать его – конечно, он один спокойно лежать не будет, скучно ему», – и одну и ту же мысль повторяет потом разными словами раз пятнадцать. И молилась – каждое утро и вечер, безо всяких икон, но бубнила одно и то же: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас» и еще «Отче наш». Хоть Галя в антирелигиозной семье росла, но волей-неволей эти молитвы запомнила. А «деда Аркадий», как Галя его звала – или отчим Владика Аркадий Матвеевич, – в ребенке и впрямь, как предрекал муж, души не чаял. Тоже был готов часами таскать его на руках (к неудовольствию старухи Ксении Илларионовны) или просто рассматривать его, спящего. Внешне ситуация у Галины была благоприятной: и люди вокруг, и большая двухкомнатная квартира с паровым отоплением и дровяной колонкой. И ей с маленьким Юрочкой отвели почти отдельную комнату – кроме них, там спала старушенция, – и за это она к ребеночку ночью вставала. Аркадий Матвеевич с внуком в колясочке вечерами гулять ходил, Антонина Дмитриевна купать помогала. Но – все равно. Это была чужая семья. Чужая, не своя. И чужая жизнь. Со своими, посторонними обычаями и запахами. И в ней Галя все чаще начинала чувствовать себя как в комфортабельной, даже уютной, но тюрьме. Словно она отбывала срок. Наказание – непонятно за что.

Сплошная, заведенная карусель. День похож на день, а неделя на неделю. Утром покормила Юрочку, одела – пошли гулять. Пришли – опять кормиться, потом сон, стирка и приготовление обеда. И снова кормление. И снова переодевание… Даже чувства к Юрочке куда-то подевались. Она на него не как на сыночка своего стала смотреть, самого родного для себя человечка, а словно на куклу, ожившего чурбанчика, которым по непонятно чьей прихоти ей приходилось заниматься. За которым следовало ухаживать, ничего к нему не испытывая (как не испытывала она ничего, откровенно говоря, и к своему супругу, отцу этого ребенка).

Ей мечталось – и виделось в снах – совсем другое. Она лицезрела себя в небе – летящей, парящей, падающей. И вспоминала себя в самолете перед прыжком – рядом с веселыми, умными и бравыми парнями. Или вдруг обнаруживала (в мечтах и снах) в машине, летящей с большой скоростью, – а рядом с ней, за рулем, суровый, но добрый к ней человек, генерал Провотворов. «Может, я не создана для материнства? – иногда думала она. – Может, мой удел – совсем-совсем другое?»

И то ли от этих мыслей, то ли оттого, что она сидела взаперти, то ли от непривычной и нелюбимой обстановки – у нее стало пропадать молоко. Спрашивали у патронажной сестры, педиатра. Свекровь таскала Галю ко взрослому участковому врачу и невропатологу. Все давали разные советы, от пресловутого чая с молоком до вечерних прогулок и валерьяновых капель, однако все было бесполезно. Молока в груди, вроде бы и немаленькой, становилось все меньше. «И не беда, – с фальшивой бодростью восклицала Антонина Дмитриевна, – будем вводить больше прикорма, есть молочная кухня». Но во взгляде ее, устремленном на Галю, читалась укоризна: «Как же тебя, такую, мой сынок выбрал, что ты даже не можешь ребенка выкормить?»

Владик

Подмосковье

Если бы «Восток», на котором полетел Гагарин, создавали обычным советским порядком – как иные продукты типа электробритвы, – он (думал впоследствии Иноземцев) не стартовал бы и к семидесятому году. Нет! Если б за дело не взялся харизматичный и пассионарный Королев, а его бы не поддерживал всей своей мощью коммунистического царька Хрущев, – никакого Гагарина Советский Союз первым не запустил бы. Но слова секретного постановления, что партия и правительство считают отправку человека в космос первоочередной задачей, открывали Королеву все двери. Они магически действовали на смежников, военных, проектантов, конструкторов, рабочих – на всех. Все были готовы работать днем и ночью, чтобы выполнить задачу. В результате, к примеру, даже не проект «Востока», а всего лишь его эскиз был подписан в середине апреля шестидесятого года. В тот момент, когда корабль уже существовал в металле и с ним проводились испытания.

Владик гордился не только тем, что его некий абстрактный труд вложен в проект «Востока»: он придумал для него важную систему – визуальной ориентации и ручного управления, шутка ли! Как и давал ему задание (в первый рабочий день нового года) Константин Петрович Феофанов, он придумал принцип, согласно которому пилот будет управлять включением тормозной установки (ТДУ). Для того чтобы изделие устремилось прямо к Земле, а не в другую сторону, его следовало сориентировать, во-первых, абсолютно горизонтально по отношению к старушке-планете, а во-вторых, направить двигателями строго против движения. И тогда тормозной импульс приведет спускаемый аппарат домой. Чтобы правильно сориентировать изделие, Владик придумал нанести на иллюминатор координатную сетку – когда летчик увидит, что горизонт строго параллелен кораблю, а поверхность планеты как бы убегает от него, можно включать двигатель.

Но на голой идее никто полететь не сможет (говорили им еще в институте). Поэтому от придумки, одобренной сначала Феофановым, а потом самим Королевым, до практического применения оказался длиннющий путь. И большая работа, которую делал далеко не один Владик, но и другие проектанты, смежники из других НИИ, конструктора и рабочие. Ручным управлением тормозного двигателя Владик и занимался всю первую половину шестидесятого года. И нельзя сказать, что в ту пору о жене и сыне не вспоминал – нет, вспоминал, и даже часто, особенно в свои одинокие вечера в домике в Болшево. И писал письма. И пару раз вызывал Галю на телефонные переговоры. Но, откровенно говоря, делать ручное управление для «Востока» ему нравилось больше, чем пестовать сына.

И вот однажды (это было сразу после Первомая) его вызвал к себе Феофанов. Был начальник озабочен и хмур. «Пиши заявление на командировку, я подпишу, и беги, оформляйся. Вылетаем сегодня в ночь». – «Куда?» – не удержался от вопроса Владик. «На ТП». ТП означало «Техническая позиция», или полигон в Тюратаме; это место впоследствии назовут космодромом Байконур. (Назовут, вероятно, неправильно, потому как «космодром», по аналогии с аэродромом, – место, откуда космические корабли не только стартуют, но и куда приземляются. А с Байконура ракеты только взлетали, а приземлился, всего один раз в жизни, единственный беспилотный «Буран».) Однако тогда ни первого слова, «космодром», ни второго, «Байконур», в лексиконе инженеров просто не существовало. Немногие посвященные, Владик в их числе, и без того знали, что означает «ТП», или техническая позиция. Сердце его радостно ворохнулось. А Феофанов, совершенно безжалостно, продолжал:

– Я не хотел тебя брать, и даже спорил с ЭсПэ, что ты там не нужен. Но он настоял: возьми, говорит, молодого инженера, пусть учится. Странный он человек! То настаивает, чтобы никого лишнего на полигон не брали, сам, лично, списки утверждает, полезных людей заворачивает. То явный балласт с собой тащит.

Намек был более чем прозрачен, а испытующий взгляд Феофанова, казалось, молчаливо вопрошал: «Ну, скажи-покайся, почему ты так полюбился Королеву?» Однако Владик только дернул плечами. Пробормотал:

– Может, раз сам Главный меня распорядился взять, значит, я действительно нужен?

Феофанов только хмыкнул в ответ.

Не рассказывать же начальнику, что дело, по всей вероятности, заключается в том, что мама, Антонина Дмитриевна, некогда, в баснословные тридцатые годы, с Королевым работала, еще в ГИРДе. И теперь Главный конструктор ОКБ-1 взял над Иноземцевым своего рода шефство (как выражались в пятидесятые). Решил оказывать протекцию. Ох, нехорошее оно слово, «протекция» (думал он тогда). Неприятное. Всеми осуждаемое.

Обижаться за словечко «балласт», которым наградил его начальник, Владик не стал. Он и вправду не очень понимал, для чего может пригодиться в Тюратаме. Но ни это, ни беспощадный приговор начальника не ухудшили его радостного настроения: он едет туда, откуда стартуют ракеты в космос!

Феофанов велел ему прибыть к двадцати одному ноль-ноль с вещами во Внуково и подойти к газетному киоску.

– Возможно, ты там увидишь знакомых, но никого не узнавай, ни с кем не здоровайся. Обозначь свое присутствие и отойди. Тебя позовут.

В итоге Иноземцев заработался и собирался совершенно впопыхах. И даже Гале с мамой письма перед поездкой не написал (хотя планировал). Мчался со своим чемоданчиком в Болшево галопом, чтобы не опоздать на нужную электричку. А потом еще трясся на автобусе от конечной станции, «Университета», во Внуково, боялся опоздать. На такси всяко получилось бы быстрее – однако такосомотор он тогда не признавал. Не ради экономии, естественно. Просто в его тогдашнем понимании на такси ездили только пижоны, стиляги. А если человек нормальный, то он использовал лимузин лишь по крайней необходимости, вроде свадьбы или родов. У него же неотложной надобности совершенно не наблюдалось – чемоданчик легкий, а он молодой.

В итоге Иноземцев успел-таки в аэропорт к назначенному сроку. Как велели, подгреб к киоску, помаячил, отошел. Подходили к условленному месту и другие люди, но незнакомые, и кто они, свои или чужие, было совершенно непонятно. Наконец, появился Константин Петрович – а вскоре и летчик подошел, с планшетом. Его окружили. Оказался в группе и Феофанов. Иноземцев подтянулся. «Кто по списку номер два, пожалуйте за мной», – молвил воздушный извозчик. Группа человек из пятнадцати, все сплошь мужчины в возрасте лет до сорока пяти (Иноземцев по виду самый молодой), последовала за ним по закоулкам аэропорта. Нескольких попутчиков Владик вроде встречал в коридорах ОКБ, но представлен никому не был.

Вышли на летное поле и подтянулись – нет, не к «Ту-104», на котором молодой инженер в прошлом октябре летал с самим Королевым в Крым, – а к скромному турбовинтовому «Ил-14». Возле трапа молодой человек в штатском (но с офицерской выправкой) тщательно проверил у каждого командировочное удостоверение, паспорта и справку о допуске к секретным работам. У всех документы оказались в порядке, и литерные пассажиры гуськом поднялись на борт. Иноземцев пошел последним.

Рассаживались в салоне, судя по всему, по чинам. Феофанов оказался в первых рядах. Почти все, заметил Владик, были здесь знакомы друг с другом. Обменивались шутками – как правило, понятными только посвященным. Кто-то договаривался составить пульку в преферанс. Иные доставали бутылку коньяку и набор складных стаканчиков. Однако большинство, в том числе Константин Петрович, к путешествию подготавливались иным образом. Начальник, к примеру, имел с собой, помимо багажа, подушку-думку и черную самодельную маску – вроде карнавальной, только без прорезей для глаз. «Для того чтобы в полете свет не мешал, – сообразил Владик. – Дельно!»

Как самый молодой и ни с кем не знакомый, Иноземцев забился в одиночестве на последние кресла. Раздернул полотняные шторки на прямоугольном иллюминаторе, стал глядеть на бетонку и здание аэровокзала. Перед взлетом к нему, впрочем, подошел Константин Петрович, проявил заботу, сказал почти ласково: «Лететь часов двенадцать, так что постарайся поспать, завтра весь день работать. Под утро будет промежуточная посадка, сходи вместе со всеми, поешь».

Наконец самолет поехал по бетонке. Ложноклассическое здание аэровокзала отплыло в сторону. Раскрутились винты. Лайнер разогнался по взлетке и с надсадным свистом взлетел. Под крылом понеслись домики и рощицы вечереющего пригорода. Владик со стыдом вспомнил, что так и не написал ни Гале, ни маме. И ни разу даже не подумал о своем маленьком сыне. Впрочем, быстро самого себя утешил: «Я мужчина, у меня свои, гораздо более важные дела, нежели личные».

Энск

Галя

Галя в семье мужа чувствовала себя совершенно чужой и покинутой. Молодой супруг ей не писал, не вызывал на телефонные переговоры. Мама тоже не писала, но ей Галя легко могла найти оправдание. У той хозяйство, а летом, как известно, всякий день год кормит. Да и не мастерица мать писать. А Владик? Приучил, что в неделю раз, а то и два, от него приходят эпистолы: умные, яркие, нежные. А теперь – молчок. Забыл? Разлюбил? Воображение помимо воли рисовало картины: муж рядом с этой своей ухажершей из КБ Мариночкой. Они идут по коридору, смеются. Сидят рядом в столовой. Он дарит ей ветку сирени (как раз она в Москве зацветает). Думать об этом было досадно. Однажды Галя даже, ни слова никому не сказав, оставила Юрочку на бабку и сбегала на главпочтамт. Добилась, чтобы ей вызвали Москву, и через коммутатор дозвонилась мужу на работу. На службе сняла трубку какая-то девица, сказала сквозь зубы, что Иноземцев в командировке, а когда вернется назад, неизвестно.

Галя немного успокоилась, однако не перестала страдать: знаем мы эти командировки! На них мужики только и делают, что кобелируют. В любом случае мог бы написать! Все ясно с ним: охладел. Перестает ценить, забывает.

И, как бывало с нею не раз, как только любовь и преклонение, которое к ней испытывал Владик, ослабевали, она начинала все чаще вспоминать о Провотворове. Генерал, конечно, мужик – Владику не чета. Орел! С ним как за каменной стеной. К его плечу прислонишься, запах его мужчинский вдохнешь – и вся аж растекаешься. Ничего больше не надо, и ни о чем (тем более – ни о ком) другом думать не хочется. Улетаешь на сладких волнах. Но когда из грез об Иване Петровиче она выныривала, то с тоской понимала: он, даже если захочет ее найти, не отыщет. Да и захочет ли?

Москва

Провотворов

Генерал-майор в то самое время выкроил вечерок, да и выбрался к бывшему своему заместителю, а теперь преемнику, полковнику Чиносову. Полковник занял место, которое освободил Иван Петрович, в руководстве ДОСААФ. Был он крепко генералу обязан. В конце концов, именно тот рекомендовал его на этот командный пост, а впоследствии даже отстаивал будущее назначение, и Чиносов это знал.

Разумеется, для Провотворова в кабинете полковника нашлась и бутылочка коньячка, и лимончик, и закусочки. Выпили, поболтали о том о сем. И между делом генерал вдруг рассказал об одной дивчине, очень одаренной, как он сказал, парашютистке. «Зовут Галина Бодрова, то есть по мужу Иноземцева. Работает в Подлипках, в хозяйстве у Королева. Прекрасная прыгунья – готовый кадр для сборной Москвы, а то и Союза. Ты дай команду, пусть ее найдут да попробуют на сборах. Если я вдруг ошибаюсь и она не потянет – всегда сможете отчислить».

Потом разговор перешел на другие темы, однако имя-фамилию и место работы искомой гражданки полковник, разумеется, записал. И начал поиски. Тем более что у него создалось стойкое ощущение, что Провотворов и приезжал-то к нему только ради того, чтобы отыскать девчонку.

Полигон Тюратам

(космодром Байконур)

Владик

Впоследствии эту свою первую командировку на полигон Иноземцев будет вспоминать как время исключительного счастья. Несмотря ни на что. И на то, что статус его был самым неопределенным, и от этого рабочие обязанности ему выпадали самые разнообразные и не всегда приятные. И на то, что трудились они всегда без какого бы то ни было распорядка, а это значит, проводили в МИКе, в бункере и на стартовой площадке дни и ночи напролет. И на то, что начиналась пустынная жара, и были перебои с водой, а мытье возможно было лишь раз в неделю в бане или стремительной Сырдарье. И на то, что в столовой для гражданских спецов кормили отвратительно (впрочем, не лучше обстояло и в офицерской, и в солдатской). Но зато он чувствовал свою настоящую причастность к большому, даже большущему, Делу!

И в памяти осталось от того мая множество картинок-случаев-эпизодов, которые теперь тасовались в памяти, лишний раз подтверждая, что все это ему не приснилось, он был там и видел все своими глазами…

Тот полет из Москвы на Байконур на литерном рейсе – они сели для дозаправки в Уральске. Светало. Подали трап, и вереница мужиков, плохо выспавшихся, с проявившейся щетиной и галстуками набекрень, все как один прошествовала к бревенчатой избушке на краю летного поля. Кто-то из них постучал, из домика явилась заспанная буфетчица в белом халате, распахнула дверь. В ассортименте не было ничего, кроме сметаны, хлеба и вареного языка. (Впрочем, на Владике язык кончился.) Каждый брал по стакану густейшей сметаны, по несколько кусков хлеба и жадно и молча съедал за покрытыми клеенкой столиками. А за окнами вставало солнце, и это походило на некий таинственный ритуал, сродни религиозному…

Или всплывала вдруг в памяти огромность стартовой позиции, ее еще называли «стадионом»: стол, фермы обслуживания, гигантский пламеотводный котлован. А в нескольких километрах – огромная туша МИКа (монтажно-испытательного корпуса), где ракета, лежа на боку, вся помещалась целиком. А рядом – тоже на боку – их изделие (или космолет, как его называл Феофанов): небольшая (если сравнивать с ракетой) конструкция. Шарик спускаемого аппарата. Цилиндрик приборного отсека. Ковчег, или тюрьма, или плаха (как получится), на одного пассажира. И десятки людей хлопочут и вокруг ракеты, и вокруг изделия.

А ведь таких пусковых площадок, подобных той, что занята королевским КБ, – несколько. И между ними в глухой пустыне проложены бетонные дороги, и железнодорожные ветки, и построены гигантские стартовые позиции, и жилье для офицеров и специалистов, и казармы для солдат…

И, разумеется, навсегда запомнился Иноземцеву первый пуск. Невероятное, ни с чем не сравнимое зрелище. Рев, дрожь земли, пламя, грохот взлетающей ракеты. И их с Радием радостные крики, когда огненная точка ушла за горизонт…

Да-да, на Байконуре Владик встретил своего друга Радия – теперь лейтенанта. Рыжов служил здесь, на космодроме. Квартиры в городке (будущем Ленинске, а потом Байконуре), который все в ту пору называли «десятой площадкой» или просто «десяткой», он пока не имел. Помещался, как и Владик, в глубине пустыни, в тридцати километрах, на второй «королевской» площадке. Проживал в офицерском общежитии, в комнате на четверых. А Владик ютился в одноэтажном бараке-общежитии для гражданских специалистов. Зато рабочее место, монтажно-испытательный корпус, было рядом, и там он пропадал круглые сутки: сначала проверял «свою» систему ручной ориентации, потом испытывал автоматическую систему, сперва основную, на основе инфракрасного датчика, а затем и запасную, по солнцу. Впрочем, сказать испытывал – было слишком громко. Скорее принимал участие в испытаниях. Ведали всем Феофанов и другие более опытные инженеры. Иноземцев скорее был на подхвате: принеси, подержи, подключи, считывай показания. Но когда что-то не ладилось, он на равных, вместе с коллегами, строил версии, что и почему отказывает, считал, пробовал – и ведь пару раз именно он находил решение, и от этого сердце наполнялось гордостью.

Постепенно он напитывался местной мудростью, приобщался к здешнему жаргончику. На полигоне не говорили «неисправность» – употребляли слово «боб» (неизвестно почему). Ракета тут не «падала» и не «терпела аварию», а «уходила за бугор». За аварии и другие прегрешения тут не наказывали, а «давали арбуза». Последнее имело объяснение в виде анекдота: «Пошли раз двое в колхозе воровать, а их поймали. Ну, и решили каждому воришке вставить в соответствующее место тот продукт, что он тибрил. Приступили к первому с абрикосом, а тот смеется, аж умирает. «Ты чего?» – спрашивают. А он: «Да я Петьку представил – он ведь арбузы таскал!»

Перед первым пуском Иноземцев не уходил из МИКа тридцать шесть часов. Зато видел, как стыкуют шарик спускаемого аппарата с приборным отсеком, а потом соединяют собранное изделие с циклопической ракетой… Возвращение шарика на Землю в тот раз не планировалось. Теплозащиту на него еще не поставили. После торможения аппарат должен был сгореть в атмосфере. Чтобы сохранить расчетный вес, вместо теплозащиты засунули в аппарат металлические болванки. И вот на первый космолет (или космический корабль?) надевают обтекатель – прямо на глазах у Иноземцева.

С того момента он оказывался свободен от своих обязанностей и ощутил блаженное чувство ничегонеделанья. В список тех, кто должен находиться в бункере в момент пуска, вместе с Королевым и другими главными конструкторами, его не включили – молод еще. Хорошо, что Радий контрабандой протащил Владислава на первый измерительный пункт в паре километров от «стадиона», однако и там смотреть за запуском не позволяли, заставляли прятаться в окопах, отрытых в полный рост, а оттуда не видно ни черта. Но Радий нашел способ улизнуть, и они видели это воистину восхитительное зрелище, одно из самых впечатляющих в жизни: старт космической ракеты. Из динамика шел отсчет секунд (но никто, разумеется, не говорил при этом, как он слышал впоследствии в кино: «полет нормальный»), и когда отсчитали четыреста и двигатели выключились, стало ясно, что аппарат на орбиту вышел. Тогда они с Радием грянули «ура!» и обнялись – как, впрочем, кричали «ура!» и обнимались и другие военные и гражданские, оказавшиеся на измерительном пункте.

Что еще запомнилось из той самой первой поездки на космодром? Как на следующее утро Владислав слушал сообщение, зачитанное по радио Левитаном: «…15 мая 1960 года в Советском Союзе осуществлен запуск космического корабля на орбиту спутника Земли. По полученным данным, корабль-спутник в соответствии с расчетом был выведен на орбиту, близкую к круговой, с высотой около 320 километров от поверхности Земли, после чего отделился от последней ступени ракеты-носителя…» Дело было в длиннющем коридоре барака-общежития, и голос диктора доносился из черного раструба громкоговорителя, напоминавшего о войне. Мимо проходил Феофанов, он похлопал Владика по спине и сказал снисходительно: «Поздравляю, коллега», – «коллега» в его устах прозвучало довольно скептически. Потом добавил: «Ты заметил?» – «Заметил – что?» – «Королев, как и следовало ожидать, победил. Это он вписал в коммюнике по итогам старта «корабль-спутник» и «космический корабль». Теперь про наш «космолет» все забудут. И никто, помяни мое слово, наше изделие по-другому, кроме как «космический корабль», называть отныне не будет». Феофанов как в воду глядел – вся дальнейшая история советской и российской космонавтики тому подтверждение.

Но перед этим разговором была еще ночь, последовавшая сразу за успешным пуском. Признаться, они с Радием на радостях напились. На полигоне спиртное нигде не продавалось, даже в городке. Зато имелось полно спирта, который выдавали по заявкам служб и управлений. Рыжов, как человек на Байконуре бывалый (год с лишним служит!), в систему раздачи спирта встроиться сумел. И вечером в барак-общагу специалистов на второй площадке пришел со своим чайником. Соседи Владика по комнате пребывали на позиции – расшифровывали и анализировали сообщения телеметрии, а его Феофанов отпустил. И они душевно, как в былые времена, тет-а-тет посидели с Радием в унылых интерьерах общежития. Из закуски были только куски серого хлеба, захваченные из столовой. Как и год назад, на Первомай пятьдесят девятого, Рыжов напился. Но если тогда, в Подлипках, он вырвался из-под опеки Иноземцева и умчался к Жанне, то теперь удрать было невозможно. И не к кому. Жанна была мертва. Однако к мыслям о ней Радий возвращался постоянно. Уже плохо владея собой, растекался запьянцовским тенорком:

– Владька, друг, какие же мы с тобой все-таки подлецы… Подлецы – все… И ты, и я, и Флоринский… И даже Галка твоя… Про Вилена и Лерку я не говорю… Они – убийцы… Но мы-то, мы! Почему промолчали? Почему – сбрехали? Почему не признались? Не сказали следователям, как дело было? Никому и ничего?

– У каждого были свои причины и свои опасения, ты ведь знаешь, Радий, – отвечал Владик. В отличие от друга он пил немного и собой владел.

– Я знаю, знаю, – продолжал тот. – Но это наше молчание и значит: мы все – подлецы. Слушай, но никогда ничего не поздно исправить. Давай сделаем это, а, Владислав? Давай завтра пойдем и скажем? Давай заявим? Объясним, как в ту проклятую ночь дело было. Кто по-настоящему виновен. Давай, а?

Радий крепкой рукой схватил его за шею и приблизил к лицу свои совершенно бессмысленные голубые глаза. «Ему, пожалуй, нельзя пить, – подумалось Иноземцеву. – Как бы он не натворил чего. Все-таки офицер, на боевое дежурство выходит. В наряд заступает, с личным оружием». Сам попытался приятеля образумить, успокоить:

– Радий, братишка! Что ты несешь? Куда мы с тобой пойдем? Ночь на дворе, и потом – ты что, не помнишь? Мы с тобой на по-ли-го-не. Пустыня во все стороны на сотни километров. Нет здесь никого – ни прокуратуры, ни милиции. Куда идти?

– Хорошо, – с пьяной податливостью соглашался приятель. – Тогда давай напишем письмо. В Генеральную прокуратуру Союза ССР. Как дело было. Ты и я. Возьмем и напишем. А ты потом своей Гале дашь подписать. И Флоринскому. Или нет. Чтобы не откладывать дело, мы с тобой напишем прямо сейчас, а Галке твоей и Юрию Василичу скажем, чтобы они тоже к нам присоединялись. И они подпишут. На миру и смерть красна, дорогой Владик, я тебя уверяю, пусть нас накажут, но это лучше, чем всю жизнь жить с ощущением, что ты н-носишь на себе п-печать п-подлеца.

С пьяными тяжело спорить, и Владик покорно соглашался:

– Хорошо, давай напишем.

– Давай, тащи бумагу, чернильницу, ручку.

– Нет у меня ни бумаги, ни ручки.

– Не-ет? Не-ет под рукой бумаги с ручкой?! Да ты инженер после этого? Или хрен собачий?

Трагедия (смерть Жанны) или по меньшей мере драма (их молчания по поводу ее гибели) стремительно, на глазах превращалась в водевиль или фарс. Но лучше пусть так, чем и впрямь идти и признаваться в содеянном, думал тогда Владислав. И выпивать вместе с Рыжовым больше ни в коем случае нельзя – он и сам погибнет, на режимном-то объекте, и меня погубит. Но, чтобы угомонить друга в тот вечер, пришлось прибегнуть к хитрости.

– Давай, – молвил он, – я пойду сейчас, отыщу бумагу с карандашом, и мы напишем. Только для начала выпьем. На посошок, на ход ноги.

Он разлил по граненым стаканам разведенный спирт из чайника. Проследил, чтобы Радий выхлебал. Сделал вид, что пьет сам, только выплюнул ректификат в банку, из которой они запивали огненную воду.

– Подожди, я с тобой, – заплетающимся языком проговорил Рыжов. Встал, сделал два нетвердых шага. Начал падать. Иноземцев подхватил его, дотащил до пустующей койки соседа-специалиста. Через минуту Радия накрыл сон.

Назавтра он, как и следовало ожидать, даже не обмолвился о случившемся и, казалось, снова навсегда забыл идею во всем признаться. Проснулся, почистил зубы (пальцем) и отправился на боевое дежурство.

А столь счастливо запущенный с Байконура пятнадцатого мая шестидесятого года корабль-спутник имел в итоге не самую удачную судьбу. Во всяком случае, не такую, какая ему была уготована. Об этом не извещал ТАСС, и советский народ ничего не знал – а Владик судил по отголоскам разговоров, которые слышал в коридорах и кабинетах ОКБ. (На следующий день после запуска вместе со многими другими специалистами его переправили в Москву.) Однажды, дней пять спустя, он стал свидетелем спора между Феофановым и Флоринским:

– Телеметрия показывает, что с инфракрасным датчиком все нормально, – говорил Константин Петрович.

– И все же, Костя, – возражал Флоринский (а он со всеми в КБ был на «ты», даже с Королевым), – не нравится мне этот сигнал.

– Чем не нравится, Юрий Васильевич? Хороший, ровный сигнал.

– Может, и хороший. Может, и ровный. А мне – не нравится. Слишком хороший. Слишком ровный. Может, отказ? Давай лучше проведем ориентацию по резервному варианту – с датчиком по солнцу.

– С какой стати, Юрий Васильевич?

– Нутром чую.

– Знаете ли, дорогой товарищ Флоринский, – рассердился Феофанов, – нутряное чутье в научных спорах – совсем не аргумент.

Потом (как рассказывал Флоринский Владику) Феофанов убедил Королева, что следует ориентировать космический корабль именно по инфракрасному датчику, который работает нормально. Так и поступили, но в результате тормозные двигатели сработали в прямо противоположном направлении, и спутник полетел не к Земле, а, напротив, перешел на более высокую орбиту. Вскоре после этого Иноземцев слышал, как разоряется, нагнетая, Черток:

– А вы представьте себе, если бы в корабле был астронавт? И мы, вместо того чтобы вернуть его на Землю, отправили бы его на более высокую орбиту, в космос? И весь мир бы следил за его медленным и мучительным угасанием! У него бы кончился кислород, и он через десять дней задохнулся, а потом над планетой, еще в течение нескольких лет, кружил бы советский спутник с мертвым телом! Хорошенькая перспектива!

Однако Королев, в отличие от соратников, был доволен и весел: «Самое главное мы сделали – вывели корабль в космос. И вдобавок доказали, что он может маневрировать в пространстве и переходить с одной орбиты на другую». Главного конструктора отличала ценная черта: даже в периоды сплошных неудач он не терял оптимизма и находил положительные стороны в самых отрицательных результатах. Потому и советское начальство, включая самого главного начальника, Хрущева, верило ему, как оракулу и пифии – если не сказать как Богу. Потому и давало деньги и ресурсы на все новые и новые эксперименты.

Как станет известно много позже, тот самый первый корабль-спутник в неуправляемом режиме будет кружиться над планетой еще несколько лет. А потом – ирония судьбы! – его обломки упадут в американской глубинке, не то в Огайо, не то в Оклахоме. И долго специалисты НАСА, наткнувшись на балласт, которым наши заменили теплозащиту, будут гадать: с какой целью русские забрасывают в околоземное пространство металлические болванки?

А в Подлипках и на Байконуре продолжалась тем временем космическая гонка. Следующий корабль был полностью экипирован для возвращения с орбиты. В нем должны были лететь (и вернуться) две собачки – беспородные, как всегда, – Лисичка и Чайка. Однако на двадцать третьей секунде полета ракета по причине, в точности до сих пор не установленной, разрушилась. Обломки ее разлетелись по пустыне. Никто не погиб – за исключением, разумеется, обеих собачек. Они стали второй и третьей жертвой космоса, после Лайки.

О неудачном пуске никто ни в Союзе, ни в целом свете не узнал. О нем сообщений ТАСС не выпускалось. Даже Владик услышал о неудаче случайно (болтовня не поощрялась даже внутри КБ): на полигон готовить пуск ездил Флоринский. Он и шепнул Иноземцеву о том, что случилось:

– Королев, я видел, лично Лисичку в корабль сажал. Подержал ее в руках, почесал за ушком. Грустный такой был – предчувствовал, что ли? Потом народ на полигоне говорил: нельзя было отправлять в космос рыжую собачонку.

Наши дни

Москва

Агент Сапфир

– У нас в Америке тоже есть опыт масштабного освоения пустыни, – на полном серьезе говорит мне Лара в ответ на мой рассказ, как строился Байконур. – Когда с нуля возводились огромные сооружения.

– Что ты имеешь в виду?

– Лас-Вегас.

– Ты шутишь? – я пытаюсь заметить в ее железобетонных глазах хотя бы отблеск иронии. Но нет, этого чувства в ней нет ни капельки. Ни вообще по жизни, ни в данный момент. Лицо дьявольски серьезно.

– Почему шучу? – изумляется она.

– Да потому, что когда мы, русские, строили Байконур, мы стремились к звездам. А вы, когда обустраивали свой Лас-Вегас, думали только об одном – о прибыли. О Золотом тельце. Вот и вся разница между Вегасом и космодромом. И – между вами и нами!

– Вы строили Байконур изначально для боевых ракет, – возражает она довольно резонно. Но делает из правильной посылки совершенно неверный вывод: – Потому что вы стремились к победе коммунизма на всей планете. И к гегемонии во всем мире!

– Да нет же, – отрицаю я со всей возможной мягкостью, однако разговор меня, против ожидания, заводит. – Это вы, американы, стремились и стремитесь к гегемонии на планете. И после окончания холодной войны – которую вы, к моему глубочайшему сожалению, выиграли – с успехом это доказали. Об этом свидетельствует ваша агрессия в Югославии, Афганистане, Ираке. Только не надо мне говорить, что вы защищали демократию! – я останавливаю ее решительным жестом. – Вы просто всюду хотите насадить ваши ценности! Чтобы вся планета была как ваш Лас-Вегас: полуголые стриптизерши, небоскребы, выпивка рекой – и деньги, деньги, деньги! Видели, знаем!

– А вы, русские, всюду приносите с собой неряшливость и бардак! Вы по ошибке сбиваете мирные самолеты, губите своими ракетами ни в чем не повинных людей – ладно бы только ваших, россиян, но вы покушаетесь и на граждан свободного мира!.. Для вас человек ничего не значит. Он для русских – винтик, пешка. Его можно в любой момент смахнуть с доски и заменить другим. А для нас человек – это высшая ценность и мерило всего цивилизационного развития!

Переругиваться с Ларой подобным образом мы можем долго. В этот раз мы сидим с ней в кафе, благопристойно едим мороженое и попиваем газировку. К сожалению, едим мы мороженое «Мевенпик» и пьем пепси-колу. В России теперь трудно найти ситро или тархун.

На людях мы не выходим из однажды и навсегда затверженного образа. Она защищает свои ценности, американские, я – свои, советские и российские, а как иначе в московском кафе! Но оба мы понимаем, что, в сущности, это не что иное, как игра в поддавки и работа на публику. Ведь никто, кроме нас двоих, не знает и не должен знать, что в действительности я работаю на нее и в начале встречи она передала мне флешку с огромным количеством весьма конкретных вопросов, касающихся новейших российских вооружений. Я до сих пор консультирую несколько крупных фирм и предприятий в столице и ближайшем Подмосковье. Поэтому мне есть что рассказать презренной Ларе и ее заокеанским хозяевам из Лэнгли.

Июнь 1960

Энск

Галя

Это было очень странно и даже обидно, но Галя не испытывала никаких особенных чувств по отношению к Юрочке. То есть умом она, конечно, понимала, что он ее сынок, человечек, который сейчас целиком зависит от нее. Он понемногу растет, меняется, совершенствуется и когда-нибудь станет красивым и умным мальчиком, а потом парнем и дядей. И она обязана любить его и заботиться о нем. Особенно сейчас, когда он так мал. Она это понимала, и она о нем заботилась. Носила на руках, когда он плакал, меняла подгузники и пеленки и кормила.

Однако при этом не испытывала каких-то особенных – как рассказывали другие девчонки и тетеньки – чувств. Никакой чрезвычайной теплоты, умиления, всепоглощающей любви. Ну да, мальчик.

Забавно, что он такой крошечный и беспомощный. И у него такие тоненькие и маленькие пальчики на руках. И вид почти все время неземной и недовольный. И на ножках и ручках – перетяжки, словно ниточками перевязано. Но вот любоваться им, как говаривали другие мамаши в детской поликлинике, умиляться ему, бесконечно носить на руках или лепетать, повторяя, как иные, за ним его бессмысленное гуление, – никакого желания у нее не возникало.

Может, она не совсем настоящая женщина (задумывалась Галя)? Может, она просто не создана для материнства? Может, природа (в Господа она, как истая комсомолка, не верила) по ошибке недодала ей необходимых женских качеств? Может, ей следовало родиться парнем? Она обожает прыжки с парашютом, полет и скорость. Разве это женские качества? Может, провидение перепутало ее, например, с Владиком? И ему подарило женские черты: внимательность, заботливость, чуткость к словам и настроениям. И чадолюбие тоже.

А ее по ошибке наградило мужскими качествами: смелостью, решительностью, волей, стремлением идти вдаль, за горизонт? Во всяком случае, она чувствовала, как ей тесно в том маленьком мирке, куда она по воле природы и Владика угодила. Она буквально задыхалась в двух комнатах и кухоньке, с персональной ванной, среди бутылочек, сосочек и пеленок, в окружении чужих людей: квохчущих над внуком бабушки и прабабки и отчима.

Скорей бы уж кончался этот декрет и она хотя бы в Москву вернулась.

Подмосковье

Владик

Когда Иноземцев возвратился с полигона, в Москве установилось настоящее лето. Первым делом после работы он сходил на телефонную станцию и вызвал на следующий день Галю на переговоры. Он так и не написал ей – из Тюратама не стал, потому что неизвестно, сколько времени оттуда идут письма и сколько секретчиков-режимщиков по дороге их прочитывают. Да и некогда было заниматься эпистолярным жанром: за исключением пьянки с Рыжовым в ознаменование первого полета корабля-спутника, он все дни, вечера, а то и ночи напролет работал, работал, работал. Хотя, если разобраться, одно то, что он привел самому себе целых три причины своего неписания, а именно: а) расстояние, б) режим и в) занятость, – означало, что не верна ни одна из них. Что они не более чем оправдания. И основным объяснением того, что он не послал весточку супруге, было равнодушие, которое все росло в нем по отношению к ней. И вправду: она ему становилась все менее и менее интересной. Его не трогало больше, как она себя чувствует, о чем думает, что делает. Его перестало заботить, любит ли она его. Он даже прекратил думать, что у нее происходит с генералом и насколько далеко зашли их отношения. Вдруг что-то будто обломилось внутри, и то, что еще вчера болело, язвило и мучило – любит не любит, ревность, измена, страсть, разлука, – теперь как будто отвалилось и засохло, словно старая ветка яблони. Ее отпилили (а может, даже отломали кое-как), но теперь она лежит себе в отдалении, совершенно посторонняя, и абсолютно никакого отношения к тебе не имеет. А точка разрыва словно затянулась, смазанная садовым варом, и даже культя больше не беспокоит, не болит.

Поэтому он бы и дальше не звонил и не писал Галине. Но вот сын… И мама… Они оба были нужны Иноземцеву. Теперь – именно в таком порядке: сначала Юрочка, потом Антонина Дмитриевна. А дальше – Ксения Илларионовна и отчим, Аркадий Матвеевич. И только после них всех – Галя. Удивительно, он не мог понять, что такого произошло и что повлияло на него. Почему вдруг столь пылкая любовь к жене, которую он испытывал до свадьбы и весь последний год, сменилась после момента, когда он узнал о Провотворове, не ненавистью (как можно было ожидать), не нелюбовью, а полнейшим, ледяным равнодушием? Он по-прежнему не знал, почему так случилось, однако воспринял свое новое отношение к супруге как благо.

Еще бы не благо. Конечно! Ведь любящий уязвим. Он на кончике копья. В любой момент его могут ужалить, уколоть, обидеть. А равнодушный – он как в броне, в латах, в ледяном панцире. Как хорошо быть неуязвимым! Владик и на переговорный пункт лучше бы вызвал маму, а не Галину, ее, а не жену расспросил о самочувствии и Юрочкином прогрессе в росте. Но нельзя было сразу начать ее игнорировать – все-таки супруга проживала у него дома и было ей, разумеется, в чужой семье несладко. Из-за чего ее можно было пожалеть. Да, можно было бы – но беда в том, что сейчас Владик не жалел. Не получалось.

А едва он вернулся с переговорного пункта в свой домик в Подлипках, заказав разговор на завтра, у крыльца, услышал, остановилась машина. Сроду к нему никто на автомобилях не приезжал – если не считать Смирнова, который вез Галю рожать. Иноземцев выглянул в окно. Из новенькой «Волги» черного цвета вышел военный в чине капитана, в полевой форме, с иголочки, на боку – планшет. Одернул гимнастерку, поправил пилотку. Не обнаружив на двери звонка, постучал – коротко, громко, требовательно. Владик распахнул дверь – хорошо, что не успел раздеться после работы.

– Иноземцева Галина здесь проживает? – спросил, довольно учтиво, капитан.

– А что вы хотите? – нахмурился Владик.

– Фельдъегерская служба. Ей пакет.

– Она в настоящее время находится в другом городе, – ответил Иноземцев.

– Вот как? Вы ее родственник?

– Муж.

– Знаете ее нынешний адрес?

– Да, знаю.

– Сообщите, если не секрет, – в голосе капитана не звучало ни просьбы, ни приказа, одно только равнодушие.

– Секрета нет, – пожал плечами Владик. – Записывайте.

Военный быстрыми и точными движениями вытащил из планшета прошнурованную тетрадь с сургучной печатью, открыл и изготовился писать на линованной странице. Иноземцев продиктовал мамин адрес в Энске, фельдъегерь записал, добавил: «со слов гражданина», – и оставил место. Спросил: «А вы, простите, не могли бы предъявить документик?» Слава богу, паспорт у Владика оказался под рукой.

Капитан сел в «Волгу» (за рулем был другой военный) – и поминай как звали. Отчего-то это явление фельдъегерей оказало на Владика тягостное воздействие. Выходит, не так уж безразлична ему Галина, раз его задевает внимание к ней, которое почему-то оказывают официальные инстанции. В чем дело, интересно? Что случилось?

И назавтра, на переговорном пункте, первое, что он сказал ей, было про фельдъегеря. Осведомился сухо:

– Что это могло быть?

Она расхохоталась, явно довольная:

– А они сюда, в Энск, уже явились! Представляешь, принесли вызов – меня в сборную приглашают!

– В какую сборную? – сначала даже не понял он. Галина была молодая мать в декретном отпуске, а если смотреть шире – переводчица научно-технического отдела королевского ОКБ. При чем здесь какая-то сборная?

– Как в какую? – обиделась она на его явную тупость. – По парашютному спорту, я ведь кандидат в мастера, забыл?

– Ах, это… – протянул он, и ее снова задело его очевидное пренебрежение.

– Да, представь себе, – проговорила она с вызовом, – в моей жизни имеются и другие интересы, помимо пеленок. Или ты совсем обо мне ничего не помнишь?

– Но ты ведь все равно никуда не поедешь, – утвердительно проговорил он.

– А почему – нет? – с обидой отозвалась она.

– Ты ведь молодая мать! – поразился Владик ее очевидной тупости. – У тебя ребенок! Ты ведь кормишь его! Грудью!

– Если хочешь знать, молока у меня уже нет, – произнесла Галя обвиняющим тоном – словно бы в отсутствии у нее молока был виновен именно он.

– Как это нет? – удивился Владик.

– А что я сделаю?! – огрызнулась она.

– А как же Юрочка? – для него на первом месте по-прежнему оставался сын. А Галя постепенно превращалась в машину для вскармливания и взращивания ребенка.

– Ничего страшного, – отрезала жена. – Есть молочная кухня, тысячи детей находятся сейчас на искусственном вскармливании. И Юрочка тоже растет, толстеет и прекрасно себя чувствует.

– И ты хочешь его бросить?

– Почему сразу – бросить? Во-первых, меня вызывают не прямо сейчас, а еще через месяц. А во-вторых и в-главных, твоя собственная мать не против. Она согласна посидеть с Юрочкой, пока я на сборах. И вообще уговаривает меня оставить его у нее в Энске, чтобы я спокойно могла работать, когда закончится декрет.

– Но ведь моя мама тоже работает!

– Ничего страшного. Есть ведь бабушка Ксения Илларионовна. В конце концов, можно нанять няню.

– Галя, послушай. Но ведь Юрочке будет плохо без мамы. То есть без тебя. Как ты его бросишь?!

– Что значит «бросишь»? Уехать на месяц совсем не значит бросить!

– Ладно. Мы с тобой не понимаем друг друга. Давай оставим этот разговор. Но имей в виду, я против того, чтобы ты куда бы то ни было уезжала.

– Я поняла твою позицию, – в ее голосе послышались слезы. – Ты – как все мужики. Хочешь запереть меня на кухне, и чтобы я толстела и дурнела.

– Скажи мне лучше, как Юра, – попытался перевести разговор на другую тему Владислав.

– Да все в порядке. Что ему сделается? Растет не по дням, а по часам.

– А мама?

– Тоже неплохо.

– Бабушка?

– Хорошо.

В голосе супруги зазвенел настоящий лед. Иноземцев почувствовал, как здорово он устал от этого разговора, и ему захотелось повесить трубку. А тут и телефонистка вклинилась: «Ваше время истекло. Продлять будете?» – «Нет», – сказал ей Владик, а Гале бросил:

– Нас сейчас прервут. До свиданья, что ли?

– Ну, пока, – с вызовом-смешком проговорила она.

В общем, как писали в советских газетах, взаимопонимания высокие договаривающиеся стороны не достигли.

Подмосковье

Провотворов

Его подопечных пока никто не называл «космонавтами». Просто «спецотряд ВВС номер один». Или коротко: «спецотряд». Потом уже их назовут «первым отрядом». Потому что будет и второй отряд, и женский, и лунный, и прочие. А пока об этом и речи нет. И никто не знает, кто и когда из парней полетит на спутнике.

Но подготовить к полету молодежь надобно. А попутно, через все испытания и тренировки, выявить, кто из этой двадцатки более достоин. Тренировки и испытания оказались теми, о которых, как Провотворову доложили, говорил в своем выступлении этот мозгляк, муж Гали Иноземцевой. Больше ничего особенного не придумаешь. Центрифуга – как парни переносят перегрузки? Барокамера – недостаток воздуха как на них сказывается? Вибростенд. Кресло Кориолиса – как действует качка и укачивание? А еще сурдокамера – запереть каждого в одиночку в крошечном помещении, чуть больше кабины будущего космолета, и пусть сидит без связи и звуков извне, сам не знает сколько – может, полет до десяти суток продлится, если тормозная система откажет. А еще нужно каждого научить, хоть это летчикам и противно, прилично с парашютом прыгать – приземляться в любом случае придется отдельно от корабля, под куполом. И в свободное время – спорт: волейбол, футбол, турник, батут, кольца, баскетбол. Где, как не в играх, проявляется истинная суть человека? А еще надо внимательно следить, как парни общаются, что говорят, что умалчивают, как выступают на собраниях, едят, спят, нервничают, читают, пишут, рисуют. Ребята они все хорошие, но для особенного задания из особого отряда следует выделить самого лучшего, не правда ли?

Одна половина испытателей отправилась на Волгу, под Саратов, тренироваться в парашютных прыжках. Другая оставалась на Чкаловской, ездили группами в Томилино, на центрифугу, и в Институт авиационной медицины, на барокамеру и сурдокамеру. Собеседовали с психологами. Занимались физкультурой. Проводили политзанятия. Выпускали боевые листки и стенгазеты.

От молодых парней генерал напитывался юной энергией, энтузиазмом. Его новое дело ему нравилось. Все чаще он оставался ночевать на Чкаловской, где ему обустроили кабинет с комнатой отдыха. Но когда все-таки возвращался в Москву, в свою квартиру – которая, несмотря на уборщицу Василису, все больше приходила в запустение, – его задевала мысль о том, что в его жизни чего-то не хватает. Потом она, эта мыслишка, стала разрастаться и являлась к нему и в те вечера, что он коротал на Чкаловской. А затем начала даже вспыхивать в рабочее время. И тогда он постарался дать самому себе отчет: если ему кажется, что чего-то ему недостает, то следует определить – конкретно чего? И ответ на этот вопрос (стоило его только задать!) высветился со всей очевидностью: мне не хватает не «чего», а «кого». Мне не хватает Гали!

Он вспоминал о ней все чаще. И чем дольше не видел, тем большим собранием положительных качеств она ему казалась. Молодая, красивая, дельная, активная, веселая, собранная, деловая. И наплевать, что замужем. Что у нее есть ребенок. Воображение (словно он был четырнадцатилетним подростком) рисовало ее черты: черная копна волос, серые глаза, волевой рот. Да, подобное с ним творилось впервые. Никогда еще женщина (ни покойная жена, ни тем более многочисленные ее эрзац-заменители) не вызывала в нем раньше такого количества мыслей. С этим требовалось считаться – и это требовалось прекратить.

Полковник Чиносов из центрального совета ДОСААФ доложил ему по телефону, что с Галиной Иноземцевой переговорили, однако она категорически отказалась принимать участие в сборах и последующих соревнованиях. Причина простая и уважительная: декретный отпуск, ребенок родился в марте. Однако адрес полковник генералу сообщил: Энская область, город Энск, улица Коминтерна, дом двадцать, квартира двадцать три.

Генерал поднял трубку спецвязи. В конце концов, командующий Энским военным округом, генерал-майор Возницын, его давний, еще с войны, приятель. Можно сказать, фронтовой товарищ.

Энск

Галя

Юрочке пора было спать, и она решила пройтись по городу – прогуляться с малышом в колясочке. Балкон, конечно, хорошо и очень удобно, но если она его будет укладывать только там, то совсем ходить разучится. Антонина Дмитриевна и Аркадий Матвеевич были на работе, поэтому пришлось поочередно спускать со второго этажа сначала коляску, а потом ребенка. Ксению Илларионовну по причине старости к подобной работе привлечь не удалось. Подумала мимоходом: «Почему многоэтажные дома строят без лифта и безо всяких полозьев для колясок? Понятно, сразу после войны, когда пленные немцы эти здания возводили, ни о каких колясках никто не думал – было бы жилье для людей. А сейчас? Пятнадцать лет с войны прошло. Интересно, как с этим обстоят дела за границей? – Но оборвала себя: – Да там наверняка никто о трудящемся человеке не задумывается. Хорошо еще, у нас, в СССР, у подъезда можно коляску оставить, никто не утащит – у них бы там живо ей ноги приделали. Известно ведь, какая преступность царит в странах капитала».

Она пристроила Юрочку на матрасик – он немного похныкал, покапризничал, но она его покачала, и он быстро затих, потом засопел. Еще несколько раз всхлипнул и горестно вздохнул сквозь дрему – интересно, что ему снится? – и заснул уже окончательно. Галя не спеша покатила колясочку в сторону главной площади города – благо идти было недалеко. Там недавно по случаю жары открылась торговля квасом. И теперь молодая женщина предвкушала, как выпьет большую кружку. А потом сядет на лавочку в тени акаций, устроится поудобней и начнет читать свежий номер журнала «Смена», который принесла из библиотеки свекровь.

На обложке был изображен несущийся к земле парашютист, и это обнадеживало найти внутри что-то интересненькое – но нет: с содержанием номера заглавная фотография сопрягалась слабо. Имелась лишь крошечная заметка про то, как истребитель полковника Т. сбил империалистического хищника, американский самолет-разведчик. А из беллетристики журнал предлагал только не опубликованную ранее главу «Американской трагедии» прогрессивного автора Теодора Драйзера. Зевнув, Галя приготовилась к чтению. Юрочка не шевелился, лежал раскинув ручонки. Женщина устроилась так, чтобы солнечный свет, проникавший сквозь крону деревьев, падал не ему на лицо, а на страницу журнала, и принялась читать про молодость Клайда Грифитса. И тут краем глаза заметила, что на скамейку неслышно кто-то садится – да так близко к ней. Она подняла глаза.

Рядом сидел Иван Петрович Провотворов собственной персоной. Был он в цивильном, красивом летнем костюме песочного цвета, с галстуком, в шляпе. «Здравствуй, Галя», – проговорил.

– Что вы здесь делаете? – воскликнула она.

– Я приехал к тебе.

– Не говорите ерунды, – отрезала молодая женщина, но против воли кокетливо улыбнулась.

– Истинная правда. Командующий Энским военным округом прислал за мной свой самолет. Может быть, пройдемся?

– Здесь полно знакомых моей свекрови. Вы поставите меня в неловкое положение. Как вы меня нашли? Ах, ну да. Раз за вами присылают самолет, значит, у вас повсюду есть свои шпионы, верно?

– Галя, возвращайся в Москву.

– В Москву? Зачем мне в Москву?

– Я хочу быть с тобой.

– Похвальное, конечно, желание. Только у меня есть муж. И сын.

– К черту мужа! Ты должна с ним развестись.

– По-моему, вы выпили.

– А ты, по-моему, чего-то не понимаешь. Я свободен. И я делаю тебе предложение. Возвращайся в Москву. Прямо сейчас. Зайди домой, собери вещи – и в путь. Не волнуйся ни о чем. – Молодая женщина смотрела на него расширившимися глазами. Да и генерал удивлялся сам себе. Он никогда еще в своей жизни, даже по молодости, не произносил, адресуясь к женщине, столь длинные и жаркие речи. – Я приглашаю и зову тебя к себе в дом. После смерти жены еще ни одна женщина не переступала его порог. Ты будешь хозяйкой. Мы будем жить вместе. С мужем ты разведешься. Выйдешь за меня. Едем. Самолет ждет. Иногда надо совершать безумные поступки. Особенно если они продиктованы любовью.

– Я не говорила вам, что люблю.

– А от тебя этого и не требуется. Достаточно того, что я тебя люблю.

Она смотрела в его немолодое, разрумянившееся лицо и понимала, что это не шутка, не розыгрыш и не банальное офицерское соблазнение чужой неверной жены. Что за словами генерала, почти старика, с морщинами и седыми висками, и в самом деле страсть, горячее чувство, которое теперь вдруг стало сильнее его самого и выплеснулось из его уст. Она своим женским чутьем хорошо поняла это, но все равно… Да, ей ничего не стоило бы отвергнуть его, да еще и высмеять, как юного любовника-простофилю, если бы не… Если бы не – ей на мгновение не захотелось, чтобы все случилось именно так, как предлагает генерал: чтобы она жила с ним, в его квартире – где бы то ни было, хоть в тайге! – и вела его хозяйство, и он, а не Владик стал бы подлинным отцом ее сына и нянчил бы, тетешкал малыша в своих сильных и таких красивых мужских руках.

– Перестаньте… – прошептала она. – Я не могу… Это так неожиданно…

– Едем! – вскричал Провотворов. Поднялся со скамейки и подхватил Иноземцеву под руку, помогая встать. Шлепнулся на асфальт забытый журнал. Провотворов аккуратно поднял его, схватил коляску с Юрочкой и широкими шагами покатил по направлению к дому свекрови – очевидно, он каким-то образом успел хорошо разобраться в городской географии. Гале ничего не оставалось, как поспешать за ним.

Подмосковье

Владик

Мама позвонила ему на работу и, невзирая на то что их слушали по меньшей мере две телефонистки – одна на узле связи в Энске, вторая на коммутаторе в ОКБ, плюс наверняка режимщики в первом отделе, – начала, захлебываясь, рассказывать историю, в которую он даже не мог поначалу поверить. Итак, поведала мама, в один прекрасный день, не далее как вчера, Галя после прогулки с Юрочкой по городу явилась домой сама не своя. Быстро собрала вещи, собственные и сына, и сказала бабушке (дома была только Ксения Илларионовна), что срочно уезжает в Москву. «В чем дело? – испугалась бабушка. – Что-то с Владиком?» Но Галя ответила, что с Владиком все в полном порядке, а вот что случилось и почему такая спешка, она объяснит потом, позже. Она оделась и с чемоданом, ребенком и коляской в несколько приемов спустилась во двор. Ксения Илларионовна видела в окно, как подкатило такси, и грузиться в машину женщине помогал статный немолодой человек в красивом белом костюме и шляпе.

Владик плотно прижимал тяжелую эбонитовую трубку к уху. Ладно, пусть телефонистки, и даже особисты, слушают его разговор, но сослуживцы, и в том числе хорошенькая техник Мариночка, все же остаются в неведении о неладах, которые возникли у Иноземцева в семье. У Владика заледенело сердце. Ему сразу показалось, что он знает, что стоит за стремительным отъездом Гали. Но сейчас самым неприятным было то, что мама потребовала объяснений от него: «Владик, что произошло?!» А что он мог ответить? «Мама, я не знаю!» Галя ему не позвонила, не написала. Ему оставалось только додумывать, где и с кем она и что происходит. Однако догадка, мгновенно, в первый момент, сверкнувшая у него в мозгу – генерал умыкнул жену из дома свекрови, – была не из тех, которой можно поделиться с мамой. Да еще по междугороднему телефону. Самое обидное, что бедная Антонина Дмитриевна начала оправдываться: «Владик, у нас с Галей все было хорошо! Поверь мне: мы ее не обижали!» Пришлось и ее успокаивать, утешать. И обещать, что он немедленно постарается выяснить, что стряслось с женой, и непременно даст знать телеграммой.

А вскоре, не прошло и пары часов, ему на работу позвонила сама Галя.

– Я в Москве, – начала она.

– Я знаю.

– Мама тебя уже оповестила? Что ж, тем лучше.

– Как Юрочка? Здоров?

– Да, с ним все в порядке. Он в хороших условиях.

– Давай не будем говорить об этом по телефону, – пробормотал он. «Хватит того, – думал он, – что сослуживцы, конечно, воспитанные люди, но нет-нет да и бросят взгляд: что происходит с Иноземцевым? А Мариночка прямо вся обратилась в слух, одно сплошное ухо». – Встретимся и все обсудим.

– Хорошо, я не против.

– Вечером, после работы. Куда мне подъехать?

– Вечером неудобно. Мне надо будет укладывать Юру. Приезжай сейчас.

– Ты что, рабочий день!

– Отпросись. Мало ты работал вечерами и в выходные? А я как раз пойду с Юриком гулять после обеда.

«Я тряпка, – подумал Владислав, – она из меня веревки вьет, делает все так, как удобно только ей, прикрываясь нашим сыном. Ладно, не будем спорить по мелочам. Если уж выяснять отношения, то по-крупному».

– Когда и где? – спросил он.

– Ты знаешь, где в Москве кинотеатр «Ударник»?

– Конечно.

– Тогда у входа в три часа дня. Не опаздывай.

Что оставалось делать Иноземцеву? Только идти и отпрашиваться у Феофанова. А тот лишь рукой махнул – иди, мол. Не до тебя.

Энск – Москва

Провотворов

Генерал, по правде говоря, не ожидал, что ситуация повернется столь радикально. Когда летел в Энск к Гале, не планировал, что будет делать, что скажет ей, и не рассчитывал последующие события. Решил положиться на интуицию, которая не раз спасала его и в бою, и в карьере, и в частной жизни. «Необходимые слова мне продиктует чувство», – подумал он. И чувство – да, оно продиктовало. Он произнес такую пламенную речь, какая еще ни разу в жизни с его уст не срывалась. И, по сути, сделал молодой женщине предложение – позвал проживать вместе с собой, чего не говорил никому и никогда, за исключением покойной жены. Однако самым удивительным даже для него оказалось то, что она его предложение приняла. И сбежала с ним, в тот же самый день.

И теперь все пути отступления для него отрезаны. Галя в самолете схватилась за голову:

– Боже мой! Что я делаю?! Что я творю? Я просто сошла с ума!

А Иван Петрович перевел разговор в практическую плоскость. Поставил вопрос четко, точно, по-военному – так же, как спрашивал в войну с бойцов и командиров: «Какие для ребенка требуются условия? Вещи, продукты, белье? Я немедленно распоряжусь, позвоню кому надо прямо с аэродрома». И женщине волей-неволей тоже пришлось перестраиваться на деловой лад: инструктировать Провотворова, что ей (а главное, Юрочке) требуется.

Зато когда они приехали с Чкаловской (где совершил посадку самолет) в дом у Каменного моста, где была у генерала квартира, там их уже ждала кроватка для малыша. В холодильнике имелся запас молочной смеси и иного детского питания, а в гостиной был сервирован ужин на две персоны с провизией в судках, доставленной из ресторана.

Генерал не врал, что после смерти жены ни одна из женщин не переступала порог его дома. Так оно и было – он не мог пачкать свое жилище неразборчивыми связями. Кастелянши и уборщицы не считались – они приходили, но он с ними не спал, а зачастую, как и теперь, даже их не видел. И Галя была первой женщиной, по отношению к которой вдруг вырвались слова, приглашавшие в дом. Но раз они неожиданно вылетели – значит, были от души. Значит, зачем жалеть о них? В конце концов, он и первую супругу – ох, давно это было! – покорил в подобном стиле: быстрота, азарт, натиск! Р-раз – и в дамки!

Ребенок был накормлен и уложен, и за столом Провотворов хлопнул пробкой шампанского из Абрау-Дюрсо:

– За твое новоселье, Галя! За тебя.

Москва

Владик

Галя пришла одна, без колясочки.

– А где Юрик? – первое, что он спросил.

– За ним присмотрит няня.

Он неприятно осклабился:

– У тебя уже появилась няня? – Она не отвечала, и Иноземцев мотнул головой в сторону возвышавшегося рядом громадного дома, предназначенного для первых лиц партии и государства: – Ты теперь здесь, что ли, проживаешь? – И так как она все равно не проронила ни слова, а только изучающе рассматривала его, Владик сорвался: – Что ты молчишь?!

– Это все, что ты мне можешь сказать? – прищурилась она.

– Нет, не все, – и он выпалил то, что накипело, что он пестовал в себе всю длинную дорогу: сначала пешком до станции Подлипки, потом в электричке до Ярославского вокзала и еще в метро. Не собирался вроде говорить, будто само вырвалось. – Хочу сказать, что ты шлюха и б-ь, что так поступила, – последнее слово он, никогда не ругающийся, тем более при женщинах, выговорил в присутствии слабого пола впервые в жизни. Она от этого вздрогнула, как от удара хлыстом, и слезы навернулись на ее глаза. – Но я прощу тебя, наверное, за все то гадкое, что ты сделала, и даже готов за тебя извиниться перед своей мамой. Я понимаю, тебе, возможно, будет нелегко, но лучше уж ты… Ты – возвращайся домой.

Они сделали несколько шагов в сторону от фасада кинотеатра и подошли к ограде обводного канала. Мимо проходили люди, в том числе юные парочки, спешили в кино. Афиша извещала, что идет новый фильм режиссеров Таланкина и Данелия «Сережа». Кое-кто бросал сдержанные взгляды на Владислава и Галину, ловил краем уха их разговор – вот где мелодрама, вот где кино.

Однако неверная супруга не стала каяться – делала независимый вид, словно кругом права. А главное, излучала почти полное довольство и превосходство.

– Знаешь, Владик, я поняла: наша жизнь с тобой и наш брак были ошибкой.

– И что? – У него заходили желваки.

– Нам надо развестись. Я готова подать на развод.

Он почувствовал, что у него разверзлась под ногами земля.

– А как же Юра?

– Не волнуйся, он будет жить со мной. Если хочешь, ты сможешь с ним встречаться, конечно. По воскресеньям.

Владик нахмурился.

– Ты так уверенно сжигаешь за собой мосты. Не пожалеешь?

– За меня не волнуйся. Уж как-нибудь.

– Кто он? – перевел разговор Иноземцев.

– Он – кто? – она сделала вид, что не поняла: хотела сделать паузу, обдумать ответ.

– Твой новый мужчина. Генерал?

– Какая тебе разница?

– Значит, он. Что ж, прекрасный выбор. Ему сколько лет? Пятьдесят? Больше? – стал подшучивать (а точнее, глумиться) он. – Скоро вы, гражданка Иноземцева, станете богатой вдовой.

И тут она совсем вспылила. Выкрикнула:

– Дурак!

Развернулась и в слезах побежала мимо «Ударника» по направлению к своему новому месту жительства.

* * *

На следующий запуск корабля-спутника Владика на космодром не позвали. Он о нем, как все советские люди, узнал по радио, снова заговорившем голосом Левитана: «Советский корабль, созданный гением наших инженеров, ученых, техников и рабочих, вышел на орбиту спутника Земли… В кабине корабля находятся подопытные животные – Белка и Стрелка… Новая беспримерная победа советской науки и техники явилась замечательным выражением преимуществ социалистического строя…» В Тюратам – Байконур от отдела ездил Флоринский. Он рассказывал потом Владику (как всегда, с оглядкой и под большущим секретом) о том, как происходил полет корабля.

Беседовали дома у Флоринского, в его отдельной двухкомнатной квартире в Подлипках. Теперь, когда Галя ушла, забрав с собой Юрочку, у Иноземцева появилась куча свободного времени. Не безраздельно же его отдавать работе! Можно и для друзей оставить. А старший товарищ Флоринский был ему всегда интересен. И Юрий Васильевич тоже потеплел к Владику. Они часто болтали в курилке на лестнице. Пару раз после дня рождения сына Флоринский приезжал к Иноземцеву в Болшево. Но чаще всего виделись в квартире старого холостяка. Тот хоть и встречался с юной Ниной, но в свою жизнь впускал ее очень дозированно, хозяйничать в доме не позволял. И вот они выпили по паре рюмок на кухне, и хозяин стал повествовать о событиях, творившихся девятнадцатого августа шестидесятого года на Байконуре. События происходили под грифом «совершенно секретно – особой важности», поэтому не было вокруг ни кинохроники, ни корреспондентов, и никто не делал записей, не вел дневников, не писал по горячим следам писем и не производил фото– и видеосъемку. Парадокс двадцатого столетия: то, чем более всего гордился Советский Союз, было строже всего засекречено. Детали становились известны лишь узкому кругу посвященных. К их числу относился Флоринский – а через него и Владик.

– Слава богу, ракета в отличие от предыдущего пуска не разрушилась, за бугор не ушла. Вывели на орбиту собачек в штатном режиме. Теперь вторая основная задача: как сажать. И вот приходит к нам с орбиты телеметрия, и что ты думаешь? Опять та же петрушка, как с самым первым кораблем: отказ датчика инфракрасной вертикали. Только теперь уже никаких сомнений. Совершенно очевидный, полновесный, широкоэкранный отказ. Сориентировать по инфракрасной вертикали корабль даже и не пытайся. Королев сразу напрягся: что делать? Как возвращать собачек будем? ТАСС о полете уже объявил, не вернем кабысдохов – опозоримся на весь мир. Тут ему Феофанов и говорит: «В корабле ведь имеется и солнечная ориентация». ЭсПэ, похоже, сам забыл, что мы в аппарате зарезервировали все, что только можно, в том числе датчики ориентации. Тогда Феофанов предлагает Королеву: давайте сажать по Солнцу, только сначала систему протестируем. А главный: нет, сажаем немедленно. Баллистики всю ночь сидели, разработали программу спуска. Утром передали на корабль: четвертый измерительный пункт, в Енисейске, программу на борт отправил. Измерительный пункт номер шесть, на Камчатке, доложил: программа принята. Далее спутник выходит из зоны нашей видимости. В десять часов и ровно полста минут где-то над Африкой должны сработать тормозные двигатели. Но о том, включились они или нет и в верном ли направлении сработали, мы сразу не узнаем – корабль не над нашей территорией, связи нет. Если все в порядке, ровно через семь минут услышим, что сигнал, идущий от аппарата, пропал: антенны начнут гореть в плотных слоях атмосферы. И вот десять часов пятьдесят семь минут ровно. Проклятый корабль продолжает подавать сигналы: бип, бип, бип… Напряжение в бункере страшное. Неужели все пропало?! И мы загнали собачек на более высокую орбиту, как первый корабль?! Горючего, чтобы повторить торможение, как ты понимаешь, больше не осталось. Но вдруг, через десять секунд, военные сообщают: сигнал потерян. Значит, сгорела антенна? Значит, вошли в атмосферу? Но как там собачки? Не сгорели? Живые? Еще через несколько минут пошел новый сигнал – от датчика, который в стропы вмонтирован. Значит, ф-фух, парашют раскрылся. А скоро докладывают поисковики: видим капсулу на Земле. Королев и председатель госкомиссии немедленно в самолет и на место посадки помчались, к собачкам, а мы выпили по пятнадцать капель коньяку за творческий гений советского человека!

Полет Белки и Стрелки стал замечателен не только тем, что они оказались первыми живыми существами, вернувшимися с орбиты. Экспедиция вдобавок пополнила лексикон русского языка. Как после пятнадцатого мая (с подачи неизвестного тогда Королева) советские газеты, радио и ТВ стали широко говорить и писать именно о «космическом корабле», так после девятнадцатого августа в повседневный обиход в Советском Союзе вошло слово «космонавт». Именно Белку и Стрелку начали называть первыми космонавтами. Говорить, что они проложили торную дорогу космонавтам-людям…

Однако вскоре после той встречи в конце августа Владик и Флоринский расстались надолго. Королев снова отправил немолодого инженера на полигон. Дал ему ряд формальных поручений и одно неформальное, о котором, понятно, ни с кем не следовало говорить вслух. На Байконуре в то время ударными темпами строилась и была почти готова к испытаниям новая площадка для королевского конкурента – академика Янгеля. Тот в своем КБ в Днепропетровске создавал ракету, более мощную, чем королевская «семерка», под наименованием Р-16. Главный конструктор из Подлипок ревниво следил за тем, что делается в хозяйстве у Янгеля. Флоринский, у которого всюду имелось множество друзей, в том числе и в днепропетровском КБ, и на Тюратаме, должен был, помимо прочего, информировать Королева о том, что происходит у конкурента, на стартовой позиции новой, «шестнадцатой».

Никто из обоих не знал, насколько опасной станет эта командировка.

Лето 1960-го

Москва

Галя

«Всегда слушай свое сердце, – говаривала ей мать. – Особенно если речь идет о любви».

Выполнять материнский завет не слишком получалось. Как различишь его, тот самый голос сердца? Оно молчало, когда Галя принимала предложение Владика. Не проронило ни звука, когда они расписывались зимой прошлого года. Зато вместо него вовсю щебетали подружки. И вносил свою лепту рассудок. «Владислав – красивый, умный, добрый, образованный, воспитанный, верный». Разве этого мало? Разве сонмище этих достоинств не перевесит слабое лепетание сердца? Что сердчишко могло всему этому противопоставить? Только глухое молчание. Равнодушие. Которое легко заглушалось перечнем многочисленных достоинств молодого инженера Иноземцева.

Зато уж теперь она, что называется, послушалась внутреннего голоса. Поступила ужасно, сумасбродно, опрометчиво, отвратительно. Зато так, как ей хотелось. Наплевала на все условности, правила и преграды. Стоило Провотворову поманить ее – и она бросилась к нему в объятия. Подумать только! Разврат. Позор. Она сбежала от мужа, из дома свекрови, толком ничего никому не объяснив, да и сама не очень понимая, что происходит.

Оставшись одна (точнее, с маленьким сыном на руках), Галя честила себя и не могла найти оправдания. Да, генерал. Герой. Фронтовик. Но он ведь старый. Он седой. У него седые виски и (она сегодня ночью подглядела) волосы на груди. Он старше ее на тридцать лет. Больше чем в два раза! Что скажут подруги, сослуживцы, мама? А что будет спустя десять лет? Иван Петрович выйдет в отставку, сядет на пенсию. Станет сгорбленным старичком. Будет ходить с палочкой. А она останется по-прежнему молодой, красивой женщиной. И уже «многое повидавшей», как говорят интеллигентные кумушки вроде свекрови. А сыну тогда будет десять. Станет ли он слушаться приемного папашу, который годится ему в дедушки? И это в лучшем случае: если, дай бог, генерал эти оставшиеся ему годы спокойно проживет. А если нет? И она останется, как предсказывал ей Владик, молодой вдовой – одинокой и никому не нужной?

Галя постаралась перестать изводить себя напрасными мыслями. Что сделано – то сделано. Она здесь, в Москве, в квартире генерала. Оказалось, что в ней и вправду, как он говорил, не пахнет женщиной. И даже ни одной вещички – вот ни единой – не свидетельствует о том, что до нее здесь имелась хозяйка. Нет ни платья, ни фото, ни женского платка. Ни даже заколки или расчески. Но ведь Иван Петрович был женат (он рассказывал). Да, супруга несколько лет назад умерла. Но почему от нее не осталось никакого следа? Обычно вдовы (или вдовцы) хранят хотя бы портреты умерших. А тут ничего. За этим крылась какая-то тайна. О ней следует спросить Провотворова – когда он будет, разумеется, в настроении.

А пока генерал уехал на службу. Ей оставил на столе записку «Буду поздно!» и ключи. Ночью он ее проинструктировал, как запирать двери, что говорить консьержке. Сказал, что холодильник к ее приезду по его приказу наполнили – правда, он не знает чем. Завтра придет уборщица, она же кухарка, – прибираться и готовить обед. С ней также можно ненадолго оставить сына, если ей понадобится отлучиться. А если вдруг произойдет что или что-то потребуется, то по всем вопросам следует обращаться к его ординарцу – вот телефон.

Квартира у генерала, конечно, располагалась в хорошем месте, с видом на Кремль. Спальня и гостиная выходят во двор – а там тихо, только ребятишки на площадке шумят. Четыре комнаты, просторная кухня. Высокие потолки, дубовый паркет, массивные люстры. Есть даже стиральная машина несоветской марки! (Но она пока ею пользоваться не стала, пеленки руками в ванне перестирала.) Однако никакого уюта нет. Пахнет затхлостью. Мебель темная, дубовая, и на каждом предмете, на самом видном месте, приделан инвентарный номер. Сразу появляется ощущение: не свое, и ты здесь всего лишь временная постоялица.

Как и твой сын. Но только Юрочка не понимал, что происходит. Лежал себе, гулил, ручки-ножки свои облизывал. Даже не удивился, наверное, куда исчезли баба Антонина, деда Аркаша и еще одна бабка. Как не спросил раньше, куда делся папа. Но вот что странно: едва она вернулась снова в Москву – к ней снова пришло молоко. Томительный источник, который в Энске пересыхал, вдруг здесь, в столице, разразился полноводной речкой. Юрик, которого уже совсем, бесповоротно, кажется, перевели на прикорм, только чмокал и облизывался. Откуда взялось только?! Неужели столь странным образом сказалась ночь с генералом? Ночь, от которой ей вдруг сделалось как-то странно тепло и сытно. И едва она о ней вспомнит, как начинает истекать молоком…

Время было семь вечера, и она стала думать, когда придет генерал. Что в его понимании означает «поздно»? Он ей сказал, что работает далеко за городом, возле аэродрома Чкаловский, куда они прилетели из Энска. Ездит туда иногда на своей машине, а порой присылают служебную. Вчера они с аэродрома в Москву ехали, как ей показалось, далеко. Долго. Когда же, интересно, он сегодня будет?

Галя включила телевизор – Иван Петрович ведь сказал не стесняться, пользоваться спокойно всем, что есть в квартире. Она впервые видела телеприемник близко, вживую, а не на витрине и не на экране хроники. Передавали какую-то оперу из Большого театра, причем солисты пели по-китайски. А тут вдруг звонок телефона раздался. Она подумала: не иначе Провотворов звонит, кому б еще? И сразу в груди ворохнулось радостное, теплое, томное чувство: она сейчас поговорит с ним, услышит его голос! Может, это чувство, когда предвкушаешь простой разговор, когда от ожидания на губах появляется непроизвольная улыбка, и есть он, голос сердца?

Владик

Иноземцев между тем заново привыкал к холостяцкой жизни. И ему, черт возьми, она нравилась! Конечно, фактически он и без того одиноким был все время, с начала апреля, когда жену и сына в Энске оставил, и домой, в Болшево, вернулся. Но тогда и все прошедшее с тех пор время он ощущал себя женатым. А теперь снова был холостяком. И это оказалась большая разница. С него словно оковы спали. Вроде бы ничего не переменилось – как ходил на работу и проводил там порой по четырнадцать часов, так и продолжал ходить. Как пил в одиночестве чай по вечерам в своем домике, так и продолжал пить. Но он почувствовал себя обновленным и свободным.

Владик не афишировал ни в коем случае, что случилось с Галей, – ни одна живая душа о том не знала. Для всех она с сынишкой продолжала проводить декретный отпуск в Энске, но друзья, коллеги, да и девушки, отчего-то стали чувствовать перемену в его статусе. Последовали приглашения на вечеринки (которые он, впрочем, не принимал); подсаживания молодых особ за столик в «кабэшной» столовой (он разговаривал с ними, но не больше); гораздо более долгие и внимательные девичьи взгляды в электричках, метро и на улицах.

Кроме Флоринского, он несколько раз – по инициативе Вилена – выпивал и болтал с Кудимовым. А однажды Вилен даже пригласил Иноземцева к себе домой – то есть, конечно, в квартиру Старостиных на Кутузовском проспекте. Без малого год, со дня убийства Жанны Спесивцевой, не был там Владик и не думал, что когда-нибудь снова окажется. После того, что произошло прошлогодней октябрьской ночью, они с Галей, не сговариваясь, решили все связи с Кудимовыми обрубить. Но не зря говорят, никогда не зарекайся. Вот и с Виленом (благодаря настойчивости последнего) Иноземцев задружился снова. А не стало рядом постоянной Гали – не погнушался, приглашение Кудимова в дом, где произошла трагедия, принял. И даже со старшим Старостиным, Федором Кузьмичом, нашел в себе силы двумя-тремя словами переброситься. Генерал в отставке оказался мил и приятен – словно и не было его угроз годичной давности, развеялись, как сон или туман. И все в квартире оказалось по-старому: сервант с трофеями и наградами, ковер на стене в спальне, солидный стол с зеленым сукном в кабинете генерала. И все та же домработница Варвара подавала все те же печеные пирожки с капустой и рисом-яйцами. Разве что не висели теперь на ковре в спальне Вилена и Леры острейшие грузинские кинжалы, одним из которых была убита Жанна.

И Лера (казалось бы, презренная убийца, должна со стыда сгореть, в монастыре затвориться!) никак не переменилась. Была она, как прежде, добродушной, высокой, немного нескладной, со своими неловкими медвежьими объятиями и сильным рукопожатием. Рассказывала свежие сплетни о том, что творится в ее «ящике» (тоже секретном и работающем на космос), обсуждала новейшие постановки в Театре сатиры и «Современнике». А на прощание сказала, обращаясь к супругу Вилену:

– Как хочешь, а мы, пока Гали нет (она, как и все прочие, была уверена, что Иноземцева продолжает коротать законный отпуск в Энске), обязаны взять над Владиславом шефство. Что это такое?! Наш товарищ совсем завял, ничего в жизни не видит, кроме своего кульмана и логарифмической линейки. Надо непременно вытащить его куда-нибудь, заставить вести культурный образ жизни.

Конечно, Владик подозревал (точнее, даже был уверен), что внимание к его персоне со стороны Кудимовых возникло неспроста. Они выбрали его как слабое звено, схватившись за которое можно (по словам Ильича) разорвать всю цепь, а именно – возникшее после убийства Спесивцевой отчуждение от этой семейки прежних друзей. Но сам себе Иноземцев возражал: «И пусть. Что ж, теперь всю жизнь Кудимовых бойкотировать? Они и без того пострадали, наверняка сейчас мучаются угрызениями совести, только не говорят». Владик мерил их по себе, но по поводу своего места в планах Вилена оказался прав. Не догадывался только, что максимальное расширение круга общения было профессиональным интересом и существенной частью нового задания Вилена.

Выполняя обещание, через неделю Кудимовы пригласили Иноземцева в Большой театр. «Пойдем втроем, – уговаривал его Вилен, – мне хоть выпить будет с кем в антракте, и не так тяготно этот балет высиживать, Лерка ведь от него без ума, и мне таскаться приходится».

Они оказались в ложе, в первом ряду, Лерка посредине, мужчины рядом, и она Владика шепотом по ходу представления просвещала: и кто такая Плисецкая, и с каких мест в театре лучше смотреть балет, и что означают жесты и па солистов. Иногда Иноземцеву даже казалось, что она начинала с молчаливого согласия Вилена неумело флиртовать с ним. И вообще, Кудимова со всей очевидностью наслаждалась его обществом: круг молчания прорван, бойкот снят, скоро к ней опять вернутся институтские друзья и подруги – Владик лишь первая ласточка. В антракте отправились в буфет, выпили бутылку шампанского, закусили бутербродами с черной икрой. А на выходе из буфета – Вилен под ручку с Лерой впереди, Владик чуть сзади – вдруг произошла встреча, которая вновь перевернула его жизнь. Нос к носу Иноземцев столкнулся – кто бы мог подумать! – с девушкой, с которой мысленно давным-давно простился навсегда, но о которой никогда не забывал, – с болгаркой Марией. «Мария, ты?!» – «Владислав?!»

Вилен с Лерой обернулись, увидели, что Владик кого-то повстречал, и, как воспитанные люди, не стали мешать, вернулись на свои места в ложе бенуара. Мария тоже была с кем-то из женского полу, но компаньонка так же скромно и молча отошла в сторонку. «Ты как здесь?! – воскликнул Иноземцев. – Приехала как туристка?!» – «О, нет, – засмеялась Мария, – теперь я учусь тут, Москва, аспирантура». Последовал неловкий разговор, в ходе которого Владислав пожирал свою старую знакомую глазами, и она его, как ему показалось, тоже. «Я работаю. Инженер», – сообщил он. «Ты вырос и стал еще больше хорошим, чем прежде». – ответила она. Прозвучал второй звонок. «Как мне найти тебя?» – взял быка за рога он. «Я проживаю Москва в общежитии института. Телефона я не имею, ты можешь теперь прийти, если хочешь». Он, конечно, подумал о секретчиках и режимщиках и подписках о запрете контактов с иностранцами, которые давал. Но, во-первых, кто об этом узнает, а во-вторых, Мария – болгарка, а это самая братская нам страна. Почти тот же СССР, или, как говорили, шестнадцатая республика. Разве случайно в народе присказка появилась: «Курица не птица, Болгария не заграница»? Но главное заключалось, конечно, не в этом. Он хотел видеть Марию, быть с ней. И она, не чинясь, достала из своей сумочки карандашик и черкнула на полях его программки адрес: Лефортовский вал, дом номер такой-то, корпус такой-то, комната триста пятнадцать. И добавила устно: «Приходи, вечер я часто дома, я проживаю с еще два русские коллега, но они вечер часто не бывают», – и послала ему новый незабываемый взгляд.

На всякий случай (береженого бог бережет) Владислав не стал говорить ни Вилену, ни Лере, ни кому бы то ни было третьему о своей нечаянной встрече. Программку свернул так, чтобы записанный адрес оказался ни для кого не заметен. На прямой вопрос Вилена, на кого он, мол, напоролся, отвечал: старая знакомая из Энска. А сам в ближайшую субботу, купив бутылку сладкого вина и торт, отправился из Подлипок в общежитие в Лефортово. Угрызения по поводу того, что он «секретоноситель» и подобные контакты ему строго возбраняются, постарался в себе подавить. Он ничего Марии не станет рассказывать, никаких тайн открывать, даже о месте своей работы не обмолвится. И никому из коллег, друзей, знакомых, разумеется, не будет признаваться, что имел недозволенные, с точки зрения режима, связи. А раз он промолчит, то об этом никто ничего не узнает, Москва большая, и с него взятки гладки.

* * *

Удивительно, но Мария в его душе и сердце почти немедленно вытеснила Галю. Свою супругу – да, он любил когда-то. Наверное. Он восхищался ее стройностью, живостью, силой и волей. Владик проводил с ней ночи – когда они были рядом, но его никогда (как он стал понимать только теперь) к ней не тянуло. Даже когда они расстались на четыре с лишним месяца, он ни разу не мечтал, что она с ним рядом, кладет голову на плечо, приникает в поцелуе. Когда Иноземцев только предположительно узнал про существование генерала, он испытал острейший приступ ревности. Но когда удостоверился, что соперник более чем реально присутствует в ее жизни – и тем более когда она ушла к нему, – вдруг ощутил к ней странный лед, неколебимое равнодушие. Да, Галя. Да, жена. Мать его сына. Но ему теперь стало совершенно все равно, где она, с кем и как живет.

Единственное – сына хотелось бы видеть. Но даже не обязательно сейчас, когда он совсем несмышленыш, а позже, когда с ним можно будет играть, заниматься и чему-нибудь учить. А Галя – она будто бы ушла из его жизни. Словно они и не прожили вместе целый год, деля постель и стол, в старом домике в Болшеве. Нынче он портрет молодой жены, который простоял всю весну и все лето на старинном дубовом серванте, вынес вон. И, сделав над собой усилие, все оставшиеся вещички ее спрятал с глаз долой в два чемодана.

А Мария… Она была приключением. Ему не хотелось ни пригласить ее к себе в режимный город, ни тем более когда бы то ни было жениться на ней. Но так было даже лучше. Потому что интереснее и острее. Привкус опасности придавал их встречам особую остроту.

Владик отправился к ней, в общежитие энергетического института, прямо назавтра после театра – как раз счастливо оказалась суббота, короткий рабочий день, и впереди воскресенье, выходной. И все получилось словно в сказке – даже еще лучше, чем представлялось ему в самых дерзких мечтах. Он прошмыгнул в компании парней, возвращавшихся в общежитие из кино, незамеченным мимо вахтерши. Поднялся на третий этаж. Постучал в триста пятнадцатую комнату. «Войдите», – раздался из-за двери голос с акцентом. Он отворил дверь. Вход в комнату отгораживала тыльная сторона платяного шкафа, на ней были кнопками пришпилены, для оживления интерьера, цветные репродукции из «Огонька»: Шишкин и Саврасов – получалась своего рода прихожая площадью один квадратный метр. В комнате Мария была одна. Она сидела в центре помещения, за столом, покрытым клеенкой, и читала толстый учебник с формулами и электрическими схемами. По углам стояли три панцирные кровати, застеленные байковыми одеялами, и три крашеные тумбочки. Комнату оживляла вазочка с гладиолусами – начиналась осень, а цветы в СССР продавались строго по сезону, и теперь было время гладиолусов (как май был временем тюльпанов). Второй уютной чертой оказался абажур с кистями над столом. Никто тогда не задумывался о крайней убогости подобной обстановки. В таких и еще худших условиях – в бараках, казармах и времянках – проживала большая часть советских людей. И даже будущие космонавты и секретные конструкторы из ракетных особых бюро.

Мария явно обрадовалась его приходу. Схватила чайник и помчалась ставить его на кухню. Вернулась с бурлящим, водрузила на подставку, порезала тортик, достала стаканы, тарелки, алюминиевые ложки, которые явно увели из местного буфета. «Что хочешь, чай или кафэ́?» – спросила она, смешно выговаривая слово «кофе». «А ты?» – «Я кофе, чтобы меньше спать». – «Тогда и я». – «А мои соседки ушли на танцы». – «Когда придут?» – «Может быть, совсем не станут приходить». – «Хорошо бы». – «А почему ты хочешь их не видеть?» – кокетливо промурлыкала она. «Догадайся с трех раз», – хриплым от желания голосом проговорил он. «Какой ты нетерпеливый», – захохотала она. Он встал из-за стола и пошел накинул на дверь крючок. Она запахнула ситцевые шторки.

– Ты очень быстро все получил, – сказала она потом, поводя по его голой худой груди пальчиком. – Знаешь, почему?

– Не-ет, – довольным, сытым голосом протянул он. У Владика после отъезда из Энска не было женщины, и он успел забыть, как это прекрасно. Вдобавок Марию не приходилось уговаривать. То, что она делала, явно доставляло ей удовольствие – и это составляло разительный контраст с Галиной, а кроме жены, ему сравнить Марию было не с кем. Да, с ней ему нравилось больше, и он сейчас не испытывал никакого стыда.

– Я вспоминала о тебе, – сказала она. – И не только един раз.

– У тебя ведь в Болгарии был друг, – напомнил он.

– Его тепер нет, – нахмурилась она.

– А у меня есть жена.

– Негодяй! – Глаза девушки полыхнули синим огнем. – И ты смел прийти ко мне!

– Да, но мы, наверное, скоро разведемся. Мы не живем вместе. Моя супруга сбежала от меня. К генералу. Я больше не люблю ее. А она меня не любит.

– Не смей говорить со мной о другой жЕне!

– Я больше и не буду.

– Знаешь, я очень хотела ехать учиться дальше именно в Советский Союз, и именно в Москва, потому что хотела видеть тебя. Я мечтала: если я буду в Москва, я встречу тебя. И вот я встретила. Это хорошо. Мне хорошо, что ты пришел, и это только с тобой я такая скорая, не с другими. Кошмар, не успели мы выпить чаю, и ты даже не ходил со мной в кино. Кошмар. Ты можешь думать, что я падающая женщина.

– Падшая, – поправил с улыбкой он.

– Да, падшая, – согласилась она.

– Но ты мне нравишься как раз такая.

– Пойдем есть твой торт. Я ужасно проголодалась.

– Пойдем, но сперва… – он повернулся к ней и поцеловал в шею. Мария обвила его шею руками.

Он остался с девушкой до утра – подружки приходили, она с ними потолковала в прихожей за шкафом и выпроводила. И они любили друг друга – до одури.

Потом он приехал к ней на следующей неделе, в среду, а затем снова в субботу. Владик словно дорвался до любви и летал как на крыльях. Жаль только, ни с кем нельзя было поделиться, рассказать о своей удаче и своем чувстве. В третий раз все повторилось почти как в первый – встреча, поцелуи, объятия и почти сразу постель. Только посреди ночи Мария спросила:

– Почему мы все время встречаемся только у меня? Почему мы никуда не ходим? Я хочу пойти с тобой на театр, на кино. Или танцы.

Иноземцев тяжело вздохнул и промолчал. Девушка продолжила допытываться:

– Ты врал мне про свою жЕну? Ты не разводишься с ней? Ты боишься, что нас увидят? И будут говорить ей?

– Нет-нет, дело не в этом, – возразил он.

– А в чем?

– Ладно, сходим мы с тобой куда-нибудь, – сказал он и помрачнел.

«Еще не хватало, – подумал Владик. – Если сидеть все время в общаге, есть шанс сохранить нашу связь в тайне. Но если мы с ней начнем шляться по Москве или посещать увеселительные заведения, рано или поздно столкнемся с кем-то из моих коллег, и тогда беды не миновать. Мария, даром что болгарка, все равно на советскую девушку никак не тянет, акцент, одежда, да и просто внешний вид выдают ее за версту, даже слепой не ошибется. Доброхотов хватает, настучат в первый отдел, и бог его знает, какими неприятностями для меня это обернется. Интересно, что со мной сделают, если выяснят, что у меня контакты с иностранным гражданином? Сдадут в органы? Посадят? Наверное, вряд ли – все-таки не те теперь времена. Но с работы выгонят с волчьим билетом. И из комсомола наверняка тоже. Конец карьеры. И жизни конец. Останется только на лесоповал в Сибирь ехать. А кем туда ехать, в лагерь или вольняшкой, разница небольшая».

– Да! – с энтузиазмом подхватила Мария идею про грядущий культпоход. – Отправимся гулять прямо в следующую субботу. Ты поведешь меня на кинотеатр. Или нет, на театр. Или… м-м… на ресторан?

Он с радостью заиграл бы, замотал ее идею с культпоходом, но девушка не дала и сама назначила ему встречу – теперь не в общежитии, а у главного входа в институт: «Мои соседки тоже имат свою личния жИвот». Владику пришлось сказать ей: «Только я не хочу, чтобы все подряд на нас пялились. Постарайся одеться незаметней, как простая советская девчонка. И поменьше говори со своим акцентом». Девушка была в восторге: «О, колко интерЭсно! Ще като шпиони! Будем как шпиони!»

Откровенно говоря, шпионкой Мария оказалась неважной. Они встретились у главного корпуса ее вуза, она страшно гордилась, видимо, что сумела раздобыть очень советский костюмчик, и даже мышиного цвета колготки, и платочек на голову – но все равно, непонятно почему, вид у нее был явно нездешний. А еще девушка, чтобы скрыть акцент, стала шептать ему прямо в ухо и смеяться, и это создавало комический эффект и привлекало, как казалось Иноземцеву, всеобщее внимание. Оборачивались на них часто. Кроме того, она пыталась переучиться отрицательно мотать головой, если «да», и согласно кивать, если «нет». Притом, смеясь, защищала свою, чрезвычайно болгарскую, привычку: «Се много женствен жестове, много спорен: казвам да, а жестове показ не». Даже когда она говорила по-болгарски, он всегда, если вслушивался, очень хорошо понимал, что она имела в виду, или Мария сама переводила: «Весьма женска жестикулясия, весма противоречива: словами говорыш да, а жестове показываеш нет».

Он повел ее в небольшой кинотеатрик «Слава» к Новым домам – слава богу, она не потащила его никуда в центр на трамвае и метро! Но все равно ему казалось, что все вокруг обращают на них внимание: и кассирша, и билетерша, и буфетчица, и соседи по залу – впереди, сзади и рядом, и постовой милиционер в стакане на шоссе Энтузиастов смотрит прямо на них. Но если для нее это была игра, забава, карнавал, то для него едва ли не буквально – вопрос жизни и смерти. И после сеанса он повел ее в общежитие самой безлюдной дорогой, по улице Солдатская, и все равно вздрагивал, когда сзади раздавались шаги прохожего или Мария начинала восклицать громче обыкновенного. Поэтому не мудрено было, что на прощанье, у входа в общежитие, она сказала, мешая русские слова с болгарскими: «Ти си странен днес. Ты какой-то странный сегодня. Много стресиращо – какой-то напряженный». И тогда он не выдержал, схватил девушку за руку: «Идем!»

Иноземцев подвел ее к ближайшей лавочке в студенческом городке – здесь хотя бы не было ощущения, что весь корпус общаги, все шесть этажей на них смотрят. Правда, погода, как назло, была хорошей, и мимо все равно время от времени проходили парочки и целые компании. Поэтому он старался говорить, не повышая голоса, тихо, разумно и спокойно.

– Мария, я не должен встречаться с тобой. Понимаешь, я совершаю преступление против своей Родины, и меня даже могут посадить в тюрьму.

Она искренне не поняла:

– Защо? Почему?! Какво правим?! Что мы с тобой такое делаем?!

– Понимаешь, – сказал он шепотом, – я секретоноситель. У меня секретная работа. Я давал подписку. И я не должен встречаться ни с кем из иностранцев.

– Но ние с ме само приятели с ти! Но мы же с тобой просто дружим! Ти не ми каза никакви тайни! Ты не говорил мне никаких секретов!

– Все равно. Я давал подписку.

– Но аз живея в една социалистическа страна! – девушка совсем сбилась на болгарский, однако он, как ему казалось, совершенно все понимал, что она имела в виду: – Я живу в социалистической стране. – И дальше: – Руските былгари братя! (Русские с болгарами братья!)

– Для наших офицеров по режиму, боюсь, это обстоятельство не имеет значения.

На ее глаза навернулись слезы.

– Осызнах. Я поняла. Ти не искаш да быдеш с мен. Просто да се чука, – и перевела: – Ты просто не хочешь быть со мной. Только спать.

– Нет, Мария, нет! Мне очень жаль, но таковы правила!

– Тогда уходи! Убирайся! После си отиде! Махай се!

– Мария, пойми. Пойми, Мария, я люблю тебя, по-настоящему люблю! Но встречаться у нас в стране мы не сможем открыто, только тайно!

– Мне такое не подходит. Не е подходящ. Я не хочу стыдиться тебя. И стыдиться любить. Аз не искам да се срамувам от ти. И срам да обичам. – Она вскочила и побежала прочь. А на повороте к общежитию обернула к нему свое залитое слезами лицо и прокричала: – Ако мислите за нещо – обратно.

– Что? Что?! – переспросил он, не поняв.

– Если что-нибудь придумаешь – возвращайся!

Что оставалось ему делать?

Только развернуться и побрести к остановке троллейбуса.

«Кажется, – думал он, – я опять потерял Марию навсегда».

Москва

Галя

В то же самое время его супруга Галина решала совсем другие проблемы. Она с Юрочкой по-прежнему жила в квартире Ивана Петровича Провотворова в Доме правительства у Большого Каменного моста. Генерал был к ней чрезвычайно внимателен и предупредителен. Порой ей казалось, что он проводит фронтовую спецоперацию по ее приручению – как чуть раньше успешно организовал операцию «Похищение». Нет, он нисколько не посвящал себя ей. О себе ничего не рассказывал. Ни о своем прошлом. Ни о нынешней службе. И не раздувал собственное величие и близость к власть имущим. Нет, Иван Петрович, как и прежде, был скуп на слова и повествования. Галя знала о нем лишь самую малость: да, был женат, супруга скончалась. Имел сына и дочь, сын погиб, дочка вышла замуж, живет в другом городе, видятся редко. Почему ни одной фотографии и ни одной вещи, напоминающей о бывшей хозяйке, не имелось в квартире, Провотворов не пояснял. Она в чем-то провинилась? В чем? Генерал не говорил. Чем он занимается сейчас? Освоением новой техники. Летает ли он, как прежде, за штурвалом самолета? Только изредка, когда самому хочется.

Вставал генерал с рассветом и по утрам, еще не успевали проснуться Галя с Юрочкой, уезжал на службу. Всяческие ее поползновения в стиле примерной жены: приготовить ему завтрак, погладить форму, постирать рубашку – отметал категорически. Брюки и китель гладил самостоятельно, лично надраивал ботинки и сапоги. Утром разогревал себе на плитке вчерашний обед, который готовила приходящая прислуга Василиса – крестьянского вида женщина лет сорока пяти. Она же, невзирая на имевшуюся в доме диковину – стиральную машину, – забирала белье для стирки, в том числе и прибавившиеся ползунки и подгузники Юрочки. Возвращала поглаженное аккуратными стопками. Она же кашеварила, при этом предварительно досконально выяснила вкусы Иноземцевой, а также какие продукты потребляет ее сыночек. Готовить являлась раз в два дня, по часам, с авоськами, полными продуктов с рынка, и бидончиком парного молока. Василиса, или тетя Вася, как она велела себя звать, в душу к Галине не лезла – а Иван Петрович насчет нее предупредил коротко: «С Василисой не откровенничай». Встречный вопрос «почему?» проигнорировал. То же самое посоветовал и относительно своего помощника, или ординарца, по странному совпадению также Василия – или иначе капитана Макаркина. К Макаркину, велел генерал, можно обращаться по любым вопросам, что бы ей ни понадобилось, от медработника (как он выразился) по любой специальности до обмундирования. Макаркин был прохиндей с тонкими усиками и живыми глазами, и спрашивать у него о том о сем Галина попервоначалу стеснялась. Но генерал это как чувствовал – и, верно, из педагогических соображений пригласил как-то ординарца к ужину. А после еды, в ходе которой капитан-услужитель принимал пищу чрезвычайно галантерейно, Провотворов, к чему-то придравшись, поставил его по стойке «смирно!» и скомандовал: «А теперь докладывай, капитан. Да не мне – Галине Степановне докладывай: что в этом сезоне москвички носят? Как стригутся? И где? Где перышки чистят? Где бывают? Что идет нынче в театрах, в кино? Какие выставки проходят?» И Макаркин выкатился, выкатил глаз и как миленький отбарабанил целую лекцию. Затем постепенно Иноземцева поняла, что, получив сведения от ординарца, Иван Петрович стал методично организовывать для нее культурную программу. У Владика, когда тот ее покорял, все было порывисто, любовно, романтично: прыжок с парашютом в ее честь, полные карманы шоколадных конфет для нее. У генерала все оказалось методично, расчислено – словно осада крепости по всем правилам фортификационного искусства. И, казалось бы, что вернее понравится молодой женщине – любовная удаль или строгий расчет? Вроде ответ очевиден – однако размеренные ухаживания Провотворова были ей больше по душе, чем страстный нахрап Вадика. Может, дело обстояло просто: Ивана Петровича она (за что-то и почему-то) любила, а Иноземцева, как выяснилось, нет.

А он, кстати сказать, даже не звонил ей. Пропал, исчез. И даже сынок его, Юрочка, о котором он так пекся, стал ему, похоже, совершенно не нужен.

А пятидесятилетний генерал, невзирая на занятость по службе, каждый вечер стремился к ней, домой. И вывозил молодую женщину, так сказать, в свет – нисколько не ожидая, что она попросит или попеняет на скуку. С Юрочкой охотно оставалась Василиса – возможно, за это Провотворов ей приплачивал, но с Галей ни сам Иван Петрович, ни прислуга эту тему не обсуждали. Они отправлялись ужинать в лучшие тогдашние рестораны: «Метрополь», где сложилось некогда их знакомство, а также в «Прагу», «Пекин» и «Будапешт». Посещали театры. В Большом они побывали буквально на следующий день после того, как там столкнулись Владик и Мария, – но о том ни первая, ни вторая пара так и не узнала. Сходили также в Сатиру и в «Современник».

Однако в светской жизни, которой закружил ее генерал, имелась одна проблема, о которой Галя стеснялась ему сказать. Сам-то Иван Петрович, помимо повседневной, полевой и парадной формы, имел целый шкаф прекрасных гражданских костюмов, плащей и сорочек, сшитых на заказ и импортных. Галя раньше никогда не была знакома с мужчиной, имевшим столько одежды. В то же время ровно ни единой женской вещички не имелось в громадной квартире Провотворова – как не было фотографий или иных дамских пустяковин. Поэтому Галя не могла одеться даже с чужого плеча. А все, что она имела и вывезла из Энска, была пара платьев, сшитых ею по случаю в ателье перед замужеством, один москошвеевский костюм и пара свитеров для прогулок в холодное время года. Но оказалось, что Иван Петрович без просьб вошел в курс ее затруднения. И однажды они оказались в месте, о существовании которого Галя даже представления не имела.

Свою частную «Победу» Провотворов оставил на улице Куйбышева, рядом с Красной площадью и ГУМом. Они чинно, как положено супружеской паре, отправились в главный магазин Советского Союза. Однако вошли в него не с улицы Куйбышева и не с 25-го Октября, а прямо с Красной площади. Меж витрин с манекенами и штуками ткани имелась малозаметная дверка, а рядом совсем неприметный звоночек. Генерал нажал его, сама собой открылась дверь, их встретил милиционер, тщательно рассмотрел именное приглашение и даже сверил его с паспортом Провотворова. Магазин не был похож на привычные советские. Галя знала: промтоварный – это народ и очередища, особенно когда что-то выбрасывают. Это нехватка вещей – и, как правило, если даже что-то есть, оно не подходит по размеру и по фасону. Это усталые, раздраженные продавцы и покупатели, которые друг с дружкой собачатся.

Однако в магазине, куда привел молодую женщину ее неюный любовник, все оказалось ровно наоборот. Зеркала, кабинки с бархатными шторами, вешалки, нагруженные одеждой, ряды обуви, коробки с бельем. Трое предупредительнейших продавщиц в униформе. И, кроме Гали с Провотворовым, ни единого человека из числа покупателей. Ей на секунду показалось, что она попала в дореволюционное прошлое: генерал привез в модный магазин неоперившуюся содержанку.

«Это двухсотая секция ГУМа, – шепнул ей Провотворов, – открыта только для членов правительства и лучших людей страны. Выбирай все, что тебе только понравится и захочется. О деньгах не беспокойся». Сначала женщина впала в ступор, ей было страшно даже взять что-то в руки, не говоря о том, чтобы примерить. Однако продавщицы оказались милы и непритворно любезны. Появилась старшая – судя по всему, заведующая секцией. Она приветствовала Ивана Петровича как старого знакомого. «Надо одеть мою родственницу из Энска с головы до ног», – сказал генерал. Продавщицы и завсекцией стали наперебой предлагать ей товары. Попутно они мимоходом льстили девушке, восхищаясь, сколь она молоденькая и хорошенькая. Уговорили померить английский костюм из тончайшей шерсти и блузку. На подкладке значились диковинные буквы Burberry. И костюмчик, и блузка сели как влитые и преобразили Галину фигуру и лицо. И тут ее понесло: стало нравиться и то, и другое, и пятое, и десятое – короче говоря, хотелось всего, но она не знала, что она может себе позволить и что скажет генерал, если она позволит себе многое. Однако он сам, видя ее замешательство, поощрительно покивал, а потом шепнул: «Не волнуйся насчет денег, цены здесь самые обычные, а я вдобавок недавно получил большую премию». И продавщицы стали наперебой подавать ей пальто и костюмы и даже, невиданное в Советском Союзе дело, помогали застегивать ботики, словно дореволюционные приказчики! И Галя вошла во вкус. Женщины в гумовской униформе одна за другой таскали ей вешалки и коробки. Ей подходило все или почти все. «Какая вы прекрасная, – шепнула Гале (как показалось, искренне) самая молоденькая среди продавщиц. – Не то что наши обычные клиентки, жены-крокодилицы». Зеркало в бархатной кабинке отражало похорошевшее, раскрасневшееся Галино лицо. Ее даже уговорили купить то, чего она раньше никогда в жизни не видела: шелковое нижнее белье, кружевные бюстгальтеры, шелковые чулки. И красивейший купальный костюм фасона «бикини». А в качестве особого подарка Иван Петрович приобрел ей в завершение культпохода золотую брошь с бриллиантиками и изумрудами. Расплачиваться он отошел в кабинет заведующей, поэтому, сколько он на нее потратил, девушка не видела. Продавщицы хором благодарили за покупки и приглашали заходить еще. А Провотворов мимоходом бросил ей: «Мое время для посещения этой секции – двадцать пятого числа каждого месяца, в шесть вечера. Следи, пожалуйста, чтоб я не забывал, напоминай мне, если тебе что-то нужно». – «Хорошо бы гардины в твоей квартире поменять, – раздухарилась Галя. – Скатерти, белье постельное». – «Вот-вот, – подхватил генерал, – начинай прямо с первого дня списки составлять, что нужно, а не то потом позабудешь». В итоге свертков и коробок вышло столько, что самим унести оказалось не под силу, и заведующая секцией распорядилась, чтобы две продавщицы накинули пальтишки и дотащили покупки в стиле былых приказчиков до «кареты» – автомобиля Провотворова.

В машине Галя, раскрасневшаяся и довольная, непритворно расцеловала генерала – у постового милиционера в белом кителе от удивления чуть свисток изо рта не выпал.

В тот же день Иноземцева предложила сожителю сходить в недавно открывшийся бассейн «Москва» – ей и боязно было, и хотелось продемонстрировать всем свое только купленное стильное бикини. Генерал согласился, и они провели целый час в открытом бассейне, уже начинавшем парить в прохладном столичном воздухе. Быстро стемнело, и над дымящейся водной гладью зажгли прожекторы. Иван Петрович хоть и немолод был и на груди его курчавились седые волосы, сложением мог дать фору любому молодому: крепок был и плотен. Во всяком случае, у Владика фигура была, помнится, похуже: длинная, костистая, слегка нескладная. И плавал генерал прекрасным кролем, вмиг взбурунивая за собой пену, словно торпедный катер. Купальник Гали имел успех. Она, разумеется, поправилась после рождения Юрочки, однако животик оказался аккуратненьким, не нависал – зато и грудь заметно прибавилась. Не один, не двое и даже не трое молодых людей искоса бросали на девушку в бикини плотоядные взгляды. Галя радостно их перехватывала, а Провотворов кружил поблизости, охранял, никого не подпускал, и все это, вместе взятое, включая новый купальник, было исключительно приятно.

И после купания все тоже шло хорошо: они отправились поужинать в «Арагви», только вдвоем, и Иван Петрович за ней одной ухаживал: подвигал стул, наливал «Киндзмараули», рассказывал интересное. Он, оказывается, еще застал в Москве огромный храм Христа Спасителя, стоявший на месте нынешнего бассейна. И видел, как его взрывали в начале тридцатых и как принялись строить огромнейший Дворец Советов, который должен был венчаться многометровой фигурой Ленина. «Великий Сталин очень ценил Москву, – промолвил между прочим Провотворов, – и лично занимался тем, чтобы она становилась с каждым годом краше. Сколько всего он сделал для нашего города, спроектировал, построил – и это ведь только один аспект, одна из крохотных песчинок того сонмища дел, которыми он занимался! Выпьем за нашего вождя – его имя будет жить в веках!»

Галя совсем иные мнения слышала о Сталине, особенно в Энске, от Аркадия Матвеевича, который восемь лет провел в лагерях, и от Антонины Дмитриевны, которая, спасаясь от репрессий, в тридцать восьмом году сбежала из столицы. Однако с генералом, который Сталиным восхищался, Галина, разумеется, спорить не стала – послушно чокнулась бокалом о бокал после его здравицы.

Откровенно говоря, она даже не представляла себе, как будет хоть в чем-то, пусть даже в малом, Провотворову возражать. Или о чем-то его просить. Он был в ее глазах мало того что любовником – но еще и кормильцем, и кем-то вроде родного отца (которого никогда у Гали не было – одни смутные воспоминания, он погиб еще на финской войне). Пока что генерал угадывал, и даже с лихвой и перебором, любые ее желания и просьбы. Но вот что дальше будет? Ведь каков покуда ее статус? Любовница. Сожительница – если говорить языком милицейского протокола. Чужая жена. А если под иным углом рассматривать, то изменщица. Что будет дальше? С нею? И с Юрочкой? Ведь раз она живет с Иваном Петровичем (а не с Иноземцевым), логично было бы, если б они узаконили свои отношения. Чтобы она развелась с Владиком и вышла замуж за Провотворова. Но в том-то все и дело, что замуж он ее не звал. Ничего даже отдаленно похожего на предложение не делал. Другая женщина в подобных обстоятельствах начала бы трепыхаться. Волноваться о своей дальнейшей судьбе и маленьком собственном сыне. Да и Галя должна была, по идее, беспокоиться из-за неопределенности и шаткости собственного положения. Но оно ее почему-то – вот странно! – не тревожило.

Она привыкла – ее мама учила – слушать свое сердце. Сердце молчало, когда она выходила за Иноземцева. Было равнодушным, когда скрепляла свой брак свидетельством и штампами. Но теперь, когда она, официально никто, проживала с Иваном Петровичем, на душе было спокойно и счастливо. И только внутренний голос нашептывал ей: все идет хорошо, а будет еще лучше. Он меня любит, он сделает для меня все, он меня не бросит. И главное: я сама люблю его, и мне хорошо с ним, и наплевать, что он старше меня почти на тридцать лет, мы не расписаны в загсе и нас официально ничего не связывает – какая малость! Все будет хорошо!

Бюрократические препоны, которые могли помешать Гале быть счастливой в квартире в Доме правительства, и вовсе казались ей комариными укусами, особенно в сравнении со значимостью и связями возлюбленного. Подошел к концу ее декретный отпуск. Точнее, оплачиваемый отпуск составлял в ту пору всего восемь недель, однако молодая женщина присовокупила к ним еще два своих отпуска трудовых, да три месяца позволялось сидеть без сохранения содержания. В конце сентября Иноземцева должна была выйти на службу в подлипкинское ОКБ-1 – ее ждали. Значит, Юрочку следовало определить в ясли. Вариант, что она будет продолжать жить в квартире у генерала, не работая и ухаживая за ребенком, она даже не рассматривала. Советская женщина должна трудиться – все тогда, и Галя в том числе, так были воспитаны. Она не могла даже представить себе, как это – похоронить себя дома. С пеленками, кормежкой и детскими забавами и проблемами?! Нет, никогда! Она, как и всякая свободная женщина (а женщины Страны Советов воистину свободны!), должна и может самореализоваться. И она не собирается быть тунеядкой, не будет сидеть на мужниной шее (как иные сидят, она «Крокодил» читает, на выях собственных супругов и папочек). За тунеядство, в конце концов, даже срок положен. Понятно, что Иван Петрович смог бы договориться, чтобы ей лично ничто подобное не грозило. Но она сама себя бы стала не уважать, если бы бросила работу!

Оставалось решить вопрос с яслями. Галя не сомневалась, что Провотворов сумеет, как нечего делать, уладить, что она живет не по месту прописки (временной, в общежитии в Подлипках), и устроить Юрочку в самое лучшее дошкольное учреждение Москвы. Однако генерал рассудил иначе. Однажды вечером сказал: «Тебе скоро на работу. Я присмотрел няню. Она приедет завтра к нам домой к девяти. Глянь на нее сама, если понравится, скажешь ей, что она нанята. Прикажешь ей, когда выходить. Вопрос оплаты не поднимай, я условлюсь сам».

Няня ей сразу приглянулась. И Галя вышла на работу. Трудиться ей неожиданно понравилось – хоть раньше, до родов, у нее особо не лежала душа к переводу английских текстов на космическую тематику. А теперь вдруг пошло – или воспитывать ребенка оказалось еще менее интересно? Не мешало даже то, что приходилось с утра пораньше бежать через мост и мимо Кремля к метро, а потом спешить на вокзал и тащиться электричкой в Подлипки. Коллектив был хоть и сплошь женским, но беззлобным, начальница – душевной. Но все равно однажды генерал – как чувствовал – спросил ее (после ласк, в особенном, мечтательном, откровенном настроении): «А чем бы тебе, Галя, хотелось заниматься больше всего в жизни?» И она, разнежившись, сказала: «Ты знаешь, Иван, больше всего мне бы хотелось свободы. А самая большая свобода, какую я только знаю, это прыжки. Парашюты – это я, как оказалось, люблю больше всего в жизни. И этим я хотела бы заниматься больше всего на свете». – «Несмотря на то что теперь ты мать? – цепко уточнил генерал. – Обычно матерям свойственно беречь себя ради потомства». Она подумала и покачала головой: «Нет, меня даже наличие Юрочки не пугает. Ты ведь знаешь, что парашютный спорт отнюдь не такой опасный, каким кажется обывателям. И я почему-то уверена: со мной ничего плохого не случится, покуда ты со мной».

Провотворов ничего ей не ответил и даже перевел разговор на другую тему. Но она (успев неплохо узнать его за те несколько месяцев, что они прожили бок о бок) поняла: он все, что она сказала, запомнил. И постарается помочь, чтобы мечта ее воплотилась в жизнь – причем как-нибудь красиво и необыкновенно.

Осень 1960-го

Подмосковье

Генерал Провотворов

Основа всех наших побед – дисциплина. Товарищ Сталин очень хорошо это понимал. Особенно она для русского человека потребна. И для других славян. Великий вождь, даром что не славянин, знал это куда как лучше, чем прочие. Именно благодаря твердому порядку мы великую державу построили. И в колоссальной войне победили. И полмира теперь живут по командам, которые из Москвы доносятся. А оставшиеся полмира к этим сигналам, приходящим из самого красивого города Земли, прислушиваются. Иные – братья по социалистическому лагерю и развивающиеся страны – с надеждой. А другие – империалисты, капиталисты, недобитые реваншисты – со страхом, с искаженным злобой лицом.

Все, чего мы достигли – в том числе создали могучую ракетную технику и ядерное оружие, – для всего основы ОН заложил, наш учитель и вождь. Нынешние руководители только пользуются его наследством, живут по инерции, движутся благодаря ускорению, которое ОН задал. Да еще имеют наглость его осуждать посмертно. Гадить на его память. Плевать в его могилу.

Но ничего, скоро все изменится. Должно измениться. Не может не измениться.

Так думал генерал-майор Провотворов, приближаясь к месту своей службы – (пока безымянному) секретному военному городку близ платформы Чкаловская, Ярославской железной дороги. На службу Иван Петрович, хоть и положена ему была персональная машина, добирался на своей собственной «Победе», за рулем. Хотя бы отчасти напоминало ему шоферское кресло место пилота-истребителя. Главное сходство с полетом – свобода. Свобода передвижения. Захотел – быстрее поехал. Захотел – остановился. Захотел – свернул. Но собственная машина – огромная ответственность. Нельзя ее всем подряд советским людям раздавать или продавать, как в Америке. Что будет, если народ неорганизованно станет ездить, каждый куда захочет? Будет апофеоз индивидуализма и частнособственнических инстинктов, как на Западе. Наш народ, советский народ – коллективист и созидатель и к этому не будет готов никогда. Все наше население, в корне своем славянское, следует направлять. Указывать ему, диктовать, даже в мелочах: где работать, как жить, куда ездить. К собственному выбору чего бы то ни было, даже направления движения, советские люди не готовы. И не будут готовы никогда. Даже самых лучших из них следует жестко держать в узде. И строго с них спрашивать. Даже с элитного отряда, с будущих космонавтов. Их только недавно, летом нынешнего, шестидесятого года, стали называть именно так: космонавты. Не спецотряд ВВС, не летчики-испытатели новой техники и не астронавты. Космонавты. Рождалось новое, хорошее русское слово. И он, генерал-майор, был одним из тех – наряду с главным конструктором Королевым, главнокомандующим ракетных войск стратегического назначения маршалом Неделиным, другими товарищами, – кто поспособствовал рождению нового термина.

Их было двадцать, этих парней, столь же молодых, как его Галка. В основном старлеи. Почти все – моложе тридцати. Только один с боевым опытом – майор Беляев: повоевал против проклятых янки в Корее. Остальные пороху не нюхали. Но все они должны быть готовы для подвига. И за это он, генерал-майор Провотворов, всецело отвечал. И для того в отряде требовалась жесточайшая дисциплина. Однако, чтобы повиноваться и сполна хлебать горький киселек тренировок и подготовки, каждый рядовой должен носить в своем заплечном мешке маршальский жезл (как говаривал Наполеон). А если выражаться более грубо, любой рабочей лошадке потребна морковка, за которой тянуться.

Поэтому вчера, получив совершенно секретное постановление Совета министров СССР, завизированное самим Никитой, генерал решил не делать из документа тайны для слушателей-космонавтов, а зачитать его прямо сегодня – на утреннем построении. Поэтому нынче он прибыл в авиагородок на Чкаловскую в семь тридцать утра, оставив дома глубоко дрыхнущую Галку и чужого сыночка Юрика. Замполит полковник Марокасов тем временем проводил с космонавтами утреннюю зарядку-разминку. Больных нет, раненых нет, один проходит тренировку в центральном авиагоспитале на сурдокамере. Парни пробежали мимо Провотворова в своих спортивных костюмах – веселые, разрумянившиеся, бодрые. Пока воспитанники проводят физзарядку, генерал поднялся в свой кабинет, поработал с документами.

В положенный час вышел на плац. Дежурный по отряду отдал ему рапорт. Девятнадцать молодых летчиков вытянулись перед ним, построенные в две шеренги. В таком во всех смыслах элитном подразделении, для того чтобы поддерживать дисциплину и авторитет командования, требовались особенные, экстраординарные и умные меры. Держать золотую середину и никогда не перегибать палку – ни в смысле излишней муштры, ни в плане чрезмерной вольности и панибратства. Генерал, кстати, и дома, по отношению к Гале применял ровно такие же принципы.

– Товарищи офицеры, – негромко сказал он перед строем, – разрешите ознакомить вас с совершенно секретным положением о советских космонавтах, которое было принято постановлением Совета министров СССР.

А далее генерал зачитал – без лишних слов – небольшой документ, пять неполных машинописных страниц в полтора интервала[23], где все изложено коротко и ясно. В том числе: «В случае преднамеренного нарушения установленного режима, невыполнения программы обучения или неправдивой информации о своем самочувствии слушатели-космонавты и космонавты отстраняются от своих обязанностей и отчисляются с занимаемой должности». Этот пункт среди прочих представлял собой совершенно явственный кнут. Но имелись в положении и очевиднейшие пряники: во-первых, должностные оклады космонавтов составляют от трех до четырех с половиной тысяч рублей[24]. Выслуга лет для пенсии – месяц за два для слушателя-космонавта, месяц за три для других категорий космонавтов. А размер пенсии – на двадцать процентов выше, чем для генералов и адмиралов Советского Союза. За выполненный космический полет денежное вознаграждение – от пятидесяти до ста пятидесяти тысяч рублей и представление к званию Героя Советского Союза. (В случае гибели космонавта денежное вознаграждение начисляется его наследникам.) Отпуск – сорок пять суток ежегодно и внеочередной отпуск (на тот же срок) после выполнения космического полета. Отдельные квартиры предоставляются каждому по месту службы, причем семья погибшего космонавта сохраняет право на жилье.

– Вопросы есть? – спросил генерал, закончив зачитывать положение.

Вопросов ни у кого не оказалось. Даже записные юмористы вроде Леонова или Гагарина оставили при себе свои реплики. Знали, когда явно не время шутить. Льготы, им положенные, произвели впечатление на всех. За полгода службы в Московском округе летчики спецотряда ВВС постепенно начали привыкать к мысли, что они элита, однако объем возможных благ даже на них подействовал. Взамен, они хорошо понимали, от них требовалось одно: лояльность, послушание, стойкость. Одним словом – дисциплина.

Владик

Он знал, что творит неладное, но не мог сдержаться. Прошла неделя, а потом еще одна, наступил октябрь, и в отделе было множество работы в связи с доводкой корабля для первого космонавта. Он задерживался на службе до вечера и до ночи и не единожды ехал из Подлипок на соседнюю станцию Болшево на последней электричке, а пару раз, упустив ее, шел пешком. И все равно – в любой свободный момент, утром и засыпая, – думал только о Марии. Не о Гале. И не о Юрочке. О Марии. Морок какой-то! «Да она меня прямо приворожила», – ужасался он.

И вот однажды суббота выдалась более-менее свободная – ему даже удалось уйти с работы, как положено по трудовому законодательству, в четыре часа дня. И он, не заходя домой, неожиданно для самого себя отправился на станцию, сел в электричку и поехал в Москву. А там перешел через Комсомольскую площадь на Казанский вокзал и умотал на платформу Новая. И только добежав пешком до общежития, где проживала Мария, притормозил: зачем я здесь? Почему? Не пора ли иметь гордость? И совесть?

Но тут случилось неожиданное: он увидел, как она шагает ему навстречу. Рядом с подружкой, русской девицей, соседкой по комнате. Увидела его – и что-то шепнула товарке, отослала. Та прошла мимо, метнув на Владислава полный любопытства и кокетства взгляд. А сама Мария притормозила и оказалась лицом к лицу с Иноземцевым.

– Здравствуй, Ладислав, – строго сказала она.

– Пойдем погуляем, – выпалил он.

– Ты не будешь тепер меня маскировать? – усмехнулась она.

– Мне теперь все равно, – сказал он почти правду.

Она «на пару минут» (на самом деле на полчаса) забежала домой переодеться. Владик ждал. Будь что будет – решил он для себя, и от этого ему сразу стало легче.

Они сели в трамвай тридцать восьмой номер и отправились куда глаза глядят. Вагон долго и весело бежал вдоль пустого и просторного шоссе Энтузиастов. Слева по ходу движения начался Измайловский парк. Они вышли на случайной остановке и углубились в лес. Гуляющих почти не было. Парк здесь представлял собой настоящую чащу. Разноцветный ковер павшей листвы пружинил под ногами. Деревья стояли полуголые. Каждый порыв ветра срывал с них очередную порцию листьев и печально нес к земле.

Забравшись в глубь леса, любовники присели на упавшее дерево и стали целоваться.

– Зачем ты?.. – как в бреду пробормотала Мария. – Что ты делаешь со мной?..

Он словно бы весь погрузился в нее. Время исчезло.

И вдруг совсем рядом раздался странный, страшный звук, будто бы чей-то дьявольский хохот. Оба отпрянули друг от друга и вскочили. Рядом с ними стояли две оседланные лошади: огромные, каурые, они дико косились своими карими глазами. А на лошадях сидели, держа в руках поводья и ноги в стременах, двое милиционеров в форме, старшина и сержант, невольно показавшиеся очень высокими – они возвышались, казалось, до самых макушек деревьев.

– Как дела, товарищи? – спросил парочку старшина. Голос его прозвучал даже участливо. – У вас все в порядке?

– Да-да, все хорошо, – закивал Иноземцев.

– Я у девушки спрашиваю.

– Дела нормално, – промолвила Мария с неистребимым своим акцентом.

– Иностранка? – подозрительно проговорил милиционер.

– Латышка, – нашелся Владик.

– Значит, своя, – успокоенно усмехнулся служивый. И снова повернулся к Иноземцеву: – Документики, будьте любезны.

Владик залез во внутренний карман курточки и вытянул паспорт: все честь по чести – русский, военнообязанный, прописка, штамп о женитьбе, отметка о наличии сына. Старшина пролистал документ с начала до конца. Задержался на страничках, свидетельствующих о семейном положении. Усмехнулся с видом сообщника. Усмешка его была горьковатой. Словно бы он (а милиционеру лет тридцать пять было) с высоты своего положения и опыта понимал, что привело двух любовников в чащу осеннего леса. Протянул документ обратно. Сказал довольно двусмысленно: «Будьте осторожны, Владислав Дмитриевич. Честь имею». И впрямь отдал честь. Документов у Марии ни он, ни его напарник, слава богу, не попросили. Милиционеры развернули своих коней и не спеша поехали шагом, один за другим, в глубь леса.

Когда их спины и крупы коней скрылись из вида, Владик отступил от Марии на шаг. Она смотрела с нескрываемой иронией.

– Ты испугался разоблачения, мой шпионин?

– Скажу честно – да. Но мне надоело скрываться и таиться. Будь что будет. Я подам на развод. Но главное не это. Я уволюсь со своей секретной работы, хотя, скажу честно, я люблю ее. И подам рапорт с просьбой, чтобы нас поженили. Они должны пойти навстречу. Они должны учесть, что ты из Болгарии, социалистической, братской страны. Почему с латышкой, грузинкой или эстонкой мне встречаться можно, а с болгаркой нет?! Это несправедливо. Я сделаю это – правда, Мими! – он назвал ее «умалительным» именем, которое использовал только в самые близкие, нежные их минуты.

– Лади мой, – она погладила его по щеке. – Мой дорогой. Аз наистина оценявам вашата жертва. – Тут Владик понял, прозрел открытым сердцем настоящего влюбленного: когда Мария говорила о чем-то по-настоящему важном для себя, трудном или неловком, она переходила на родной язык и предоставляла возлюбленному самому догадываться или вычислять, что она имеет в виду. Он разобрал, что она сказала: – Я очень ценю твою жертву. – И продолжила: – Но не е нужно да. Аз не искам това. – Своим чутким слухом любовника он все понял: – Но не нужно. Я не хочу этого. – А девушка продолжала: – Това е твырде много за мен. Нека всичко остане както е. (Это слишком много для меня. Пусть все останется как есть.) – И грустно покивала головой. И поправилась, теперь по-русски: – То есть я хотела сказать «нет», Влади.

Он схватил ее за плечи и начал жадно целовать.

* * *

Идея, как космонавт будет управлять тормозной установкой корабля «Восток», явилась Владику в минувшем январе в течение секунды: случилось своего рода озарение, дар свыше. Чтобы оформить замысел – расписать, рассчитать, начертить, – потребовалась неделя. Чтобы отстоять, защитить – сначала перед непосредственным начальником Феофановым, а потом перед старшими товарищами, ведущим конструктором корабля и самим Королевым (вникавшим во все вопросы, связанные с первым полетом), – понадобился месяц. А чтобы воплотить замысел в жизнь, в металл, согласовать со смежниками и конструкторами других систем, вписать в существующий объект, Иноземцев затратил едва ли не полгода. Это притом, что практически все вокруг концепцию ручного управления одобряли и всячески шли ему навстречу.

И вот, наконец, к осени шестидесятого корабль, предназначенный для полета, был готов. Смежники привезли едва ли не последний из недостающих элементов – кресло космонавта. В тот момент Владик оказался в цехе, где доводили изделие. Особых дел у него здесь не было, но он придумал повод, чтобы попасть в цех, – просто хотелось впервые взглянуть на практически готовый объект. Он получился красивым: шарик спускаемого аппарата словно венчал бочку приборного отсека, ожерельем обнимали его баки, куда зальют рабочие тела двигателей ориентации, посверкивали сопла тормозной двигательной установки. Возле изделия на платформах, на разной высоте, работали инженеры, конструкторы и техники в белых халатах и шапочках. Изо всех сил изображая деловитость, с чувством законной гордости Иноземцев обошел корабль кругом. Он ему нравился. Красивую вещь они создали, черт возьми!

Тут по трансляции под сводами цеха разнеслось:

– Ведущего конструктора объекта три-Кэ-А просьба срочно зайти к начальнику цеха.

«Объектом 3-КА» в заводских документах звался пилотируемый корабль. От группы инженеров, работавших вокруг изделия, отделился один и быстро пошел в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Иноземцев шапочно знал его, то был ведущий конструктор «Востока» Олег Ивановский. Минут через семь он вернулся. Негромко – но так, что Владик слышал, – сказал своим соратникам: «Звонил ЭсПэ. Сказал, что скоро придет навестить корабль вместе с его хозяевами». Кто-то удивленно переспросил: «Хозяевами?» На что Ивановский только выразительно развел руками. Иноземцев расшифровал для себя его слова и жест (и, как показали дальнейшие события, расшифровал правильно): Главный конструктор собирался пожаловать в цех вместе с летчиками из спецотряда ВВС – будущими космонавтами. И тогда Владик решил: будь что будет, надо остаться и дождаться визита Главного. Он, конечно, страшно рисковал, если ЭсПэ вдруг обратит внимание на него, праздношатающегося, да еще черт знает насколько далеко от своего рабочего места. Однако очень хотелось посмотреть, какое впечатление произведет корабль на будущих его обитателей. Иноземцев рассчитал, что раньше чем через пятнадцать минут Королев вместе с гостями никак не успеет дойти до цеха – территория ОКБ огромная. Поэтому, чтобы лишний раз не светиться, решил пока отсидеться в цеховой курилке.

А там вдруг встретил Вилена Кудимова. Удивился: «Ты здесь?» Секретность на предприятии царила такая, что даже старые приятели, трудящиеся в разных цехах и отделах, не считали нужным посвящать друг друга в то, где они и над чем конкретно работают. Они не виделись со времен столь памятного культпохода в Большой, когда Владик повстречался с Марией. Потом товарищ пару раз звонил ему (по местному рабочему телефону), предлагал сходить куда-нибудь, вдвоем или вместе с Лерой. Приглашал в ресторан «Пльзень» в ЦПКиО, в кино на премьеру комедии «Осторожно, бабушка». Однако Иноземцев каждый раз увиливал: работы было полно, а всякий свободный час, если он выдавался, ему хотелось посвятить Марии.

В курилке вдобавок был народ: пара инженеров и мастеров, не теряя времени даром, разыгрывала блиц в шахматы. Несколько незнакомых Иноземцеву пожилых станочников высших разрядов чинно дымили папиросами.

– Рад видеть тебя, Владька! – похлопал его по плечу дружбан, слегка работая на публику. – Может, сегодня после трудов праведных жахнем по пиву? Я смотрю, ты таким подмосквичом стал, тебя в столицу и не вытащить. Я тебя уже устал к нам в Белокаменную, в «Пльзень», зазывать, – хотя приглашал он его всего один раз. – Но, может, ты хотя бы до нашей «стекляшки» снизойдешь?

Владик до сих пор помнил – естественно, не мог забыть – убийство бедной Жанны на квартире у Кудимова и его последующее поведение. Потому и протестовало что-то внутри против нового сближения. Однако и скучно ему жилось одному – без жены, без друга. Да и неудобно стало, что он столько от общения с Виленом отказывается. Вдобавок хотелось вознаградить самого себя за успешную работу, отметить готовность космического корабля. И он согласился. Условились встретиться с бывшим другом в шесть вечера у проходной, скрепив договоренность крепким рукопожатием.

По привычке не выдавать лишнюю информацию, Владик не стал колоться, что вот-вот в цех пожалует сам Королев вместе с космонавтами, – распрощался и вернулся, через полцеха, к кораблю. Оказалось – вовремя. ЭсПэ, в накинутом на плечи белом халате, вместе с молодыми летчиками как раз подошел к стоящему на стапеле кораблю и стал им что-то рассказывать, жизнерадостно и вдохновенно. (Что именно говорил Королев, Владик не слышал, опасался подбираться поближе.) Молодые летчики – худенькие, маленькие, в белых халатах поверх кителей и в стерильных шапочках – молча внимали Главному конструктору. Их было шестеро. Из всех Иноземцев узнал только обаятельного старлея Юру, с которым выяснял отношения во время своей лекции. Других по именам не знал и даже впоследствии – много позже, когда документы, связанные с первым отрядом, начали рассекречивать, – не мог в точности вспомнить, кто именно тогда вместе с Главным конструктором осматривал корабль. Наверняка присутствовали «космонавт номер два» Герман Титов, а также слетавший третьим Андриян Николаев. Кажется, был так и не добравшийся до космоса несчастный Григорий Нелюбов. Но вот кем тогда были остальные двое? Анатолий Карташов, который не выдержал сверхперегрузок в центрифуге и был отчислен из отряда? Валентин Варламов, неудачно прыгнувший в озеро, повредивший шейный позвонок и потому также изгнанный из состава космонавтов? Или тогда приезжали уже не они и их успели заменить на Валерия Быковского и Павла Поповича?

Вспоминая молодых летунов в цехе у готового «Востока», Владик потом не раз думал, сколь велика роль случайности в человеческой судьбе. Один двадцатипятилетний парень из элитного отряда неудачно падает в воду (Варламов). Другой выпивает лишку и хамит военному патрулю (Нелюбов). У третьего вдруг после перегрузок появляются на коже микроскопические кровоизлияния (Карташов). И – все. Их счастливая жизнь, столь удачно начинавшаяся, в момент кончается. Вместо всемирной славы и любви, которая досталась всем остальным, является безвестность, заточение в замкнутом военном гарнизоне, выпивка и ранняя смерть. Да что далеко ходить за примерами – Варламовым, Нелюбовым, Карташовым! А если бы он, Иноземцев, в тот день не повстречал в курилке Вилена? И не пошел бы с ним распивать пиво? И не затеял бы тот разговор? Может, и у него судьба была бы счастливей и величественней?

Или все-таки нет? И случайности, происходящие в твоей жизни, все равно предопределены твоим характером? И это именно она, личность твоя, и только она, предопределяет будущность? Ведь будь человек осторожней, осмотрительней, выдержанней – не стал бы он прыгать в Медвежье озеро в незнакомом месте, как Варламов. Или ругаться с патрулем в пивной, как Нелюбов. Или трепаться с другом о слишком личных и опасных вещах, как Иноземцев… Однако время размышлять над этим придет для Владика позже – с возрастом. А пока он, молодой и ровесник столь же юных космонавтов, смотрит, как пожилой, коренастый Королев рассказывает им, вдохновенно и просто, о корабле и будущем полете. А потом делает совершенно явный приглашающий жест: не хотите, мол, попробовать?

И первым, не медля ни доли секунды, не размышляя, делает шаг вперед Гагарин: «Разрешите мне!»

Этот шаг дает дополнительную пищу для размышлений о роли случая в человеческой жизни. Нечаянно ли старлей Юра первым тогда сделал шаг вперед? Или безошибочно подтолкнула его смелая, лидерская натура? Не потому ли Юрия выбрали первым, чтобы посадить в боевой корабль, что он шагнул тогда первым?

«Пожалуйста», – приглашающе простирает руку Королев. И тогда Гагарин снимает халат, передает китель кому-то из спутников. Затем надевает на воинскую рубашку белый шлафрок и наконец расшнуровывает и снимает коричневые ботинки и остается в одних форменных, защитного цвета, носочках. А потом – в них, в носочках, без обувки, – легко взлетает по лестничным ступенькам к кораблю и с помощью Ивановского загружается в люк.

То, что первый хозяин космического корабля разулся перед тем, как сесть в него, чрезвычайно нравится (Владик даже издалека видит это) Главному конструктору. И он тогда думает: Сергей Павлович все на свете запоминает, даже мельчайшие детали – когда они относятся к делу. И он наверняка удержит в памяти этого бойкого парня-космонавта и его красивый и очень органичный жест с расшнуровкой ботинок.

* * *

Встретившись с Виленом после смены, он, разумеется, сперва поговорил о работе – естественно, в рамках дозволенного. Считалось, что в близлежащей к предприятию пивной – как и во всех помещениях ОКБ – даже стены имеют уши. Поэтому Кудимов очень удивился, когда узнал из экивоков Иноземцева, что, оказывается, Владик работал над изделием, которое представляли сегодня хозяевам, а теперь трудится над «новым объектом, продолжающим традиции первого». Так, соблюдая режим секретности, Иноземцев определил свою работу над новым кораблем под индексом 7К, которому дали имя «Север» – рассчитанный на трех космонавтов, он в перспективе предназначался для облета Луны.

Потом Вилен перебросился на дела семейные. Стал плакаться: Лера, дескать, его не уважает, шпыняет почем зря. Теща смотрит надменно, и только тесть, генерал в отставке Старостин, уважителен к зятьку.

– Ах, зачем я, – начал он ныть после третьей кружки, – на ней женился? Почему с Жанной не остался? Пусть не было бы в моей судьбине Москвы. Пусть распределили куда-нибудь в Тмутаракань. Везде люди живут. Зато Жанка была бы со мной. Боже мой, как я по ней скучаю! Может, если б я ее тогда не отпустил, она бы и жива была сегодня, а?

Владик, тоже изрядно подпивший, сказал, что в мае о том же – безвременно погибшей Жанне Спесивцевой – плакался ему на технической позиции Радий.

– И он тоскует, черт этакий! – нехорошо осклабился Кудимов.

– Тебя во всем винит, – подлил масла в огонь Иноземцев. – Убить грозился.

– Руки коротки! – отрезал Вилен, а потом круто перевел разговор: – А у тебя с Галкой как? Хорошо, я надеюсь?

Впоследствии, много позже, анализируя их тогдашний диалог, Владик спрашивал себя, были ли тогда сожаления приятеля о его собственной семейной жизни искренними? Или тот плакался специально, чтобы удобнее вывести друга на откровенность? Но ответа на вопрос так и не нашел – его и не могло быть. Не переспрашивать ведь Вилена, да он все равно не скажет.

Как бы то ни было, разогретый откровениями Кудимова, Иноземцев вдруг (не планировал, не думал, не собирался, а поди ж ты!) поведал приятелю о своей незадавшейся семейной жизни с Галей. Рассказал без утайки: ушла от него к генералу, живет с ним и Юрочкой в Доме правительства и, судя по всему, вполне довольна, потому что даже не звонит.

– Вот это да! – изумился Вилен. – И тебе с женой не подфартило? Но у тебя хватило сил расстаться? И ты сейчас один? Класс! Тогда поехали прямо сейчас к тебе – продолжим наши игры, тем более что шалман вот-вот закроется.

Сказано – сделано, и товарищи отправились в гастроном на углу за добавкой. Там Кудимов отмел поползновения друга приобрести армянский трехзвездочный:

– Это барство самое настоящее. Тем более мешать пиво с коньяком терапевты не рекомендуют. Ржаное нужно пить с пшеничным.

Взяли водки, а на закусь селедочки. Картошка и лук у Владика дома имелись – волей-неволей без жены научишься хозяйствовать. Поехали на электричке, а попутно Вилен придумал: «Сегодня я заночую у тебя. Сейчас отпрошусь у своей домашней полиции», – и на станции Болшево бросился к телефону-автомату. Долго что-то вкручивал в кабинке супруге, потом вышел, усмехаясь, махнул рукой: «Идем! Я сказал ей, что у меня командировка в Химки, там и переночую».

Со времен студенчества друзья не сидели вместе за рюмкой, и теперь Иноземцеву при всем сложном отношении к Вилену радостно было наверстывать упущенное. Жаль только, что третьего друга, Радия, с ними не было.

В болшевском домике они первым делом затопили печку – кончался сентябрь, и ночами порой пробивали заморозки. Вилен ловко освежевал сельдь пряного посола и крупными кольцами порезал лук. Владик споро начистил и наварил картошки. Совместная работа в четыре руки еще больше сблизила друзей. За окнами стемнело; стекла от жарко топившейся печи запотели.

Сели наконец выпивать. Продолжили разговор о подлой женской сути. Вилен поведал по секрету, на какие ухищрения порой приходится ему идти, чтобы почесать свою похоть: «Лерка этим делом безо всякого удовольствия занимается. А теперь еще новая причуда: заставляет каждый раз меня обязательно предохраняться: не хочу, мол, детей, и все тут! А наши презервативы сам знаешь какого качества. По-моему, их из той резины делают, что на противогазы идет».

Так, слово за слово, разговор повернулся на то, как обстоят дела в личном плане у Владика: «Или ты, как дурак, хранишь верность своей Галине-изменщице?» И тут Иноземцев раскололся. Рассказал о Марии и об их романе, скрыл только национальность своей возлюбленной: «Она аспирантка, в энергетическом институте учится. Сама приезжая, живет в общаге». Вздохнул и мечтательно добавил: «Эх, знал бы ты, дружище, как нам хорошо с ней в постельке вместе!»

– Так в чем загвоздка? – не понял Кудимов. – Разводись с Галкой, женись на своей Марии!

– Ох, да не так все просто, – пробормотал Владик.

– Да в чем дело, Владька? Что может быть в любви непростого?

Он только махнул рукой: не хочу, мол, говорить. Но потом они выпили еще по одной, а затем… (Ох, болтун он, ох, идиот – костерил потом самого себя последними словами Иноземцев. Однако слово не воробей, вылетело – не поймаешь.)

– Ты помнишь, – спросил он друга, – как мы в пятьдесят седьмом, во время фестиваля, девчонку иностранную задержали в парке? А потом с Радием отправились ее провожать?

– Да-да! – с энтузиазмом подхватил Вилен.

– Так вот, это она. Аспирантка. Болгарка. Мария.

– Вот здорово! – искренне восхитился приятель.

Потом Владислав анализировал, что он разоткровенничался перед другом не просто из хвастовства, невоздержанности и удали. У него было извиняющее обстоятельство. Он ведь держал в голове, кроме прочего: Вилен парень ушлый, хитрый, тертый, опытный. Да и тесть у него, кстати, не последнее место в столице занимает. В прошлом генерал МГБ. Может, поможет, хотя бы советом. И совместно они придумают, как быть. Может, найдется для Владика способ спасти свою любовь и при этом не нарушить режим секретности…

– Подумаешь, иностранка называется! – убеждал друга, а скорее самого себя, Владик. – Всего-навсего болгарка. Болгария только формально заграница! Правильно про нее говорят: шестнадцатая советская республика!

– Верно все, – поддакивал изрядно нетрезвый Вилен. – И ты не волнуйся, мы все устроим. Женишься на ней еще. Я завтра на трезвую голову подумаю, как к этому делу лучше подойти. Только ты больше о своей Марии никому ни гугу. Я, разумеется, тоже буду молчать, как партизан. Могила!

Потом они улеглись спать: Владик у себя, на бывшем супружеском ложе, за занавесочкой, Вилен – на гостевом диванчике.

Улегшись, Иноземцев вспомнил о своей откровенности и раскаялся: «Зачем я ему все выболтал?! Ах, как зря! Не удержал язык за зубами! Правильно говорят: болтун – находка для шпиона». На сердце стало кисло и тошно, будто он съел что-то противное и несвежее. «Может, Виленчик все просто забудет? И информация никуда не уйдет дальше?» – с этой слабой надеждой он заснул.

* * *

– Владик, привет.

Он резко обернулся. За его спиной стояла Галя. За те пару месяцев, что они не виделись, она здорово переменилась, и явно к лучшему. Когда они встретились летом у «Ударника», она была дерганая, резкая. В глазах тогда светилась неуверенность в себе, растерянность, беспомощность. В углах рта прорезались морщинки, кожа лица была неухоженной. Тогда Галя, несмотря на ворох обидных и нелицеприятных слов, которые на него обрушила, показалась ему подобной птенцу, выпавшему из гнезда, – испуганному и оттого агрессивному. Теперь же, когда они случайно встретились на просторной улице внутри предприятия, ведущей вдоль одного из громадных цехов ОКБ, неверная супруга представилась ему полностью довольной собой и жизнью: прекрасно одетая, довольная, ухоженная. Кожа ее светилась, глазки сверкали. Оттого что в жизни ее было все хорошо, она и с брошенным мужем говорила ласково. Но ласка эта ничего не значила – Галя была от него далека, как никогда.

– Как ты живешь, Владик? Почему не звонишь? У тебя все в порядке?

– Как видишь, все прекрасно, – вызов, прозвучавший в собственном голосе, стал заметен ему самому, и от этого ему сделалось досадно, и он поспешил спросить: – А как там Юрочка?

– Замечательно. У нас уже вышло шесть зубиков, представляешь? Но мы по этому поводу совсем не плачем и не капризничаем. А ты что же, совсем не хочешь нас видеть?

Иноземцева раздражала манера мамочек говорить о ребенке во множественном числе, словно отождествляя с ним себя. Поэтому он отбрил:

– Тебя я видеть больше нисколько не хочу. А Юрочку – отчего же нет, можно.

– Так проявляй инициативу, – улыбнулась она. – Ты ведь отец.

– Ладно. Ты, я вижу, вышла на работу, – переменил он тему.

– Да. С Юрочкой сидит нянька. Прекрасная женщина из Тульской губернии.

– Я рад за вас обоих, – сухо проговорил он.

– Ну, пока. Позванивай. Наш телефон у тебя есть.

Эта неделя вообще оказалась у Иноземцева богатой на случайные встречи, причем для них не потребовалось даже выходить за ворота предприятия. Может, это оттого, что спешная работа над кораблем-спутником, предназначенным для полета человека, закончилась и появилась возможность не спеша прогуляться до столовой или в обеденный перерыв сгонять партейку в настольный теннис.

Он и с Виленом столкнулся по пути в техническую библиотеку. Они не виделись и не перезванивались со времени совместной попойки и не в меру откровенного разговора. Честно сказать, Владиславу хотелось о той пьяной беседе забыть и больше никогда не вспоминать.

– Владька, брат! – похлопал его по плечу Кудимов. – Что не заходишь? Не звонишь? Как дела?

– Да все в порядке.

– Как на личном фронте? Ты все с той же? С Марией?

«Помнит он обо всем», – огорченно подумал Иноземцев.

– Вроде да.

– Слушай, я подумал – познакомь нас с ней, а? Меня и Лерку? Сходим куда-нибудь все вместе. Моя супружница тут как раз четыре билета в «Современник» спроворила – на будущую неделю. Премьера, пьеса «Пять вечеров». Очень сильная вещь, говорят. Сам Ефремов играет. Рванем вчетвером, а? – Вилен аж лучился энтузиазмом.

– Да разве можно? – опешил Владик и аж понизил голос. – Я ведь рассказывал тебе об обстоятельствах, – разумеется, он не мог своими словами, в полный голос, да еще в стенах почтового ящика, впрямую напоминать о сверхсущественном изъяне в биографии Марии: она – иностранка!

– Ты о ее месте жительства? – тоже использовал эзопов язык Кудимов. – Даже забудь и не обращай внимания. Я узнавал специально (не говоря о тебе ни слова, не бойся, а вообще). И вот: на это обстоятельство соответствующие инстанции смотрят теперь сквозь пальцы. Особенно если товарищ родом оттуда, откуда ты сказал. Конечно, если ты имеешь контакты с каким-нибудь звездно-полосатым, лягушатником или макаронником, – тебя, разумеется, по головке не погладят. Ну, а если речь о наших друзьях, которые с нами из одного пионерского лагеря, тем более о таких близких, как твоя девушка, то ровным счетом ничего страшного. Скоро, мне сказали по секрету, этот пункт даже вполне официально отменят – вплоть до разрешения женитьбы. А пока имеется указание из самой высокой инстанции (мне по секрету тесть шепнул) не придавать подобного рода связям, как у тебя, ровным счетом никакого значения. И, если что, я нисколько не сомневаюсь: мой тесть тебя прикроет.

Владик не мог поверить. Вытаращился на приятеля, однако голос того звучал так убедительно, что он только протянул:

– Неужели правда?

– Правда-правда, – снисходительно потрепал его по плечу Кудимов. – Поэтому ни в чем не сомневайся и приглашай скорей свою Марию с нами в «Современник». Но на всякий случай, конечно, не расслабляйся и всем подряд не трепись, что у тебя подруга имеет погрешность по пятому пункту[25]. Режимщики, как ты понимаешь, везде разные, есть и дуболомы. Не лезь на рожон, а держись за меня, и все будет в порядке.

* * *

Наверное, если бы на месте Владика (или хотя бы рядом с ним) был старший товарищ, которому он доверял (вроде Флоринского)… Или умная женщина… Или стреляные воробьи и пуганые вороны (типа матери и отчима Аркадия Матвеевича)… Они бы наверняка усомнились в сведениях, сообщенных Виленом. Иноземцев тоже задумался, но… Сердце советовало ему, шептало, приказывало: «Поверь!» И он поверил.

Он пригласил Марию, и они встретились в метро «Белорусская». Познакомились с Виленом и Лерой и вчетвером сходили на «Пять вечеров». «Современник» тогда еще не имел собственного здания, ни на Чистых Прудах, ни даже старого, на Маяковке, и кочевал по съемным залам. В тот раз играли в концертном зале гостиницы «Советская». А спектакль и впрямь оказался сильный, играли Ефремов, Толмачева, Евстигнеев. И болгарка все понимала про нашу жизнь. У девушек ближе к финалу даже слезы в глазах проступили, да и Владик сглатывал комки. Долго хлопали.

До спектакля и после него Вилен и Лера были очень милы. Они оба старательно очаровывали Марию. Кудимов даже принялся ухаживать за ней: флиртовал, рискованно шутил, жал ручку. А Лера, как ни странно, вовсе не ревновала, а, напротив, снисходительно поглядывала на шалости супруга и степенно беседовала с Иноземцевым. Мария тоже воодушевилась: много смеялась, шутила, кокетничала с Кудимовым. Но Владика ее внимание к Вилену не задевало. Напротив, радовало, что девушка в ударе и ей явно доставляет удовольствие и общество, и спектакль. Владик даже обратил внимание, что русский ее намного улучшился, и теперь вряд ли кто-либо посторонний смог бы с уверенностью сказать, что она иностранка. Наверное, думали, что она из Прибалтики, а может, из Молдавии или с Западной Украины. А тот, кто в акцентах не разбирался, мог бы решить, что она из Закавказья или Средней Азии.

После спектакля не хотелось расставаться, решили пройтись по вечерней Москве. Дошагали до самой Маяковки. Девушки схватили друг друга под ручки и шли парочкой, о чем-то вполголоса сплетничали, временами хихикая, как закадычные подружки. Вилен с Владиком степенно шествовали сзади, обсуждали серьезные вопросы: возможно ли, к примеру, всеобщее и полное разоружение? Или империалисты так и не согласятся пойти на него? А как сложится судьба освобождающихся народов Африки? Станут ли они социалистическими в самом ближайшем будущем или на это понадобятся десятилетия?

На прощание девушки даже расцеловались, и Лера строго сказала, как о чем-то, что не подлежит обсуждению:

– Итак, решено. В следующую субботу вы двое – у нас. Мои родители, как всегда, отъезжают в выходные на дачу, и мы вчетвером чудненько посидим за сплетнями и пирогами. Вдобавок Мария обещала научить меня танцевать рок-н-ролл – правда, Мими?

– С удоволствием! – радостно откликнулась та. И лишь по тому, как она огрубляла мягкие согласные, можно было вычислить, что она болгарка (но распознать это смог бы лишь знающий человек). Владик совершенно расслабился и тоже развеселился. У него отлегло от сердца и на душе стало радостно, как в детстве. Оказалось, что тайна и ответственность, переложенная с собственных плеч на плечи еще двух друзей, совершенно перестала быть тяжким грузом! Да и Мария вся сияла в кругу вновь обретенных советских приятелей – Иноземцев давно, с фестиваля трехлетней давности, не видел ее такою, и ее преображение ему тоже нравилось. Ура! Они со Стоичковой – нормальная, обычная московская пара! И могут гулять по улицам, ходить в театр и встречаться с друзьями – как тысячи столичных парочек! А потом они, вероятно, даже смогут пожениться!

Возвращение в общежитие (Владик, разумеется, отправился Марию провожать) – сначала на метро до «Лермонтовской», а потом на двадцать четвертом троллейбусе – тоже вышло сладким. Они держались за руки (целоваться или обниматься в общественном месте, даже поздно вечером, в ту пору представлялось совершенно неприемлемым). Неприметная ласка даже сильнее нравилась сейчас Иноземцеву, чем лежание с ней в постели, ведь настоящее, не вымученное или тайное свидание случилось у них в первый раз после лета пятьдесят седьмого.

* * *

Как и предвещала Лера, родителей – экс-генерала и парторга Старостина и его супружницы Ариадны Степановны – дома не оказалось. Куда-то отослали и прислугу Варвару.

Молодежь чудесно посидела вчетвером. Уминали пироги, приготовленные бабкой Варварой, дегустировали коньячок и чачу, привезенные в подарок тестю из Тбилиси. Учились танцевать под руководством Марии, оказавшейся чрезвычайно пластичной, полузапретный рок-н-ролл. Курили американские сигареты «Кэмел» из золотого портсигара Старостина. И Вилен, и Лера, и Мария, и сам Владик были в ударе. Хохмили и хохотали наперебой. Вечеринка, словом, удалась – за исключением одного известия, которое хозяин сообщил Иноземцеву шепотом, практически во время шапочного разбора. Они курили по последней американской сигарете на балконе с видом на проспект, когда Вилен сказал:

– На полигоне в тяжелую автомобильную аварию попал Флоринский. Его перевезли в Москву, в госпиталь Бурденко. Он находится в крайне тяжелом состоянии.

* * *

Впоследствии Иноземцев не раз задавал себе вопрос: знал ли Вилен тогда, что в действительности произошло с Флоринским? Иногда ему казалось, что да, иной раз – нет. Но то, что ни один простой советский человек не ведал в те дни, что случилось на Байконуре двадцать четвертого октября шестидесятого года, – это факт. Что там говорить, если из десятков тысяч работников секретной «королевской шараги» в курсе оказались лишь единицы. А сам Владик о том, что на самом деле случилось, услышал только через пару месяцев, когда сам оказался на Байконуре. И то лишь слухи, ничего официального. Однако в военном городке скрыть адскую вспышку в пустыне, а потом братскую могилу в городском парке оказалось невозможно…

…Ночь после вечеринки у Кудимовых он провел в общежитии у Марии. Как оказалось впоследствии, это была их последняя ночь. Однако в тот вечер грядущую разлуку ничто не предвещало. Как и после спектакля, он поехал провожать болгарку – и остался у нее. Девушка опять договорилась с соседками, чтобы они не ночевали дома. Слава богу, их не приходилось особенно упрашивать: иногородние аспирантки, далеко не самые, по тогдашним понятиям, юные (лет двадцати семи), они вовсю использовали возможности Москвы, чтобы организовать наконец свою личную жизнь.

Общежитие засыпало поздно и рано просыпалось. До двух-трех ночи (особенно перед выходным) по коридору бродили люди, громко разговаривали, смеялись. В семь-восемь пробуждались ранние пташки. Приходилось шептаться и зажимать друг другу рты в самые отчаянные моменты. На кухню или в душ надлежало путешествовать в конец коридора. Чтобы помыться, не преодолевая притом марафонские дистанции, Мария с вечера запасалась кастрюлей горячей воды и тазиком.

Около семи утра Владика разбудил галдеж в коридоре. Он разлепил веки и увидел, что Мария сидит, завернувшись в свое одеяло, поперек чужой застланной койки – и плачет. «Что с тобой?» – спросил он испуганно.

– Ничего, пустяки, ерунда, не обрыщат внимание.

Он встал, присел рядом. Ее поведение сейчас настолько контрастировало с веселым состоянием духа на вечеринке у Кудимовых, что ему со сна даже показалось, что она тоже откуда-то узнала, что случилось с Флоринским, и заранее его оплакивает.

– Что случилось, милая Мими?

– Ах, Влади! – вдруг горячим шепотом выдохнула она. – Неужели ты не разбираш? Они никогда не дадут нам с тобой быдат заедно – быть вместе! Не позволяват!

– Кто они? – туповато спросил он, хотя это и так было понятно.

– Началныцы! – почти выкрикнула она.

– Почему? – рассудительно проговорил он. – Напротив, я слышал, что сейчас может начаться послабление в режиме секретности. К тому же ведь ты не американка. Ты из Болгарии, а это самая братская к нам страна.

– Ах, Влади, аз не вярвам! Я не верю! Това няма да быде. Не будет того.

– Перестань, Мари, тебе в Москве учиться еще три года. Вот увидишь, за это время мы что-нибудь придумаем.

Она безнадежно покивала головой.

– Нет. Я не верю. Аз не вярвам. Имам плохо предчувствие. Нас разлучат.

– Брось, Мари, – он обнял ее за плечо.

– Давай уедем, – вдруг предложила она.

– Уедем? – удивился он. – Куда?

– От тук. Напылно. От СССР.

Он пораженно воззрился на нее, не в силах проронить ни слова.

– Да-да! – с жаром заговорила она. – Знаешь, аз казах никой – я никому не рассказывала, но у меня есть чичо. Дядя. Родной дядя. Той живее выв Франсии. И аз бях там. Там е добыр. И я там была. Там хорошо. И он, мой чичо, может все устроить. Мы просто перейдем границата и будем всегда живеят там. Во Франсии. Заедно. Вместе.

– Во Франции? – тупо переспросил он.

– Да!

– Как это возможно?!

– Я все устрою. Мы сбежим.

– Но это ведь навсегда. А у меня здесь мама. И сын.

Он был настолько поражен ее предложением, что не мог даже поверить, что она говорит всерьез. И она по его реакции, по его лицу поняла это.

– Ладно, – безнадежно вздохнула она. – Забрави. Забудь.

– И потом, это будет предательством.

– Добрэ. Забрави. Хорошо. Забудь.

– Не надо больше об этом.

– Аз нем си ти казвал. Я ничего тебе не говорила.

Молодой человек зашлепал в волнении, голый, туда-сюда по комнате. Потом остановился посредине и воскликнул:

– Мария! Мария! Перестань! Верь мне! Не надо никуда бежать! Все и так будет хорошо!

Больше они не заснули, да и пора было вставать, общежитие просыпалось, и в дверь поскреблась одна из соседок болгарки – ей надо было уходить и требовалось забрать верхнюю одежду. Они вместе, втроем с соседкой, попили чаю со вчерашними пирожками из буфета, и Владик ушел.

Лужи подморозило. Деревья почти все осыпались, лишь на некоторых трепыхались засохшие листочки. Изо рта шел пар. Москва была сонной и умиротворенной, какой бывает только по воскресеньям, составляя разительный контраст с деловым бешенством буден.

После полубессонной ночи, переполненной любовью и разговорами, Владик чувствовал восхитительную уверенность в себе и легкость. Даже странный разговор Марии о возможном бегстве из СССР он отмел в своем сознании как малосущественный. Вдобавок горячая пора на работе если не совсем кончилась, то явно взяла небольшой тайм-аут. Выходной лишь начинался, и впереди имелось как минимум двенадцать часов, которыми Иноземцев мог распоряжаться полностью по своему усмотрению. Правда, на пять вечера его вызвала на поселковую почту в Болшево на переговоры мама – придется идти. И хозяйственные обязанности намечались: постирать бельишко, купить продукты и приготовить самому себе обед на неделю – к примеру, сварить кастрюлищу щей. А пока – вдруг вступило в голову Владику – почему бы не посетить в госпитале Флоринского? Бурденко от общежития в Лефортове совсем рядом. А воскресенье во всех больницах день, отведенный для визитов, – военный госпиталь, наверное, не исключение. Юрию Васильевичу будет приятно – если он, конечно, в сознании. А если нет – Владислав хотя бы поговорит с врачами, узнает, как дела, и оставит старшему товарищу письмо и передачку.

Сказано – сделано, и Иноземцев купил в овощном апельсинов из Яффы. Сердобольная продавщица даже сделала ему, меча кокетливые взоры, кулек из бумаги – ни сумки, ни портфеля, ни авоськи у Владика с собой не имелось. Прижимая кулек к груди, он вскочил в подошедший трамвай тридцать второго маршрута и проехал пару остановок до Госпитальной площади.

Здание госпиталя (молодой человек никогда здесь раньше не был) поразило его своей дореволюционной величавостью. Особняк петровских времен охранялся решеткой и военным караулом. Бюро пропусков помещалось в отдельной пристройке. К каждому окошку тянулась небольшая очередь. Публика ожидала самая разнообразная, с явным преобладанием женского пола. Была здесь и величественная дама в шляпке и габардиновом пальто, явная полковничиха или генеральша; и растерянная колхозница с узелком, в ватнике – видимо, мамаша всерьез занемогшего рядового, и испуганная девчонка из пригорода с семечкой на губе – жена или невеста лейтенантика или курсанта. Болезни или увечья не делали выбора по званию, должности или возрасту. Наконец подошла очередь Иноземцева. Он протянул в окошко свой паспорт и попросил пропуск к Флоринскому Юрию Васильевичу. Дама за окном долго листала разные списки, распечатанные и заведенные от руки, а потом вдруг бросила: «Ждите!» и захлопнула окошко. Ему показалось, что она принялась куда-то звонить. Владик отошел в сторонку, им овладело дурное предчувствие.

Томиться пришлось долго. Оконце вновь открылось, но когда Иноземцев сунулся туда вне очереди, дама сурово отшила его: «Сказано вам – ждите!» Наконец, едва ли не через полчаса из дежурки вышел военный – молодой капитан, в погонах и фуражке василькового цвета. «Из госбезопасности», – смекнул Владик. В руках офицер держал его паспорт, похлопывая зеленым коленкором по сгибу ладони. «Гражданин Иноземцев? Пройдемте со мной», – с отстраненной вежливостью молвил капитан. Они вошли внутрь служебного помещения, и капитан проводил его в казенную комнату, где стояла пара столов и висели портреты Ленина, Сталина и Дзержинского. «Присаживайтесь», – указал офицер на табуретку. Молодой человек сел, чувствуя себя идиотом со своим кульком с апельсинами. «Вы кем Флоринскому приходитесь? – вопросил капитан, вперив в инженера орлиный взгляд. – Родственник?»

– Сослуживец.

– Ах, сослуживец. А где вы работаете?

– В почтовом ящике.

– Каком?

– Номер шесть-пять-один… – назвал Владик то наименование ОКБ-1, под которым оно значилось в открытых документах.

Офицер сверился с бумажкой на столе и ответом, видимо, удовлетворился. Последовало еще несколько вопросов: «Как давно вы знакомы с Флоринским? Когда виделись с ним последний раз?» – и, наконец: «Откуда вы узнали, что в данный момент он находится в госпитале?»

– Мне об этом сказал наш сослуживец.

– Сослуживец? Кто конкретно?

Тут Иноземцев озлился и буркнул:

– Вы меня, конечно, извините, но это не ваше дело.

– Возможно, – усмехнулся офицер. – Возможно, и не мое. А может, и мое… Что вам известно о состоянии Флоринского?

– Понятия не имею. За тем и пришел – узнать.

– Состояние, я вам скажу, крайне тяжелое. Врачи борются за его жизнь. А что конкретно стряслось с Флоринским – вы знаете?

– Нет, не знаю.

– Как же? Тот сослуживец, что сообщил вам, что Юрий Васильевич находится в госпитале, не известил вас, при каких обстоятельствах пострадал Флоринский?

– Он сказал, что произошла автомобильная авария.

– Правильно, – удовлетворенно протянул офицер. – Именно авария, и именно автомобильная. А вы, наверное, подробности случившегося хотите знать?

– Ничего я не хочу узнать. Я хотел увидеть Юрия Васильевича и, вот, передать ему апельсины, – Иноземцев кивнул на кулек.

– Боюсь, посещение у вас не получится, – кивнул капитан. А потом начал задавать те же самые вопросы, но с измененными формулировками, по второму кругу: – Ваше место работы? Чем вы занимаетесь?

– А это, извините, тоже не вашего ума дело, – парировал инженер. Однако его резкости гэбэшнику были как с гуся вода. Он продолжал толочь воду в ступе еще как минимум полчаса. И, наконец, резюмировал:

– Увидеть вам Флоринского никак невозможно. Но вы пока можете быть свободны, – и протянул Владиславу паспорт. – И поменьше распространяйтесь о болезни Юрия Васильевича.

– Хорошо, – пожал плечами Иноземцев. – Может, вы ему хотя бы апельсины передадите? Не тащить же мне назад.

– Боюсь, ваши фрукты Флоринскому сейчас никак не понадобятся.

– Ну, тогда вы возьмите – врачам, что ли, отдайте. Не увозить же.

– Разве что врачам… – с сомнением протянул гэбэшник. – Впрочем, давайте.

От дурацкого допроса настроение совсем испортилось. К тому же Владик все время исподволь ожидал (хотя с чего бы вдруг?) вопроса о Марии. Вот тут бы он точно поплыл. Потому как, что бы ни говорил Вилен, а, встречаясь с болгаркой, он нарушал один из важнейших пунктов подписки о секретности, которую давал сначала на третьем курсе МАИ, а потом при поступлении на работу в «хозяйство Королева». Да еще утренний странный разговор с девушкой и ее вдруг прозвучавшее предложение убежать, по сути – изменить Родине…

Нет, теперь воскресенье, казавшееся поначалу длинным и многообещающим, пошло наперекосяк. Импульсивно – раз уж начались нечаянные и непрогнозируемые события – Иноземцев зашел в телефон-автомат (слава богу, пятнадцатикопеечная монета оказалась в кармане) и набрал телефон жены – или, точнее, квартиры генерала Провотворова в правительственном доме. Разговаривать с ней сейчас совсем не хотелось, но из-за сына… Впрочем, Юрочку видеть он тоже особенно не мечтал – как ему с ним общаться, с полугодовалым малышом? Агукать, погремушкой потряхивать? Но надо было отметиться. Ведь мама сегодня в междугороднем разговоре обязательно спросит: «Как Юрочка? Ты с ним виделся?» Тогда бы он ей смог ответить: «Да, виделся, гуляли как раз сегодня». Антонина Дмитриевна весьма трепетно относилась к внуку, и если Владик опять ей скажет, что нет, сына не видел, начнет нудить: мол, если он манкирует встречами с ним, то рискует навсегда Юрочку потерять.

Однако в генеральской квартире ответила незнакомая, не слишком грамотная женщина, няня или прислуга, и на просьбу позвать Галину ответствовала: «Их нету никого». Волей-неволей оставалось возвращаться в Болшево, купить по пути мяса и капусты, наварить щей, тем более что начинал мучить голод, но в случайные столовые идти не хотелось, а в ресторан в одиночку – тем более. Кончилось тем, что он захарчил на Ярославском вокзале пару пирожков, перебил аппетит.

Дальше пошло по заведенному: покупки продовольствия, дом в Болшеве, одинокое приготовление щей. Настроение испортилось, и незаметно подошло время переговоров. Мама по телефону и впрямь начала опять выговаривать ему за то, что он с Юрочкой не видится: «Неужели ты не понимаешь, Владинька, – увещевала она, – что мы с тобой его потеряем навсегда!» – «Ох, мама, – раздраженно вздохнул в конце концов Иноземцев, – если он тебе так нужен, приезжай сама в Москву и с ним встречайся!» – «И приеду, а что ты думаешь? Я давно собираюсь!» – «О, правильно! Буду рад тебя видеть! Когда пожалуешь?» – «Скоро ноябрьские. Может, выкрою под праздники недельку». На прощание Владик вдруг вспомнил, что мама ведь тоже знакома с Флоринским, да еще с юности, с баснословных довоенных времен, и сказал о том, что бедняга Юрий Васильевич загремел в госпиталь в крайне тяжелом состоянии. В трубке повисла долгая и глухая тишина. Молодой человек даже подумал, что их нечаянно разъединили, и стал дуть, кричать: «Алло, алло», но тут мама вдруг отозвалась совершенно глухим и далеким голосом:

– Я выезжаю.

– Выезжаешь?! – поразился Иноземцев. – Почему?! Зачем? Из-за Флоринского?! Да ведь к нему даже в госпиталь не пускают!

Но Антонина Дмитриевна, не слушая его, молвила: «Я прямо сейчас на вокзал. Постараюсь выехать вечерним поездом. Как возьму билет, дам тебе срочную телеграмму», – и отключилась. Владик в полной растерянности тоже повесил трубку.

* * *

Мама приехала во вторник. Владик вернулся с работы – а она уже дома. Прибыла налегке – ни варений, ни сушеных грибов, ни воблы. Небольшой чемоданчик в руках. Быстренько перескочила с Казанского на Ярославский вокзал, впрыгнула в электричку. Ключи Антонине Дмитриевне дала вдова-хозяйка, и теперь мать встречала сына дома. Хозяйствовала: истопила печь и месила тесто для оладушек.

После объятий Владик спросил с нарочитой грубоватостью:

– Зачем примчалась? Все равно к Флоринскому ты не попадешь.

– К нему попасть должен ты.

– Я?! Почему?

– Не сейчас. Я тебе потом все объясню.

– Но меня не пустят тем более. Я уже пробовал – без шансов.

– Я поговорю с кем надо.

– С кем ты, позволь узнать, поговоришь?

– Ты не в курсе, Сергей Павлович в Москве?

– Королев? К нему ты не прорвешься. Режимное предприятие! Я и сам его раза два-три за год видел.

– Я ему позвоню.

– Позвонишь? Да я даже телефона его не знаю. Могу, конечно, выяснить – но это через секретаршу, вряд ли она тебя с ним соединит.

– Я знаю его прямой номер. Сергей на него, как мне сказали, всегда сам отвечает, когда в кабинете.

– Откуда ты телефон узнала?!

– Мне дал его Юрий Васильевич. На самый крайний случай.

– Какой такой случай?

– Вдруг, не дай бог, что-то с тобой случится. Но, как видишь, случилось с ним.

Пока они дискутировали, Антонина Дмитриевна раскалила две сковородки, плеснула подсолнечного масла и принялась разливать половником первые оладьи. Тесто плевалось и скворчало, по комнате распространился восхитительный горелый дым. Пошла подлинная, женская стряпня – чего Владислав был лишен с начала апреля, момента отъезда из мамочкиного дома в Энске. «Эх, Галка, Галка! – вдруг подумалось ему. – Ты, наверно, блинчики-оладушки теперь своему генералу стряпаешь. Впрочем, меня ты ими нечасто баловала. Интересно бы узнать, его ты кормишь? Или вы все больше по ресторанам?» Странно, стоило приехать маме – сразу стала вспоминаться сбежавшая жена. Может, между двумя этими женщинами существовала, что ли, мистическая связь?

– Сейчас быстренько поедим, с пылу с жару, оладий, а потом проводишь меня до станции. У вас ведь там имеется телефон-автомат? Я думаю, ваш великий ЭсПэ в сей час еще на работе?

– Если он в Москве, то часов до девяти-десяти сидит в кабинете точно. Если не на производстве, конечно.

Через полчаса они под ручку, похрустывая подмерзшими палыми листьями, пришли к станции. Вооружившись пятиалтынным, мама скользнула внутрь телефонной будки. Владик отвернулся, не желая подсматривать и подслушивать ее разговор с Главным конструктором. Антонина Дмитриевна не выходила долго – значит, и впрямь дозвонилась!

Наконец положила трубку на рычаг, вышла, хлопнула дверцей. Спросила у сына озабоченно:

– Как я выгляжу?

– Нормально. А что?

– Сергей Палыч обещал прислать за мной машину. Через пятнадцать минут – прямо сюда.

Сын не мог сдержать восхищения:

– Ну, мама! Ну, ты авантюристка!

И впрямь через четверть часа прямо к телефонной будке подрулил королевский «ЗИС» (Владик узнал его). Шофер даже вышел из машины и помог маме устроиться на задних сиденьях представительского лимузина. «Надолго я не задержусь», – царственно бросила Антонина Дмитриевна на прощание (ни дать ни взять вдовствующая королева!)

Ее свидание с Королевым, бывшим коллегой довоенной юности, впрочем, затянулось. Явилась мама, когда сын уже позевывал под одеялом. Обратно доставил тот же «ЗИС» – Владик видел лимузин сквозь просвет занавесок. Вот ведь праздник для хозяйки тети Дуси – почти такой же, как Галину с генералом застукать: полноценная пища для разговоров и размышлений.

Антонина Дмитриевна скинула ботики, повесила на вешалку пальто. «Мама, я постелил тебе на диване», – сказал Владик, не вставая. «Спасибо, сынок». – Она подошла и села к нему на кровать – совсем как в детстве. Положила ладонь на лоб, погладила по волосам. Чтобы не рассиропиться, он, усмехаясь, сказал:

– А от тебя коньячком попахивает. Ай-яй-яй, что скажет Аркадий Матвеевич.

– Да, Серенчик предложил выпить по рюмочке. Неудобно было отказаться.

– Ну и как вы с ним поговорили?

– Он был мил. Любезен. Даже галантен. Постарел, конечно. Все мы не молодеем… Эх, знаешь, я ведь и тогда, в тридцать пятом, знала, что Королев наш далеко пойдет. Но он даже превзошел мои ожидания. Каким делом он руководит! Какое у вас огромное хозяйство! Кстати, он приглашал меня на работу. Сказал, что в библиотеке он для меня место всегда отыщет. А может, и посерьезнее работенку даст. И с жильем обещал помочь!

– Прекрасно! Переезжай! Будем рядом.

– Что ты, сыночек, в мои годы судьбу не меняют. А потом – на мне бабушка. А Аркадий Матвеевич? Он с таким трудом нашел место в нашем Энском тресте и теперь там на очень хорошем счету. Знаешь, репрессированным не так просто устроиться на работу… А квартира наша прекрасная в Энске? Нет, вряд ли я поеду.

– А что с твоим делом? С Флоринским?

– Флоринский очень плох. Множественные ожоги, третьей-четвертой степени – чуть не семьдесят процентов. Врачи считают, вряд ли выживет, – слезинка скатилась по ее щеке. – Но Серенчик – ой, Сергей Павлович – заверил меня, что он сделает все, чтобы ты к нему в госпиталь попал.

– Мама, скажи, почему такая необходимость, чтобы я навестил Флоринского в Бурденко?

– А ты что, – Антонина Дмитриевна посмотрела на сына грустно-грустно, – еще не понял?

– Не-ет, – протянул Владик.

– Он твой отец.

За десять месяцев

до описываемых событий

1 января 1960 года,

квартира Флоринского в Подлипках

Юрий Васильевич втащил уже собравшуюся уходить Антонину Дмитриевну в квартиру, запер за ней дверь. Ошеломленные Владик, Галя и девушка Флоринского по имени Нина остались на лестничной площадке. Однако Иноземцева нимало не удивилась. Она всю новогоднюю ночь, едва встретила после двадцатипятилетней разлуки своего бывшего друга, ожидала от него чего-то подобного.

– Узнаю тебя, Юрочка, – усмехнулась она. – Ты все такой же авантюрист.

– Снимай свое пальто и боты.

– Зачем?

– Поговорим.

– О чем, Юрочка?

– Для начала об Иноземцеве. Он мой сын?

– Мы с тобой встретились в Гаграх в августе тридцать четвертого. Владик родился в мае тридцать пятого. Считай сам. Впрочем, я не настаиваю. У него в графе «отец» прочерк. И отчество у него в честь деда – Дмитриевич. Он, да и я, худо-бедно, а двадцать пять лет без тебя прожили. Дальше тем более справимся.

– Боже мой, Тоня! Речь не об этом! Почему ты мне тогда не сказала, что беременна?!

– Это что-то изменило бы?

– Кто знает. Но, скорей всего, да.

– Юрочка, мне не нужна от тебя никакая милость. Ни тогда не нужна была, ни сейчас тем более.

– А ты строгих нравов. И была, и осталась.

– Строгих? – грустно усмехнулась она. – Я отдалась тебе безо всякого брака, после недели знакомства на курорте. Очень ты пленил меня своими рассказами о звездах и межпланетных путешествиях и стихами Пастернака и Цветаевой. Дура была. Ведь примчалась к тебе потом в Ленинград. Девица – приехала сама, в другой город, к молодому человеку! Куда дела свою гордость? Мама до сих пор не знает. А узнала бы – убила. Ты это оценил? Чего тебе еще было надо, если даже мой приезд не подействовал? Значит, если б я тебе тогда, осенью тридцать четвертого, сказала, что жду Владика, ты бы опомнился и попросил моей руки? Смешно! Все прошло, Юрочка, пройдено и забыто. И нечего нам сейчас ворошить старые угли, все давным-давно сгорело.

– Как ты жила эти годы, Тоня?

– Как я жила? – снова вздохнула она с печальной улыбкой. – Трудно жила, как вся страна. В тридцать восьмом, когда взяли Лангемака с Клейменовым и других руководителей нашего РНИИ, я в один день рассчиталась, схватила Владика, маму и умчалась в Энск. Боялась, что до меня тоже дотянутся. Но, слава богу, обошлось.

– А почему именно в Энск?

– Там мой дядя, брат мамы, работал тогда председателем горисполкома. Он давно нас звал. Выхлопотал жилье. Там и войну мы всю провели. Дядю на фронте убило, в сорок первом, он добровольцем ушел… А мы что? Эвакуированных к себе брали на постой, вещи на барахолке продавали, варежки для фронта вязали, лебеду с крапивой ели… Много чего было, Юрочка, всего не расскажешь.

– А меня репрессировали, знаешь? Как Королева, как моего бывшего ленинградского шефа Глушко. В первую зиму, на Колыме – каким я чудом жив остался, не знаю. Потом меня оттуда в шарашку перевели, в Казань. Благодаря тому и спасся. В шарашке-то полегче стало, с Колымой не сравнить. Там я в сорок четвертом с Королевым познакомился. Потом, в сорок пятом, мы с ним в Германии работали, «фау-два» осваивали… Да, ты права, всего не расскажешь – а ведь жизнь, считай, прошла… Ты сейчас одна?

– Нет, у меня хороший человек рядом, Аркадий Матвеевич. Про тебя я не спрашиваю. Вижу – ты до сих пор паришь.

– Да уж, летаю… Знаешь, Тоня, я хотел бы тебя попросить: ты не говори пока Владику, что я его отец. Как-то мне перед ним неловко будет. Я лучше сам скажу, когда… Когда буду готов, что ли.

– Не волнуйся. Я и не собиралась ему ничего говорить…

* * *

– …Как видишь, – закончила свой рассказ мама, – Юрий Васильевич так и не собрался тебе ни о чем рассказать… Ох, и жаль его. Хороший он человек. Слабый, умный и хороший. Ты сходи к нему в госпиталь. Дай ему боже выкарабкаться. Я уж и бабуле сказала за его здравие молиться, и сама перед отъездом в церковь зашла, свечки поставила Николаю Чудотворцу и Святому Пантелеймону, целителю.

Комсомольца Владика святые не интересовали, от матери он отмахнулся:

– Ты лучше скажи, что тебе Королев поведал: Флоринский и впрямь в автокатастрофе пострадал? Или случилось что на полигоне?

– Ох, Владька, – вздохнула мама, – мне Сергей Павлович сказал по секрету: на полигоне, на стартовом столе, взорвалась ракета. Производства днепропетровского КБ. Десятки жертв, и маршал Неделин там погиб. Но только ты никому. А когда к Флоринскому… то есть к отцу, можно будет сходить, тебе дадут знать.

На следующий день мама поехала из Болшева в Москву – сначала в недавно открывшийся «Детский мир» на площади Дзержинского, за подарками внуку, а потом перехватить малыша с няней, когда прогуливаться будут во дворе Дома правительства. Владик отправился на работу.

Ближе к вечеру его позвали к телефону. Да не криком, через всю огромную комнату, где помещалось около пятидесяти инженеров. Нет, в этот раз к его столу пулей подбежала сидевшая на телефоне техник Марина (та самая) с округлившимися глазами, прошептала с восторженным ужасом: «Тебя к телефону – Королев!!!» То был первый случай на памяти Владика, когда сам Главный конструктор звонил в отдел. Он, опережая даже Марину, бросился к трубке.

– Иноземцев? Это Королев, – нетерпеливо проговорил голос в трубке. – Вас будут ждать в госпитале Бурденко сегодня, – и отключился.

Владик не стал медлить. Сходил к Феофанову, отпросился (разумеется, не сказав, куда и зачем собирается).

Константин Петрович безо всякой охоты молодого инженера отпустил, и Иноземцев бросился на станцию.

Спустя полтора часа он входил в знакомое ему помещение бюро пропусков. На сей раз та же дама в окошке дала ему квиток и объяснила, как пройти в палату, где лежит Флоринский.

Владику выдали белый халат, шапочку, а также марлевую повязку и бахилы на ноги – сколько Иноземцев ни посещал в своей жизни заболевших (или раненых в войну), подобных мер предосторожности нигде не видел. По огромной мраморной, как во дворце, лестнице он поднялся на второй этаж. Лестница венчалась громадной картиной в золотой раме, изображавшей Сталина и Ворошилова на прогулке в Кремле. Потолки в коридорах были как минимум четыре метра вышиной, а стены толщиной метра в полтора. Перед нужной палатой, за столом с телефоном, сидел давешний капитан госбезопасности, на этот раз в штатском и в белом халате, накинутом на пиджак. Читал газету «Правда». С огромным удивлением посмотрел на Иноземцева. Тщательнейшим образом проверил его паспорт, пропуск, а потом вдобавок позвонил куда-то и проверил, а вправду ли разрешен допуск гражданина Иноземцева Владислава Дмитриевича к больному Флоринскому. Когда услышал утвердительный ответ, позволил наконец войти, уведомив: «Время посещения – пять минут».

Навзничь на постели, весь обмотанный бинтами – голова, руки, ноги, – лежал Флоринский. Владик подошел ближе. Среди бинтов имелись лишь два отверстия: глаза и рот. Глаза были закрыты. Непонятно, по какому в точности признаку – наверное, по общему виду фигуры, всей замотанной в белое, словно мумия, Иноземцев понял: не жилец. Сердце сжалось. Жалость переполнила его, перехватило горло. Вдруг глаза Флоринского открылись. Губы прошелестели:

– Владик?

– Да, это я, Юрий Васильевич.

– Владик, ты… – начал умирающий.

– Я все знаю, Юрий Васильевич, – перебил Иноземцев. – Мне мама сказала. И знаете что? Я очень рад, что моим отцом оказались именно вы. Вы хороший человек. И я счастлив, что мы с вами работаем вместе. И мы еще будем работать и дальше, – соврал он, явно не веря в последнее. И, чтобы не давать Флоринскому напрягаться – ведь видно было, что каждое слово давалось тому с громадным трудом, – Владик продолжил (почему-то ему, хоть он совсем не считал себя болтуном, хотелось сейчас говорить и говорить): – Вы обязательно выздоровеете, все вас ждут на работе, и ЭсПэ тоже. Это он мне пропуск сделал, чтобы вас навестить. И мама вам кланяется, она, как узнала, что с вами случилось, сразу в Москву приехала. А смотрите, как интересно получилось. Я своего сына Юрием назвал, хоть и не знал тогда, что вы мой отец. А теперь получилось, что назвал как будто в вашу честь.

Глаза Флоринского были открыты, и по ним Владик видел, что больной его слышит, но он в то же время с жалостью и ужасом понимал, что его слова – как, наверное, и все остальное земное – уже перестали интересовать и волновать Юрия Васильевича.

Тут дверь в палату приоткрылась и послышался негромкий голос гэбэшника: «Заканчивайте». И тогда Флоринский собрался с силами и прошелестел:

– Спасибо, что пришел.

– Поправляйся, папа, – фальшивым голосом сказал Владик, развернулся и пошел вон из палаты.

Уже сдав халат и бахилы, одевшись в курточку и выйдя в госпитальный двор, на прохладный воздух поздней осени, он не сдержался и заплакал.

* * *

Флоринский скончался через три дня.

* * *

О том, что происходило на полигоне двадцать четвертого октября, Владику по секрету рассказал через пару недель Радий, бывший в то время на Байконуре, – но, слава богу, находившийся на другой площадке. Однако всех деталей происшедшего Рыжов не знал (как и все советские люди) еще лет тридцать, до тех пор пока в перестройку не начали появляться публикации о катастрофе. Теперь документы наконец оказались рассекречены и стал известен даже поименный список погибших: семьдесят восемь человек. Одни только мужчины. Все молодые и образованные. В подавляющем большинстве русские или украинцы. (К ракетной и ядерной технике представителей национальных меньшинств – немцев, евреев, кавказцев, равно как выходцев из Прибалтики, Средней Азии или Закавказья – допускали лишь в исключительных случаях.)

Девятнадцать из числа сгоревших заживо – солдаты. Двадцать офицеров, от лейтенантов до подполковников. А также один маршал Советского Союза – Иван Митрофанович Неделин. Остальные – инженеры, конструкторы, ученые, техники, проектанты. Средний возраст погибших – двадцать девять лет.

Цвет нации. Как двадцатью годами раньше цвет погибал в войну. А еще раньше – в лагерях. А до того – в Гражданскую. И в революцию.

После катастрофы руководитель комиссии по расследованию Брежнев сказал: «Наказывать никого не будем. Виновные сами себя наказали». С тех пор прозвучало множество ответов на вопрос «кто виноват?» – начиная от сугубо технических и кончая философскими. И самым ходовым стал один: виновата, мол, холодная война. Время, мол, было хоть и мирное, но почти военное. Шло соревнование двух систем. Гонка вооружений между СССР и США. То есть почти война. А война – она все спишет. Как пятнадцатью годами раньше Отечественная тоже списывала миллионы русских жизней.

Однако у Владика в итоге возник собственный ответ на вопрос, почему погиб его отец и другие лучшие русские люди.

И впрямь тогда все они, не жалея себя, делали ракеты. Прежде всего, чтобы с их помощью доставить ядерную или водородную бомбу на территорию Америки. Для того Королев и соратники создали ракету Р-7. (И только потом, лишь благодаря энергии и пассионарности Сергея Павловича, приспособили ее, чтобы запустить сначала первый спутник, потом ракеты на Луну, Белку со Стрелкой и Гагарина.) Но довольно быстро выяснилось, что королевская «семерка», может, и хороша для пропагандистских целей, но для того, чтобы постоянно грозить Соединенным Штатам, не подходит. Летает она на «чистых» компонентах: кислороде и керосине. Но кислород на стартовой позиции испаряется, и через сутки ракету надобно перезаправлять по новой.

Короче, Родине срочно требовалась иная межконтинентальная ракета, чтобы можно было ее поставить на постоянное боевое дежурство. А потом – упрятать в землю, в шахту. И такую ракету взялся делать академик Янгель в своем КБ в Днепропетровске. Питалась она ядовитыми высококипящими компонентами: несимметричным диметилгидразином и азотным тетраоксидом. Под нее на Байконуре в спешном порядке построили новый гигантский стартовый стол и циклопических размеров монтажно-испытательный корпус.

И тогда, двадцать четвертого октября шестидесятого года, очень спешили первый раз пустить ракету. Чтобы доложить Хрущеву. Чтобы у того появился новый козырь, чтобы стращать американцев и грозить им. Поэтому стартовые расчеты те самые погибшие солдаты и офицеры, а также испытатели и конструкторы, делали днем и ночью. А маршал Неделин, главнокомандующий ракетных войск стратегического назначения, показывая пример личного мужества и заинтересованности в успехе дела, сидел на стуле в двадцати метрах от заправленной ядовитым топливом ракеты.

А когда начались неполадки на заправленной ракете, единственным правильным решением было бы слить топливо, вернуть ракету в монтажно-испытательный корпус и спокойно во всем разобраться. А потом снова вывести Р-16 на старт. Однако людей охватил азарт. И чисто русская горячка, густо замешенная на «авось». И очень хотелось, конечно, добиться успеха, и вставить фитиль надменному Королеву, и доложить Никите. И потому – продолжали готовить пуск. Смертельно усталые и в буквальном смысле работая на слух, на глазок. Например, на слух подрывали пиропатроны, открывающие клапана в топливных магистралях. И тогда последовала цепь ошибок. Прошла ложная команда. Запустились двигатели второй ступени. Они разрушили баки первой ступени, ядовитое топливо разлилось по площадке, начался пожар. Многие сгорели заживо в первые секунды. Другие пытались убежать, превратившись в живые факелы.

Среди них оказался и Флоринский. Он, работник «хозяйства Королева», не должен был в тот день находиться на проклятой сорок первой площадке, но он приехал подписать какие-то бумаги. А может, бумаги лишь служили прикрытием, и он просто хотел полюбопытствовать, как идут дела у ближайшего королевского конкурента. Никто теперь ничего не узнает в деталях. Как не узнает никогда, что думали и что чувствовали в свои последние секунды те реальные, погибшие на старте молодые, красивые, умные мужчины.

Они пали жертвой амбиций – причем не своих. Других мужчин – руководителей страны, желавших, по словам Никиты, показать империалистам кузькину мать и похоронить капитализм. Как раньше гибли лучшие люди страны – ради паранойи Сталина. Или властолюбия Ленина. И станут гибнуть потом, по мановению пальца будущих вождей, не желающих, дескать, допустить НАТО вплотную к своим границам, – в Чехословакии, Афганистане или Новороссии.

Однако к пониманию того, что в России за последние сто лет всегда и во всем виноваты прежде всего недалекие, неумные, подлые, властолюбивые руководители, на которых нашей стране в свой последний век категорически не везет, Владислав пришел только через много лет. А тогда, в шестидесятом, он, несмотря ни на что, оставался правоверным комсомольцем и страшно гордился, что трудится ради повышения обороноспособности любимой социалистической Родины.

* * *

Флоринского похоронили в закрытом гробу на Немецком кладбище в Москве. Мама на похороны из Энска не приехала. На погребение пришли несколько руководителей ОКБ, но самого Королева не было – говорили, он уехал на полигон. У гроба плакали незнакомые женщины разного возраста. В редкой толпе шептались: вторая и третья жена покойного. Навзрыд рыдала бедная юная Ниночка.

У Владика было тяжело на душе. На поминки он не поехал. Сначала думали организовать тризну в Подлипках, на фабрике-кухне близ ОКБ, но потом из первого отдела поступила указивка: смерть не педалировать – на кладбище приглашать только самых близких, обойтись без долгих речей и других демонстраций. Поэтому Ниночка с другими женщинами устроили поминальный стол на квартире покойного.

День был холодный, но ясный, и Иноземцев решил пройтись в одиночестве до платформы Сортировочная. На душе было тяжело и муторно. Он так и не приучился покуда думать о Флоринском как о своем отце. Для него он оставался старшим товарищем, умным и веселым, и его было очень жалко.

Когда он проходил мимо церкви на Солдатке, там, видимо, закончилась служба. Расходились, крестясь, старушки – но были среди прихожан и прилично одетые молодые женщины, а также несколько солидных мужчин в пальто и шляпах. Один, смущаясь под взглядом Владика, юркнул в личный автомобиль. «Наверно, партийный, – подумал мимоходом молодой человек. – Стыдится – знать, начальник… Зайти и мне, что ли? Помолиться за невинно убиенного? Поставить свечку? Но как это делается? Да и неудобно мне, я ведь комсомолец». В храме он бывал раза три, в детстве, таскала бабка Ксения, и ему там не понравилось: темно, мрачно, страшно. К тому же Иноземцев твердо знал в свои двадцать пять лет: никакого бога нет и не было. Ноги сами пронесли его мимо учреждения для отправлений культа. Он оглянулся на колоколенку и вспомнил, как пару лет назад Флоринский витийствовал: излагал молодым инженерам-ракетчикам воззрения дореволюционного философа Федорова. О том, что колокольни церквей есть прообраз космических ракет. И цель человечества якобы воскресить всех живших ранее людей и отправить их ради вечной жизни в бескрайний космос. «Хорошо, когда было бы так, – горько усмехнувшись, подумал Владик. – Да ведь тоже байки, поповские сказки. А на деле Юрия Васильевича Флоринского, моего отца (как странно – отца!), не будет на Земле теперь уже никогда».

Совсем недалеко было до общежития, где проживала Мария, и, возможно, она даже оказалась бы дома – но видеть девушку в таком настроении совсем не хотелось. (Впоследствии Владик не раз пожалеет об этом своем решении.) А сейчас он дошагал до Сортировочной, сел в электричку и через двадцать минут был на Казанском вокзале. Перешел Комсомольскую площадь и уехал с Ярославского к себе в Болшево, в одинокий и холодный съемный щитовой дом.

А на следующее утро его вызвал Феофанов. Без предисловий сказал:

– Завтра едешь на полигон. У тебя теплое белье, одежда есть? Там зимой колотун страшный.

– Чем мне там заниматься? – осмелился спросить инженер, потому что КаПэ пребывал в неплохом расположении духа.

– «Востоком». Постановление ЦК и Совмина о том, что человека надо запустить в уходящем году, никто не отменял. Однако Королев считает, и я его категорически в этом поддерживаю, что человек полетит только после того, как пройдут два полностью успешных беспилотных запуска в точности по программе пилотируемого полета. А у нас пока счет один – два не в нашу пользу. Первый корабль забросили на более высокую орбиту, вместо того чтобы посадить. (Феофанов поморщился – Владик знал, что в этой неудаче начальник винит себя.) Второй взорвался на двадцать третьей секунде, двух собачек угробили. И только третий, с Белкой и Стрелкой, был относительно удачным. А теперь, старичок, два новых корабля готовы. Их везут на стартовую позицию. Займешься там вместе с другими нашими их горизонтальными испытаниями. Если два раза успешно пустим в декабре, – начальник постучал по дереву и поплевал через левое плечо, – то отправим космонавта на орбиту еще до Нового года.

– Надолго меня на техпозицию посылают?

– Не знаю, Владислав. Ты сам в курсе: на полигон попасть непросто, списки лично Главный конструктор утверждает. А выбраться еще сложнее. Королев отпускает только тех, к кому никаких вопросов по их системам нет. А такого добиться непросто. Но со своей стороны обещаю: когда произойдут два полностью успешных беспилотных запуска, поставлю вопрос о твоей побывке в Москве. А пока иди, закругляй все текущие дела, и можешь быть свободен, я тебя отпускаю. Купи себе что-нибудь теплое из одежки, если успеешь, да коньяку припаси – а то опять будете, как в мае, спиртягой успешные пуски обмывать.

По разговору с Константином Петровичем, по его строю и тону Иноземцев понял: командировка предстоит долгая. И, возможно (осознание этого пришло только теперь, после гибели Флоринского), опасная. Поэтому Владик решил на всякий случай проститься с близкими. Написал доброе длинное письмо матери, бабушке и отчиму. Потом заскочил в переводческую службу к Галине.

Галка, как и в прошлую их встречу, вид имела преуспевающий: хорошо одетая, румяная, довольная. И Владика она приветствовала как старого друга – никаких претензий или, напротив, чувства вины. Его даже уколола по такому случаю ревность (впервые за несколько месяцев): видать, хорошо ей живется в объятиях генерала. Они вышли в коридор, покурили на лестнице, поговорили. Согласились, что не надо им обоим торопиться с разводом. Развод, особенно на режимном предприятии, бросал тень на обоих супругов. Мог помешать и в продвижении по службе, и в переводе на более ответственную работу. «Юрочка сейчас дома? – спросил Владик. – Хочу заехать попрощаться». – «Давай, – кивнула супруга. – Я напишу записку Василисе, чтобы она отпустила его с тобой погулять».

* * *

В Доме правительства Иноземцев оказался впервые. Квартира генерала на него впечатления не произвела: темная, мрачная, неуютная. Инвентарные номера на мебели, как в гостинице на полигоне, да на самом видном месте. Вдобавок прислуга разворчалась, вроде себе под нос, а громко: «Только что с Юрочкой гуляли. Куда опять идти, холод на улице. Отпускать ребенка неизвестно с кем, а если он его куда завезет? Не вещь ведь, мальчик». И только сын обрадовался визиту отца: хохотал, лепетал что-то, хлопал в ладоши. А прислуга ворчала, вроде себе под нос: «Каждый вечер карточку евойную дитю показывает, папа твой, говорит. А папа и нос не кажет». Как ни странно, Владик впервые при виде сына испытал теплое чувство. Подумал покаянно: «Я должен чаще встречаться с ним. Да и Галка, оказывается, старается, чтобы ребенок меня не забыл. Хотя, казалось бы, зачем ей это? Может, у нее, несмотря на генерала, осталось ко мне чувство? Или она уже нахлебалась жизни со старичком и теперь хочет вернуться? И только ждет, чтоб я позвал? Или, с женской хитростью, хочет оставить меня как запасной аэродром для себя и сына – не ровен час, случится что с генералом, куда ей податься? Но об этом сейчас задумываться нечего, меня ждет полигон».

Владик посадил сыночка в коляску (ту самую, купленную им еще в марте) и повез на набережную. Мальчик заснул. Над Москвой стемнело. Зажглись рубиновые звезды Кремля. По Большому Каменному мосту неслись синие троллейбусы и автомобили: «Победы», «Волги», «ЗИСы» – все советские, трофейных уже осталось совсем мало. «А скоро мы еще человека в космос запустим, первыми!» – вдруг горделиво подумал Иноземцев. Настроение у него впервые после похорон отца наконец-то выправилось.

Вскоре приехала с работы Галя. Прибежала, слегка испуганная, за ними на набережную. Они еще немного погуляли вместе, втроем, со спящим младенцем – как образцовая пара. «Ты не бойся, – сказала законная супруга, – Иван Петрович раньше десяти со службы никогда не приезжает». Потом Владик помог им с коляской подняться на этаж и, не заходя в квартиру, бросился пешком по мосту к метро.

Получалось, что тот из прощальных визитов, который был – чего греха таить – самым желанным, отодвигался на поздний вечер. Впрочем, здесь был свой расчет: возможно, Мария оставит его ночевать. Хотя, разумеется, это проблематично – без предварительной договоренности с двумя соседками. Иноземцев даже загадал: получится переспать с девушкой – значит, командировка окажется успешной. Но в Лефортове его ждал афронт: болгарки в комнате не оказалось. Обе соседки присутствовали, и Иноземцев долго распивал с ними чаи – пока обе не зазевали. И только в половине двенадцатого явилась Мария. Была она воодушевленной и радостной. Владика даже снова, второй раз за день, причем по отношению к разным женщинам, уязвила ревность. Впрочем, Стоичкова ничего не скрывала: «Меня пригласила Лера, жена твоего Вилена, представете? Мы с ней заедно ходили на парад на модели в ваш ГУМ».

Девушки-соседки укладывались, и Мария с Владиком отправились в рабочую комнату. Но и там засели полуночники: считали контрольные и лабораторки, чертили листы – приближалась сессия. На влюбленных зашикали. На кухне тоже сновал, косился народ – кто чайник грел, кто картошку жарил. Пошли тогда на широкий подоконник на лестницу – традиционное общежитское место для неприкаянных влюбленных. Посидели, покурили. Мечта Иноземцева остаться до утра рассыпалась в прах. А завтра в это время его самолет возьмет курс на Тюратам.

«Я уезжаю, – только и сказал он. – В командировку». – «Надолго?» – спросила она. «Понятия не имею. Может быть, до самого Нового года». – «У-у, как долго. Ще ми липсваш. Я буду по тебе скучать. А куда ты едешь?» – «В тайгу», – легко сказал он. Впрочем, в чем-то и не соврал: одним из кодовых имен полигона, расположенного в пустыне, было: объект «Тайга».

– До свиданья, мой Влади, – сказала она. – Довиждане. Беги, а то опоздаешь на влак.

Он говорил ей, что живет в Подмосковье, но ни разу – где конкретно.

– Не влак, – усмехнулся, – а э-лек-трич-ка. Повторяй за мной: э-лек-трич-ка.

И она послушно сказала: «е-ле-тыч-ка». А потом засмеялась и сама поцеловала его в губы.

И это был их последний поцелуй. И последняя встреча. А смешная «е-ле-тыч-ка» – последним словом, которое он от нее слышал.

* * *

За три недели

до описываемых событий

В одной из совершенно неприметных квартир в центре Москвы собрались за длинным столом четверо мужчин. Все разного возраста. Старший – пятидесяти без малого, а младший – лет двадцати пяти, все в добротных костюмах и галстуках. Последнего внимательный читатель нашей повести мог бы легко узнать: то был Вилен Кудимов. Как самый младший по возрасту и по званию, он сидел в дальнем конце стола. Еще один персонаж тоже довольно мимолетно появлялся на наших страницах: то был командир Вилена подполковник Варчиков. Однако тот занимал лишь второе по значимости место за столом. Председательский стул принадлежал мужчине около пятидесяти, которого все называли Александром Федосеевичем. Будем его именовать так и мы, опуская фамилию и воинское звание. И, наконец, в четвертом мужчине, никому не знакомом, чувствовалось что-то неуловимо восточное или южное – может, на первый взгляд выходец с Кубани, или грузин, или молдаванин. У него даже имелись тонкие щеголеватые усики, которые мужчина временами поглаживал. Чем-то напоминал он молодого артиста Зельдина времен фильма «Свинарка и пастух». Впрочем, инкогнито «Зельдина» скоро оказалось раскрыто: его представил Александр Федосеевич, открывая совещание – а то, что встреча четырех мужчин, невзирая на приватную обстановку, являлась именно совещанием, они были прекрасно осведомлены. Велась даже скрытая магнитофонная запись, а впоследствии был составлен протокол. Встреча происходила на конспиративной квартире, а не в управлении, лишь по причине того, что двое сотрудников действовали под прикрытием: Кудимов – в качестве инженера почтового ящика номер шестьсот пятьдесят один, а «Зельдин» прибыл в Советский Союз под крышей представителя болгарского объединения «Плодэкспорт».

– Итак, товарищи, – председательствующий окинул собравшихся внушительным взором, – в первых словах моего выступления позвольте представить вам нашего коллегу из Народной Республики Болгария, представителя державной сигурности – правильно я излагаю? – или, иными словами, болгарского Комитета государственной безопасности. Зовут его товарищ Пламен Гочев, и звание он имеет майор. – Гость улыбнулся и коротко кивнул. – Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я предоставлю слово товарищу Пламену. Можете чувствовать себя свободно, товарищи, и курить. – И Александр Федосеевич подал пример, закурив первым. Он предпочитал, как и вождь народов товарищ Сталин, папиросы «Герцеговина Флор». Достал сигареты и болгарин – американские «Кэмел». Жестом предложил их всем собравшимся, и двое приняли приглашение, причем подполковник Варчиков, затянувшись, скептически мимоходом выдохнул: «А слабоват американский верблюдик».

– Уважаемые коллеги, – начал болгарин – акцент в его речи практически не слышался, и только странноватое для русского уха построение фраз выдавало иностранца. – По вашей просьбе мы проверили информацию о гражданке Болгарской народной республики Марии Стоичковой. – Он достал из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу и начал читать: – Мария Иванова Стоичкова, год рождения тысяча девятьсот тридцать третий, уроженка города Варна, по национальности болгарка, образование высшее техническое.

– Не надо установочные данные, – перебил Александр Федосеевич, – переходите к сути.

– Хорошо, – товарищ Пламен отвлекся от бумаги и проговорил: – Доложу о главном. Гражданка Стоичкова неоднократно выезжала из Болгарской народной республики за рубеж, в том числе в Польскую народную республику, Румынию, Советский Союз и Францию. Среди своих родственников она имеет дядя, который до времени начала Второй мировой войны сделал эмиграция в Франция. Теперь он проживает в город Париж и занимается свой бизнес. Гражданка Мария Стоичкова три раза, в пятьдесят четвертом, пятьдесят пятом и пятьдесят седьмом годах, посещала Франция и каждый раз около один месяц времени проживала у своего дяди. Во время своих визитов она имела связь интимного характера с господином Джоном Локидом, установленным сотрудником Центрального разведывательного управления США. Имеется информация, что сотрудник ЦРУ Локид совершил вербовка гражданка Стоичкова. В настоящее время гражданка Стоичкова находится Москва и обучается в аспирантуре Московского энергетического института по специальности «промышленная электроника».

– Простите, товарищ Пламен, что перебиваю, – вмешался подполковник Варчиков. – Насколько подтверждена информация, что Стоичкова завербована главным противником?

– Мы считаем, что так есть, – лапидарно отозвался болгарин.

– А почему вы раньше, – наскочил на него Варчиков, – не уведомили об этом нас, ваших советских коллег?

– А вы нас об этом не спрашивали, – развел руками представитель «державной сигурности».

– Безобразие, – выдохнул вполголоса подполковник, бросая прощупывающий взгляд на Александра Федосеевича.

– Давайте не будем торопиться с оценками, – мягко осадил его председательствующий. – Вы закончили, товарищ Пламен? Если да, позвольте предоставить слово нашему младшему коллеге, старшему лейтенанту Кудимову. Лейтенант Кудимов работает под прикрытием в номерном почтовом ящике в Подмосковье. Для справки докладываю, что в «ящике» занимаются разработкой самых современных систем ракетного вооружения. Пожалуйста, Вилен Витальевич.

Вилен начал, совершенно не волнуясь и даже вдохновенно. Никаких прегрешений за ним на данный момент не числилось – напротив! Сама судьба, быть может, подарила шанс на то, чтобы покончить с прозябанием в ОКБ и заняться настоящим делом.

– Товарищи, хочу доложить следующее. Вышеупомянутая гражданка Стоичкова вступила в контакт с сотрудником нашего почтового ящика инженером Иноземцевым, и сейчас они поддерживают интимную связь сексуального характера. Мне удалось на почве товарищеских отношений с Иноземцевым убедить его познакомить меня со Стоичковой. У меня и моей супруги Валерии Кудимовой состоялся с нею контакт и завязались дружеские отношения. Учитывая изложенное товарищем Пламеном, считаю, что гражданка Стоичкова способна явиться субъектом нашей разработки – чтобы впоследствии организовать либо операцию по ее перевербовке, либо по дезинформации главного противника. Последнее, на мой взгляд, предпочтительнее.

– Кстати, этот твой Иноземцев, – панибратски наклонился к нему Варчиков, – он не начал еще выбалтывать своей полюбовнице государственные тайны?

– Никак нет, товарищ подполковник. Я уверен, что нет.

– А я совсем НЕ уверен. Иноземцев имеет первую форму допуска. Он по службе владеет совершенно секретной информацией особой важности. А если он уже завербован Стоичковой? И перед ним поставили задачу добывать не только те сведения, к которым он допущен по роду службы, но и другие данные? И он начал против нас работать? Да и без вербовки он болгарке мог столько всего в постельке выболтать – закачаешься. Считаю, надо немедленно брать их обоих, Иноземцева и Стоичкову, чтобы пресечь возможный канал утечки. И устраивать процесс по измене Родине – закрытый или открытый, тут как партия решит. С последующим самым суровым приговором. Чтобы прочим неповадно было.

– Подождите, подполковник, – сделал отметающий жест председательствующий. – Давайте дослушаем Вилена Витальевича. У него, по-моему, имеется дополнение.

– Я лично знаю Владислава Иноземцева свыше семи лет, – продолжил Кудимов чуть более горячо, чем хотел, и постарался успокоиться. – И я уверен, что он не мог начать, даже невольно, работать на противника. Владик – такой парень, – вдруг сказал он совсем неформально, – что никогда никого не предаст. Тем более нашу Советскую Родину. И я за него ручаюсь.

– Головой ручаетесь? – вдруг спросил Александр Федосеевич.

– Головой, – без малейших колебаний выпалил Вилен.

– Ты, Кудимов, головой-то своей не разбрасывайся, – грубовато усмехнулся Варчиков. – Она самому тебе еще пригодится.

– Извините, я не закончил, – продолжил Вилен. – По-моему, разоблачить шпиона, который вовсе не шпион, а, будем называть вещи своими именами, лишь тюфяк и простак, связавшийся с иностранкой, плоско и скучно. Тем самым мы обрубим все концы – которые, по-моему, весьма перспективны. И я считаю, нам следует использовать ситуацию, чтобы начать игру со Стоичковой. Однако кандидатуру Иноземцева в качестве субъекта дальнейшей дезинформационной игры с противником я считаю слабой и потому негодной. Я предлагаю, ни в коем случае не раскрывая карты, тактично вывести его из операции – например, отправить в длительную командировку. В это время подставить болгарке источник, который полностью находится под нашим контролем, и через него снабжать противника дозированной дезинформацией. В качестве такого источника я предлагаю себя. Мне уже удалось войти в контакт со Стоичковой. Между нами начали складываться товарищеские, доверительные отношения. Я считаю свою кандидатуру наиболее подходящей для того, чтобы начать операцию.

– Что, на горяченькое потянуло, лейтенант? – осклабился Варчиков. – Хотите сменить друга в постельке у болгарки?

Реплика явно имела провокационный характер – вывести подчиненного из себя. Но Кудимов на провокацию не поддался, скрипнул зубами, но ответил совершенно спокойно:

– Мы встречались со Стоичковой несколько раз, в присутствии моей супруги, Валерии Федоровны Кудимовой, в девичестве Старостиной, – он не случайно упомянул девичью фамилию жены. Тесть, генерал Старостин, наверняка был известен Александру Федосеевичу как соратник в органах госбезопасности. Стоило о том напомнить, если Александр Федосеевич вдруг забыл. – Я полагаю, что под прикрытием товарищеских, а не интимных отношений нам вместе с супругой проще войти в доверие к Стоичковой, подставиться под вербовку, а впоследствии, будучи якобы завербованными, передавать главному противнику дезинформирующие материалы. Тем более что моя жена также является секретоносителем, она трудится в почтовом ящике номер *** и имеет допуск по первой форме секретности.

– Вы закончили, лейтенант? – спросил председательствующий. Вилен кивнул. – А вы что скажете, товарищ майор? – глянул он на болгарина. – Поддержит нас державна сигурност в нашей игре?

– Мы всегда поддерживаем действия наших советских братьев, – мило улыбнулся болгарин, – и лично ваши, Александр Федосеевич.

– Хм. А ваше мнение, подполковник? – развернулся руководитель в противоположную сторону.

– Классический вопрос: что предпочесть – синицу в руках или журавля в небе, а? – спросил Варчиков как бы самого себя. – Вам знакома такая поговорка, товарищ Пламен? – вдруг обратился он к представителю болгарского КГБ.

– Конечно, – улыбнулся тот.

– А кто не рискует, не пьет шампанское – такая известна? – Болгарин снова подтвердил. – Вот и я думаю. Активность, можно даже сказать, горячность моего молодого сотрудника начинает склонять меня к мысли: а может, и впрямь рискнуть? – Варчиков выжидательно уставился на председательствующего – он по ходу совещания с легкостью переменил свое первоначальное мнение, подладив его под угаданное желание начальства.

– Хорошо, – кивнул Александр Федосеевич. – Похвально, когда молодые сотрудники не боятся взять на себя ответственность, – он милостиво улыбнулся Вилену. – И столь уверены в своих институтских товарищах, что ручаются за них головой. Подведем итоги. Ваше предложение, Вилен Витальевич, спокойно, тихо и правдоподобно отвести от Стоичковой Иноземцева принимается. Товарищ подполковник, позаботьтесь, чтобы руководство «ящиком» отправило его в долгосрочную командировку и чтобы все происходящее выглядело максимально естественно. А что касается дезинформационной игры – я предложение товарища Кудимова поддерживаю и доложу о нем руководству. Однако окончательное решение должно приниматься на более высоком уровне. Тем не менее считаю, что может получиться интересная операция – как вы думаете, товарищи?

Декабрь 1960-го

Полигон Тюратам

(космодром Байконур)

Владик

С полигона Владик никому не писал. Марии было совершенно невозможно: иностранной гражданке? С совершенно секретного объекта? Легче прийти в особый отдел и самому на себя накатать заяву. Ни маме, ни Гале корреспондировать не хотелось. Да и о чем он мог им сообщить? О работе извещать было нельзя, о бытовых условиях тоже, и даже о погоде не рекомендовалось. Особисты режиму секретности посвящали отдельный инструктаж, а потом еще не раз напоминали о бдительности.

Впоследствии Иноземцев видел немало фильмов о Байконуре, документальных и художественных. И мало в каком чувствовалось то главное обстоятельство, которое характеризовало полигон, а именно: он был военным объектом. И все в нем вершили армейские. Они там являлись и чувствовали себя полноправными хозяевами. А гражданские специалисты вроде Владика считались гостями. Да, они воспринимались компетентными, умными, но – людьми со стороны. И только Королев – да-да, именно и только Королев, а не Келдыш, Глушко или Бармин – мог поставить себя на полигоне так, что даже военные слушались его, гражданского.

Владик, как и в мае, жил на так называемой второй площадке. Площадка находилась километрах в тридцати в глубь пустыни от военного городка (впоследствии города Ленинска, а теперь Байконура). Тогда городок все называли десятой площадкой, или объектом «Заря». Он был относительно цивилизованным, там имелись магазины, школы, дом офицеров и даже танцверанда. А вторая площадка, окруженная колючей проволокой, являлась отдельной воинской частью. Там стояли казармы для солдат, общежитие для неженатых офицеров, гостиница для заезжих специалистов. «Женатики» прибывали туда каждое утро из городка на мотовозе – подобии электрички, запряженной дизелем. Имелись на площадке четыре одноэтажных сборных домика – для самых важных гостей полигона. Там проживали Королев и другие птицы высшего полета, когда приезжали в Тюратам. Один из домиков звался «маршальским». Там обычно останавливался главком ракетных войск маршал Неделин, погибший двадцать четвертого октября. (Там же в ночь перед полетом переночуют Гагарин и Титов.) Тогда эти домики с их простой, если не сказать убогой, обстановкой казались верхом комфорта.

Владика, как и в мае, поселили в гостинице для специалистов, которая мало чем отличалась от общежития – а той общаге, где жила, к примеру, Мария, даже уступала. Пять человек в комнате, скрипучий шкаф, растрескавшийся стол, удобства в конце коридора. Вода подается строго по расписанию, которое, впрочем, часто не соблюдается. Не раз Владику, чтобы умыться, приходилось откупоривать специально запасенный в городке нарзан.

Зато на работу было ходить совсем недалеко. Главное сооружение на площадке звалось МИКом, или монтажно-испытательным корпусом. В нем помещалась, лежа на боку, вся ракета. Там проверяли перед вывозом на стартовую позицию ее узлы – или, как говорили, проводили горизонтальные испытания. Одновременно проверяли корабль. Потом пристыковывали его к ракете. Испытывали «ракетный поезд» вместе. При этом вокруг ракеты и корабля суетились несколько бригад – в общей сложности человек до пятидесяти, военных и гражданских. Порядок и дисциплину поддерживали строжайшую. Например (Владик наблюдал однажды), вот как происходила одна вроде бы самая простейшая операция.

Космический корабль приходил с завода с пластиковыми крышками, закрывающими все технологические отверстия. Их требовалось снять – все до единой и ни одной не пропустить. Происходило это так. К кораблю направлялись офицер и солдат. Офицер командовал: «Снять крышку номер такую-то!» Солдат отвечал: «Есть», – и удалял заглушку. Передавал ее офицеру. Тот сличал номер со списком. Делал отметку, подзывал солдата. Солдат расписывался в специальном журнале. Расписывался офицер. Откладывал пластик в специальную коробку. И операция повторялась: «Снять крышку номер такую-то!» На каждой из заглушек имелась красная лента, а после всех операций они пересчитывались, а их номера еще раз сличались с перечнем.

Что говорить о более серьезных процедурах! К примеру, испытания каждой из систем и подсистем корабля. Действует ли инфракрасный датчик, по которому аппарат должен ориентироваться в космосе? Исправна ли дублирующая система ориентации – солнечный датчик? Работает ли ручка, с помощью которой сможет на крайний случай ориентироваться космонавт? Передаются ли сигналы по датчикам в двигательную установку? Не перепутаны ли полярности? В нужную ли сторону поворачивается корабль? Иногда работали до одури, до вечера и ночью, выбивались из графика, а не получалось, хоть плачь: не проходил сигнал, не срабатывали двигатели, аппарат поворачивал не туда, куда следовало, а в противоположную сторону или не поворачивал вовсе.

Хорошо, что рядом, на той же второй площадке, в офицерской общаге, проживал и служил друг – Радий Рыжов. Ходили вместе в столовку. Встречались в МИКе – Радий с солдатами отлаживал на ракете свои гироскопы. По вечерам – если они выдавались, свободные вечера, – играли в шахматы или расписывали, зафрахтовав одного-двоих коллег, партию в преферанс.

Порой Радий, будучи в настроении, брал гитару и пел. Исполнял Окуджаву, Высоцкого, блатные песенки. Однажды, хватив разведенного спирта, спел нечто незнакомое:

Зачем Вы любите меня, ведь я не Ваш?

Я очень скоро улечу отсюда…

А наша встреча – Вы сказали, чудо –

Нет, глупой траектории вираж.

Зачем Вы любите меня, ведь я уйду?

Я рад бы был, да не могу остаться.

Я – что поделать – вынужден скитаться,

Движеньем заполняя пустоту…

Зачем Вы любите меня? Зачем, зачем?

Вы, милая, наивная, родная…

И я зачем, в Ваш погружаясь плен,

Вас так люблю, хоть это глупо, знаю[26].

Владик, чуткий к стихам (и тоже разоткровенничавшийся под спиртом), догадался, спросил: «Это ты написал?» – «Да ты что, – фальшиво воскликнул друг. – Это Вознесенский». – «Твое-твое. Я знаю, это ты памяти Жанны посвятил». – «Дурак ты, Владька!» – с чувством вымолвил Радий.

В МИКе торопились. Ближе к пуску очередных собачек из Москвы пожаловал Королев и весь совет главных конструкторов: академики Глушко, Бармин, Кузнецов, Рязанский, Пилюгин. Ракету с кораблем вывезли на стартовую позицию, или площадку номер один, или, на местном жаргоне, «на стадион», который находился в нескольких километрах от МИКа и второй площадки. В корабле должны были лететь собачки – беспородные, как всегда, Мушка и Пчелка. Это был первый запуск после грандиозной катастрофы на сорок первой площадке, и потому на стартовом столе предпринимали экстраординарные меры безопасности – особенно на заправленной ракете.

Запуск в первых числах декабря прошел успешно. Радий тогда дежурил в своем кунге, и Владик в одиночестве наблюдал со второй площадки, как ракета уходила за горизонт. Вскоре о полете объявил ТАСС, а это было верным признаком, что все прошло хорошо. Похоже, Владику оставалось теперь пережить в Тюратаме только один беспилотный запуск. А потом полетит человек – и он вернется в Москву, к сыну и Марии.

Однако Иноземцев рано радовался. Вскоре все пошло наперекосяк. И самое обидное, что с системой, за которую отвечал он. Конечно, не он был в том виноват, но все же… Перед тем как тормозиться, корабль был сориентирован не совсем правильно. Тормозная установка сработала, аппарат вошел в атмосферу и понесся к Земле, но его траектория оказалась слишком пологой, чересчур растянутой. Скорее всего, корабль приземлился бы успешно, но на территории Китая. И тогда автоматика подала сигнал на АПО – автоматическую систему подрыва. А вот эта система сработала безукоризненно и разнесла спускаемый аппарат вместе с двумя бедными дворняжками в клочья. Признать полет успешным никак было нельзя, и потому стало совершенно ясно: постановление партии и правительства выполнено в срок не будет, в шестидесятом году человек к звездам не полетит.

На стапели в МИКе поставили новую ракету и новый корабль. И снова началась работа. Все завертелось в прежнем ритме: испытания, адский холод и поземка на улице, казарменный неуют в общаге, столовая, работающая три часа в день (по часу на завтрак, обед и ужин), редкие выпивки или шахматы в компании Радия. Однако трудились и гражданские, и военные на подъеме. Делали то, что до них не делал еще никто на Земле. Готовили самый первый полет человека в космос. Ради этого можно было и пострадать.

22 декабря взлетела ракета, понесла ввысь новый корабль с собачками Кометой и Шуткой. Но на орбиту его вывести не удалось. Отказали двигатели третьей ступени. Корабль от нее отделился и приземлился, слава богу, на территории Союза – но в чертовой глуши, в Эвенкии, в сорока километрах от поселка Тура.

Спускаемый аппарат искали четверо суток. Собачки оказались живы-здоровы. Однако пуск был признан настолько неуспешным, что его, как и все прочие наши неудачи, засекретили. ТАСС ничего не сообщил, советские люди, как и все остальное прогрессивное человечество, ничего не узнали.

В итоге получилось, что Новый год Владик справлял на полигоне – без всякой надежды на возвращение в столицу. Они с Рыжовым встречали бой курантов в городке. Дом офицеров тогда еще не построили. Однако местные политотдельцы хорошо понимали, как тяжело служится военным в ледяной пустыне, неделями напролет на площадках, потому постарались изо всех сил, устраивая праздник. Из пожарного депо выгнали машины, несколько раз вымыли полы, посреди зала водрузили елку, расставили столы. Устроили концерт в традициях «Карнавальной ночи» и банкет (правда, из напитков подавались нарзан и ситро – сухой закон не отменяли даже в Новогодье). Для Владика, просидевшего на площадке безвылазно больше месяца, городок показался столицей: надо же, здесь встречались женщины, и даже красивые, работали магазины, и мальчишки летели с ледяной горки.

После того как пробили куранты, они с Радием вышли из «банкетного зала». Глотнули разведенного спирта из фляги. У Владика настроение упало. Ему вспомнилось, как встречали шестидесятый. Как в квартире Флоринского записывали на магнитофон пожелания на наступивший год. И вот теперь – Юрия Васильевича нет на свете. И нет рядом с Владиком Гали. И не сбылось главное пожелание Флоринского: чтобы в космос умчался советский человек. Слава богу, хоть друг имелся рядом – Радий. Было кому сказать: «Ох, несчастливый оказался год високосный, шестидесятый. Катастрофа на сорок первой площадке. А на нашей, второй? Пять пусков произвели по программе «Восток» – а успешным оказался только один, с Белкой и Стрелкой».

– В общей сложности неудачных пусков было не пять, а девять, – поправил Радий, обернувшись: не подслушивают ли? – Еще двумя ракетами в этом году пуляли в Луну и двумя в Марс. И все «ушли за бугор».

– Да, дела неважные, – вздохнул Владик, которым овладело уныние. – Одна удача из девяти возможных. Долго же нам придется пилотируемого полета ждать.

– А что теперь, приоритет американцам отдавать? – возразил редко терявший присутствие духа Радий. – До нас на политчасе доводили: американе ведь ничего не секретят, и они заранее оповестили, что планируют свой прыжок в космос на пятое мая. Неужто мы уступим? Нет, брат. Поэтому для оптимизма я предлагаю другую арифметику: по собачкам. Из четырех собачьих экипажей на Землю вернулось два. Получается, успех пятидесятипроцентный. Да и Мушку с Пчелкой могли бы не взрывать – сели б они прекрасно, хоть и в Китае. Тоже, считай, удачный пуск. Выходит, семьдесят пять процентов благополучного исхода.

– И все равно наш ЭсПэ не станет человека запускать до двух полностью успешных полетов.

– Это точно, Королев – мужик четкий. Значит, будем стараться и два безаварийных пуска ему обеспечим.

1961

Полигон Тюратам

(космодром Байконур)

Владик

После Новогодья Владик принял решение больше дней не считать, с полигона в Москву не рваться. Постараться представить, что Тюратам теперь в его жизни навсегда. Как Радия – забрали в армию на двадцать пять лет и безо всякой надежды на мобилизацию. Когда начинаешь мыслить подобным образом, становится легче. И впрямь дни понеслись за днями, слагаясь в недели и месяцы.

В феврале с Тюратама попытались запустить две ракеты к Венере. Владик тоже готовил в МИКе эти межпланетные станции. Первый аппарат вышел на околоземную орбиту, но очень низкую. Сделал пару витков и рухнул на Землю – как ни удивительно, на территорию СССР. Через два с половиной года мальчик, купаясь в реке Бирюсе, найдет странную медаль с изображением планеты Венеры. Медаль отдадут в милицию, та переправит ее в КГБ, и в итоге она вернется назад в королевское ОКБ.

Следующая станция к Венере улетит. Связь с ней потеряют на седьмые сутки, но она пронесется на расстоянии ста тысяч километров от Венеры, что произойдет впервые в мире. Запуск посчитают успешным, о нем прогремит ТАСС, и Радий с Владиком выпьют вечером коньячка за утреннюю звезду. Не дотерпит бутылка армянского, привезенная Иноземцевым, до главного старта года.

На полигон приедут космонавты – та самая шестерка, которую Владик видел в цехе, когда они примерялись к креслу корабля «Восток»: Гагарин, Титов, Нелюбов, Николаев, Быковский, Попович. Будут ходить всюду – в шинельках, тоненькие, хрупкие. Их будет сопровождать на правах дядьки генерал Провотворов. Встречаться с ним Иноземцеву совсем не хотелось, поэтому он старался поменьше с ними со всеми пересекаться.

Наконец, в марте, девятого, полетит беспилотный корабль с собакой Чернушкой. И это будет первый полностью успешный одновитковый беспилотный полет. А двадцать второго марта отправят на орбиту следующий спутник, с манекеном и собакой Звездочкой, и он опять-таки приземлится благополучно.

Итак, если применять методику Радия и считать по «собачьим экипажам», получалось, что четыре из шести вернулись невредимыми. А два последних слетали без замечаний. Значит, понимали все, приближался самый важный и ответственный пуск – после которого, надеялся Владик, его отпустят в столицу.

* * *

За прошедшие более чем полвека столько всего написано было о первом полете человека в космос, что Владику стало трудно в итоге отделять собственные впечатления от вычитанного в мемуарах. Тем не менее он хорошо помнил свои ощущения, когда Гагарин и Титов примеряли скафандры, а потом садились в них в корабль. Это было девятого или десятого апреля в МИКе. Королев тогда стоял рядом с космонавтами, и Владика поразило, как он смотрел на пилотов: то был воистину отцовский взгляд, в котором смешивались гордость, обеспокоенность и тревога.

Тревожиться было от чего: усадить своего любимого сына на макушку ракеты, наполненной тысячами тонн горючей смеси, и поджечь ее! Наверняка Королев понимал (как понимал это Владик): если что-то пойдет не так и ракета взорвется на стартовом столе или в первые сорок секунд полета – шансов на спасение практически нет. Никакой системы аварийного спасения тогда не существовало. В катастрофической ситуации с Земли должны были отдать команду катапультировать космонавта. Но если бы катастрофа случилась до старта (как с ракетой Р-16) или в первые двадцать секунд полета, его парашют даже не успел бы раскрыться, к тому же пилот упал бы в пламеотводный котлован. Над котлованом натянули металлические сети, и специальная команда должна была броситься туда и вытащить человека. Все это давало лишь мизерные шансы на спасение.

Иноземцеву удалось методами интриги лести и легкого шантажа – все-таки не зря он четыре месяца торчал на полигоне – добиться того, чтобы оказаться двенадцатого апреля в бункере. На старте ему, строго говоря, делать было нечего. Его работа над кораблем Гагарина началась в МИКе двадцать седьмого марта, когда изделие прибыло с завода, и закончилась одиннадцатого апреля утром, когда ракету вывезли на старт. С утра одиннадцатого он мог бы гулять и отсыпаться – по его системам новых замечаний появиться не могло. Однако его интриги увенчались успехом. Он получил красную нарукавную повязку, дающую право находиться двенадцатого на стартовой позиции, а затем спуститься в бункер, откуда велось управление полетом.

Бункер располагался рядом со стартовым столом, на глубине пятиэтажного дома, залитый сверху слоем армированного бетона. (Про него говорили: там можно чай пить, если сверху ракета упадет.) Здесь двенадцатого апреля ожидался аншлаг. Правда, местечко у Иноземцева оказалось далеко не в партере. Главной комнатой была пультовая, где двенадцатого находились пускающие Воскресенский и Кириллов, космонавт Попович, генерал Каманин и сам Королев. При этом Королев ракету на позиции и сам старт не видел – только слышал через бетонные стены и потолок гул запуска и держал по радио связь с Гагариным. В пультовой имелись два перископа, в которые наблюдали Воскресенский и Кириллов. Вторая комната бункера называлась гостевой, и там помещались другие важные персоны: все главные конструкторы, новый главком ракетных войск, председатель госкомиссии. Там имелся третий перископ, но его изначально узурпировал академик Глушко. Третье помещение в бункере называлось телеметрической, туда стекалась вся информация о полете. Вот в телеметрическую и удалось попасть Владику.

Ему изначально казалось, что это день, конечно, Королева. Не Гагарина, не совета главных конструкторов и не Хрущева. Пусть даже ЭсПэ и после полета останется никому не ведомым – как он пребывал засекреченным после спутника. Но если б не он, этого дня не было бы. И он лично за все отвечал. Прежде всего за жизнь милого, улыбчивого паренька Юры. Говорили даже, что Королев написал собственноручную расписку Хрущеву: я, имярек, гарантирую, что полет завершится благополучно.

Поэтому Иноземцев решил для себя, что должен наблюдать двенадцатого, насколько получится, именно за Сергеем Павловичем. Ему удалось услышать, и это прозвучало даже жалобно, как Королев говорит своему заместителю и самому близкому приятелю из присутствующих, Мишину: «Ты знаешь, Василий Палыч, я даже таблетку транквилизатора принял». И еще довелось углядеть из дверей, как Главный конструктор, вцепившись одной рукой в подлокотник, другой в микрофон, пытается вести спокойный предстартовый диалог с Гагариным. Никакого телевидения, кинохроники и ни единого журналиста в бункере не было. То, что впоследствии станут показывать в документальных фильмах, – позднейшая реконструкция. Королева снимали для хроники в тех же интерьерах, и реплики он подавал те же – но вот состояние духа и напряжение были совсем не те. А Владику удалось тогда углядеть, как сжаты челюсти ЭсПэ, как вцепляется его левая рука в подлокотник кресла, а правая впивается в микрофон. И как светлеет и одновременно все больше тяжелеет его лицо с каждой новой секундой полета, отсчитываемой по громкой связи: десять секунд… пятнадцать, двадцать… (Пройдена первая критическая точка, теперь, случись беда, у космонавта есть шанс, что сработает парашют…) Сорок секунд. (Ракета ушла от стартового стола. Значит, если придется катапультироваться, пилот упадет не среди горящих обломков ракеты…) Семьдесят секунд… Сто… Иноземцев отметит (а потом, спустя пятьдесят лет, когда опубликуют стенограмму, проверит): за первые три минуты полета Королев шесть раз спрашивает у Гагарина в разных выражениях, как тот себя чувствует.

Еще бы ему не волноваться! Да, слетали собачки. Да, вернулись живыми и вроде бы невредимыми. Но они никому не могли рассказать, как им там пришлось. Может, непреодолимо страшно и тяжело? Может, невыносимо? С ума сводяще? Но всякий раз старлей Гагарин отвечал: самочувствие отличное, полет нормальный.

А через двенадцать минут после старта корабль отделился от третьей ступени и вышел на орбиту. Королев бросил микрофон и встал. Все вокруг, и в пультовой, и в гостевой, и в коридоре, зашумели, стали хлопать друг дружку по плечу, смеяться. Кто-то подскочил к ЭсПэ: «Разрешите «ура» – тихонечко, вполголоса». Ох, какое лицо тогда стало у Главного! «Какое тебе еще ура!» – так и цыкнул он. А сам прошел в комнату телеметристов, бросил баллистикам:

– Посчитайте мне быстренько параметры орбиты.

Владику первому удалось расслышать задание Главного, он схватил логарифмическую линейку. Задачка была легкая, на уровне третьего курса. Время работы двигателей. Скорость изделия. Подставляем. И еще раз перепроверим, что-то получается слишком много… Он подошел к Королеву:

– Сергей Павлович, двигатели работали дольше запланированного, в итоге скорость изделия к моменту их выключения превысила расчетную на двадцать пять метров в секунду…

– Результат?! – не слушая его, прорычал Королев.

– Перигей орбиты будет с превышением расчетного более чем на восемьдесят километров. Вместо двухсот тридцати пяти километров – более трехсот двадцати.

Лицо Главного конструктора посерело. Владик спросил:

– Прикинуть, через какое время корабль приземлится за счет естественного торможения в атмосфере? – это был его конек. Его тема.

Их диалог слышали. В толпе главных конструкторов и их замов кто-то присвистнул. Раздались реплики:

– Получится суток пятьдесят полета, не меньше.

– Никакого естественного торможения не получится.

– Если тормозная установка не сработает, это значит, что…

– Будет у нас пленник орбиты.

И тут Главный конструктор жестко оборвал все разговоры:

– Тормозная установка СРАБОТАЕТ, – и обратился к ее главному конструктору Исаеву почти ласково: – Вы согласны, Алексей Михайлович?

– Конечно, Сергей Павлович, – легким тоном, даже излишне легким, откликнулся Исаев.

А Гагарин в то время ни о чем таком не ведал. Никто его ни о каких нерасчетных режимах, разумеется, не информировал. И Гагарин – летел.

И у него имелось еще два верных шанса погибнуть за те неполные два часа на орбите. Но об этом Королев узнает только на следующий день и в личном разговоре с Гагариным посоветует тому в своих официальных (но совершенно секретных!) докладах о происшествиях сообщить, однако в общении с товарищами-космонавтами на них не напирать, чтобы не пугать следующих. Не говоря, конечно, об общении с публикой и журналистами, для которых полет проходил в полном соответствии с заданной программой. В результате даже Иноземцев доподлинно узнает о происходившем на орбите в силу советской мании к секретности только через пятьдесят лет.

Первая проблема с «Востоком-1» заключалась в том, что спускаемый аппарат не отделился от приборного отсека, и в течение десяти минут корабль кувыркался перед входом в атмосферу со скоростью оборотов пять в минуту. Если бы разделения не произошло, никто не знает, чем бы это кончилось. И смог бы космонавт катапультироваться из корабля перед посадкой или нет. Однако в итоге сработал запасной вариант разделения: текстильные ленты, соединявшие спускаемый аппарат и приборный отсек, просто сгорели, когда корабль вошел в плотные слои атмосферы.

Вторая проблема заключалась в том, что когда Гагарина катапульта выбросила из спускаемого аппарата, он не мог открыть дыхательный клапан в скафандре и отворил его только минут через пять. Вдобавок запасной парашют открылся одновременно с основным, управлять ими обоими космонавт никак не мог и приземлялся спиной вперед, и только на высоте метров тридцати его каким-то чудом развернуло к Земле лицом.

Но все это были, конечно, мелочи жизни по сравнению со взрывом ракеты на старте (как произошло с собачками Лисичкой и Чайкой) или посадкой по баллистической траектории посреди Эвенкии, как случилось с Кометой и Шуткой.

Да! Гагарин оказался на земле и был жив. Они с Королевым оказались удачниками. Может быть, самыми большими удачниками в России в двадцатом веке.

Когда пришло сообщение, что космонавт приземлился, Королев немедленно рванул в своей личной машине на тюратамский аэродром. Его примеру последовали все прочие начальники. Руководители рангом поменьше пытались сесть им на хвост, чтобы оказаться в самолетах, которые разлетались с Байконура: кто-то в Куйбышев, встречать космонавта, кто-то в Москву.

Попытался присоседиться к ним и Владик. «А ты куда собрался?» – увидел его Феофанов. «Как куда? Вместе со всеми в Москву». – «В Москву?! Нет, брат, в списках тебя нет. Да ты нам здесь, на полигоне, нужен. Думаешь, это последний старт?»

Вернуться в столицу не удалось даже после столь впечатляющего триумфа. Одна радость: хозяйственники выписывали в тот день спирт «для протирки оптических осей» безо всяких ограничений. И Иноземцев с Рыжовым и другими обитателями второй площадки, молоденькими лейтенантами и старлеями, хорошенько отметили великую победу в космосе, к которой они были причастны. Спирт им всем изрядно надоел, как опостылела и тюратамская общага с удобствами в конце коридора и кроватями с провисшей сеткой. Однако Радия и Владика все равно переполняло чувство причастности и гордости – и за самих себя, и за армию, и за науку, и за свою могучую страну.

Москва

Галя и Провотворов

В Москве, как и по всей стране, царило ликование. Такого не было даже пятнадцать лет назад, в День Победы. Люди выбегали на улицу, студенты рисовали плакаты, и незнакомые люди улыбались и поздравляли друг друга. Вечером Гале позвонил Провотворов. Он ни разу раньше не говорил ей, что его нынешняя служба связана с космосом. Догадываться она стала только в марте, сопоставив даты его командировок и запусков собачек, о которых сообщал ТАСС. И вот теперь он звонил ей по межгороду, веселый и даже, кажется, пьяненький – она таким его ни разу не видывала, не слыхивала:

– Ну как тебе то, что мы натворили?

– Прекрасно, Иван, прекрасно! Вся Москва празднует! На Большом Каменном мосту все люди, люди… Довольные, смеются!

– То ли еще будет четырнадцатого, когда мы с Юрой вернемся! Кстати, готовься: четырнадцатого будет прием в Кремле, мы идем вместе с тобой.

Четырнадцатого апреля стихийная радость и впрямь вошла в организованные рамки. Почетный эскорт из семи истребителей сопровождал самолет, на котором летел свежеиспеченный майор Гагарин… Ковровая дорожка, объятия Хрущева и поцелуи взасос Брежнева… Трибуна мавзолея, речи и толпы, которые шли, колонна за колонной, по Красной площади… Но от организованности и налаженности радость не стала менее искренней. Советские люди в тот день любили Гагарина и гордились им – и любили себя и друг друга.

Вечером в Георгиевском зале Кремля состоялся прием в честь покорения космоса. На нем присутствовали все, кто что-нибудь значил в тогдашней Москве: ученые, конструкторы, военные, писатели, зарубежные дипломаты, иерархи церкви. Но главной персоной оставался Гагарин, который удивительно просто и скромно принимал восхищение – в том числе и со стороны людей, чьи портреты он видывал на первой странице «Правды» и в учебниках. На прием пригласили, разумеется, и Провотворова. Он, несмотря на то что и двенадцатого, и тринадцатого находился в Куйбышеве с Гагариным, а затем летел с ним в Москву, лично озаботился, чтобы на его персональном приглашении было указано «с супругой» – хотя официально, по документам, значился вдовцом. А Галю весь день тринадцатого волновали совершенно земные заботы: как организовать себе достойную прическу, маникюр, платье – что в условиях обрушившегося в одночасье на столицу мероприятия для всех-всех-всех оказалось чрезвычайно непросто.

Но вот все позади, все удалось, и она, красивая и блестящая, входит под ручку с Провотворовым в Георгиевский зал Кремля. Для нее было потрясением, насколько, оказывается, ее Иван Петрович известен. Он даже сумел представить Иноземцеву самому яркому герою дня – Гагарину и его коллегам, еще не летавшим, но имен Галя не запомнила. Больше того! Сам Гагарин относился к генералу с пиететом – словно скромный выпускник, неожиданно выигравший в лотерею, к маститому профессору.

Провотворов познакомил возлюбленную и с другими деятелями, как правило, известными если не по портретам, то по фамилиям из газет. И всем рекомендовал: «Моя жена Галина». И это было самым приятным во время всего действа. И еще почему-то запомнилась на приеме группка людей, хоть и хорошо одетых, но как бы с чужого плеча. Они явно ни с кем не были знакомы и чурались знаменитостей. И вдруг одна женщина из этой группки, немолодая дама сельского вида, подошла к патриарху русской православной церкви и сказала: «Благословите, ваше святейшество». Тот с чувством перекрестил женщину, она приложилась к ручке. В светской, насквозь коммунистической толпе, от которой не укрылся сей факт, раздались шепотки: «Да кто это такая? Да что она себе позволяет?» На что чей-то рассудительный голос произнес: «Тише, тише! Это мать Гагарина», и все с пониманием умолкли: ей можно, тем более сегодня.

Домой Галя с Провотворовым возвращались пешком. Дом правительства от Кремля располагался близко – для того жилье и строилось, чтоб кремлевским обитателям или завсегдатаям было удобней: вышел из Боровицких ворот, миновал мост – и дома. И когда они пересекли реку и спустились на набережную, генерал пожал женщине руку и с затаенной гордостью сказал:

– А я хочу, чтобы первой женщиной, полетевшей в космос, стала ты.

Иноземцева лукаво засмеялась:

– И ты меня отпустишь?

– Попробую.

– А мне придется с парашютом прыгать?

– Именно.

– Тогда я не против.

Наши дни

Болгария, область Бургас, город А

Владислав Дмитриевич Иноземцев

Владиславу Дмитриевичу нравилось отдыхать в Болгарии. Русскому пенсионеру вообще-то выбирать не приходилось. Как там говорят англичане? The poor do not choose – бедняки не выбирают. А он, хоть и доктор технических наук, профессор, но, чай, не англичан и не немец. Проживать все лето на Средиземном море, как тамошние стариканы, не мог себе позволить. А тут появилась замечательная оказия: когдатошний его аспирант занялся бизнесом и слегка разбогател. И приобрел квартирку для летнего отдыха на побережье.

К октябрю побережье пустело. Квартирка тоже, и хозяин давал ключи от нее Иноземцеву. Жилье, таким образом, обходилось бесплатно. Чартер до Бургаса в несезон тоже стоил дешево. Да и жизнь в Болгарии недорогая. Владислав Дмитриевич даже мог себе позволить (не каждый день, разумеется, но все-таки) то, что давно ему было не по карману в российской столице, – посидеть в ресторане за чаркой вина или чашкой кофе.

Пустынные пляжи, ветер с моря, сложенные зонтики… Курортники в октябре не приезжали, и русского профессора, отдыхавшего третью осень подряд, стали узнавать местные. При встрече раскланивались, обменивались несколькими словами. Русский язык с болгарским похожи, это он понял еще во времена Марии. К тому же его ровесники, да и все, кому за сорок, когда-то язык старших братьев учили в школе. С тех пор, конечно, изрядно позабыли – но на разговор о погоде лексикона хватало.

Гулял Иноземцев каждый день, да по нескольку часов, с наслаждением. Что еще оставалось делать – пока ноги носят. Брал свою любимую трость с посеребренным набалдашником, купленную пятнадцать лет назад в Гамбурге, и бродил вдоль моря. Надышивался впрок чистым воздухом, принесенным ветром с центра Понта Эвксинского, – перед зябкой, муторной, одышливой московской зимой.

Столицу Владислав Дмитриевич в последнее время не любил. Слишком много машин, людей, домов, блеска. Первопрестольная теперь была совсем не похожа на тот просторный, зеленый, милый город, в который он приехал в пятьдесят третьем. Ему часто казалось, что на старом месте отстроили совсем новый мегаполис, странным образом сохранив (но изрядно потеснив) былые здания: университет и семь высоток, державные домищи вдоль уходящих в пригороды проспектов – Ленинского, Ленинградского, Кутузовского, Мира… Потому зимой он в Москве даже из дому выходить не любил. Порой продукты – и те заказывал из магазина по Интернету. А те, кто нуждался в его консультациях – а нуждались многие: дипломники, диссертанты, сотрудники ракетных корпораций, – сами приезжали к нему на квартиру. А что, он старый ученый, такому положено быть с чудачествами.

Лекций он уже лет пять как не читал, семинаров не вел. С тех пор как в девяносто пятом скончалась вторая жена, слабый пол к себе не подпускал, невзирая на все посягательства друзей устроить ему спокойную старость. Квартиру на Ленинском проспекте, в конце восьмидесятых полученную в результате головоломного обмена из двух – своей в подмосковном Калининграде и жениной, – содержал в порядке самостоятельно, по своей системе. Каждый день прибирался и вытирал пыль в одном помещении: понедельник – кабинет, вторник – коридор, среда – ванная и так далее. По воскресеньям, как в далекой юности, когда жил в одиночестве в съемном домике в Болшеве, готовил сам себе на неделю обед. Вкусы его остались простецкими, как в начале шестидесятых: щи, жареная картошка, сосиски.

Он полюбил Интернет. Путешествовал в нем по странам и картинным галереям, где побывать не довелось и, верно, теперь уж не доведется. Пристрастился к мемуарам. Прочитывал все, что появлялось по истории космонавтики, даже расплодившиеся в последнее время во множестве компилятивные и явно некомпетентные сочинения. Ругался на них, швырял книги в стену. Если доводилось читать брехню в Сети, колотил кулаком по столу. Несколько раз брался за собственные мемуары – да слова не слушались, на бумаге выходило бледно, скучно, вяло, совсем не так ярко и живо, как виделось ему в памяти. Приходилось с досадою бросать.

В тот осенний день в болгарском А., когда с моря ветер гнал клоки туч, время от времени срывающиеся дождем, Иноземцев забрел в ту часть городка, где до сих пор ни разу не был. Уличка была пустынна. У тротуара притулилась пара стареньких машин. За крохотными, по-европейски, палисадниками возвышались узкие двух– или трехэтажные особнячки. На калитках, на стволах деревьев или на столбах были развешаны листы бумаги, затянутые для долговечности в полиэтилен. Каждая прокламация начиналась словом ВЪЗПОМЕНАНИЕ. Владислав Дмитриевич не терпел эту болгарскую моду. Каждая семья считала своим долгом известить на весь мир, что она не позабыла своих родственников, ушедших в мир иной. Непонятно, почему нельзя скорбеть про себя. Зачем извещать об этом всех подряд? Нет ли в этом проявления кликушества и ханжества? Да и кому нужно, чтобы на каждом шагу тебе напоминали о грядущей смерти – которая, к чему лукавить, совсем не за горами?

И вдруг на одной из калиток Иноземцеву бросился в глаза листок с крупным заголовком: ВЪЗПОМЕНАНИЕ, а ниже: МАРИЯ ИВАНОВА СТОИЧКОВА. Сердце забилось чаще. Он сказал себе: чепуха, совпадение, Стоичкова – очень распространенная здесь фамилия, вон и футболист был великий Христо Стоичков, и имя Мария не редкость… Но память тем не менее совершила гигантский скачок, на полвека назад, в шестьдесят первый год.

1961

Владик

Москва

На Байконуре он тогда застрял. Прошла весна, минуло иссушливое лето. Отправили в полет второго космонавта, Титова. Съездил в очередной отпуск, на родину в Горьковскую область, Рыжов. А Иноземцева все не отзывали. Он стал обращаться к гостям из Подлипок, имевшим хоть какой-нибудь вес. Написал два письма с оказией самому Королеву. Все было безрезультатно. И только в декабре, больше чем через год, его наконец вызвали в Москву.

Хозяйка домика в Болшеве пустила в его отсутствие других постояльцев. Свои пожитки Галина вывезла. Вещи Владика, уместившиеся в один чемодан, сиротливо дожидались на веранде.

Он написал заявление на отпуск и взял билет в Энск, к маме. До поезда оставалось еще три дня. Ночевал в общаге в Подлипках для молодых специалистов. После второй площадки полигона ему любые бытовые неудобства стали нипочем.

Иноземцев повидался с Галей – она работала все там же, в переводческом отделе ОКБ. Жила по-прежнему с Провотворовым, в Доме правительства. Выглядела прекрасно и промурлыкала: «Скоро я надеюсь тебя удивить». Он переспросил грубовато: «Ты беременна, что ли?» Галя расхохоталась: «Нет, совсем из другой оперы!»

Владик съездил в Дом правительства к сыну. Вот с кем произошла разительная перемена! Мальчик вовсю бегал, не слушался няню, болтал на своем детском языке, шкодничал. Иноземцева он с ходу стал называть папой – не иначе Галка, умница, продолжала воспитательную работу. С Юрочкой стало интересно играть, читать и заниматься, и Владик с сожалением оторвался от него и постановил для себя, что, как бы ни складывалась судьба и их отношения с бывшей женою, с мальчиком он должен видеться часто.

Из квартиры Провотворова он, как и год назад, отправился в общежитие к Марии. Сердце билось. Что ни говори, она была человеком, по которому он в Тюратаме тосковал больше всего. Но в Лефортове его ждало жестокое разочарование. В комнате болгарки жили совсем другие девушки, и про нее они ничего не слышали. Не знали о Стоичковой ни на вахте, ни комендант общежития.

Иноземцев отправился в деканат. Замдекана, ведавший аспирантами, сказал равнодушно: «Да, была такая. Ее отчислили, по собственной просьбе, по состоянию здоровья». – «И где она теперь?» – «Уехала на родину».

Владик бросился разыскивать Вилена – хоть какая-то ниточка. На службе, в КБ, ему сказали – вот новость! – что Кудимов уволился. Иноземцев позвонил ему в квартиру на Кутузовский – и, как ни странно, Вилен оказался дома. Обрадовался ему: «О, Владислав Дмитриевич! Вернулся? Сколько лет, сколько зим! Приезжай, я как раз сегодня выходной, сижу дома».

Кудимов рассказал ему, что пришлось перейти работать в «ящик», где он служил прежде: «Представляешь, они сами меня нашли, предложили должность с повышением. Конечно, я согласился». Однако о Марии даже он ничего не смог рассказать, помимо того что Владик уже знал: девушка отчислилась по собственному желанию и уехала на родину. «Мы встречались с ней несколько раз. Особенно Лерка с ней подружилась. Нет, адреса своего она не оставила. Может, когда-нибудь напишет? Наш-то адрес она знает, мы ей дали».

Однако болгарка больше не написала – ни Вилену с Лерой, ни Владику, и на горизонте не появлялась.

…И вот теперь, пятьдесят с лишним лет спустя, Иноземцев стоял перед извещением о ее смерти – на неприметной улочке тихого болгарского городка. Или то была не она? На листке имелась фотография – неважного качества, мутная, слегка подмоченная дождями. На ней изображена была женщина лет семидесяти – улыбающаяся, сухощавая, со всеми зубами. Владик вгляделся в фото: кажется, что-то общее есть. Глаза, складка рта, изгиб бровей. Может, и впрямь она? Как узнаешь человека спустя полвека на выцветшем фото! Иноземцев пробежал глазами текст «Възпоменания» – после нескольких лет, проведенных на здешнем курорте, читать по-болгарски несложные тексты он, худо-бедно, научился. Тем более что на листке теснились стандартные фразы: «Дорогая тетя… ушла… любим, скорбим, никогда не забудем». Правда, имелась и еще одна зацепка, от которой сердце застучало чаще: в листке поминали двухлетнюю годовщину смерти, а женщина умерла в восемьдесят лет. Значит, сейчас ей было бы восемьдесят два, как раз – Мария не кокетничала своим возрастом, не скрывала, что она на пару лет его старше…

Застывший у калитки, он привлек внимание хозяйки. Она была лет шестидесяти, полноватая, с нитями седины в ярко-черных волосах и некрасивая. Хозяйка прошла несколько шагов по палисаднику и обратилась к нему: «Имате нужда от нещо?» Он спросил по-русски, стараясь говорить простыми фразами и отчетливо выговаривать слова: «Эта женщина, Мария Иванова Стоичкова… Я, мне кажется, знал ее. Кто она вам?»

– Сте руски? – спросила хозяйка. Он понял: «Вы русский?»

– Да.

– От кой град?

– Москва.

– Да, – кивнула женщина, – леля ми разказваше, че учи в Москва. – Он снова понял без труда: «Тетя говорила мне, что училась в Москве».

– Да! – воскликнул он. – Когда была молодая! В аспирантуре, в Энергетическом институте!

Хозяйка кивнула: «Так-так», – а потом поманила его рукой: «Влезте!»

Он прошел вслед за ней по палисаднику. В гостиной на первом этаже, совмещенной с кухней, она усадила его за полированный стол. Потом выключила какое-то жарево на плите, полезла в секретер, порылась среди полиэтиленовых пакетов, набитых фотографиями, и достала один, едва ли не самый тоненький. Вытащила из него три фото разного размера и цвета.

Первое изображение оказалось копией того, что было напечатано на «Възпоменании», только лучше качеством: немолодая дама, худощавая и улыбающаяся в тридцать два зуба. Теперь показалось, что это и впрямь Мария, его Мария, только, разумеется, сильно постаревшая. Следующее фото – маленькое, полароидное – изображало ее же в обнимку с хозяйкой. Стоичкова была примерно на четверть века моложе, чем на предыдущей карточке. Тут черты его Марии проступали еще отчетливее. А последнее фото было черно-белым, с трещинами и оторванным уголком – но оно, точно, изображало ее, именно ее – тех времен, когда он ее знал: молодая, крепкозубая, хохочущая… «Да, это она», – прошептал Иноземцев. Хозяйка глядела на него, пригорюнившись.

Потом он долго расспрашивал ее с помощью встроенного в его телефон переводчика, по нескольку раз переспрашивая, и воссоздал в общих чертах судьбу Марии Стоичковой.

Она проучилась в Москве в аспирантуре один год, потом вдруг вернулась в Болгарию, хотя планировала оставаться в Москве три года. Довольно скоро уехала во Францию. А потом очень долгое время от нее не было никаких известий. Снова она появилась в родной стране в середине восьмидесятых, когда в Советском Союзе началась перестройка и режим Живкова клонился к закату. Рассказывала о себе: живет в Америке, в небольшом городке на Восточном побережье, у нее свой бизнес. Замужем, но детей нет и никогда не было. Много путешествует по свету, подолгу жила и работала в Чили, Японии, Китае, Индонезии. С тех пор связь с ней, хоть и тоненькая, не прерывалась. Мария писала в А. своей племяннице, передавала подарочки-передачки и несколько раз, когда бывала на родине, заезжала в гости. А два года назад позвонил из США ее муж (он американец) и сказал, что Мария, к сожалению, умерла.

Иноземцев почувствовал, что устал, поднялся из-за стола, поблагодарил хозяйку и распрощался. «Подождите, – вдруг схватила она его за руку. – Скажите, вы любили ее?» – и она жадно принялась вглядываться в его лицо. Он помедлил, грустно улыбнулся и покивал своим мыслям: «Да. Конечно. Да, любил».

Он вышел из незнакомого дома и побрел по улице в сторону моря. С одной стороны, сейчас, на склоне лет, какое это имеет значение – любил – не любил? А с другой, если не это, что тогда в жизни имеет значение?

Наши дни

Подмосковье

Виктория Спесивцева

Поскольку Радий Егорович Рыжов, семидесятидевятилетний подполковник в отставке и бард, вдруг, обознавшись, посчитал меня моей собственной бабушкой, я решила отбросить маскировку.

– Нет, конечно, я совсем не Жанна Спесивцева, но я ее родная внучка. И вас я побеспокоила именно по поводу Жанны. Я хочу узнать доподлинно, кто и почему убил ее – тогда, в октябре пятьдесят девятого, в квартире генерала Старостина на Кутузовском проспекте.

Отставник пригласил меня в дом, на веранду, за стол, покрытый выцветшей клеенкой. Он налил мне чаю в громадный щербатый бокал с эмблемой сорокалетия Победы и цифрами 1945–1985.

– Вы внучка Жанки? Как это может быть? – сначала все не мог он поверить (но тогда ему пришлось бы не верить и собственным глазам). – Ведь Жанна умерла, когда ей было двадцать четыре года! И у нее не было никаких детей!

– Она никому ничего не рассказывала, но у нее тогда уже росла дочка по имени Валя. Или Валентина Спесивцева – она стала моей мамой. Бабушка родила ее еще в пятьдесят четвертом году. И оставила на попечении собственной матери (моей прабабушки) в городе М. А сама уехала учиться в Москву.

– Потрясающе, – протянул Радий Егорович. – У меня голова кругом идет. Жанка мне никогда ничего не говорила!

– А она (как рассказывала мне мать) не только вам – никому никогда про нее не говорила. Надеялась удачно выйти замуж – а потом предъявить избраннику готовую дочку.

Затем мне пришлось пересказывать своему престарелому собеседнику во всех подробностях жизнь моей мамы, потом – мою собственную. Я знала хорошее правило: откровенность за откровенность. И надеялась, что мое прямодушие заставит его, в свою очередь, искренне поведать о том, что и почему случилось тогда, октябрьской ночью пятьдесят девятого, в квартире у Старостиных.

Мой рассказ, в котором были и Шербинский, и карьера матери в Москве, и ее попытки добиться правды в деле об убийстве Жанны Спесивцевой, продлился несколько часов. Радий Егорович всецело погрузился в мое повествование, и на его открытом морщинистом лице проходили все оттенки сопереживания, а пару раз на глазах проступали слезы. Закончив, я сказала: «Откровенность за откровенность. Расскажите мне, кто убил Жанну Спесивцеву». И он ответил на мой вопрос незатейливо и просто:

– Лерка. Валерия Федоровна Кудимова.

– Как?

– Саданула остро отточенным кинжалом. Попала прямо в сердце. Наверно, не хотела убивать. Но так получилось.

– Почему? За что?

– Все просто: Лера Кудимова была замужем за Виленом. А тот в ту пору имел связь с Жанкой. И Лера об этом знала. И вот Жанка – то есть, прости, твоя бабушка – мало того что довольно нахально явилась тогда на день рождения к Валерии Федоровне. Она еще и подначивать ее взялась, посмеиваться над ней. У той взыграло ретивое. Она вызвала Жанну в другую комнату для разговора. Ну, и началась ругань, слово за слово – а потом в порыве ярости Кудимова ее убила.

– А почему ее не наказали?

– Ты знаешь ответ. Тоже все просто. Отец Лерки, Федор Кузьмич Старостин, был большой шишкой. Он ее и отмазал. А для этого предварительно поговорил с каждым из нас. В тот самый вечер. Он примчался в квартиру с дачи. И побеседовал со мной, потом с Владькой Иноземцевым, с его Галкой, с Флоринским Юрием Васильевичем. Всех запугал и убедил дать нужные показания. – Радий Егорович вдруг прервался и вопросил: – Выпить хочешь? У меня есть настоящая грузинская чача.

– Нет, – покачала я головой.

– А я выпью, – он достал из пузатого холодильника «ЗИЛ» бутылку из-под коньяка, налил себе рюмочку и выпил, не закусывая. А потом вдруг глубоко вздохнул – скорее даже застонал – и воскликнул: – Зачем, зачем мы тогда согласились врать? Грех на душу взяли? Испугались! Подумать только, мы испугались этого упыря Старостина! А чем он нам грозил? Подумаешь! Да и чем он нам мог грозить?! Какими-то нашими мелкими грешками! Ошибками молодости! А мы все – и Владька, и Галка, и Юрий Васильевич, и я… И, уж конечно, Вилен… Все, все взяли грех на душу! Послушались генерала из СМЕРШа! Отмазали его доченьку!.. Хотя, если б сказали правду, ничего бы он нам не сделал. Ну, получили бы по выговору по комсомольской линии. Может, Владика с работы уволили бы. А меня дальше Байконура никуда бы все равно не услали. Куда дальше-то!.. Да и Лерке – если б даже мы не соврали, ее не выгородили – что бы ей грозило? Ведь нашли бы ей наверняка родители адвоката хорошего и к прокурору с судьей отыскали бы подходы. Ну, дали бы ей за убийство по неосторожности или в состоянии аффекта лет пять, от силы восемь общего режима. Года через три-четыре выпустили бы по условно-досрочному. И – преступление смыто, можно спокойно смотреть людям в глаза. И у нас у всех совесть была бы чиста…

Он налил себе еще чачи и лихо, бедово опрокинул рюмку. Продолжил:

– Я перед святыми отцами, конечно, в том давнем своем грехе покаялся… Я хоть и партийным был тридцать лет, а потом пришел-таки к вере… Так вот, отец Иоанн мне, конечно, грех мой отпустил и сказал, что Бог всемилостив и все простит… Но… Сам я себя простить не могу! – выкрикнул вдруг отставник и постучал кулаком себя по груди.

– А я, – спокойно молвила я, – эту вашу Леру не прощаю. Я догадывалась, что это она сделала. Она! И, как говорится, мне отмщение, и аз воздам.

– Не ты! – вдруг строго поправил меня Радий Егорович. – Не ты должна воздавать. В этом – смысл евангельского изречения. Мне отец Иоанн растолковывал. Не ты. Не ты – а Бог всем воздаст. А ты сама воздавать даже не думай.

– А скажите, – неожиданно спросила я (вспомнила, видно, как Рыжов обалдел, меня увидев), – вы мою бабушку любили?

И он ответил просто:

– Да, любил. Она хорошая была. Классная, огневая. Ее невозможно было не любить, – глаза его опять набухли слезами, но он смахнул их и проговорил с напускной веселостью: – Посему, дорогая Вика Спесивцева, я запросто мог быть твоим дедушкой.

Я улыбнулась:

– Я б не отказалась. Вы классный дедуля.

И правда, только сейчас я осознала: эта сука, Лерка Кудимова, лишила меня, помимо бабули, еще и возможности иметь дедушку!

Пока мы с Рыжовым взаимно исповедовались, за окнами стемнело. Он вдруг спросил: «А хочешь, я тебе спою?» – «Хочу, – не стала жеманиться я. – Спойте про осень». – «О, да ты знаешь мои песни!» – «Да, я подготовилась к интервью. Хотя совсем не журналистка».

Он принес откуда-то гитару и начал петь. И про осень, и другие песни, очень неплохие.

И я осталась у него до утра. Нет, конечно, ничего между нами не было – разве что я позволила ему за ручку себя подержать. А он рассказал, что шесть лет назад от него сбежала жена Эльвира: «Сорок лет мы вместе прожили, хоть она и дура была набитая. Но любила меня. А тут вдруг: до свиданья, дорогой, я уезжаю к своему сыну от первого брака в Германию! А там неожиданно с каким-то бюргером сошлась! Но теперь мне без нее знаешь как одиноко!» На глазах его снова заблестели слезы. Да, подумала я, старость – поганая вещь. Никого она не украшает и никого не делает счастливее.

* * *

Спала я плохо – на чужих перинах, попахивавших плесенью. Наутро отставник напоил меня кофе. Я вызвала такси через интернет-сервис по телефону. Радию Егоровичу сервис этот понравился, он загорелся, как ребенок: «Скачай и мне! Научи!» Пока не прибыло такси, я перебросила программку на его древний лэп-топ и показала пару других возможностей Инета. Расстались мы друзьями, он долго жал мне руку и погладил по щечке.

Прямо от престарелого барда я поехала на кладбище, где был похоронен Старостин, – благо оказалось оно недалеко, на полпути к Москве.

На Богословском кладбище я долго искала нужное место. Даже стала думать, что старик Пайчадзе, давший мне номер, ошибся с участком. Пришлось от отчаяния обратиться к могильщикам. Они тоже разыскивали-разыскивали и, наконец, вооружившись планом, привели меня к искомому погосту.

Могила генерала и парторга Старостина напрочь заросла травой. Похоже, ее никто не посещал лет десять. А может, со дня похорон. На участочке даже стихийное дерево выросло. Памятник покосился. Фотографию размыло до неузнаваемости. В ветхой надписи на камне стерлась добрая половина букв. Она гласила:

С – Т-Н

– Д-Р – ЬМ-Ч

Даты рождения и смерти оказались и вовсе неразборчивы.

– Что, девушка? – спросил бодрый могильщик. – Расчистим могилку дедули? Облагородим? Поправим, обновим?

– Нет, ничего делать не надо.

– Для вас очень хорошую скидку дадим, для такой красавицы.

– Говорю вам, делать ничего не надо. И я вас больше не задерживаю, – я протянула им банкноту, и могильщики испарились. Дорогу к выходу я могла найти сама.

У Бориса Виана есть роман «Я приду плюнуть на ваши могилы». Я его не прочла, но название мне нравилось. Я долго мечтала плюнуть в могилу Старостина, но теперь поняла, что нет, не могу. Да и не нужно это. Как там трактовал вчера на веранде Евангелие старичок Радий Рыжов? Отмщение – это дело Бога. И Он воздаст.

Вот Он Федору Кузьмичу и воздал. В виде полного забвения и небрежения от родимой дочки. За все его труды.

* * *

Сразу с кладбища я отправилась в дом Леры на Кутузовский.

Я понятия не имела, что стану делать, но мне хотелось поскорее покончить со всем и вернуться в мой милый, патриархальный М.

Дом, где проживали Кудимовы-Старостины, находился неподалеку от метро «Кутузовская». Опять, прошу заметить, сооружение сталинских времен. Некогда оно, как и все здания на проспекте, наверняка возвышалось над местностью. Олицетворяло силу советской империи. Теперь строение изрядно поблекло и потускнело, особенно в соседстве с небоскребами Москва-сити. Капиталистические сооружения из стекла и стали прямо-таки нависали над ним.

Въезд во двор перекрывал аккуратный шлагбаум – парковка только для своих. Автомобили во дворе толпились – под стать понтовому географическому положению здания: все сплошь «Мерседесы», «Лексусы» да «Ауди». Подъезды, разумеется, перекрыты стальными дверями с домофонами.

Я нашла тот, где жила Валерия Федоровна Кудимова. Подумать только, сейчас ей почти восемьдесят. Да помнит ли она, что сотворила здесь пятьдесят пять лет назад? Или впала в маразм, как ее отец, генерал-парторг Старостин?

К счастью, прямо перед кудимовской парадной располагалась детская площадка. Я уселась на лавочку, на всякий случай устроившись таким образом, чтобы видеть вход в подъезд. В песочнице сосредоточенно копошился единственный малыш. Его пасла дама с книжкой, по возрасту бабушка.

Я достала мобильник и набрала домашний номер Кудимовой, который дал мне вчера музейщик Пайчадзе. Прошел гудок, а потом трубку сняли. Немолодой женский голос проговорил: «Алло?» Адреналин в моей крови подскочил, но я не нашла лучшего продолжения, чем бросить трубку. Чуть успокоившись, я решила удостовериться, что мне ответила она, – и набрала мобильный номер Валерии. Раздался тот же голос. Я снова сбросила звонок.

Итак, Валерия Федоровна находилась здесь, дома. Мне вообще стало страшно везти с того момента, как вчера я перетерпела нудную лекцию музейщика Пайчадзе и была за это вознаграждена телефонами Кудимовой и адресом захоронения ее отца. И это везение было знаком того, что я нахожусь на правильном пути. И высшие силы одобряют мои действия.

Однако, что мне сотворить теперь, я придумать не могла. Как подойти к старой даме? Что сказать? Или совершить? И я решила потерпеть и подождать. Правильно говорят: когда не знаешь, что делать, не делай ничего. Я устроилась на лавочке поудобней и принялась читать в планшете книгу, не теряя из вида вход в подъезд. Оттуда появилась пара персон, но все явно не подходившие под образ дамы без малого восьмидесяти лет. Малышей на площадке в какой-то момент стало двое, а затем и четверо, прибавилось и мамашек, а может, бабушек или воспитательниц. От их суммарного галдежа у меня начиналась мигрень.

Часа через два, когда детишки отгуляли свое и отправились на тихий час, я стала подумывать над тем, чтобы тоже оставить свой пост и пойти пообедать. И тут из подъезда вышла совершенно явная она. Дама изрядного возраста – высоченная, с прямой спиной, слегка оплывшая, степенная, в длинной юбке и шляпке. Она не спеша отправилась к выходу на проспект.

Я, не раздумывая, последовала за ней. Я воображала, что она направляется в магазин, или в поликлинику, или в ДЭЗ, или куда там еще ходят старушки. Однако Кудимова меня удивила. Она прошла по проспекту, спустилась в подземный переход и в завершение своего пятнадцатиминутного маршрута завернула в кафе. Я последовала за ней. Женщина уселась за удачный столик у окна. Я притулилась в глубине помещения – так, чтобы не терять ее из вида, но и не бросаться в глаза.

Вела себя Валерия Федоровна не робко-растерянно, как можно было ожидать от пенсионерки, а по-свойски. Даже не глядя в меню, подозвала официанта и сделала заказ. Я тоже попросила принести мне блинчики и капучино. И тут пожилая дама удивила меня вторично. Через пару минут к ней за столик подсела довольно молодая девушка, по виду – явная иностранка. Они довольно тепло встретились, пожали друг другу руки и зачирикали – причем, третье удивление, на английском: я как-то привыкла, что люди родом из СССР обычно в иностранных языках ни бум-бум. Но наша пенсионерка изъяснялась (как до меня долетало) довольно сносно – правда, с тяжеловатым акцентом. А юница чирикала быстро, но ясно, используя простые обороты – явно приноравливалась к собеседнице. По словам и акценту, долетавшим до меня, я поняла, что девушка – коренная американка, причем, скорее всего, с Атлантического побережья. Болтали они о погоде, занятиях йогой, летнем отдыхе – довольно светский диалог. А я стала воображать: что мне с моей противницей сделать. Может, выплеснуть на глазах у ресторана чашку кофе в лицо? Глупо и совершенно бесполезно. А что еще я могла? Пока у меня фантазия не работала дальше, чем подойти, представиться и спросить: не стыдно ли ей за свой поступок.

Она спросит: какой? Я отвечу. И что дальше? Она расплачется? Посыплет голову пеплом и уйдет в монастырь? Нет, скорее скажет: а не пошла бы ты, гражданка. Сейчас в России мало кому за что бы то ни было бывает стыдно. А уж за преступления, совершенные пятьдесят пять лет назад? – тем более.

Так ничего не придумав, я принялась ковыряться в блинчике. Вроде бы и есть хотелось, и время обеда давно подошло, но кусок в горло не лез. Вот он, удел всех благородных мстителей, – ужасный аппетит. А убийца, вон, за своим столиком, благополучно уминает кусок торта, и ничто ее не беспокоит.

Агент Сапфир

Слежку за собой я заметила сразу.

За мной следили несколько раз в жизни – и свои и чужие. Особенно перед контактом или передачей. Обычно наблюдали виртуозно, профессионально, большими, организованными и хорошо подготовленными бригадами, с машинами, рациями, и я далеко не сразу замечала, что меня ведут.

С тех пор как Мария Стоичкова завербовала меня в марте шестьдесят первого, слежка или, по крайней мере, возможность подпасть под нее стала для меня обыденностью. Так меня и мой муж Вилен инструктировал, когда рассказывал обо всех сложностях, которые предстоит переносить двойному агенту: «Отныне вся твоя жизнь будет как под стеклянным колпаком. И наши будут следить, и цэрэушники». Эти его слова я запомнила навсегда. Одного он только не сказал: что эта жизнь под колпаком, жизнь американского «крота» и советско-российской контрразведчицы, продлится так долго. Шутка ли! С марта шестьдесят первого прошло больше полувека, а я до сих пор числюсь действующим агентом. И до сих пор должна быть настороже, чтобы не вызвать подозрений у главного противника.

Однако на сей раз слежка выглядела крайне топорно и бестолково. Одна-единственная девушка тащилась за мной от самого моего подъезда. Я могла бы оторваться от нее в любой момент – но зачем? Контакт с Ларой у меня совершенно легальный – как для той, так и для другой стороны. Никакой передачи мы с ней не планируем, а даже если дело обстояло бы так – что странного, что ученица приносит своей учительнице флешку. Может, там домашнее задание. Или фотографии из отпуска. Кстати, чаще именно в фотографиях нынче бывает закодирована шпионская информация. Небольшой, заранее условленный сдвиг по цветовой шкале – и вот уже среди десяти мегабайт визуальной информации появляется сто-двести килобайт текстового отчета или даже схем. Посвященных, например, новому российскому бомбардировщику.

В ней, именно в ней, в информации, а не чьих-то случайных глазах, кроется для разведчика основная возможность провала. Остается только удивляться, как это я с марта шестьдесят первого, когда меня Мария, так сказать, завербовала, до сих пор не провалилась. Несмотря на всю ту дезу, что мы с Виленом скармливали противникам из ЦРУ. Может, дело заключалось в том, что всякий раз дезинформация эта была обложена таким количеством вроде бы правдивых сведений, что американцы покупались?

Не случайно над моими ответами на те вопросники, что присылали из Лэнгли, работали обычно в авральном режиме, сутками, без сна и отдыха, десятки, а иной раз до сотни специалистов… А может – кто их знает! – я уже давно разоблачена как двойной агент? И сейчас американцы, в свою очередь, ведут со мной свою игру? Ведь по характеру дезинформации, которой я их подпитываю, они косвенным образом могут судить об истинном положении дел в нашей стране.

Да, моя служба меня не отпускала. Тяжело, конечно, что мне приходится ради этого встречаться с разными мерзкими особами типа Лары и постоянно следить за каждым своим словом и жестом…

А эта юная русская девица за столиком в углу даже не скрывает своего интереса ко мне. Явно прислушивается к нашему с Ларой разговору. Постараюсь срисовать ее, аккуратно сделать фото, а вечером шепнуть Вилену, чтобы он попросил куратора с ней разобраться.

Кстати, кого-то она мне напоминает, эта девчонка. Где-то я ее видела – вот только никак не могу вспомнить где.

И только когда я допила кофе и мило позволила Ларе расплатиться, я поняла. Все вспомнила и поняла.

Она точь-в-точь походила на Жанну Спесивцеву – девушку, которую я некогда убила.

Благодарности

Авторы благодарят всех, кто помогал нам своими рассказами, ценными советами и замечаниями, в особенности наших родителей и других родственников, а также Людмилу (Милу) Кочеткову.

Мы также глубоко признательны поэтам Анне Гедымин и Андрею Щербаку-Жукову, благородно пожертвовавшим свои стихотворения для нашего героя Радия Рыжова. Спасибо вам, друзья, за ваши прекрасные строки – каким бы ни оказался в итоге наш труд, они, несомненно, украсили его.

Спасибо всем, кто взял на себя труд прочитать книгу в рукописи и предложить свои поправки, которые мы по мере своих сил постарались учесть.

И, конечно, спасибо книгам, музеям и архивам, без которых рассказ о событиях более чем пятидесятилетней давности оказался бы просто невозможен.

Москва – Загорянский – Санкт-Петербург – Ахтопол – Велико Тырново – Стамбул – Архипо-Осиповка

Сноски

1

Теперь Мясницкая.

2

От английского «веселый». Далее обыгрываются другие синонимы к этому слову.

3

От «marriage» (англ.) – женитьба.

4

Здесь масштаб цен указан до «хрущевской реформы» 1961 года.

5

Кто вы такие? Что вам нужно? (франц., болг.)

6

Меня зовут Мария Стоичкова. Я из Болгарии. Делегат.

7

– Пойдем. Ты где живешь? – Я живу в гостинице «Бурятия». Идем?

8

Это не мое одеяло. (болг.)

9

Об этих и других предшествующих событиях читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Исповедь черного человека».

10

Гриф «ДСП» – для служебного пользования, самая низшая форма секретности для документов в делопроизводстве в СССР.

11

Стихи Юза Алешковского.

12

Стихи Геннадия Шпаликова.

13

Стихи Владимира Высоцкого.

14

Имеется в виду Капустин Яр в Астраханской области – первый советский ракетный полигон.

15

В районе Куры на Камчатке располагалось место приземления советских баллистических ракет.

16

Куйбышев – ныне город Самара. В Днепропетровске, Куйбышеве (Самаре) и Реутове располагались (и до сих пор располагаются) крупнейшие КБ и предприятия ракетно-космического комплекса СССР и России.

17

ТДУ – тормозная двигательная установка.

18

Ныне, соответственно, Манежная и Никольская.

19

В 1988 году Подлипки и Болшево официально входили в состав подмосковного города Калининграда (теперь – Королев).

20

Стихи Анны Гедымин.

21

Стихи Булата Окуджавы.

22

Стихи Булата Окуджавы.

23

Здесь и далее документы подлинные.

24

Цены приводятся до реформы 1961 года.

25

Пятый пункт (или пятая графа, пятый параграф) – в советском паспорте и анкетах тех времен под этим порядковым номером шла национальность. Подобным эвфемизмом намекали на возможные погрешности в национальности.

26

Стихи Андрея Щербака-Жукова.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Сердце бога

Сноски