Майк Гейл

Развод

Клэр (посвящается вновь)

и моей обезьянке (посвящается впервые)

Благодарности

Я в неоплатном долгу пред всеми, кто помогал мне в работе над этой книгой. Однако особую благодарность я должен выразить тем, кто делал больше того, что входит в перечень их обязанностей: моему редактору Филу Прайду (за его сверхтерпение, о котором любой из авторов может лишь мечтать); всем сотрудникам издательства «Ходдер» (за весь их тяжелый труд, который я делал еще более тяжелым); Марку, художнику-оформителю (за обложку — кресла на ней не иначе как из «Хилза»[1]); трио моих литературных агентов (ну, это уже длинная история); Джейн Бредиш-Элламе (она была для меня и добрым следователем, и жестоким следователем, причем в одном флаконе); Ханне Гриффитс (за долгие многочасовые беседы о смысле жизни) и Юану (за постоянное нарушение договорных обязательств); Крису Маккабу (за долгие зевки, возникавшие помимо его воли всякий раз, когда я приходил с новыми идеями); Надин Бегго (указавшей на некоторые мелкие недочеты); Блэру Палмеру (за то, что несколько раз он указывал мне правильное направление); Джекки Беан (за быстродействующую обратную связь между нами); Джону и Шарлотте (за ушные тампоны); Кэрол Флинт (за помощь в поисках информации); Артуру Теппу (за то, что он открыл мне «eBay»[2], познакомил меня с группой «Похитители свободы» и написал текст песни «Улыбка на твоем лице»); Родни Бекфорду (за его мастерство в создании звуковых эффектов); Филу Гейлу (за основные идеи); Лиз Хичкок (которая без утайки рассказала мне историю своей жизни); Ричарду Корбриджу (который был моим «музыкальным гуру»); людям, которые собирались вечерами по четвергам в пивной (за компанию, в которой отлично пьется); людям, которые собирались вечерами по понедельникам поиграть в футбол (единственный вид физических упражнений, которым я занимаюсь); Денни Уолласу (за то, что он Денни Уоллас); Лиз и Джеймсу (за то, что они спасли в моем саду первоначальный вариант этого романа) и, наконец, но отнюдь не в последнюю очередь, всем работникам компьютерного центра «@the Board» за то, что часы, которые я проводил за своим «Макинтошем»[3], не были скучными.

Не счесть, сколько напридумано всякого о том, как встретиться, а вот о том, как не расставаться, не сыскать ничего.

А ведь в этом «не расстаться» вся трудность и состоит.

Из интервью Мэг Райан[4]

журналу «Лос-Анджелес», 1999 год

Часть первая

Сейчас

Четверг, 16 января 2003 года

18.45

Зажав в одной руке пульт дистанционного управления, а в другой — бутылку «Будвайзера», я, скрючившись в три погибели на софе перед широкоэкранным телевизором, на котором стоит DVD-плеер, смотрю «Матрицу». Я не то чтобы внимательно смотрю весь фильм от начала до конца. По большей части я направляю пульт в сторону DVD-плеера и, нажимая на его клавиши, перескакиваю на лучшие эпизоды в фильме, а лучшие эпизоды для меня те, где гремит музыка, палят пушки или бой грохочет настолько громко, что кажется, вот-вот все взлетит на воздух. Мне точно известно, какие эпизоды в моих любимых фильмах самые лучшие — от сцен ограбления банка в «Схватке»[5] до мощнейшего взрыва (того, самого последнего в железнодорожном тоннеле) в фильме «Миссия невыполнима»[6] и пушечной пальбы в конце фильма «Леон»[7] (я думаю, это моя самая любимая пушечная пальба). По своим любимым DVD мне нравится рыскать даже больше, чем по дискам с обычными фильмами, потому что я потратил кучу денег на звуковую систему для домашнего кинотеатра, которую сейчас раскочегарил на такую громкость, что вибрирует даже зеркало, стоящее на каминной полке.

Лицо мое расплывается в широченной улыбке, как только я нахожу свой любимый эпизод в «Матрице», когда персонаж Киану Ривза с помощью металлического детектора заставляет сработать весь арсенал оружия, размещенного у него на груди. Грохот невероятный. Звуки басового диапазона музыкального сопровождения буквально плющат мою грудную клетку. Это что-то фантастическое. Я чувствую себя так, как будто нахожусь на боксерском ринге с Мухаммедом Али, а уж когда начинают палить орудия, я вообще впадаю в экстаз. Никогда не предполагал, что телевизор может быть такой замечательной штукой. Я никогда не предполагал, что существует способ сделать так, чтобы вещь, которую я и прежде любил больше всего на свете, стала бы еще лучше. Благодаря системе объемного звучания эффекты от взрывов становятся более отчетливыми: они вообще раздаются совершенно по-новому, более утонченно и впечатляюще, чего никогда не обеспечивал мой старый обычный телевизор. Теперь эта система разделяет звуковые потоки, заставляя их проникать в мои уши с разных сторон от экрана: слева, спереди, справа; да к тому же еще и саббуфер, с помощью которого взрывы слышатся по-особому. Но ведь есть еще правый и левый динамики позади телевизора, а с их помощью создается эффект присутствия, благодаря которому я ощущаю себя в самом фильме, рядом с мистером Ривзом. Я могу различить свист пули, выпущенной слева и пролетающей над моей головой, звяканье пустых обойм, падающих на землю справа от меня, треск и приглушенный грохот рушащихся вокруг меня зданий.

Просматривая этот эпизод, я вдруг чувствую, что что-то не так, вернее, не совсем так. Листаю инструкцию для пользователя, приложенную к системе. Поиски наводят меня на мысль, что необходимо немного прибавить звук динамиков позади телевизора. Беру в руки пульт и тщательно настраиваю уровень громкости, а потом, крепко зажмурив глаза, концентрирую все внимание на динамиках позади телевизора.

«Вот так-то, — говорю я себе. — Теперь все отлично».

Когда отзвучал потрясающий эпизод из «Матрицы», начался другой — с занудной говорильней, который не сможет оживить и сделать более привлекательным даже система объемного звучания, — возможно, конечно, настроить ее так, что актеры будут кричать друг на друга, но я нажимаю на клавишу «Пауза». Киану застывает во времени и пространстве. А я размышляю над тем, не поставить ли диск со «Звездными войнами» и не прокрутить ли эпизод гонки кораблей; из всего этого диска, который я купил первым, только этот эпизод я и смотрю. Но не успеваю я раскрыть дискетницу, как раздается телефонный звонок.

— Алло, — говорю я.

— Привет, это я, — отвечает Хелен.

— Привет. Ты сейчас в поезде?

— Да, это какой-то кошмар. Он опаздывает почти на час из-за поломки сигнальной системы.

— Сейчас с поездами лучше не связываться, — сочувственно вздыхаю я.

— Правда, есть и хороший момент: я могу сделать кое-какую работу.

— Думаю, сможешь. — Я тянусь к кофейному столику, беру пиво и отхлебываю из бутылки.

— А ты чем занимаешься? — спрашивает Хелен.

— Да, в общем-то, ничем, — отзываюсь я, рассматривая картонную коробку, в которой доставили звуковую систему, и кусочки пластика и полистирола, разбросанные по полу вокруг нее.

— Ну ладно, — заканчивает она разговор. — Просто хотела узнать, все ли у тебя в порядке.

— Все хорошо, — говорю я. — Так ты придешь сегодня вечером?

— Конечно, — отвечает она. — Ну, до скорого.

— До скорого, крошка, пока.

Я кладу трубку и смотрю на Киану, все еще застывшего на экране, оглядываю гостиную и размышляю о том, как повернулась моя жизнь. Теоретически, для тридцатидвухлетнего разведенного, но финансово независимого бухгалтера жизнь и не может быть лучше той, которой я сейчас живу, — той, которая обеспечивает меня всем, что находится в моей гостиной: новая звуковая система для домашнего кинотеатра (в первую очередь), широкоэкранный телевизор, DVD-плеер, кассетный видеомагнитофон, хай-фай-усилитель, компакт-диски, книги и записанные мною фильмы. Все это имущество и делает меня счастливым. Или, по крайней мере, делало меня таковым.

Сегодняшняя покупка звуковой системы для домашнего кинотеатра явилась своего рода экспериментом. Проверкой гипотезы, которая уже некоторое время не дает мне покоя — достиг ли я такого состояния, когда все это уже не может делать меня счастливым? Покупка системы, конечно же, меня оживила и взбодрила. Но не идет ни в какое сравнение с чувством счастья, охватившим меня, когда я узнал, что вечером придет Хелен. Это меня озадачило — ведь Хелен не предмет из матовой пластмассы или пластмассы, отливающей серебром. Не изделие, произведенное компаниями «Хитачи», «Сони» или «Панасоник». У нее даже нет кнопки «Выкл.». Она просто женщина, которая зарождает во мне основную на данный момент потребность — не быть одному.

И я теперь понимаю, что наступило время снова стать взрослым.

Наступило время перестать быть сосредоточенным только на себе.

Наступило время попросить Хелен жить вместе.

19.03

Я только что вернулась с работы домой. В квартире темно. Сбрасываю с ног туфли и разглядываю почту, взятую у входной двери. Вот банковское извещение, которое, как я думала, адресовано мне, но получателем на нем указана миссис Элисон Оуэн. Я вынимаю из портфеля ручку, пишу на извещении крупными печатными буквами «МИСС ЭЛИСОН СМИТ», а затем бросаю его на маленький столик посреди коридора, где обычно лежат ключи от входной двери и стоит коробка для ненужных бумаг, доставляемых почтой; накопившись, содержимое коробки время от времени отправляется в мешки для мусора. Остальная почта (счет за газ, два извещения о покупках по кредитной карте) адресована мистеру Маркусу Леви, моему жениху. Идя дальше по коридору, я окликаю его по имени — никакого ответа, тогда зову свою кошку Диско, но и она не появляется. Так и не обнаружив присутствия кого-либо живого, я направляюсь в гостиную и прослушиваю сообщения, оставленные для меня на автоответчике.

— Привет, дружок, это я. Ты, наверное, сейчас едешь в метро. Звоню сказать, что задержусь. Сегодня на редкость неудачный день. Скоро уже приду домой и принесу что-нибудь к ужину… Да, чуть не забыл, мне звонила моя мама и опять спрашивала о свадьбе. Она хотела узнать, можно ли будет пригласить тетю Джин. Вроде они снова начали разговаривать друг с другом. Рано или поздно ты ведь решишь, как быть, а пока я втолковал ей, что до свадьбы еще целый месяц и что нечего спешить и искушать судьбу, но ты же знаешь, что такое моя мама. Ну, в общем, я сказал, что мы сообщим ей об этом.

Услышав упоминание о мамаше Маркуса, я нажимаю на автоответчике кнопку «Стереть». Автоответчик жужжит, и этот звук приносит мне такое успокоение, как будто я только что собственноручно обратила миссис Леви в пар с помощью лучевой пушки. Бросив портфель на диван, я плетусь на кухню, открываю банку с кормом «Вискас» и зову Диско кушать.

— Диско! Иди кушать!

Никого.

— Диско! Ну иди кушать!

Опять никого.

— Диско! Ну иди же кушать!

И снова никого.

Диско не из тех кошек, которых надо приглашать поесть трижды. Обычно она трется о мои ноги и истошно мяукает, крутится, напоминая вертящийся волчком меховой шар, и подгоняет меня к шкафу, где лежит консервный нож. Ищу в саду, но и там ее нет. Я возвращаюсь в квартиру, возобновляю поиски и неожиданно обнаруживаю ее лежащей на одном из излюбленных мест — в щели между кроватью и радиатором отопления, в спальне, которая сейчас пуста.

— Здравствуй, моя красавица, — говорю я нежным голосом, который Маркус прозвал «мамочкин голосок», — пойдем покушаем.

Диско не шевельнулась.

— Ну вставай, моя деточка, пойдем. — Я потираю ладонями, привлекая ее внимание. — Ну вставай же!

Кошка не двигается; и тут до меня вдруг доходит, что Диско нездорова. Я беру ее на руки и присаживаюсь на край кровати. Она покорно и безвольно лежит, а я поглаживаю ее по шерстке, и моя ладонь ощущает частое поверхностное дыхание.

— Что с тобой, деточка?

Диско даже не смотрит на меня. Я перекладываю ее на кровать. Хотя такого с кошкой никогда раньше не бывало, мне приходит в голову тревожная мысль — возможно, она нашла и съела что-либо недоброкачественное в чьем-нибудь саду. Опасаясь последствий, я звоню в ветеринарную больницу и спрашиваю, могут ли они оказать неотложную помощь. К счастью, они могут, поэтому я кладу Диско в коробку из-под чипсов, которую беру из сушильного шкафа, закутываю ее в два старых свитера Маркуса, чтобы не замерзла, и несу в ветбольницу.

А там я два с половиной часа сижу на пластиковом стуле, дожидаясь, пока подойдет наша очередь. Когда мы прежде посещали ветеринарные больницы, дежурная сестра, приглашая к врачу, обычно называла имя животного, а сейчас, когда она произнесла Диско Смит[8], все сидевшие в приемной рассмеялись.

Ветеринар, мистер Дэвис, — крупный мужчина с густой черной бородой. Прошлым летом он делал Диско прививку, но я уверена, что меня он не узнал. Мистер Дэвис вынимает Диско из коробки, кладет на стол перед собой и, задавая мне кучу разных вопросов, производит осмотр. В конце осмотра становится немногословным, но говорит, что хотел бы оставить кошку у себя, пронаблюдать. Перед тем как уйти, я роюсь в карманах и достаю пластиковый шарик, которым обычно играют кошки.

— Вы не будете возражать, если я оставлю ей шарик? — спрашиваю я ветеринара. — Это ее любимая игрушка, и, когда наутро кошке станет лучше, она обрадуется, увидев его.

— Конечно, — отвечает он.

Я кладу шарик в коробку так, чтобы кошка могла его видеть, затем беру мордочку Диско в руки и целую в голову.

— До утра, моя крошка, — говорю я, а затем перевожу взгляд на мистера Дэвиса. — Можно заглянуть утром, узнать, как она, вы не будете против?

— Нет проблем, — с улыбкой соглашается он.

Я благодарю ветеринара, еще раз заглядываю в коробку и шепотом говорю Диско на ушко:

— Ну пока, моя сладенькая.

Диско чуть поворачивает голову, втягивает в себя воздух. Это вызывает у меня улыбку — я уверена, она узнает меня по запаху.

23.23

Я лежу в постели и смотрю по переносному телевизору ночной выпуск новостей. Ведущая с пристрастием допрашивает министра внутренних дел теневого кабинета по поводу его нового политического заявления. Чувствуется, она готовилась, чтобы своими вопросами положить его в споре на обе лопатки. Я стараюсь угадать, какой вопрос будет следующим, но тут появляется Хелен, и моя сосредоточенность рассеивается как дым.

— Джим?.. — говорит она, и в ее голосе слышатся вопросительные интонации.

— Да?

— Что случилось?

— Ничего.

— По твоему виду я подозреваю, что-то случилось, — сообщает она. — Ты весь вечер был в приподнятом настроении.

— Я? Мне казалось, что я весь вечер смотрел телевизор.

— Я говорю не о том, что сейчас, а о том, что было раньше. Ты выглядишь так, будто твои мысли где-то далеко.

— Ну извини, — говорю я, выключая телевизор.

— Ты в порядке? — спрашивает она, протягивая мне руку и сплетая свои пальцы с моими. — Ты сильно кашлял в ту ночь, когда я последний раз у тебя ночевала.

— Кашлял?

— К тому же у тебя сильный жар. — Она смеется. — Пойми меня правильно, но я думаю, что ты нездоров.

— Чего ради тебе хочется, чтобы я был нездоров?

— Ты еще ни разу не болел за все то время, что мы вместе. А это целых двенадцать месяцев. Я заболела в первую же неделю после нашего знакомства, ты помнишь? Страшно простудилась: чихала, сморкалась и кашляла без передышки, а ты прибегал ко мне и приносил сваренный дома овощной суп, такой вкусный и…

— Ты знаешь, я должен тебе кое в чем признаться. Этот суп… ну… это был не домашний суп. Он был из супермаркета «Теско».

Хелен, притворившись разгневанной, шлепает меня по руке.

— Я всегда думала, что преданность — это великое благо. Но я заподозрила неладное, когда попросила тебя снова приготовить мне такой суп, а ты ответил, что я смогу отведать его, когда опять заболею гриппом.

— Я же не думал, что ты все еще будешь верить мне через миллион лет. Неужели я похож на человека, который может сварить суп?

— В общем-то, нет, — отвечает она. — Но я все-таки надеялась, что ты на это способен.

Я глубоко вздыхаю.

— Я не болен. Просто я думал… о тебе и о себе.

— Звучит не очень-то радостно.

— Да нет, что ты, — спешу я разуверить ее. — Ну, по крайней мере, я надеюсь, ты подумаешь, что… я все думал… ну… мы ведь уже давно вместе, а ты всегда, бывая здесь, какая-то…

— Ты хотел бы, чтобы я держалась так, будто мне больше некуда пойти, — со смехом предполагает Хелен.

— Я не это имел в виду. Я имел в виду то… я раздумывал, планируешь ли ты переехать сюда ко мне… и жить со мной? Что ты на это скажешь? Ты можешь прямо ответить, если эта мысль тебе не по душе.

Она улыбается с каким-то оттенком печали, но ничего не отвечает.

— Ну так как? — спрашиваю я.

— Мне нравится эта мысль, — отвечает она. — А ты-то сам уверен в том, что предлагаешь?

— Да.

Она хмурит брови.

— Это просто…

— Что?

— Ничего… Так ты уверен?

— Конечно я уверен. Поэтому и спрашиваю тебя.

— Ну, хорошо, — говорит она. — Я думаю, это хорошая мысль. Просто фантастическая. Я надеюсь, нам обоим будет по-настоящему хорошо. — Она замолкает и кусает губы, как будто обдумывает что-то важное. — Нам надо как-то это отметить. Я могла бы заглянуть домой и посмотреть, не найдется ли у меня бутылка чего-нибудь шипучего. Хотя мой холодильник больше привык к пепси, чем к шампанскому.

— Тут я тебя опередил. — Я встаю с кровати, подхожу к дверце шкафа, на которой на плечиках висит пиджак от моего костюма. — Это не совсем шампанское, но, может, оно тебе понравится. — Я беру конверт и протягиваю его Хелен.

— Что это? — спрашивает она.

— Ты ведь знаешь, что в феврале у нас на работе бывает недельный отпуск? — Она кивает. — Так вот, я забронировал для нас поездку в Чикаго. Я помню, ты говорила, что один год обучалась там в университете и что тебе всегда хотелось вернуться туда и повидаться с друзьями. Вот я и подумал: а почему нет?

Хелен соскакивает с кровати, кружится вокруг меня, обхватывает меня руками и прижимает к себе.

— Как это здорово, Джим, — говорит она, осыпая меня поцелуями. — Знаешь, на всем белом свете не сыскать лучшего бойфренда, чем ты.

— Конечно знаю, — отвечаю я нахально-самоуверенным тоном. — Я уже и места забронировал. Мы будем сидеть вдвоем и в хвосте. Ты будешь моим буфером.

— Буфером?

— Продолжительность полета восемь часов, — поясняю я. — Ты понадобишься мне для того, чтобы не дать каким-нибудь ненормальным заводить со мной разговоры во время перелета. Ведь ты в курсе, они почему-то всегда выбирают меня своим собеседником. Я не преувеличиваю. Если среди пассажиров находятся такие, кто не в силах придумать ничего лучшего, чем рассказывать нудные истории из своей жизни кому-нибудь из попутчиков, они автоматически усаживаются в кресло, соседнее с моим. Во время своей последней поездки в Амстердам я был вынужден выслушать подробное жизнеописание какой-то старой дамы из Голландии. Когда мы наконец приземлились, я во всех подробностях был в курсе причин, заставивших ее предпринять путешествие: навестить шурина ее бывшего мужа — это как бы официальная причина, а на самом деле дама хотела устроить себе отдых, а заодно навести мосты между собой и членами семьи, с которыми сложились неприязненные отношения. Сколько ей было лет — по-моему, семьдесят один, — но, по ее мнению, она ни на один день не выглядела старше шестидесяти; когда она рожала третьего сына, беременность протекала тяжело — об этом она упомянула, когда рассказывала про то, как ее супруг даже и не подозревал тогда, что этот ребенок не его. Вот для чего мне и нужен буфер.

— Так и быть, я согласна, — говорит Хелен, закатывая глаза. — Я буду твоим буфером… А теперь давай обсудим более серьезные дела. Когда мы вылетаем?

— Все должно быть указано здесь, — отвечаю я, беру у нее конверт и рассматриваю билеты. — Вылетаем мы в понедельник, десятого числа, в десять двадцать пять утра; а прибываем в аэропорт Хитроу в семь пятнадцать вечера по местному времени в пятницу…

— В пятницу, четырнадцатого? — спрашивает Хелен. — В День святого Валентина.

— Да… точно, — подтверждаю я. — Я как-то не обратил внимания.

— Здорово, ты просто гений. По-моему, лучшего времени и не придумаешь. Как только мы вернемся домой из нашего потрясающего недельного путешествия, я в тот же день переезжаю к тебе. Таким образом, когда мы потом будем отмечать годовщину начала нашей совместной жизни, у тебя не будет никакой возможности забыть об этой дате.

Пятница, 17 января 2003 года

7.07

Утро, я лежу в постели, слушая радио. Маркус ушел на работу минут десять назад, а я продолжаю лежать, напрягать волю и собираться с силами для того, чтобы вылезти из кровати и начать день. Меня недавно повысили, назначив на должность старшего менеджера по рекламе, а это означает дополнительную нагрузку — мне постоянно надо быть в курсе событий… и еще я, конечно же, должна позвонить ветеринару. Я смотрю на часы, стоящие на столике у края той половины кровати, на которой спит Маркус, и размышляю о том, что сейчас поделывает Диско. Я решаю, что позвоню в восемь часов, поскольку не представляю, во сколько может начать работу отделение неотложной помощи. Я закрываю глаза, намереваясь еще немного подремать, но вдруг звонит телефон, стоящий на столике у моего края кровати. Я поспешно хватаю трубку, будучи уверенной, что это наверняка Маркус, потому что он частенько звонит мне по пути на работу, чтобы таким манером вытолкать меня из постели и не дать опоздать на службу.

— Порядок, я уже встала, — смеясь, говорю я в трубку. — Я уже полчаса как на ногах.

Не услышав в ответ смеха Маркуса, я понимаю, что допустила серьезную ошибку.

— Простите, могу я попросить к телефону Элисон Смит? — спрашивает молодой женский голос.

— Я очень извиняюсь, — отвечаю я, — что приняла вас за другого человека. Элисон Смит у телефона.

— Здравствуйте, с вами говорят из ветеринарной больницы на Хендон-роуд, — продолжает дама. — Прошлым вечером вы оставили у нас свою кошку Диско.

— Да, все правильно. Как она? Уверена, что она проголодалась. Она очень любит покушать.

— Боюсь, что у нас для вас не очень хорошие новости. Этой ночью она скончалась. Мистер Дэвис считает, что у нее, должно быть, был рак и в последний период опухоль быстро прогрессировала.

Наступает долгая пауза, во время которой, как мне думается, ветеринарная сестра ожидает, что я скажу что-то в ответ, но я не могу говорить. Все, о чем я могу думать, — это что и кошки, оказывается, могут умирать от рака, а я об этом и не знала.

— Алло?

Я продолжаю молчать.

— Э-э-э… алло, мисс Смит?

Я все еще молчу, пытаясь собраться с силами, чтобы ответить, но потом вдруг случайно роняю телефон и начинаю ползать по полу в поисках аппарата и трубки. Все происходит так, как будто я утратила контроль над своим телом, потому что я никак не могу нащупать проклятый телефон.

— Алло? — в конце концов говорю я в трубку. — Алло? Вы меня слышите?

— Да, — отвечает сестра. — Я очень соболезную вашей утрате, мисс Смит.

— Спасибо, — отвечаю я. — А что нужно делать? Я никогда… — Я смолкаю, у меня пропадает голос.

— Вы не хотите, чтобы мы взяли на себя заботу об усопшей?

— Я не знаю.

— Тогда, может, вам будет угодно зайти днем в клинику, и мы обсудим все возможные варианты.

— Да, — соглашаюсь я. — Так я и сделаю.

Простившись с медсестрой, я кладу трубку, иду к туалетному столику, перетаскиваю стул, стоящий около него, в другой конец спальни к шкафу для одежды. Становлюсь на стул, снимаю со шкафа потертый коричневый чемодан и кладу его на постель. Я открываю чемодан и начинаю рыться в груде старых писем, конвертов, фотографий, билетов, купонов и других предметов, связанных с важными событиями, произошедшими в моей жизни, наконец нахожу то, что искала, и вынимаю эту вещь из чемодана. В руке у меня красно-белая коробка сигарет «Мальборо Лайтс». Я открываю пачку, достаю из нее единственную сигарету и зажигалку, затем снова залезаю в постель и закуриваю, но перед этим мне с большим трудом удается поднести сигарету ко рту и зажать ее губами — меня переполняют эмоции, я начинаю рыдать так сильно, словно мое сердце разорвалось напополам.

7.15

— Удивительно! — восклицает Хелен, возникая на пороге спальни.

Я отрываюсь от статьи в журнале «Экономист», которую читаю вот уже почти пятнадцать минут, и перевожу взгляд на Хелен: она стоит в дверях, а на ней лишь белая рубашка, которую я вчера надевал на службу. В руках у нее поднос, на нем два вареных яйца, три тоста, белая гвоздика в высокой водочной стопке и кое-что еще, что я со своего места в постели принимаю за номер «Файнэншл таймс».

— Это что, все мне? — с некоторым замешательством спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает она. — Завтрак в постель на одну персону.

— Если бы я до этого уже не предложил тебе переехать и жить вместе со мной, я бы непременно сделал это сейчас.

Хелен смеется:

— Когда я перееду к тебе, то ежедневных завтраков в постель, боюсь, не будет.

— Серьезно? — наигранно удивляюсь я. — Тогда мне следует подумать, не взять ли назад свое предложение.

— Ты не сможешь, — говорит она, ставя поднос передо мной. — Уже слишком поздно. Мысленно я уже все поменяла в гостиной. Я уже знаю, какой новый диван мы купим. Кроме того, я уже обдумала, какие усилия мне надо будет предпринять для того, чтобы жилище утратило вид холостяцкой берлоги. Я уже размышляю о том, что нам необходимо купить в «Твое и мое»[9] купальные халаты, чтобы не бродить постоянно… — она жестом показала на мою рубашку, в которой я, должен признаться, никогда не выглядел так хорошо, как она, — …по дому в таком виде. Что ты на это скажешь?

— Купальные халаты? Да как-то сразу и не знаю…

Она наклоняется и целует меня.

— Ладно, подумаем.

7.22

— Не могу поверить, что ее уже нет, — всхлипывая, говорю я Маркусу по телефону.

— Понимаю, любовь моя, — сочувствует он. — Ты, должно быть, безутешна из-за случившегося.

— Одной частью своего сознания чувствую себя виноватой за столь сильные переживания, — говорю я ему. — А другая часть внушает мне, что я не должна так сильно убиваться из-за смерти кошки, поскольку в окружающем мире существует масса всего, из-за чего следует по-настоящему печалиться. Но сейчас мне наплевать на окружающий мир. Диско была моей кошкой. Я взяла ее крошечным котенком… почти десять лет назад.

— Что ты собираешься делать? Ты пойдешь в ветбольницу, как и собиралась, чтобы…

— Решить, что делать с ее телом?

— Да.

— По всей вероятности. В таком состоянии мне нечего делать на работе. Пользы от меня никакой. Я позвоню им и что-нибудь сочиню.

— Я думаю, ты приняла правильное решение не ходить на работу. Я бы пошел с тобой в ветбольницу, но…

— Я знаю, ты не можешь. Не бери в голову.

— Ты не должна идти туда одна. Ты можешь пригласить кого-нибудь из друзей сходить с тобой? Может, Джейн?

— Она сейчас в Хельсинки со своим новым бойфрендом. Честно говоря, мне проще и удобней пойти туда одной. — Наступает тягостная пауза. — Как ты думаешь, я должна позвонить Джиму и сказать ему о том, что случилось? Я все время думаю об этом, но никак не могу решить, как будет лучше. Ведь Диско была также и его кошкой. Но я не хочу расстраивать тебя.

— Да о каком расстройстве ты говоришь? — успокаивает меня Маркус. — Ведь ты только известишь его о том, что случилось.

— Ты прав. Но я не общалась с ним с… ну, ты же знаешь, с какого времени. Я думаю, что это будет несколько странно. У меня где-то записан номер его мобильного телефона — если, конечно, он не изменился, — а что, если он живет с кем-нибудь еще и трубку возьмет не он? Им не покажется странным мой звонок?

— Меня всегда поражает твоя способность предвидеть всякие возможные ситуации, которые могут завести не туда. Послушай, я не буду вмешиваться, делай как знаешь. Делай то, что считаешь нужным.

7.38

Едва я успел выйти из-под душа, как из моего мобильника раздались звуки «Полета валькирий».

— Хелен? — кричу я из ванной. — Крошка моя, ты можешь дать мне сюда телефон? Он звонит.

Я слышал, как телефон, несколько раз проиграв мелодию, смолк; я жду, а вода с моего тела капает на пол, жду, стоя в ванной, пока Хелен не отзовется наконец на мой крик.

— Это какая-то женщина, — говорит она, протягивая телефон. — Она хочет говорить с тобой. Утверждает, что по важному делу.

Я беру у нее телефон, а она идет в сторону кухни. Я снова вхожу в ванную, чтобы не намочить коврик в коридоре, и становлюсь перед зеркалом, чтобы оценить состояние волосяного покрова на голове.

— Алло! — говорю я, рассматривая волосы в области макушки.

— Джим, это я.

Мне с трудом удается удержать телефон в руках при звуке этого женского голоса. Наступает затяжная пауза.

— Алло!.. Ты слышишь меня?

— Извини, — отвечаю я через некоторое время. — Я сейчас… сейчас… Это… Элисон?

— Да.

— Как поживаешь?

— Спасибо, со мной все в порядке. А ты?

— Я? Да тоже в порядке… только…

— Послушай, я звоню лишь затем, чтобы… ну… я думаю, тебе следует знать, что Диско умерла прошлой ночью. Предположительно, у нее был рак.

— Мне никогда и в голову не приходило, что у кошек может быть рак.

— Однако умерла она именно от рака… — Голос ее пропадает. — Я просто подумала, что тебе надо сообщить, только и всего.

— Ужасное известие. Мне сразу стало не по себе, лучше бы я никогда ее не видел. — Я смеюсь, но стараюсь, чтобы в моем смехе ясно слышалась печаль. — Это, наверное, покажется тебе глупым, но я храню ее фото. Оно прикреплено к зеркалу платяного шкафа в моей спальне… В этом году ей исполнилось бы десять лет, верно? А сколько это лет в кошачьем исчислении?

— Не знаю, но думаю, что она была уже старой.

— Где она сейчас?

— В ветеринарной больнице в Крауч-энде. Я вскоре собираюсь пойти туда… но не знаю… — Элисон расплакалась.

— Мне сегодня надо быть на работе, — говорю я, — но, если хочешь, я пойду туда с тобой.

— Да нет, не стоит. Со мной все будет нормально.

— Я хочу пойти. Ведь Диско была и моей кошкой тоже.

Элисон говорит мне свой адрес, и мы договариваемся встретиться в ее квартире на Крауч-энд примерно через час, после чего я откладываю телефон в сторону.

Хелен входит в ванную, подпевая песне, которая доносится из радио на кухне.

— Кто звонил?

— Элисон, — отвечаю я.

— Элисон? Твою бывшую жену ведь тоже звали Элисон?

Я смеюсь:

— Я всегда чувствую неловкость, когда ты так называешь ее. Я пока еще чувствую себя достаточно молодым, чтобы иметь бывшую жену.

— Именно поэтому ты и женился таким молодым, — говорит Хелен. — Так или иначе, ранние браки — последний крик моды, по крайней мере так пишут в воскресных газетах. Все знаменитые люди прошли через это — голливудские актеры, кино- и поп-звезды, очень многие из них. И по всей вероятности, ранний брак означает, что последующие отношения будут более сердечными, потому что ты стараешься извлечь уроки из своих предшествующих ошибок. — Хелен целует меня в нос. — А между прочим, зачем она звонила?

— Она звонила, чтобы сообщить, что наша кошка умерла.

— Диско?

— Да.

— Ой, мой маленький, — жалобно тянет Хелен, обхватывая меня руками. — Как это ужасно. А тут еще я, как идиотка, пристаю к тебе со своими приколами относительно ранней женитьбы. Прости меня, ради бога. А как это произошло?

— По всей вероятности, рак.

— Ой, какой ужас. Как ты это воспринял?

— Конечно, известие не из приятных. Она была очень общительна. Как только я включал телевизор, она приходила и сидела со мной. Она была идеальным партнером для просмотра телевизионных передач. — Я секунду молчу, а затем добавляю: — Я понимаю, это, должно быть, выглядит странно, но я согласился пойти в ветеринарную больницу вместе с Элисон.

— О, — безучастным тоном произносит Хелен.

— Ты ничего не имеешь против этого?

Хелен вздыхает:

— Это обязательно?

Перед тем как ответить, я немного раздумываю.

— Да нет, не обязательно. Но когда мы расставались, единственной причиной, по которой Элисон взяла Диско, была… Хорошо, думай что хочешь, мы оба хотели взять ее. Я думал, что это случайность, что я… я не знал… что окажусь здесь.

— А я и не подозревала, что ты такой любитель кошек.

— Да я и не любитель, — отвечаю я. — Но Диско… это совсем другое.

— Почему?

— Да потому что она была моей.

Хелен усмехается:

— Если тебе так хочется сходить вместе с ней в ветеринарную больницу, ради бога, меня это не волнует. Да и какие могут быть причины для волнений, верно?

— Конечно, никаких причин и быть не может, — соглашаюсь я. — Я не видел ее не помню уж сколько лет. Я даже и не знаю, о чем мы вообще можем говорить. Все, что было между нами когда-то, осталось в прошлой жизни. Это все похоже на то, что ты говорила о ранних браках. Элисон и я совершили ошибку. Все просто, как апельсин. Но мы были достаточно молоды, чтобы исправить эту ошибку и пойти по жизни дальше.

Часть вторая

Тогда: 1989–1993 годы

1989 год

Среда, 27 сентября 1989 года

22.45

Это мой первый вечер в Бирмингемском университете, и я провожу его на дискотеке первокурсников вместе с сотнями вновь испеченных студентов. Если то, что я узнала, правда, то первая дискотека первокурсников — самое важное событие во всей университетской жизни. Именно здесь вы можете завязать дружеские отношения, которые продлятся в течение всей вашей жизни, и здесь вы можете обниматься и целоваться с мужчинами, которые как будто только что соскочили со страниц романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед». И я ни за что не откажусь поучаствоватъ в этом действии. С шестого класса я ходила в платьях из магазина «Лаура Эшли»[10], а потом, в те годы, когда работала в компании «Бутс»[11], должна была носить униформу, похожую на медсестринскую. Сейчас я решила одеться соответственно событию, и на мне самая «студенческая» одежда, которую я смогла раздобыть: замшевый пиджак, купленный в вещевом секонд-хенде Кембриджа, футболка с надписью: «Тот, кто ест мясо, — убийца» (хотя сама я обожаю курятину), джинсы «Левайс-501», штанины которых подвернуты выше лодыжек (носки я не надела), новые, купленные позавчера туфли фирмы «Док Мартен», которые настолько натерли мне пятки, что одна из них уже кровоточит.

Мы с Джейн, ставшей за последние восемь часов моей лучшей подругой, не спускаем глаз с мальчика, стоящего у другого конца барной стойки в компании крутых на вид парней. У всех и у каждого в отдельности из угла рта свешивается сигарета, как будто они снимаются сейчас для кинопробы на ведущую роль в фильме «К востоку от рая»[12]. Мальчик, который мне нравится, выглядит, по-моему, самым крутым во всей компании, и я мгновенно западаю на него. Мне нравятся его волнистые каштановые волосы, его потертый кожаный пиджак, слегка залосненные джинсы, его баскетбольные кроссовки без шнурков — в общем, мне нравится в нем все. В течение всего вечера мы обмениваемся долгими взглядами через весь зал. Все выглядит так, как будто мы не в силах отвести глаз друг от друга. И чем дольше мы глядим друг на друга, не обмениваясь при этом ни единым словом, тем сильнее мне хочется побежать на другую сторону зала, обхватить его руками и целовать его до тех пор, пока он, обессиленный, не сдастся.

— Он сейчас смотрит на меня? — спрашиваю я, устремив взгляд в противоположную от него сторону.

— Не знаю, — уныло отвечает Джейн. — Ты хочешь, чтобы я на него посмотрела?

— Конечно.

Джейн поворачивает голову в его сторону, но тут я выхожу из себя.

— Не надо! — вскрикиваю я. — Не смотри.

— Хорошо, не буду.

Долгая пауза.

— А сейчас он смотрит? — спрашиваю я.

Джейн вздыхает:

— Если бы ты знала, как жаль, что у меня нет встроенного радара, а без него, пользуясь только своими глазами, я, к сожалению, не могу предоставить тебе эту информацию.

Я делаю глубокий вздох:

— Хорошо, не смотри.

— Ты уверена, что не надо смотреть?

— Да… мне так кажется.

— Ты абсолютно уверена?

— Нет… не совсем.

Джейн берет меня за руку и ведет по направлению к бару.

— Если мы собираемся провести весь вечер, притворяясь, что не смотрим на парней, так, может, мы для начала чего-нибудь выпьем?

23.00

— Думаешь, нам стоит попытаться склеить его? — спрашивает Джейн, когда мы с гордым видом потягиваем сидр, сидя у барной стойки.

— Не знаю, — отвечаю я. — Ты полагаешь, мне следует это сделать?

— Но он же тебе нравится, верно?

— Он видный парень.

— Тогда давай действуй.

— Я не могу так сразу. Я не такой человек, чтобы действовать по обстоятельствам, экспромтом. Необходим план действий.

— План действий, который всегда срабатывает, включает в себя сидр, черносмородиновую настойку и бесконечную трепотню ни о чем, похожую на бред идиота.

Посовещавшись, мы с Джейн надумали следующие добавления к ее обычному плану: во-первых, я подхожу к нему; во-вторых, я прошу у него зажигалку; а затем я прошу у него сигарету.

Джейн убеждает меня, что это то, что нужно.

Это немного бесцеремонно.

Это немного кокетливо.

Это гарантированная победа.

— Есть только одна проблема с твоим планом, — замечает Джейн.

— И в чем она, эта проблема?

— Ты же не куришь, верно?

Я пожимаю плечами.

— Нет, но сейчас как раз подходящий момент, чтобы начать. — Я допиваю содержимое стакана. — Пожелай мне удачи, — говорю я, сосредоточенно глядя на объект реализации задуманного плана.

— Тебе не нужно желать удачи, — отвечает Джейн. — Удача выпала на его долю, раз ты запала на него.

Воодушевленная словами подруги, я делаю глубокий вдох и пускаюсь в путь к другому концу барной стойки. На середине пути к цели, я, однако, встречаю неожиданное-препятствие и останавливаюсь. Парень, которого я никогда раньше не видела, преграждает мне путь. На нем грубые башмаки черно-красного цвета, вязаные цветные носки, шорты до колен, белая рубашка, зеленый галстук и серый жилет. За всю мою жизнь мне не доводилось видеть ничего подобного.

— Привет, — говорит парень, протягивая мне руку. — Меня зовут Джим.

Я настолько смущена, что не могу быть невежливой, поэтому я пожимаю его руку.

— Э-э-э… А я — Элисон.

— А здесь классно, верно? — спрашивает он, в его речи явно чувствуется северный акцент.

— Да, здесь здорово.

Наступает долгая пауза.

— А ты откуда? — спрашивает он.

— Из Нориджа, — односложно и резко отвечаю я.

— А я из Олдема, — говорит он, не дожидаясь моего вопроса. — Это недалеко от Манчестера, если это поможет тебе представить, откуда я взялся.

— Вы все так одеваетесь в своем Олдеме? — спрашиваю я, снова разглядывая его наряд.

— Нет, — с гордостью отвечает он. — Я оделся так по особому случаю… У тебя какая специальность?

— Английская филология, — отвечаю я, а потом гляжу в дальний конец зала на парня, с которым я намеревалась завести беседу. Он все еще дымит сигаретой и выглядит по-прежнему эффектно.

— Здорово! — восклицает Джим. — Значит, ты будешь преподавать английский?

— Я хочу стать писателем, писать романы, — говорю я, и в моих словах есть доля правды. Когда-нибудь я хотела бы написать роман.

— Здорово, — опять восхищается Джим. — А я буду изучать бизнес и экономику. Хотя, честно говоря, я не хочу работать в бизнесе.

— Тогда зачем ты собрался изучать бизнес?

— Каждый должен иметь план «Б».

— А что тогда план «А»?

— Я в музыкальной группе. Ведущий вокалист.

— А как называется ваша группа?

— Да у нас пока еще нет названия.

— Понимаю. А твои перспективы в группе каковы?

— В данный момент группа состоит из одного меня.

Я не могу удержаться от смеха:

— Так что же это за группа?

— Я наберу музыкантов. Кстати, а ты играешь на чем-нибудь?

— Нет. Ни на чем. У меня абсолютно нет слуха.

— Как жаль. С гитарой ты была бы неотразимой.

Я улыбаюсь и ничего не отвечаю. Я все еще надеюсь, что эти длинные неловкие бессловесные паузы, возникающие между нами, станут в конце концов настолько продолжительными, что я смогу отделаться от него и уйти, но он, кажется, совсем не стремится к этому.

— Знаешь, тебе надо быть осмотрительным, — говорю я через некоторое время, потому что чувствую неловкость оттого, что мы стоим здесь друг против друга и молчим.

— В каком смысле?

— В отношении плана «Б».

— Почему?

— Да потому что, если у тебя уже есть один план, может, сначала его стоит реализовать. — Я дарю ему вежливую благожелательную улыбку. — Ну, спасибо за приятную беседу.

— Класс! — отвечает Джим. — Мне тоже было очень приятно пообщаться с тобой.

Он наклоняется ко мне, как будто собираясь поцеловать меня в щеку, что уже явно лишнее. Я решаю, что легче просто не обращать внимания на этот странный зигзаг в его поведении, но в последнее мгновение он поворачивается лицом ко мне; мы смотрим друг другу прямо в глаза, и он целует меня в губы.

— Что ты себе позволяешь? — говорю я, кипя от гнева.

— Я думал, что понравился тебе.

— Интересно, что именно заставило тебя так подумать?

— Ты же разговаривала со мной.

— Ты уверен, что нравишься всякой девушке, которая разговаривает с тобой?

— Нет.

— Так почему ты ко мне прицепился?

— Ты посылала мне флюиды.

— Послушай, — говорю я, не веря своим ушам, — давай забудем о том, что случилось, потому что если для тебя это просто неприятный инцидент, то для меня — жуть какая-то.

— Хорошо, — соглашается Джим и направляется в сторону танцплощадки.

— Хорошо, — насмешливо и резко бросаю я ему в спину и, повернувшись в противоположную сторону, ищу глазами «своего» крутого мальчика. Но уже поздно. Его там нет.

— Ну, вот и все, — говорю я, подходя к Джейн.

— Может, ты встретишь его в другой раз.

— Надеюсь, — со вздохом отвечаю я. — Но сейчас мне так тошно, что впору выкурить сигаретку.

23.05

Этой девчонке из Нориджа не удалось опустить меня. Я не пал духом и сосредоточил свое внимание на других, хотя поначалу мои романтические инициативы были отвергнуты и Лиз Грей из Хаддерсфилда (а у нее аттестат почти сплошь отличный), и Менджит («Мои друзья называют меня мамой»), и Коур из Колчестера (которая вдобавок еще и от поп-групп «Нью Модел Арми» и «Левеллерс» балдеет), и Кристиной Вуд из Бата (которая искренне рада, что не попала в Кембридж и ничуть не огорчена, что Кети, ее лучшая школьная подруга, попала). Зато под конец вечера я избираю объектом своих действий Линду Брейтуэйт, с которой мне везет. Линда наполовину готка[13] из Восточного Мидлендса; у нее обалденная прическа, она любит музыку, ходит в цивильной одежде, но при этом производит впечатление законченной готки, то есть использует только черный макияж, ногти красит черным лаком, любит идиотские фильмы ужасов и верит в то, что она присоединится к сонму бессмертных. В довершение всего мы целовались в укромном уголке бара студенческого клуба. Судя по тому, как мы это делали, я посчитал это знакомство результативным.

Четверг, 28 сентября 1989 года.

8.30

На следующее утро после ночной дискотеки я шагаю по студенческому городку, направляясь на свою первую лекцию в университете. Для меня это определенное свидетельство важного свершения в моей жизни, а именно того, что теперь я — настоящий студент. На мне клетчатые брюки, башмаки фирмы «Док Мартен», футболка с нанесенным в домашних условиях призывом кампании за ядерное разоружение (для этого неделю назад в отделе уцененных товаров я купил футболку, взял черный маркерный фломастер и напряг имеющиеся у меня рудиментарные зачатки таланта художника), пиджак из магазина вещей, принесенных гражданами в благотворительных целях, и плоское кепи. Я уверен, что выгляжу прямо-таки фантастически. Мой антураж дополняет аудиоплеер, который благодаря крутящейся в нем кассете (альбом Билли Брегга) услаждает меня прекрасной музыкой, а она, в свою очередь, вселяет в меня чувство, что я нахожусь под влиянием умеренно-левого политического идеализма.

— С добрым утром, старина Джим, — слышу я позади себя голос, в то время как из плеера звучит песня «Молочник людской доброты».

Я оборачиваюсь и вижу высокого, меланхоличного вида парня, в котором узнаю одного из тех многих людей, которым я накануне вечером хвастался своим отличным аттестатом того лишь ради, чтобы завязать разговор. Потрать я хоть всю жизнь, мне не вспомнить, как его зовут, и он, по всей вероятности, понимает это по выражению моего лица.

— Меня зовут Ник, — говорит он, прочитав мысль, отразившуюся на моей бессмысленной физиономии. — Ник Константинидис.

— Ник, конечно же я помню, — ничуть не смущаясь, вру я. — Как поживаешь, дружище?

— Нормально, — отвечает он, а затем на его лицо наплывает выражение озадаченности. — Ты что, на маскарад собрался?

Я смеюсь, поскольку, как мне кажется, такая реакция на его вопрос покажет ему, что я действительно крутой. Но вижу, что он не понял того, что я намеревался ему внушить. Обычные люди в таких случаях не врубаются, рассуждаю про себя я, и виновато в этом их устойчиво-консервативное отношение к моде.

— Таков мой стиль в одежде, — объясняю я.

— О, — произносит он в ответ, а затем, осознав свою ошибку, робко добавляет: — Мне нравятся твои башмаки. Где ты их раздобыл?

— В Аффдекс-паласе в Манчестере.

— Круто! — кивая, восклицает он.

— Согласен.

— Как тебе вчерашний вечер? — спрашивает он. — Я видел, ты болтал с очень симпатичной девочкой.

— Похожей на готку?

— Нет, она была в футболке с изображением музыкантов группы «Смитс».

— А, это… — Я пожимаю плечами. — Она не в моем вкусе. Слишком уж обычная.

Он согласно кивает, как будто врубаясь в то, о чем я толкую, и мы идем дальше, обсуждая программу следующего общественного мероприятия, которое должно состояться во время «Недели первокурсника». У Барберовского института[14] мы останавливаемся.

— Инженерный факультет в той стороне. — Он делает рукой жест в сторону холма.

— А экономический в той стороне. — Указываю рукой на башню с часами.

Он ободряюще машет мне рукой:

— Тогда до встречи.

— Пока, — отвечаю я. — До встречи.

Он отходит примерно на десять шагов, и тут я, спохватившись, кричу:

— Ты, конечно, не играешь ни на каких инструментах, да?

— На бас-гитаре, — отвечает он. — Я играл с группой в Сассексе, но играли мы плохо.

— Отлично, — кричу я ему. — А ты не согласишься снова поиграть с группой?

Он на секунду задумывается и отвечает:

— А почему нет? Соглашусь.

Среда, 18 октября 1989 года

14.00

Я сейчас стою в «Революшн», в магазине уцененных пластинок и кассет, расположенном в центре города, и наблюдаю за тем самым мальчиком, который мне понравился и о котором я постоянно думаю с той самой дискотеки первокурсников. Он бегло просматривает пластинки, выставленные в пластиковом ящике на полу. А сама я оказалась здесь только потому, что Джейн захотелось купить входные билеты и посмотреть некоторые группы, о которых я никогда не слышала, и тут вдруг мне, похоже, неожиданно привалило счастье.

— Он смотрит на меня? — задаю я Джейн прежний вопрос.

— Может, не стоит снова крутить ту же самую пластинку, — резко отвечает она. — Иди и заговори с ним.

— Ты права, — соглашаюсь я с Джейн. — Пойду и заговорю с ним. — Я на секунду умолкаю, но лишь для того, чтобы дать Джейн последнее наставление. — А если ты увидишь каких-нибудь парней сомнительного вида в причудливых шмотках, гони их прочь от меня.

Я подхожу к мальчику, на котором все тот же кожаный пиджак и те же самые джинсы, в которых я впервые увидела его. Он и сейчас такой же симпатичный. Я делаю вид, что копаюсь в пластинках, а сама незаметно из-за его плеча наблюдаю, как он тщательно просматривает каждый ящик со старыми пластинками. Когда он берет из очередного ящика двенадцатидюймовый сингл группы «Бони М» с хитом «Мулатка на ринге» и добавляет его к небольшой кучке уже отобранных пластинок, лежащих рядом с ним, я наконец нахожу повод для того, чтобы завязать беседу.

— Это тебе покупать не нужно, — говорю я, показывая на пластинку. — Это же ужас.

Он поднимает на меня глаза, не выпрямляясь и не отнимая рук от ящика.

— Ты та самая девушка с дискотеки первокурсников, — говорит он, выпрямляясь во весь рост.

Не могу поверить в то, что он еще помнит меня.

— Меня зовут Элисон Смит, — говорю я ему. — Я изучаю английскую филологию.

— А я Деймон. Деймон Гест. И я изучаю науки о жизни.

— А что это?

— Понятия не имею. Просто узнал об этой специальности через информационное агентство. — Он помолчал секунду. — А теперь, Элисон Смит, скажи мне, почему я не должен покупать эту пластинку?

— Да потому, что она ужасная. «Бони М» — это же отстой.

— Но она стоит всего двадцать пять пенсов.

— За нее и двадцать пять пенсов много, — говорю я, беру сингл из отобранной им кучки и кладу его обратно в коробку.

Пятница, 20 октября 1989 года

17.47

— Ну как прошло твое свидание с этим дьявольски прекрасным Деймоном? — спрашивает Джейн.

Мы сидим на краю ее кровати и вроде бы смотрим по ее портативному телевизору дневной повтор сериала «Соседи»[15].

— Грандиозно, — отвечаю я. — Мы зашли выпить в «Версити».

— В тот, что на Бристол-роуд?

— В тот самый. Он весь вечер пил коку, потому что, как он говорит, ему не нравится вкус алкоголя.

Джейн смеется:

— Он как девушка.

— Это точно, а ты знаешь, что?..

— Что?

— Я не знаю почему, но мне кажется, из-за этого он нравится мне еще больше.

Джейн стонет в избытке чувств.

— Ну, о чем вы с ним говорили?

— В основном о музыке. Он фанат музыки, и я убеждена, что это именно так. Он играет на гитаре и довольно неплохо. Дома он играл в группе, но сейчас она распалась.

Джейн смеется:

— Тебе надо познакомить его с тем парнем, ну, помнишь того парня с приветом, который лез к тебе целоваться в начале триместра.

— Не напоминай мне о нем, — говорю я и поеживаюсь. — Я не думаю, что от его группы можно ожидать чего-нибудь хорошего. — Я улыбаюсь, думая о Деймоне. — Мне нравится, что он любит музыку. Сильная склонность к какой-то определенной деятельности придает мужчине особую сексуальность. Понятно трейнспоттинг[16], коллекционирование марок и подобные хобби в расчет не идут, но вот музыка, она делает тебя еще более крутым в глазах окружающих. Я изо всех сил пыталась поддерживать разговор; слава богу, я все-таки слышала по «Радио-1» некоторые группы, которые он упоминал. Потом мы говорили о том, как представляем себе наши дальнейшие жизни. Он сказал, что хотел бы работать в области производства музыкальной продукции, а я рассказала ему о своем намерении стать писателем.

— Слушая тебя, так и видишь перед собой парочку напыщенных идиотов, — со смехом говорит Джейн.

— Я знаю, но на самом деле все еще хуже. Большую часть вечера моя голова была занята тем, что я мысленно представляла себе нашу с ним совместную жизнь. Себя, пишущую романы в одной из комнат нашего дома, и его, сидящего в гостиной в окружении сотен пластинок.

— Так вы что, только разговорами и занимались?

— Нет, он проводил меня сюда, и мы поцеловались.

— И как это было?

— Фантастически.

1991 год

Пятница, 11 января 1991 года

22.45

Час тому назад (с помощью Эда, биолога-второкурсника, — ударные; Рут, первокурсницы с матфака, — гитара; Ника — бас-гитара и меня самого — вокал) мои мечтания воплотились в реальность. «Кэптен Мэгнет», группа, о создании которой я так долго мечтал, впервые выступила на небольшой сцене в верхнем зале питейного салона «Кувшин эля» в Мосли перед слушателями, которых было не менее десятка. Фантастика. Даже лучше, чем я предполагал.

Сейчас выступление закончилось. Эд и Рут пошли домой, а мы с Ником сидим в баре на нижнем этаже. Мы с той самой минуты, как сошли со сцены, только и говорим, что о прошедшем выступлении, и теперь, когда эта тема почти исчерпана, я решил перевести разговор на другую, более близкую моему сердцу.

— А вообще-то это здорово — быть ведущим вокалистом в группе, — объявляю я голосом более громким, чем надлежит беседовать в переполненном пабе, — но мне нужна женщина. И женщина нужна мне прямо сейчас.

— Дела обстоят не так уж плохо, — говорит Ник.

— Они обстоят ужасно, — возражаю ему я. — Я-то думал, что университет — это рассадник безнравственности и разврата. Я хочу получить свою долю. Ты знаешь, со сколькими девушками мне довелось иметь дело с того времени, как я оказался в университете?

— Не знаю, но, может, ты поведаешь мне об этом?

— С одной, — отвечаю я. — С Линдой Брейтуэйт.

— С той самой плутоватой полуготкой, к которой ты подрулил на дискотеке первокурсников, а потом изловчился еще дважды затащить куда-то?

— Я знаю, — говорю я, печально качая головой. — У меня нет стыда. — И снова прикладываюсь к своей кружке.

— Твоя половая жизнь беспорядочна, друг мой.

— Я знаю, что это так, а все потому что… — Слова застревают у меня в горле, ибо в этот момент в паб входит самая красивая девушка в мире. Она сногсшибательно красива. Ее красота без малейшего изъяна. Она абсолютно красива и соответствует миллиону различных вкусов. Богиня. Она не одна — с высоким унылого вида парнем, который — проносится у меня в голове — выглядел бы более счастливым в компании, которая ему соответствует. Девушка и парень подходят к нашему столу и останавливаются.

— Ник, — говорит девушка. — Как поживаешь?

— Отлично, — отвечает он безразличным голосом. — А ты?

— Нормально, — певуче произносит девушка. — Действительно, все нормально.

Ник и девушка-красавица говорят еще примерно минуты три в общем-то ни о чем — о работе, жилищных условиях, общих знакомых, просто о жизни, — а затем она смотрит на меланхоличного парня, стоящего рядом с ней, и говорит:

— О, мне надо идти, — и исчезает в другом конце паба.

— Кто это? — спрашиваю я, как только они отходят на расстояние, с которого мой вопрос не может быть услышан.

— Ты о ком? — отзывается Ник лишь для того, чтобы завести меня.

— Да об этой девушке. Об этой удивительной девушке.

Ник смеется:

— А, о ней? Это Энн Кларк. Она живет со мной в одном корпусе… Она еще не вышла из детского возраста.

— Это же принцесса года. Она прекрасна. Почему ты до сих пор меня с ней не познакомил?

— Друг мой, это не принесет тебе радости, — придав лицу непроницаемое выражение, роняет Ник. — Ты сразу же влюбишься в нее, а она, гарантирую это, разобьет твое сердце, только и всего.

Четверг, 14 февраля 1991 года

23.05

Я сейчас нахожусь на вечеринке в Селли-парке по случаю Дня святого Валентина. Обычно я использую любую возможность, чтобы не ходить на домашние студенческие вечеринки. За время моего пребывания в университете мне удалось открыть и сформулировать основной закон таких мероприятий: на каждую особу женского пола, присутствующую на домашней вечеринке, приходится с десяток сексуально озабоченных регбистов с инженерного факультета, которые к нерегбистам с инженерною факультета относятся как к угрозе воспрепятствования их попыток сблизиться с особами противоположного пола.

Я открыл этот закон уже на первой неделе первого года обучения, но поначалу не поверил, что подобная неандертальская манера поведения может существовать в среде людей, получающих высшее образование; однако вскоре я получил подтверждение справедливости этого закона и на домашней вечеринке по случаю празднования девятнадцатого дня рождения Сэма Голдена; и на домашней вечеринке у Элейн Дун, устроенной по случаю окончания экзаменационной сессии; а также на домашней вечеринке у Майкла Грина по случаю Рождества. После этой последней рождественской вечеринки, на которой несколько регбистов с инженерного факультета полезли в бутылку из-за того, что им не понравилась моя рубашка в цветочек, а также из-за того, что я засунул свой язык слишком глубоко в горло Линды Брейтуэйт, которая оказалась сестрой-близняшкой студента Гари Брейтуэйта — регбиста с инженерного факультета. После этого я не бывал ни на одной домашней вечеринке.

А на эту вечеринку я пошел вместе с Ником по двум причинам: во-первых, он под страхом смерти дал мне обещание, что ни один из студентов инженерного факультета на вечеринку не приглашен; во-вторых, он сказал, что Энн Кларк, вполне возможно, будет на этой вечеринке. И она здесь.

Она весело и раскрепощенно танцует в гостиной — в одной руке стакан вина, в другой — сигарета — под звуки песни «Счастливые понедельники». Когда песня смолкает, она направляется в угол комнаты, где толкутся парни. Через секунду она уже заливается смехом вместе с ними. Ежу понятно, что все они от нее без ума. Картина довольно странная, потому что создается впечатление, будто она их всех загипнотизировала. Они не сводят с нее глаз и провожают ее взглядами, куда бы она ни шла. Тут само собой в голову приходит сравнение с властью заклинателя змей. Я понял, что хотя мне смерть как хочется заговорить с ней, но нет никакой возможности подойти к ней и начать разговор. Я собираюсь разыграть это в крутой манере. Ну что может быть крутого в том, чтобы подойти и пролепетать что-то вроде «вы-мне-нравитесь-а-нравлюсь-ли-я-вам?» — круто будет, если я подойду и скажу, к примеру, такое: «я-не-испытываю-к-вам-ни-малейшего-интереса-и-ваши-чары-действуют-на-меня-как-сквозняк-на-покойника». Я тщательно выбираю момент, когда начать действовать. Она отходит от группы парней и направляется на кухню, где подходит к раковине и наполняет свой стакан водой.

— Вы не дадите мне стакан из сушилки? — спрашиваю я, стоя позади нее.

— Без проблем, — отвечает она. Затем поворачивается ко мне и добавляет: — Отличная рубашка.

На мне рубашка с короткими рукавами из ткани персикового цвета, похожей на кисею, с громадным воротником, какие были в моде в семидесятые годы, — воротник такого размера, что, если в кухню вдруг ворвется сильный порыв ветра, я взлечу на воздух.

— Благодарю, — отвечаю я с улыбкой, но не слишком широкой. Вот я и получил возможность начать разговор типа «Привет! Как поживаешь?», но я игнорирую эту возможность, снова слегка улыбаюсь и ухожу прочь из кухни.

Спустя два часа я увлеченно беседую с группой людей с историко-географического факультета, оказавшихся приятелями Ника. Энн внезапно подходит к нашей группе. Я сразу же замечаю ее, но не делаю и малейшей попытки перехватить ее взгляд. Через некоторое время разговор заходит о предстоящей вскоре поездке в экспедицию, поэтому я поворачиваю голову налево для того, чтобы заговорить с Энн и приятно удивляюсь тому, что она улыбается мне.

— Меня зовут Джим, — говорю я. — Вроде я где-то тебя видел.

— Меня зовут Энн. Мы встречались на кухне.

Мы начинаем болтать, для начала обсуждая общие темы, а именно: с кем из присутствующих на вечеринке я и она знакомы, какие дисциплины изучаем и где живем. Вскоре, однако, именно Энн переводит нашу беседу с общего на более личный план. Она по собственной инициативе принимается рассказывать мне о своей жизни: странные вещи о своем бывшем бойфренде, кое-что о том, как разводились ее родители, о том, что у нее фактически никогда не было родственных отношений с сестрой. Я в основном слушаю и лишь изредка отвечаю, используя изречения и назидания мудрых, которые я собирал всю свою жизнь. Они, похоже, произвели желаемый эффект хотя бы уже тем, что поощряли ее словоохотливость и откровенность, а также заставляли смеяться.

Суббота, 27 апреля 1991 года

12.23

Мы с Энн вышли из «Версити». После той февральской вечеринки мы много времени проводили вместе. Вечерами по большей части либо она была у меня, либо я был у нее. Все, в том числе Ник и бывший бойфренд Энн, были уверены, что мы «уже» или «вот-вот», иными словами дошли до точки, с которой начинается совместная жизнь. Хотя подобная молва мне и льстила, я уверял всех, кто был расположен слушать, что между нами ничего нет и что мы просто хорошие друзья. Реакция всегда была одной и той же: слушатели смеялись, поскольку были уверены, что я все вру. А я и не мог обвинять их, поскольку с течением времени и сам с трудом мог поверить в то, что все обстоит именно так.

Энн флиртует со мной, не жалея ни своих, ни моих сил, причем инициатива всецело находится в ее руках.

Мы гуляем, взявшись за руки.

Но ничего не происходит.

Я остаюсь у нее дома и сплю в ее постели, на ней только застиранная футболка с розой на груди и… улыбка.

Но ничего не происходит.

Она целует меня в губы без всякой на то причины и однажды по какому-то случаю даже засовывает свой язычок мне в ухо.

Но ничего не происходит.

Нынче вечером, поскольку мы оба изрядно выпили, я решаю, что это должно произойти. И вот мы сидим на диване у нее в комнате и в полусне вполглаза смотрим «Итоги недели», я наклоняюсь к ней и целую ее в губы.

Все идет даже лучше, чем я предполагал. Но стоило ей почувствовать, что я начинаю распаляться, как она тут же отодвигается от меня.

— Джим, — испуганно произносит Энн, — ты знаешь, что нравишься мне, но не делай этого.

Сейчас это прозвучало не так, как уже бывало, а на новый лад.

— Хорошо.

— Дело в том, что ты мне нравишься, но не в этом смысле.

Ну вот, теперь опять слова звучат как всегда.

— А как?

— Вот так, — отвечает она, делая в мою сторону жест руками, показывающий, что между нами расстояние и это расстояние выражается словом «так».

— Это и вправду приятно и сладостно, — продолжает она, — и будь обстоятельства другими, я бы хотела, чтобы мы были вместе, но я еще многое храню в памяти, и сейчас не то время, чтобы начинать новые отношения.

— Нет проблем, — говорю я, пожимая плечами с таким видом, как будто бы мысль сделать наши отношения с Энн действительно близкими только сейчас пришла мне в голову. — Разумеется, все в порядке. Все нормально. Я тебя понимаю.

Я, конечно же, не понимаю. Я вообще ничего не понимаю. Она играет в какую-то игру, а правил этой игры я не знаю.

Суббота, 4 мая 1991 года

2.02

Я сижу перед проигрывателем и слушаю песню «Мы приходим странными путями» любимой группы «Смитс», думая о том, как написать песню об Энн. Несмотря на все мои отчаянные попытки загладить неловкость, возникшую в наших отношениях после того памятного поцелуя. Внезапно все вечера у нее оказались занятыми, и я решил, что нам обоим будет полезно провести некоторое время врозь. Ход моих мыслей обрывает бряканье звукоснимателя, возвращающегося в исходное положение, а это сигнал о том, что вторая сторона пластинки закончилась. Я смотрю на часы и решаю, что надо ложиться спать, однако спустя несколько мгновений, ушедших на размышление на тему «не-пойти-ли-мне-пи-пи?», я решаю, что пойти, и иду. Зевая, я выхожу на лестничную площадку и сталкиваюсь лицом к лицу с Энн.

— Джим, — говорит она.

Я стою онемевший, поскольку на ней нет ничего, кроме новенькой футболки, расписанной ковровым узором, которую Ник неделю назад купил во время выступления нашей группы на выезде. Во время выступления, на которое я взял его.

Какое-то время мы оба стоим молча и в смущении, но я все же преодолеваю неловкость и говорю:

— Я просто шел в туалет.

— Я тоже шла туда, но я подожду, пока ты управишься.

— Ну тогда пока, встретимся утром, — отвечаю я замогильным голосом, захожу в туалет и закрываю за собой дверь на защелку.

10.02

Когда я утром спускаюсь вниз, Энн нигде не видно, а Ник сидит на диване в гостиной с таким видом, как будто он ждет меня.

— Привет, — говорит он, когда я усаживаюсь рядом с ним.

— Привет, — отвечаю я. — Она еще здесь?

— Нет, она ушла утром.

Долгое молчание.

— Так, значит, ты встречаешься с ней? — как бы между прочим спрашиваю я.

Он утвердительно кивает.

— Если тебя это хоть как-то утешит, — говорит он, — я думаю, что ты ей действительно нравишься.

Я не верю своим ушам.

— Если я ей нравлюсь так сильно, то почему она посреди ночи выходит из твоей спальни?

— Поверь мне, — со вздохом произносит Ник, — для меня это было не меньшим сюрпризом, чем для тебя. Я просто сходил по ней с ума, когда мы жили в университетском общежитии. Мне казалось, что и я ей тоже нравлюсь. Она постоянно флиртовала со мной, но между нами ничего не было. Тем не менее однажды вечером, когда мы остались вдвоем, я подумал, что вся эта история становится смешной, а поэтому попытался поцеловать ее, а она ответила на мою попытку длинной лекцией о том, что хочет, чтобы мы были лишь друзьями. На что я ответил: «Что ж, давай останемся друзьями», после этого она стала избегать меня, как будто я по меньшей мере холерный больной, а вскоре я узнал, что она спит с одним из парней с нашего курса.

— А почему она так делает?

Ник пожимает плечами:

— Таковы женщины. Кто вообще знает, что у них на уме?

23.55

В этот вечер я, чувствуя себя разбитым, лег спать раньше, чем в прошлую ночь, с книгой стихов «Недоступная и манящая» и, перед тем как заснуть, попытался разобраться в своих чувствах. Самое смешное, что я совершенно не винил Ника. Не винил я и Энн. Я обвинял себя за свое отношение к женщинам, основанное на давно отвергнутом всеми романтическом отношении к сексу. Все, решил я, то, что произошло, должно стать поворотным пунктом в моих отношениях с женщинами, теперь все будет строиться на совершенно иной основе. С этого момента я становлюсь другим. Отныне ни о какой платонической влюбленности в недоступных богинь не может быть и речи.

Пятница, 4 октября 1991 года

19.28

Сегодня начало первого триместра нашего последнего года в университете. Я, Ник и Эд сидим дома и ждем парня, который должен прийти на прослушивание. Если он окажется нормальным, то будет играть с нашей группой. Вплоть до нынешнего лета наша группа «Кэптен Мэгнет» выступала довольно успешно. Мы не меньше полутора десятка раз выступали на выезде, и о нас дважды упоминала местная пресса. Неприятности, однако, начались с того, что Рут, наша гитаристка, покинула нас из-за «несходства художественных вкусов» (она хотела, чтобы мы исполнили несколько песен, написанных ею, но я сказал нет, поскольку они, эти песни, были недостаточно хороши). В отчаянных попытках найти замену мы обращались ко всем знакомым, а в результате — лишь один парень, который даже для тех, кто его рекомендовал, был темной лошадкой, согласился прийти на собеседование. Мы, ожидая его, уже было принимаем решение дать объявление о том, что ищем гитариста, как вдруг раздается стук в дверь.

— Кажется, кто-то стучит, — скалится Ник.

— Наконец-то, — говорю я. — Сейчас открою.

Я открываю дверь и вижу перед собой высокого парня в кожаном пиджаке.

— Привет, — здоровается он. — Меня зовут Деймон. Пришел на собеседование и прослушивание.

— Джим, — представляюсь я. — Ведущий вокалист. Входи.

Деймон проходит вслед за мной в гостиную, подключает свою гитару к усилителю Ника и наигрывает пару песен, поглядывая при этом на меня, Ника и Эда. Проиграв попурри на темы двух известных песен, он играет нам песню под названием «Девушка, живущая в пространстве моей души», которую написал сам и в которой без всякой утайки рассказал нам о своей подружке. Учитывая то, что музыкант он гораздо лучше, чем все мы, вместе взятые, мы, естественно, принимаем решение о том, что он будет играть в нашей группе.

— Ты просто находка. Случайно найденный бриллиант, — говорю я ему. — Ты с нами.

1992 год

Среда, 12 февраля 1992 года

Ник, Деймон и я сидим в баре студенческого клуба. Перед каждым из нас пустая пивная кружка и выпуск «Нового музыкального обозрения». Деймон отлично вписался в группу. После того как он стал играть с нами, мы почти каждый вечер репетируем в гостиной у Ника, а в моей гостиной проводим время после возвращения из «Версити». Эти посиделки обычно заканчиваются громадным количеством пивных банок, опорожненных в процессе разговоров о жизни, политике, девушках и музыке. Деймон сейчас для меня больше чем музыкант нашей группы. Он мой друг.

— Может, еще по пиву? — спрашиваю я, обращаясь ко всем, сидящим за столом.

— Я не могу, — говорит Деймон. — Через десять минут я должен быть на лекции по органической химии.

Я поворачиваюсь к Нику и жестом приглашаю его выпить еще по кружке. Он смотрит на часы.

— Через десять минут начинается трехчасовая лекция по технологии машиностроения, но я, пожалуй, пропущу еще кружку.

Я встаю со стула и направляюсь к стойке. И в это время девушка которую я с трудом могу рассмотреть из-за разделяющего нас расстояния, входит через главный вход в зал. Мне кажется, я ее знаю, но не могу точно сказать, кто она. Она кокетливо попыхивает сигаретой и оглядывает зал, как будто ищет кого-то, но, поскольку ее имя никак не всплывает в моей памяти, я теряю к ней интерес и концентрируюсь на выборе пива. Когда я возвращаюсь к столику, за которым расположилась наша компания, в моей голове наконец-то наступает просветление, и я вспоминаю, что это за девушка, вспоминаю в основном благодаря тому, что она на моих глазах целует Деймона.

13.44

Я, должно быть, настолько замечталась, что не обращала внимания на того «парня, который одевается по-особому», до тех пор, пока он не оказался за одним столом с Деймоном. «Парень, который одевается по-особому» — так мы с Джейн в наших разговорах называли его после того случая на дискотеке первокурсников. Мы часто говорили о нем на встречах с друзьями, потому что он один из тех людей, которых знают все и в университете, и в студенческом городке, такие, как он, всегда находятся вне общей массы. Это так называемые университетские «знаменитости», в число которых входит «Безбровая девушка», «Парень, который красится перед лекциями», «Девушка, которая постоянно в слезах», и, наконец, «Парень, который одевается по-особому».

В последнее время я заметила, что «Парень, который одевается по-особому», дошел до пика эксцентричности в подборе элементов и деталей своего костюма. В любой из дней он может появиться на публике в форменном костюме «Оксфама»[17] и кроссовках, в самодельной футболке и галстуке-селедке, в рубашке с воротником раструбом, какие были в моде двадцать лет назад, при этом такой кричащей расцветки, что она, похоже, и в самом деле кричит, и этот крик слышен во всех уголках студенческого городка. Однажды во время сессии Джейн видела его одетым в рубашку из кисеи, да еще кремового цвета, настолько отвратительного, что мне в тот день пришлось обсуждать этот наряд с разными людьми как минимум пять раз.

— Ты видела, во что сегодня вырядился этот «Парень, который одевается по-особому»? О чем он вообще думает?

И вот сейчас он сидит напротив меня.

— Джим, — говорит Деймон, обращаясь к «Парню, который одевается по-особому», — это моя девушка, Элисон.

— Привет, — говорит он мне с улыбкой. — Так ты и есть та самая «Девушка, живущая в пространстве моей души».

Я согласно киваю и смущенно улыбаюсь, поскольку вспоминаю эту песню Деймона, написанную действительно обо мне. Возникает неловкая пауза. Я все еще надеюсь, что он не узнал меня.

— Вы знакомы? — спрашивает Деймон.

Я отрицательно качаю головой и, чтобы не встретиться с ним глазами, начинаю смотреть на кончик сигареты.

— Нет. Не знакомы.

Похоже, мой ответ не убедил Деймона, но кажется, что это обстоятельство его и не волнует.

— Мне просто показалось, что вы знаете друг друга, только и всего.

— Хоть ты и отрицаешь, но мне все-таки кажется, что мы знакомы, — говорит Джим.

— Никогда в жизни я не встречала тебя до этого момента, — торопливо перебиваю его я.

— Да, похоже, я ошибся. Я принял тебя за девушку, с которой познакомился на дискотеке первокурсников. Я ей очень понравился. Но сам не проявил к ней никакого интереса.

Деймон смеется:

— Она, должно быть, была не в себе.

— Да, — соглашается Джим. — Я тоже думаю, что у нее не все дома.

18.05

— Не могу поверить, что ты сидела за одним столом с этим университетским пугалом, — взволнованно восклицает Джейн, когда я, добравшись до дома, обрушиваю на нее свои новости.

— Это и впрямь странно. Я, конечно, знала, что Деймон начал играть с группой — у нее дурацкое название «Кэптен Мэгнет» или что-то вроде того, — я даже знала, что одного из музыкантов этой группы зовут Джим, но я и представить себе не могла, что этот самый Джим и есть «Парень, который одевается по-особому».

— И ты так и не напомнила ему о том, как он пытался лезть к тебе с поцелуями на дискотеке первокурсников?

— Как ты не понимаешь, я ничего не могла сказать. Я же не была уверена, узнал он меня или нет, а если узнал, то, может, решил поиздеваться, напомнив об этом. Поэтому я попросту отмолчалась.

— Класс! — говорит Джейн, которая никогда не выражалась подобным образом. — И что ты собираешься делать?

— Ничего. Просто не буду обращать на него внимания. Ведь не могу же я быть с ним в дружеских отношениях только потому, что он приятель Деймона. Дело в том, что…

— В чем?

— Должна признаться, что он мне не совсем безразличен.

— Ты серьезно?

— Да. А что здесь странного?

— Неужто ты находишь его симпатичным?

— А что, вполне, особенно если бы он нормально одевался. Я знаю нескольких девушек, которые им увлечены.

Джейн смеется:

— И ты в их числе?

— Нет, он симпатичный, но на весьма своеобразный манер. Разве ты не знаешь, что некоторые мужчины пытаются скрыть свою естественную привлекательность под толстенным слоем наносной бравады, и надо изрядно потрудиться, чтобы в конце концов добраться до нее и почувствовать к ним симпатию? — Джейн утвердительно кивает. — А с Джимом все не так. Его привлекательность на поверхности. Не в глубине. — Я на мгновение задумываюсь, пытаясь сформулировать правильный вывод из только что сказанного. — Он из тех парней, которые легко нравятся девушкам.

Джейн опять смеется:

— Судя по твоему описанию, он как раз в моем вкусе.

22.17

Мы с Ником сидим в пабе и размышляем над серьезнейшей проблемой, сформулировать которую можно так: что мы можем сделать, чтобы устранить некоторые перекосы в жизни Джима? Первым пунктом повестки дня (я только что посвятил Ника во все подробности) обсуждается вопрос о том, что я однажды пытался завязать знакомство с подружкой нашего гитариста.

— Ты думаешь, она тебя узнала? — спрашивает Ник.

— Трудно сказать. Она, как мне показалось, была слегка огорошена, когда увидела меня, но это ничего не значит, верно? Не похоже и на то, что она с первого же взгляда почувствовала ко мне неприязнь. Но если принять во внимание ее слова о том, что она не знакома со мной или не помнит меня, то надо отметить, что вела она себя несколько странно.

— Судя по тому, как воспринял все Деймон, я не думаю, чтобы это его сильно тревожило, — замечает Ник. — Я думаю, если ты расскажешь ему о том, что однажды, в бытность твою зеленым первокурсником, ты по пьянке пытался склонить кое к чему его нынешнюю подружку, он наверняка вдоволь посмеется над этим. Но если чисто гипотетически предположить, что его подружка все-таки узнала в тебе героя той памятной дискотеки, то она предпочла притвориться, что не узнала тебя. Мой тебе совет: не высовывайся.

— Совет хороший, но…

— Не продолжай, вообще не говори об этом.

— О чем?

— Я знаю, что ты собираешься сказать, и прошу тебя не делать этого.

— Интересно, как ты можешь знать, что я собираюсь сказать?

— А что же у тебя глазки-то сразу забегали?

— Ничего подобного.

— Ладно, — говорит Ник. — Тогда ответь мне на один вопрос. Когда вы встретились с ней сегодня, спросил ли ты себя, нравится она тебе или нет?

— Да, но…

— Без «но». Ты ведь знаешь, что такое мужской закон, так?

Я вздохнул и печально и монотонно произнес:

— Мужчина никогда не должен оценивать привлекательность подруги другого мужчины, если первый мужчина считает второго мужчину своим товарищем.

— Точно, — говорит Ник.

— Но…

— Я же сказал тебе, никаких «но».

— Но пойми, есть одно обстоятельство, которое я хотел бы обсудить с тобой: ведь когда я пытался завязать отношения с Элисон, она еще не была подружкой Деймона, и, значит, мужской закон в данном случае не применим.

Ник закатывается хохотом:

— Ты прав. Ты указал на большую прореху в мужском законодательстве, о которой мне следует знать и обязательно вспоминать в те самые моменты, когда я начну проявлять интерес к женщинам, которые отвергли тебя… Ну ладно, так каковы результаты твоих напряженных вычислений и наблюдений?

— Элисон в порядке, очень симпатичная, но она не в моем вкусе.

— Если припомнить твои прошлые дела с готкой, то я вообще не представляю себе, что у тебя за вкус.

— Я думаю, что наиболее типичной представительницей девушек в моем вкусе могла бы быть Энн. Хотя я дал себе слово не связываться с неприступными женщинами.

— Говоря о неприступных женщинах, ты имеешь в виду подружку нашего гитариста?

— Хороший вопрос, — задумчиво произношу я.

— Послушай, я могу сказать тебе вот что: лучше всего оставь ее в покое и не приставай к ней.

— Все правильно, — отвечаю я, разглядывая дно своей пустой кружки. — Думаю, ты прав. Так я и поступлю.

Суббота, 15 февраля 1992 года

23.23

По субботам я, Ник и несколько наших приятелей ходим в студенческий ночной клуб «Зверинец», являющийся частью большого ночного клуба «Колибри». Наиболее яркой и всем известной достопримечательностью клуба является липкий ковер, которым отмечены границы танцевальной площадки. В некоторых труднодоступных и не часто посещаемых уголках клуба ковры еще сохранили первоначальный красно-кирпичный цвет, на остальной же поверхности пола их цвет постепенно изменился на грязно-коричневый под воздействием сотен тысяч ног и тысяч литров пролитого сидра и пива, подаваемого в пластиковых бокалах.

Я сейчас занят тем, что смотрю, насколько отвратительно выглядит ковер, и вдруг Ник, обращаясь ко мне, говорит отрывисто и резко:

— Не смотри в сторону бара.

— Почему?

— Не смотри, и все, — твердит Ник.

— Но почему? — Я поворачиваюсь и смотрю в сторону бара. А там Элисон и Деймон. Они заметили меня и направляются сюда. — Да, лучше бы мне туда не смотреть.

— Конечно. А я тебе что говорил?

Мы не часто видели Деймона где-либо по субботним вечерам, поскольку это время, по всей вероятности, было тем, что в нашей среде называют «ночами подружек», которые он наверняка проводил в блаженном общении с Элисон, ужиная вместе с ней где-нибудь или сидя в кино. Вот почему я и удивился, когда увидел, как он, Элисон и группа студентов (один из них держал в руках надутый гелием воздушный шар в форме сердца с надписью: «С днем рождения, девочка») входят в клуб. Друзья Элисон скрылись еп masse[18] в направлении сортира, а она и Деймон прямиком пошли к нам с Ником. Мое сердце принялось колотиться так, будто я только что пробежал марафонскую дистанцию. С прошедшей среды я первый раз видел Элисон, правда, она сейчас, к сожалению, была чем-то озабочена. Я боялся того, что если снова заговорю с ней, то всем станет ясно и понятно, что я к ней не равнодушен.

— Все в порядке, парни? — спрашивает Деймон, подходя к нам.

— Порядок, — отвечает Ник, а я склоняю голову в сердечном поклоне.

— Все нормально, Элисон? — приветствует девушку Ник.

Элисон застенчиво кивает, а я вновь изгибаюсь в сердечном поклоне. Деймон смотрит на меня, заметив, что поклон мой подчеркнуто формальный и даже наигранный.

— Как насчет того, чтобы выпить, парни? — спрашивает он.

— «Карлинг», пожалуй, — говорит Ник.

— «Кастлмейн»[19], пожалуй, — говорю я. Мой голос почему-то сделался каким-то неестественно горловым; все повернулись в мою сторону, как будто услышали голос Харпо Маркса[20]. — У меня кашель, — объявляю я так, словно извиняюсь за оплошность.

— А ты что будешь пить, Эл? — спрашивает Деймон.

— Я бы выпила водки с тоником, — отвечает она. — Я помогу тебе принести кружки.

— Не надо, я справлюсь, — просит ее Деймон. — Побудь здесь с мальчиками, ты и глазом моргнуть не успеешь, как я возвращусь.

Элисон остается со мной и с Ником.

— Пойду отолью, — намеренно грубо заявляет Ник. — Через секунду вернусь.

Я остаюсь наедине с Элисон.

Несколько мгновений мы блуждаем глазами по залу, смотрим на танцующих. Песня, которая сейчас звучит, называется «Наша любовь прошла», и я никак не могу сообразить, соответствует ли эта песня тому, что происходит между нами, или ее надо воспринимать как некую насмешку или как несоответствующую истинным чувствам, существующим внутри нас.

— Хорошая песня, — говорю я.

Элисон кивает, слегка улыбается, но ничего не говорит.

— Как поживаешь? — спрашиваю я.

— Нормально, — односложно и просто отвечает она, глядя в сторону бара, как будто сожалея о том, что очередь, в которой стоит Деймон, такая длинная.

Она настолько сдержанна и холодна со мной, что я окончательно убеждаюсь в том, что она вспомнила, кто я. Я решаю покончить с недомолвками и извиниться хотя бы для того, чтобы поддержать мир в нашей компании.

— Послушай, — начинаю я, но меня перебивают ее друзья, некстати выбравшиеся из сортира.

— Элисон, — скрипучим голосом взывает один из них. — Мы тебя обыскались.

И под крики толпы друзья увлекают ее на танцплощадку.

Воскресенье, 16 февраля 1992 года

01.00

Я одна стою на балконе над танцплощадкой, курю и размышляю о Джиме. Когда Джейн спросила меня, в каком клубе лучше отметить ее день рождения, я могла бы предложить не меньше дюжины клубов, но предложила пойти именно в этот, поскольку была абсолютно уверена, что здесь будет Джим. Деймон говорил мне, что он приходит сюда каждую субботу. И вот он здесь, а я не обращаю на него внимания, потому что чувствую, что, если дам себе волю, он сразу же поймет, как сильно я им увлечена. И все станет ясно, причем не только Джиму, но и Деймону.

— Если закрыть уши, — раздается голос позади меня, — и смотреть на то, что выделывают танцующие на площадке, зрелище будет просто уморительное.

Я оборачиваюсь, вижу стоящего за моей спиной Джима и непроизвольно улыбаюсь.

— Если не слышать музыки, — продолжает он, — все, что воспринимают глаза, — это сотни людей, размахивающих руками и ногами в полутемном зале. — Он закрывает руками уши. — Вот, попробуй, — предлагает он мне, перекрикивая грохот и визг музыки. — Попробуй.

Я смеюсь, а пока он стоит, зажав уши руками, я шепчу:

— Ты мне нравишься. Ты мне очень нравишься. Но у меня есть друг. И я не могу дать волю своим чувствам.

— Что? — спрашивает он, убирая руки от ушей.

— Ничего.

— Мне показалось, ты что-то сказала.

— Я спрашивала тебя, не хочешь ли сигарету, — говорю я, протягивая ему пачку.

— Я не курю, — отвечает он. — Курение плохо действует на мой голос. А ты знаешь, что это занятие может свести человека в могилу, если не соблюдать осторожность.

— Попробую рискнуть, — говорю я, и мы смущенно улыбаемся друг другу. — Я ведь знаю тебя, верно? — спрашиваю я его спустя секунду.

Он кивает:

— Дискотека первокурсников в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. Я завел с тобой разговор о твоем отличном аттестате, затем пытался закадрить тебя. От себя и своего эго приношу тебе глубочайшие и искренние извинения.

Я была склонна милостиво принять его извинения, когда вдруг нашу беседу снова прервали — на этот раз его друг Ник.

— Слушай, в чем дело? Я повсюду тебя ищу…

— Я говорил кое с кем.

Взгляд Ника, оторвавшись от лица Джима, переходит на меня.

— О, — со вздохом произносит он. — Ну прости меня, дружок.

То, как была произнесена эта фраза, говорит о многом. Я не могу утверждать, что Нику известно, что мы с Джимом знакомы, хотя сначала я именно так и думала. Но теперь появилась и кое-какая иная информация, появилось то, что никогда раньше не приходило мне в голову.

— Я, пожалуй, пойду, — поспешно говорю я Джиму. — До встречи, — добавляю я, обращаясь к обоим.

11.35

— Ты, наверное, никогда этому не поверишь, но мне почему-то кажется, что я тоже нравлюсь Джиму.

Уже позднее утро, мы с Джейн сидим в гостиной и смотрим воскресные телепередачи. Деймон ушел к Джиму на репетицию, а я, пользуясь этим, рассказываю Джейн новости прошедшей ночи.

— Почему ты так уверена?

— Я поняла это, когда увидела, как сильно встревожился его приятель Ник.

— Итак, теперь ты знаешь, как вести себя с ним, раз он тебе так нравится?

— В том-то и дело, что не знаю. Я пока что подкапываюсь под него.

— Ты хочешь сказать, что расспрашиваешь о нем Деймона?

— Да, — отвечаю я с чувством вины в голосе. — Но я делаю это предельно осторожно. Мне всего-то и удалось узнать, что у него были серьезные отношения с девушкой по имени Энн. По словам Деймона, все песни их группы о ней. Я страшно удивилась, когда узнала об этом. Я никогда не думала, что он может так сильно влюбиться и выражать свои чувства таким образом.

— Я, признаться, тоже. И я уже не могу воспринимать его только как «Парня, который одевается по-особому».

— Ты права, — соглашаюсь я. — Сейчас он просто парень. Парень, на которого, как мне кажется, я готовлю массированную атаку.

Четверг, 3 марта 1992 года

15.42

Я бесцельно слоняюсь по студенческому городку в надежде убить время между последними лекциями; только что закончилась «Экономика Великобритании послевоенного периода» и скоро должна начаться «Современные методы экономической науки». Сидя на скамейке против здания библиотеки, я смотрю в пространство перед собой и вдруг ловлю себя на мысли, что думаю об Элисон. Я не думаю о чем-либо конкретном, просто о ней — о том, что ей нравится, что не нравится, о чем она может думать. Такого рода мысли роятся в моей голове. Для меня это становится почти привычкой. Проснувшись утром, я думаю о ней. Ложась спать, я думаю о ней. И постоянно, когда бодрствую, я тоже думаю о ней. Меня все время гнетет мысль о том, что так постоянно и так настойчиво думать о девушке твоего товарища — это не самое благородное дело. Однако я несколько успокаиваю себя тем, что сердцу не прикажешь, и в конце концов прихожу к мысли, что самый верный способ перестать думать об Элисон — это переключить свое внимание на что-то другое, к примеру на список рекомендованной литературы для изучения курса «Экономика Великобритании послевоенного периода», который я только что получил на лекции. Одна из книг, указанных в списке, является основной для изучения этого курса, и, насколько мне известно, все экземпляры, имеющиеся в библиотеке, уже разобраны и находятся на руках у моих сокурсников, а поэтому мне не остается ничего другого, как пойти в книжный магазин студенческого городка и купить там эту книгу. В ту самую секунду, когда я переступаю порог книжного магазина, я вижу Элисон, которая смотрит на меня.

— Отличная погода, правда? — говорю я, подходя к ней. Это первое, что приходит мне в голову.

Она смеется:

— Да, что-то уж слишком тепло для этого времени года.

— Да, но все-таки вчера под вечер был небольшой дождь.

— Да, вчера дождь был. И говорят, что снова будут дожди ближе к концу недели.

— Да-да, я слышал, а еще передавали, что в начале следующей недели ожидается улучшение погоды… но при этом сказали, что в середине недели может пойти снег и снег с дождем.

Все идет как будто по сценарию черно-белого фильма с участием Кэтрин Хепберн и Спенсера Трэйси[21], но снятого на бирмингемском материале: Трэйси играет роль несдержанного в чувствах студента-экономиста, а Хепберн — роль очаровательной студентки филфака.

Мы продолжаем развивать начатую тему — пережевываем метеорологические банальности и никак не можем сменить пластинку, — так продолжается по меньшей мере пять минут, пока я наконец не говорю нечто воистину глупое.

— Ну хватит про погоду, — объявляю я. — Как насчет того, чтобы по-быстрому прошвырнуться куда-нибудь и что-нибудь выпить?

Лицо Элисон моментально становится серьезным.

— Нет, спасибо, — произносит она безразличным тоном.

— Много дел?

Она отрицательно качает головой.

— Другие планы?

Она вновь отрицательно качает головой.

— Тогда почему ты отвергаешь мое предложение? — спрашиваю я.

— Ты сам знаешь почему, — отвечает она.

Она права, я сам знаю почему. Я сейчас знаю, что она знает, что я знаю.

— Мы можем быть хотя бы друзьями? — спрашиваю я как бы между прочим.

— Не думаю.

Сказав это, она извиняется и выходит из магазина. Я смотрю, как она удаляется от магазина, и абсолютно ясно чувствую, что меня не просто тянет к ней. То, что испытываю я сейчас, — более сильное и глубокое чувство. Более устойчивое. И во время разговора меня не оставляла мысль, что мы оба понимаем это и рано или поздно — что бы мы ни говорили и ни делали — между нами должно что-то произойти. Это всего лишь вопрос времени.

Среда, 4 марта 1992 года

9.33

— Джим приглашал меня выпить с ним, — рассказываю я Джейн на следующее утро, когда мы, завтракая, смотрим телевизор.

— И что он при этом говорил?

— Он сказал, что это будет просто по-приятельски, но я сказала «нет», а сейчас чувствую себя ужасно из-за этого.

— И почему ты «чувствуешь себя ужасно»?

— Потому что мне хотелось ответить «да». Мне надо наконец сделать выбор между ним и Деймоном.

Джейн недовольно морщится:

— Я знала, чем все кончится. Я ставлю на Джима. Правда в том, моя милая, что Деймон — это не тот, кто тебе нужен. В этом я уверена.

— Почему?

— Я всегда думала, что он чересчур хороший.

— Чересчур хороший?

— Чересчур хороший. Слишком ласковый. Слишком мягкий и пушистый. Между вами уже не проскакивают искры. Нет взаимной реакции, нет трения. Вы никогда не спорите, верно?

— Да.

— Ты никогда не кричишь и не скандалишь.

— Никогда.

— Пойми, это же ненормально. Он ласков с тобой. А ты ласкова с ним. Это все равно что смотреть фильм, который не успел начаться, а ты уже знаешь, чем он закончится.

— Ты права, но…

— Я знаю, что я права. Он славный парень. Но он не для тебя. То, что происходит между тобой и Джимом, не влияет на это. Суть в том, что ты должна порвать с Деймоном.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что мы давно уже вместе.

— Это не причина.

— Я знаю.

— И что же ты намерена делать?

— Скоро у всех у нас закончатся занятия, потом мы получим дипломы и разъедемся, и, как говорится, с глаз долой из сердца вон, верно? Все, что мне надо, — это под любыми предлогами избегать Джима и выяснить, смогу ли я и дальше оставаться с Деймоном.

Четверг, 9 июля 1992 года

21.03

Ночной бал по случаю окончания университета. В моей руке свернутый в трубку лист бумаги, оповещающий весь мир о том, что я имею ученую степень по экономике и организации бизнеса. Я стою в баре, на мне твидовый костюм, я жду, когда Ник выйдет из туалета, и вдруг слышу голос, который сразу же узнаю.

— Ты классно выглядишь.

Я оборачиваюсь и застываю на месте: держа в одной руке пачку сигарет, а в другой бокал белого вина, еще более прекрасная, чем всегда, в кремовом бальном платье передо мной стоит Элисон. Она ставит свой бокал на столешницу барной стойки, рядом кладет пачку сигарет, раскидывает в стороны руки, обнимает меня и целует в щеку.

— Ты выглядишь почти нормально, — говорит она, смеясь.

— Все, что на мне, из магазина на Кингс-Хит, куда граждане приносят ненужные вещи для материальной поддержки исследовательских работ по борьбе с раком, — с улыбкой, но как бы по секрету отвечаю я. — Пять фунтов. — Я изучающим взглядом сверху вниз оглядываю Элисон. — Ты выглядишь очень… по-бальному.

Она смеется:

— Ах ты нахал. Я не собиралась затевать эту историю с бальным платьем, но все девчонки, которые живут в моем доме, объявили, что придут в бальных платьях, ну, я и решила тоже одеться по-нормальному. — Она берет со столешницы пачку сигарет, вынимает одну, достает зажигалку и закуривает. Инстинктивно она протягивает пачку мне, но еще до того, как я успеваю отказаться, говорит: — Ах да. Ведь ты же в обществе борьбы против того, «что в один прекрасный день отправит вас на тот свет».

— И ты окажешься в их числе.

— У меня еще уйма времени, чтобы бросить.

Она глубоко затягивается сигаретой, задерживая на несколько секунд дыхание, затем из вежливости отворачивается и выпускает дым в сторону бара.

— В этом наряде я чувствую себя законченной идиоткой, — вздыхает она.

— Ну и зря! — протестующе восклицаю я. — Если тебя интересует мое мнение, ты выглядишь великолепно. — Я вообще-то собирался сказать совсем не то, а поэтому, чтобы переменить тему, сделал серьезное лицо и с грустью произнес: — Как давно я тебя не видел.

— Наверняка несколько месяцев.

— Как ты закончила учебу?

— Отлично, а ты?

— Нормально. Я рад, что все позади. Мои родители вчера приехали, чтобы поприсутствовать на церемонии, и мой отец, когда мы обедали с ним в «Версити» заявил: «Теперь весь мир открыт перед тобою, сын мой, и ждет, когда ты возьмешь себе то, что захочешь». Чтобы не огорчать его, я ему не сказал, что пока ничего не хочу брать из этого мира.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит Элисон. — Все, кажется, только тем и заняты, чтобы найти хорошую, перспективную работу, вот и я тоже нашла себе работу в компании «Кенуэйс», буду работать в городском книжном магазине.

— Класс. Карьера в финансовой сфере — это не для меня. Я работаю в городском магазине грампластинок.

— А в каком?

— «Революшн». Ты знаешь этот магазин?

— Конечно знаю. Никогда не поверишь, но именно в этом магазине Деймон впервые заговорил со мной.

— Да… вот круг и замкнулся. Я работаю в магазине пластинок, где он впервые заговорил с тобой. А сейчас, на исходе нашего третьего года в университете, мы стоим на том самом месте, где я впервые встретил тебя.

— Странно, не правда ли?

Я недолго молчу, а потом спрашиваю:

— А где Деймон?

— В баре, — отвечает она, указав рукой в сторону стойки.

Я смотрю туда, куда указала Элисон, и машу ему рукой.

— Я знаю, что не должен спрашивать об этом, но… как ваши отношения?

— Все нормально, — отвечает она. — Всякое бывает, и взлеты, и падения.

— Отлично, — говорю я, целую ее в щеку и отхожу прочь.

Среда, 22 июля 1992 года

21.46

Через две недели после бала по случаю окончания университета Ник, Деймон, наш ударник Эд и я сидим в «Версити», куда мы зашли после репетиции. Мы уже битый час обсуждаем, куда бы поехать, чтобы отпраздновать освобождение от учебы и переход к новой, свободной жизни. Обсуждение подошло к тому этапу, когда все решает голосование.

— Поднимите руки те, кто за то, чтобы провести уикенд в Амстердаме?

Руку поднимает один Эд.

— Хорошо, кто за то, чтобы поехать на уикенд в Дублин?

Не поднимается ни одна рука.

— А почему ты не проголосовал за собственное предложение? — спрашиваю я Ника.

— Да когда я обдумал его, то понял, что не стоит, — отвечает он.

— Ну что ж, и наконец, кто за то, чтобы отправиться на Фестиваль в Рединге[22]?

Ник, Деймон и я подняли руки.

— Итак, решение принято, — обращаюсь я к парням, сидящим за столиком. — Нашим самым значительным мероприятием в честь окончания университета будет поездка на Фестиваль в Рединг в нерабочий банковский уикенд в августе месяце.

Инициатором этой идеи был я, потому что выступление группы «Нирвана» было гвоздем программы Фестиваля. Мы видели их в сентябре прошлого года, и это было просто фантастическое зрелище. Я убежден, что новая встреча с ними станет незабываемым моментом, укрепит увлеченность рок-н-роллом и сделает этот уикенд поистине памятным.

— Мы можем прихватить с собой пленку с записью наших выступлений, — говорит Ник. — А потом, когда «Нирвана» отыграет, мы можем покрутиться возле служебного выхода, и, кто знает, вдруг нам удастся всучить эту пленку Курту Ковейну. Он на какое-то время забудет о ней, поносит в кармане, но однажды от скуки всунет ее в плеер, чтобы послушать, и…

— И тут-то все и начнется, — подхватывает Эд. — Он решит, что мы лучшая группа в мире, и объявит, что будущее рок-н-ролла — это мы.

— Вокруг нас начнут увиваться десятки компаний грамзаписи, — вступает Деймон, — одержимые желанием набить наши карманы деньгами.

— А наш первый альбом станет трижды платиновым, — завершаю я этот коллективный прогноз.

Все мы отлично знаем, что это всего лишь фантазия.

Все мы знаем, что «Кэптен Мэгнет» едва ли когда-нибудь выпустит пластинку.

Все мы знаем, что нам никогда не стать рок-звездами.

Но в этот краткий миг нашего сидения вокруг столика мы чувствуем себя способными на великие дела.

Вторник, 28 июля 1992 года

12.55

До начала моего обеденного перерыва остается пять минут, я стою возле расчетного узла в отделе художественной литературы и считаю каждую секунду с того момента, как Деймон заскочил в магазин.

— Приветствую, — говорит он.

— Привет, — отвечаю я, насторожившись. — Чем обязана удовольствию видеть вас?

— У меня для тебя сюрприз. Но для того, чтобы сюрприз состоялся, ты должна не работать с двадцать восьмого по тридцатое августа.

— Нерабочий банковский уикенд в августе месяце? — оживляюсь я. — Уж не заказал ли ты поездку в Париж, о которой мы столько мечтали?

— Кое-что получше, — отвечает он. — Я достал билеты на Фестиваль в Рединге.

На моем лице появляется гримаса глубокого разочарования, и Деймон моментально начинает убеждать меня:

— Это будет потрясающе.

— В это время будет сыро и грязно.

— Будет страшно весело.

— Весело? Оттого что придется спать в палатке…

— Все едут на Фестиваль.

— Кто это все?

— Понимаешь, первоначально мы планировали это как отдых нашей группы. Но потом Ник несколько изменил планы, потому что его подружка тоже захотела поехать, и Эд, наш ударник, тоже решил, что неловко ехать одному и не брать с собой свою подружку. Ну и я тоже подумал, отчего бы и тебе не поехать с нами.

— Ну а Джим, — как бы ненароком спрашиваю я. — Кого он берет с собой?

— Он не берет никого, — отвечает Деймон. — А ты знаешь, я ведь уже и не помню, сколько времени не видел рядом с ним никого из девушек. Эд говорит, что Джим влюблен в кого-то, кто не отвечает ему взаимностью.

Мне нет необходимости слушать дальше. Я соглашаюсь ехать с ним куда угодно и когда угодно.

Пятница, 28 августа 1992 года

8.01

Я смотрю утреннюю телепрограмму, как вдруг звонит телефон. Я не снимаю трубку, жду, когда сработает автоответчик:

— Привет, Джим. Это Деймон. Видишь ли, дружище, я вчера поужинал готовым блюдом из магазина, и меня рвало всю ночь. Я все еще не совсем оклемался, поэтому мы с Эл немного опоздаем.

9.00

Я мою на кухне посуду, когда опять звонит телефон. А я опять поручаю принять сообщение автоответчику:

— Привет, Джим. Это снова я. Я все еще паршиво чувствую себя. Думаю, что, скорее всего, мне не придется ехать. Элисон говорит, что не хочет ехать без меня, я пошлю ее занести билеты.

10.45

Я в гостиной пытаюсь отыскать свои кроссовки, когда раздается стук в дверь. Я кричу «войдите», и на пороге появляется Элисон. На ней старые армейские брюки, а за спиной рюкзак.

— Что за необычный наряд? — спрашиваю я, оглядывая ее сверху донизу.

— Так ведь я же еду на какой-то фестиваль, — отвечает она.

— Без Деймона?

— Он настоял, чтобы я поехала, — пожимает плечами Элисон и протягивает мне конверт.

В конверте билет Деймона и листок формата А4, вырванный из блокнота.

Дорогой Джим, можешь ли ты сделать для меня следующее?

1) Продать этот билет.

2) Позаботиться вместо меня об Элисон.

3) Хорошо провести время.

Привет,

Деймон.

P. S. Не забудь вручить мистеру Курту нашу кассету.

Суббота, 29 августа 1992 года

03.30

Мы с Джимом в одной палатке. Мы уже минут двадцать здесь, а до того сидели возле костра, который разложил Ник на месте, выбранном для ночлега. Основой нашего вечернего развлечения были восемь двухлитровых бутылок пива, десять банок крепкого сидра и (последнее не для Джима) пять пачек сигарет. Пока что мы не видели ни одной группы. Джим уже залез в свой спальный мешок, и, глядя на него, я понимаю, что он вот-вот заснет. А мне, наоборот, невтерпеж поболтать, и я легонько толкаю его в бок.

— Ты спишь?

— Сплю.

— Забавно.

— Тебе не спится?

— Что-то вроде того.

— Поэтому ты разбудила меня, чтобы сказать, что не можешь уснуть?

— Да нет, просто хочется поболтать с кем-нибудь, а все, кроме тебя, спят.

— Но ведь я тоже спал.

— Спал. А теперь не спишь.

— И о чем же тебе хочется поболтать?

— О том, как ты относишься к тому, что происходит?

— Где?

— Здесь. Между тобой и мной.

— Хорошо отношусь. Дело в том, — начинает он, — что ты мне нравишься.

— Что ты говоришь?

— Да, нравишься. Думаю, что и я тебе нравлюсь.

— А почему ты так думаешь?

— Я так предполагаю. Я не прав?

— Да нет, — отвечаю я игривым голоском. — Твое предположение верное.

— Но у тебя, однако, есть бойфренд, который является моим приятелем, — как раз в этом и заключается основная трудность нашего положения, разве не так?

— Да. В основном это и определяет нынешнюю ситуацию.

— Таким образом, вопрос в том, что нам делать.

— Вот в чем вопрос, — эхом отвечаю я.

— У тебя есть какие-нибудь мысли на сей счет?

— Никаких. А у тебя?

— Никаких.

Наступила долгая пауза.

— А ведь уже ночь, — говорит Джим, переворачиваясь со спины на бок.

— Засыпай и крепко спи, — отвечаю я шепотом, обнимаю Джима и прижимаюсь к нему плотней.

Ничего не происходит между нами. Просто так удобнее и спокойнее. Я засыпаю, а засыпая, думаю, что в таком удобстве и покое мы будем пребывать весь уикенд.

Воскресенье, 30 августа 1992 года

15.30

Приближается к концу последний день Фестиваля. На сцене сейчас подростки из «Тинейджер Фэнклаб». За два часа до этого мы предприняли специальное путешествие в центр Рединга, где посетили супермаркет и закупили такое количество алкогольных напитков, что возвращаться назад, на место Фестиваля, нам пришлось на двух такси. Пока большинство участников нашей группы прикладываются к бутылкам, стараясь не перейти черту, когда тебя считают просто навеселе, Элисон, как мне кажется, уже давно перешагнула ее и устремляется все дальше, а я, наблюдая за ней, чувствую себя виноватым в том, что не выполнил поручение Деймона позаботиться о ней.

— Ты не думаешь, что это лишнее? — спрашиваю я Элисон, пытающуюся зубами открыть двухлитровую бутыль сидра.

— Не говори глупостей, — отмахивается она. — Ты начинаешь нудеть, как Деймон.

— Ладно, — говорю я. — Только постарайся держаться в рамках, хорошо?

20.21

Предпоследняя группа Фестиваля — «Бед Сидс» во главе с Нико Кейвом — выступает сейчас на главной площадке, а Элисон выглядит весьма и весьма…

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Элисон кивает, голова не совсем крепко и прямо держится у нее на плечах.

— Ты уверена, что в порядке?

Она снова делает утвердительное движение своей болтающейся во все стороны головой и полушепотом добавляет:

— Все отлично.

22.04

Курта Кобейна, облаченного в больничное одеяние, выкатывают на сцену в инвалидном кресле — зрители неистовствуют. Как бы наперекор широко циркулирующим слухам по поводу различных причин его госпитализации он начинает петь, а потом падает на пол и молотит по нему руками.

— Уже одно это стоит всех денег, потраченных на билет, — говорю я Элисон, стараясь перекричать рев толпы.

Она молча кивает. По ее виду я понимаю, что ее вот-вот начнет тошнить.

22.37

«Нирвана» исполняет песню «От тебя исходит запах горя». Как только они грянули хором, у Элисон началась рвота.

Фонтаном.

Как лава из кратера вулкана.

Может, даже еще сильней и обильней.

Смотреть на это страшно.

Непрекращающийся фонтан.

Я оглядываюсь вокруг, ища приятелей, но все они давно около эстрады. Рассчитывать не на кого, кроме как на себя.

Я бросаю взгляд на эстраду, на Курта.

Затем смотрю на Элисон: она стоит на четвереньках, и все ее тело сотрясается от позывов рвоты.

Достаю из кармана кассету с нашей записью. Смотрю на нее мгновение, затем сую ее в задний карман брюк, поднимаю Элисон и тащу ее к палатке, в которой расположен медпункт первой помощи.

Понедельник, 31 августа 1992 года

11.07

Я в телефонной будке, звоню Джейн и рассказываю ей, какого дурака я сваляла.

— Так в чем заключался твой основной план? — спрашивает Джейн. — Напиться и попробовать приласкаться к Джиму?

— Думала, что во хмелю буду смелее, — объясняю я. — Но не рассчитала и выпила столько сидра, что его хватило бы на то, чтобы поднять роту солдат в атаку против целой армии.

— У тебя после этого голова не трещит?

— Головная боль — это не самое страшное. Я чувствую себя ужасно, поскольку из-за меня Джим не увидел выступления группы, из-за которой, в общем-то, и приехал сюда, к тому же он не смог отдать руководителю той группы кассету с записью своей группы.

— Что?

— У ребят был план, правда не совсем обдуманный и реальный: они хотели передать Курту Кобейну кассету с записью своей группы. Они надеялись, что это откроет им путь к славе и богатству.

— Ну, это, положим, просто пустые бредни.

— Я знаю, но они любят помечтать, тут их хлебом не корми. Я так терзаюсь из-за случившегося, что не могу и слова сказать ему. Даже не могу произнести «прости меня». Чем нежнее он ко мне относится, тем хуже я себя чувствую.

— Но ситуация, сложившаяся между вами, похоже, все еще никак не может разрешиться, верно? — спрашивает Джейн.

— Верно, — печально подтверждаю я. — Не думаю, что она вообще когда-нибудь разрешится.

13.33

Мы в поезде, идущем в Бирмингем; я лежу уставившись в окно, но глаза мои закрыты, молчу. Лежу абсолютно неподвижно, тело мое шевелится лишь тогда, когда раскачивается вагон. Я даже в хвост вагона, где находится курительное купе, не ходила, потому что сама мысль о курении вызывает тошноту. Во время поездки Джим несколько раз пытался со мной заговорить, дабы убедиться, что со мной все в порядке, но этим расстроил меня еще сильнее.

14.45

Мы только что прибыли на станцию Нью-стрит. Когда мы выходим из поезда, все решают добираться домой на автобусе, идущем в Селли Оук, но Джим, видя мое болезненное состояние, настаивает на том, что мне следует ехать на такси. Я соглашаюсь, и уже через двадцать минут мы сидим на заднем сиденье машины «датсун-черри», которая везет нас к моему дому.

Мы выезжаем на Хилли-роуд, теперь еще немного вперед — и мой дом. Мы расплачиваемся с водителем, берем свои вещи; Джим тоже выходит и идет за мной по дорожке, ведущей к дому. Я лезу в рюкзак за кошельком, в котором лежит ключ от дома.

— Ну, спасибо тебе за хороший уикенд, — говорит он.

— Я все испортила, ведь так?

— Ну что ты, — успокаивает меня он. — Я прекрасно провел время.

— Спасибо, — почти шепотом говорю я, потом протягиваю к нему руки, словно собираюсь обнять его — а именно это я и намеревалась сделать, — но вдруг останавливаюсь. И — приникаю к его губам, он — к моим, и мы сливаемся в долгом поцелуе. А когда, переведя дыхание, отстраняемся друг от друга, меня вдруг охватывает какая-то непонятная паника и я сразу же чувствую себя виноватой.

— Я лучше пойду, — говорю я.

Стараясь не смотреть ему в глаза, вхожу в дом и закрываю за собой входную дверь.

Четверг, 3 сентября 1992 года

17.00

— Привет, Элисон. Это я, Джим. Позвони мне, когда выдастся свободная минута.

Это, наверно, миллионное послание, оставленное Джимом на моем автоответчике, после того как мы поцеловались. Но и на него я тоже не отвечаю. Я всеми средствами стараюсь избежать встречи с ним, потому что не хочу говорить о том нашем поцелуе. А ведь единственной причиной, из-за чего я вусмерть напилась на фестивале, было как раз желание действовать спонтанно, под влиянием момента. Непосредственного момента. Никак не связанного с тем, что обычно происходит в реальной жизни. И хотя я по-прежнему не уверена в своих чувствах к Деймону, я все же абсолютно уверена в том, что не должна делать ничего такого, что оттолкнет его от меня. Ведь мы с ним столько времени пробыли вместе, что, казалось, уже никогда не расстанемся. Это самые продолжительные отношения за всю мою жизнь. И дело не в том, что я сейчас не чувствую себя счастливой, а в том, что я все еще не могу примириться с тем, что наши отношения, скорее всего, закончатся.

Суббота, 5 сентября 1992 года

17.00

Мы с Джейн только что вернулись из города, где ходили по магазинам. Когда мы шли через прихожую к двери гостиной, то услышали пиканье автоответчика. Я нажала на клавишу прослушивания, и мы услышали:

— Привет, Элисон, это снова Джим. Я знаю, что сообщение мое глупое, тем более что твои соседи, а возможно, и бойфренд услышат его. Допускаю и такое: ты, наверное, стоишь сейчас рядом с телефоном, смотришь на него и думаешь: что еще выкинет этот парень? Но я просто хочу сказать, что у меня есть для тебя сообщение. Даже если я все-таки нравлюсь тебе — а я на сто процентов уверен, что это так, — дело не только в том, что у тебя уже есть бойфренд, и не только в том, что я в дружеских отношениях с твоим вышеупомянутым бойфрендом, а только лишь в том, что Деймон — это исключительно добрый и хороший человек. Я не могу предъявлять тебе каких-либо претензий из-за того, что ты выбрала его, а не меня; я думал над этим весь день и наконец пришел к выводу, что и я, будучи на твоем месте, выбрал бы его, а не меня. Вот и все, что я хотел тебе сказать. Прощай.

Пятница, 18 сентября 1992 года

22.05

Ник, Эд, Деймон и я сидим после выступления в баре «Кувшин эля», куда зашли выпить пива. Сегодня вечером мы выступили классно. Мы отлично играли, и теперь я и Ник решаем, не послать ли кассеты с нашими записями в различные компании, работающие на рынке аудиопродукции. Я почти встаю, чтобы пойти и заказать еще пива, как вдруг Деймон кашляет и делает многозначительный вид, как будто хочет сообщить нам что-то очень важное.

— Парни, у меня для вас плохая новость, — объявляет он. — Мне предложили работу в Лондоне.

— И что это за работа? — интересуется Ник.

— Консультантом в фирму по подбору персонала.

— И когда ты отбываешь? — спрашиваю я.

— В конце месяца.

— И что теперь будет с группой? — спрашиваю я, хотя наперед знаю ответ.

— Мне очень жаль, парни, но не ехать я не могу. Да вы и без меня справитесь, верно?

— Да, конечно, — говорит Эд. — Я тоже хотел выбрать подходящий момент, чтобы сказать, что собираюсь домой, в Портсмут.

— А что это вдруг? — спрашиваю я.

— Мы едем вместе с подружкой.

— Да… а как же все наши труды, ведь мы кое-чего достигли? — говорю я, обращаясь к ним обоим. — Не можем же мы просто взять и все бросить. Мне кажется, надо что-то придумать.

— Да все это воздушные замки, — заявляет Эд. — Университет закончен. Надо, друзья мои, начинать жить по-настоящему.

22.45

Перед тем как разойтись по домам, мы с Деймоном стоим около паба с инструментами в руках. Эд и Ник все еще в туалете, куда они зашли по пути к выходу. Мы все еще говорим о нашей группе, и он, наверное, уже миллион раз извинился за то, что уезжает, а я не испытываю к нему никакой злобы и даже не могу как следует отругать его, поскольку вижу, как он сам искренне опечален предстоящей разлукой.

— Ты думаешь о том, чтобы создать новую группу в Лондоне?

— Насчет создать не уверен, но, может, примкну к какой-нибудь.

Я в задумчивости киваю.

— А как с Элисон? Она тоже едет с тобой в Лондон? — Это был тот самый и единственный вопрос, который мне не терпелось задать ему, как только он обрушил на нас свою новость.

— Надеюсь, — отвечает он. — У нас все хорошо. Я думаю, что Элисон — это та, которая мне нужна.

— Ну что ж, рад за вас обоих, — говорю я, пожимая ему руку. — Уверен, вы оба там будете довольны и счастливы.

— Спасибо на добром слове, — улыбается он. — Я тоже уверен в этом.

23.45

Уже поздно. Прямо в одежде я сижу на кровати и перечитываю наброски текста к песне, которую собираюсь написать. Она, как и большинство моих песен, написанных за последние месяцы, об Элисон, и, хотя не прямо, а окольно, в ней также говорится и о любви, о том, что становишься старше и меньше интересуешься политикой, о том, что группа разваливается, что надо искать работу, и обо всем прочем, чем сейчас полна моя голова.

Улыбка на твоем лице

Зачем же ты пришла ко мне

С улыбкой милой на лице

И говоришь, что знала все давно?

Ведь жизнь так радует тебя,

Ты беззаботна, как дитя,

И ты решаешь все за всех сама.

Но почему ты мне приносишь только муки

И смотришь на меня глазами палача?

Но я еще живу, хоть сердце на пределе и больше нету сил.

Смешно надеяться, что тот, кто от любви страдает,

Вдруг позабудет все, чем он дышал и жил.

ХОР: Смотрите, мы встаем с колен —

и нас ничто не остановит.

Ты думаешь, что жизни нет конца, до будущего очень далеко…

Но посмотри, как много тех, кто нас с тобой моложе,

Тебе смириться с этим нелегко… а я — идеалист, и я всегда им был,

Пока ты все мои мечты не обратила в прах, но вот тебя я так и не забыл.

Не верьте патриотам! Я прошлому не верю!

Не верьте в то, что все еще возможен компромисс!

Я верю в юность, но в себя не верю.

Мы никогда не знаем, что нас ждет,

Узнаем лишь тогда, когда вся жизнь пройдет.

Круши мои мечты и радуйся и смейся,

Но все равно моя душа останется при мне

(повторить)

Бери все, чем владею я, мне ничего не жаль,

Но знай — улыбку эту на твоем лице должна сменить печаль.

1993 год

Пятница, 26 февраля 1993 года

20.15

Я стою на Кингс-Хит у магазина видеофильмов «Блокбастер» со своей подружкой Луиз, второкурсницей медицинского факультета Бирмингемского университета. Мы с ней познакомились несколько недель назад в студенческом ночном клубе «XL’s». Она милая, но совсем не то, что Элисон. Все то время, что мы вместе — почти три месяца, — у меня в мыслях постоянно присутствует одна и та же картинка: Элисон неожиданно встречает нас, а я и Луиз сияющие, счастливые, просветленные. И тут Элисон чувствует себя настолько опустошенной и потерянной из-за того, что предпочла меня Деймону, что у нее происходит нервный срыв и она с рыданиями падет на землю.

Уже сорок пять минут я жду, пока Луиз решит, какой фильм мы выберем, и любой, кто не пожалел бы времени и понаблюдал за моими телодвижениями и мимикой, несомненно, понял бы, что я все это время раздосадован, раздражен, обозлен, угнетен и так далее в том же духе.

— Ну давай же, Луиз, — прошу я ее. — Решай же наконец, магазин скоро закрывается. — Я показываю на первую попавшуюся мне на глаза видеокассету. — Может, «Мыс страха»[23]?

— В нем полно ужасов.

Беру наугад следующую кассету.

— «Терминатор-2»?

— Да это же фильм для детей.

— «Моя девочка»[24]?

— А о чем он?

— В нем играет Макалей Калкин[25] и какие-то актрисы, о которых я никогда не слышал.

— Я с трудом вынесла его в фильме «Один дома»[26].

— Может «ДФК»?

— А о чем он?

— О ДФК, — отвечаю я.

— А кто это?

— Кто такой ДФК? Не ты ли говорила мне, что сумела поступить на медицинский факультет? Интересно, как тебе это удалось, если ты не слышала о Джоне Фицджералде Кеннеди? Он был президентом США в шестидесятых годах.

— Да?

— Да.

— Думаю, что фильм о нем сплошное занудство.

— «Тельма и Луиза»[27]?

— Смотрела.

— Ну все, — резко заявляю я. — Хватит. Сейчас я выберу фильм, который мы будем смотреть. Ник просто тащился от французского фильма «Бетти Блу»[28], который ему удалось когда-то посмотреть. Подожди меня здесь и продолжай искать, может быть, что-нибудь выберешь, а я пойду посмотрю на других полках, договорились? — Я обвел взглядом магазин. — Где же здесь секция видеопроката?

20.17

Секция видеопроката оказалась всего лишь полкой, на которой стояло несколько пустых футляров от фильмов «Тампопо», «Восемь с половиной», «Похитители велосипедов», «Сладкая жизнь», «Жан де Флорет» и «Бетти Блу». Я беру футляр от фильма «Бетти Блу» и пытаюсь понять, о чем фильм. Потратив минут пять или даже больше, я так ничего и не понимаю. Но я тем не менее прихожу к мысли, что наверняка актриса, исполняющая главную роль — Беатрис Делл, — появится на экране обнаженной. А учитывая то, что никто в мире так мастерски, как это делают французы, не выводит на экран обнаженную натуру, я ставлю футляр обратно на полку. Разве это хорошая идея, чтобы смотреть откровенный эротический видеофильм вместе с Луиз и довести наши с ней отношения до естественного финала, когда вечер еще не закончен? Так и не приняв определенного решения, протягиваю руку, чтобы поставить футляр на место, когда чья-то рука, тянущаяся к той же полке, появляется в поле моего зрения. Я резко оборачиваюсь и вижу, что эта рука принадлежит человеку, которого я знаю.

— Это ты, — говорю я, все еще сжимая в руке угол футляра видеокассеты.

20.19

— Это ты, — машинально повторяю я, все еще сжимая в руке угол футляра той же видеокассеты.

Я не видела Джима с того дня, когда мы поцеловались, вернувшись с Фестиваля в Рединге, хотя мысленно миллион раз представляла себе, как мы встретимся. Я постоянно и настойчиво представляла себе, что при нашей встрече буду ошеломляюще привлекательной. И никогда, пусть прошло бы и миллион лет, я бы не представила себя такой, какой явилась перед ним сейчас: в кроссовках, в поношенных тренировочных брюках и выцветшей форменной куртке женской хоккейной команды Бирмингемского университета, без макияжа, с волосами, стянутыми в хвост простой резинкой, потому что утром, когда встала, нигде не могла найти красивое эластичное колечко, которым обычно затягивала волосы. Я решила выйти из дома всего лишь на несколько минут, потому что меня целый день мучил насморк. Деймон остался на уикенд в Лондоне, Джейн поехала к родителям, мои соседи по дому разошлись по клубам, поэтому в мои планы входило купить видеофильм, еще одну большую упаковку попкорна, засесть дома и жалеть саму себя.

— Как ты здесь оказалась? — спрашивает Джим.

— Я собиралась задать тебе тот же вопрос.

— Мы с Ником вот уже две недели как переехали на Кингс-Хит, когда закончился срок аренды дома в Селли Оук. — Он на мгновение замолчал. — Я думал, ты переехала с Деймоном в Лондон.

— Нет… ну… пока еще нет, — говорю я. — Мы с Джейн тоже переехали две недели назад, когда истек срок аренды дома, который мы снимали на Хили-роуд.

— И где же вы сейчас живете? — спрашивает Джим.

— На Митфора-авеню.

— А номер дома?

— Шестьдесят пять, — отвечаю я и вижу, как физиономия Джима растягивается в улыбке от уха до уха. — Только не вздумай уверять меня, что ты…

— Я живу в доме тридцать шесть, — объявляет Джим. — Мне кажется, что это на другой стороне улицы напротив вашего дома.

— Уж не тот ли это дом с голубой дверью и портретом Джима Моррисона[29] в окне эркера?

— А ваш дом с зеленой дверью, а в палисаднике стоит мотороллер?

— Это мотороллер Питера, бойфренда Джейн. Он оставляет его у нашего дома, поскольку думает, что у нас он будет целее. Не могу поверить, что мы соседи, — говорю я.

— А я не могу поверить в то, что мы до сих пор не встретились. А как Деймон?

— Спасибо, у него все в порядке. — Я гляжу на Джима и чешу щеку. — А ты… с кем-нибудь встречаешься?

— Нет… в общем, нет… — отвечает он, — по-настоящему нет.

Внезапно до нас доходит, что мы все еще держимся за один и тот же футляр видеокассеты. Не зная, что делать и о чем говорить дальше, мы стоим, не двигаясь с места. Мне это напоминает детскую игру «Замри-отомри».

— Ты решила взять эту кассету или просто смотришь, что бы выбрать? — спрашиваю я, чтобы нарушить молчание.

— Решил взять, — отвечает он и тянет футляр к себе.

— Вообще-то, мне казалось, ты видел, что первой кассету взяла я, — решительно говорю я и тяну футляр назад.

Каждый тянет его в свою сторону, мы смеемся, но в то же время чувствуем, что за этой игрой и смехом кроется что-то серьезное. Мы снова флиртуем друг с другом, заводим друг друга.

Джим хватает футляр, расстегивает ремень и засовывает футляр в джинсы.

— Ты как дитя малое, — говорю я, глядя на выпуклость, образовавшуюся в его джинсах. — Точь-в-точь…

— Малолетний правонарушитель? — подсказывает Джим и изображает на лице улыбку идиота. — Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

— Я дам тебе вдвое больше того, что стоит прокат, если ты дашь мне футляр, — заявляю я решительно.

— Послушай. А может быть, придем к компромиссному решению? Я дам тебе посмотреть фильм у меня дома. Но при одном условии: ты не будешь давать волю рукам. — Он протягивает мне руку для пожатая. — Согласна?

Я пожимаю его руку. Я чувствую тепло его ладони. Я уже знаю, чем все кончится, но не хочу больше сопротивляться и противиться этому.

— Согласна.

20.25

Я не могу в это поверить, мысленно представлял себе, что это произойдет так же спонтанно, как и тот поцелуй. Но вот сейчас я выхожу из «Блокбастера» с девушкой, перед которой преклоняюсь, которую обожаю больше всех на свете, хотя менее часа назад я зашел сюда с другой девушкой, к которой испытывал совсем не такие чувства… Луиз!

Господи боже мой.

Луиз.

Что я делаю?

Луиз.

Что будет, если она застукает меня?

Луиз.

Что будет, если Элисон увидит ее?

Луиз.

Что я делаю?

А что мне остается делать.

Я достаю футляр видеокассеты из джинсов и протягиваю его Элисон.

— Ты можешь заплатить за него?

— Еще раз убеждаюсь в том, что ты в совершенстве владеешь искусством обольщения девушек, — говорит Элисон, принимая футляр и морща носик. — А сам ты заплатить не в состоянии?

— Мне еще надо кое-что здесь сделать.

Элисон смотрит на меня, понимая, что я намерен чего-то избежать.

— Что именно?

— Проверить, правда ли, что у одного из вновь поступивших фильмов счастливый конец.

Она и рта не успевает раскрыть, как я срываюсь с места и лечу на поиски Луиз.

— Ты выбрал фильм? — спрашивает Луиз, увидев меня. — Я снова просмотрела «ДФК» и не поняла, действительно ли в нем играет Кевин Костнер. Мне так правится Кевин Костнер.

— Ничего не выйдет, — решительно заявляю я.

— Что не выйдет?

— Ты… я. Все это… мы. У нас ничего не выйдет.

— Ты больше не хочешь со мной встречаться?

— Дело не в тебе. Ты здесь ни при чем. Дело во мне. Мы совершенно разные. Мне нравятся французские фильмы с субтитрами, а тебе нравятся… ну, я даже и не знаю, что тебе вообще нравится. Взглянем правде в глаза, у нас никогда ничего не могло получиться, верно? Давай просто разойдемся и попытаемся вспоминать только то, что было между нами хорошего, согласна?

— Я не могу в это поверить, — говорит Луиз со слезами на глазах. — Это что, все потому, что я не хочу смотреть фильм со Шварценеггером?

— Нет, конечно нет. Видео здесь ни при чем. Просто мы не созданы друг для друга. Я чувствую себя сейчас ужасно. Но поверь мне, эти слова ранят меня намного сильнее, чем тебя.

Не помня себя от гнева, Луиз с ловкостью, которой позавидовал бы метатель диска, швыряет кассету «ДФК» мне в голову. С быстротой молнии я отклоняюсь от летящего в меня снаряда, который несется дальше через весь торговый зал, пока не попадает в идущего по другой стороне зала малыша, который мгновенно оказывается лежащим на полу. Малыш заливается слезами; Луиз как ошпаренная выскакивает из магазина; я издаю вздох облегчения.

— Ты видел, что произошло? — спрашивает Элисон, через мгновение вырастая около меня. В руках у нее предмет, поразивший ребенка. — Какая-то ненормальная девица только что метнула эту кассету в беззащитного ребенка.

— Да, видел, — отвечаю я. — К чему катится мир?!

20.45

Мы с Джимом идем по многолюдной Кингс-Хит под проливным дождем. Все пабы и кафе переполнены людьми, уже начавшими отмечать уикенд, а мне кажется несколько странным, что нас в этот пятничный вечер не ожидает ничего, кроме просмотра французского фильма с субтитрами.

— Так все-таки скажи, — говорит он, когда я останавливаюсь, чтобы зажечь сигарету, — почему ты так и не переехала в Лондон?

— Я никогда и не соглашалась на это, — отвечаю я, делая глубокую затяжку. — Деймон постоянно просит меня об этом, а я постоянно отвечаю ему, что хочу жить в Бирмингеме. Конечно, не всю жизнь, но по крайней мере сейчас не хочу никуда уезжать отсюда. Я не знаю, что он намерен делать. Правда не знаю. Поэтому я и не вижу смысла в том, чтобы переезжать туда и там делать то же самое, что делаю здесь, — это все равно что просто плыть по течению. Тем не менее в течение тех нескольких недель, перед тем как ему уехать, меня внезапно осенило: ведь если бы я любила его, по-настоящему любила, я поехала бы с ним, не раздумывая ни секунды. Ведь если ты любишь по-настоящему, то именно так и поступаешь, ты согласен?

— Да, — говорит он. — Я думаю, что, если чувство настоящее, тут и раздумывать не о чем.

— Что ты говоришь?! — восклицаю я с улыбкой. — Ты попал в самую точку. Ты понял, что я имею в виду. Настоящая любовь — это не только всякая там романтическая дребедень, когда все легко, а самое трудное заключается в том, чтобы придумать ласковые имена друг другу…

— Вы придумали ласковые имена друг для друга? — спрашивает Джим. — И какие же?

— Он называет меня Ворчунья, потому что временами бываю сварливой и брюзгливой. Сперва я обижалась, хотя старалась не показывать вида, но спустя три года мне это стало даже нравиться.

— А как ты его называешь?

— Домушник. Ты помнишь, что его фамилия Гест[30]. Конечно, не слишком остроумно, согласен?

Джим смеется:

— Да, не слишком.

— Ладно, — продолжаю я, — мы незаметно отошли от темы. Я пыталась объяснить тебе, что в любви есть не только привлекательные аспекты…

— Как, например, придумывание дурацких ласковых имен друг другу?

— Да, как придумывание дурацких ласковых имен друг другу, — отвечаю я. — Ведь бывают еще и тяжелые времена, когда все становится трудным. Когда, кроме цветов и радостно бьющихся сердец, появляется кое-что еще. Когда это касается только двух людей, живущих вместе, а таких аспектов немало. Если мне и хочется от жизни чего-то, так это настоящей любви. Такой любви, которая может выдержать все, что бы ни случилось. Я уверена, что только такой любовью и стоит дорожить.

Воскресенье, 27 февраля 1993 года

13.05

Самое начало дня. Мы с Ником в «Кувшине эля» в Мосли, едим и болтаем. Мы сидим друг против друга за столом, между нами две наполовину опорожненные кружки светлого пива, и я рассказываю Нику о моей встрече с Элисон.

— Так удалось вам посмотреть «Бетти Блу»?

— Да мы даже из футляра его не вынули.

— А что так?

— Понимаешь, когда пришли домой, я решил, что мы оба думаем только о том, как бы посмотреть фильм. И… ну, я не хочу рассказывать подробности, но еще в прихожей начали целоваться, а еще до того, как до нас дошло, что мы находимся в моей комнате, все, о чем ты можешь догадаться, произошло. Ну а когда проснулся сегодня утром и увидел ее, лежащую рядом в моей постели, я сказал: «С добрым утром, незнакомка», потому что искренне верил в то, что такое приветствие ее развеселит. Она не ответила, ее буквально ветром сдуло с кровати, она поспешно собрала все свои вещи, разбросанные по полу в спальне, и выбежала из комнаты.

— Да, получилось, надо сказать, не совсем так, как надо, — качает головой Ник. — Ну и что ты?

— Ну а что я, просто лежал в постели, уставившись на плакат, висящий на стене напротив.

— Тот самый, на котором изображен Боб Марли с огромной сигаретой-самокруткой?

— Тот самый. Ну, я спросил у этого легендарного красавца — а он наблюдал за всем, что происходило в спальне в течение последних двенадцати часов, — что, по его мнению, было не так. Он, конечно же, не ответил, потому что в этом и нужды-то не было. И так ясно, что произошло. Элисон гнетет чувство вины перед Деймоном. Я встал, оделся, вышел из спальни и сел на ступеньку лестницы как раз в тот момент, когда она пыталась надеть левую кроссовку на правую ногу. Ей пришлось прилично повозиться, но в конце концов она разобралась с ногами и с кроссовками и с независимым видом небрежно объявила, что уходит. Я промолчал. Я просто не знал, что говорить и что делать. Поэтому я предоставил ей возможность делать то, что она хочет.

— И она ушла?

— Да.

— Ничего больше не сказав?

— Да.

Ник засмеялся:

— Она взяла с собой видеокассету?

— Нет, — ответил я, едва улыбнувшись. — Может, ее и вправду жгло чувство вины за произошедшее; может, она не хочет порывать с Деймоном.

— Возможно, ты прав. Они уже долгое время вместе. Все время учебы в университете и потом. Очень нелегко разорвать такие отношения, даже если понятно, что они ведут в тупик.

— Весомый аргумент. А мне-то что делать?

— Она тебе нравится? — Я киваю. — Тогда тебе нужно предпринять что-то такое, что позволит ей понять истинный смысл произошедшего, после чего она поверит, что это не дело одной ночи. Что она — та самая, единственная. То, что убедит ее в твоей вечной преданности.

— Я точно знаю, что делать, — говорю я, хватаясь за кружку. — Ей это очень понравится.

14.55

Я все еще лежу в постели и обдумываю, насколько все в моей жизни перепуталось, как вдруг кто-то стучит в дверь спальни.

— Кто там?

Это Джейн.

— Я сплю, — говорю я ей из-под одеяла. — Заходи попозже.

Джейн все-таки вошла и села на кровать рядом со мной.

— Где ты была прошлой ночью? Я себе места не могла найти, когда вернулась от родителей, а тебя не было.

— Прости меня, — ответила я, высунув голову из-под одеяла. — Я, конечно же, должна была оставить тебе записку, но как-то не подумала об этом.

— Ну ладно, я думаю, тебе следует знать о том, что Деймон звонил утром.

— Он спросил, где я?

— Я сказала ему, что ты съела что-то недоброкачественное, что тебя всю ночь тошнило и ты только что заснула.

— Ты что, не могла ему просто сказать, что меня нет дома?

— Я же не знала, когда ты вернешься, — рассудительно заметила Джейн.

Я тяжело вздохнула, задумавшись о своей горестной судьбе.

— Как ты добра ко мне, если бы ты только знала.

— Да я, наверное, знаю. Так где ты была прошлой ночью?

— У… у… Джима.

— Как? У Джима Оуэна?

— Ну да. Прошлым вечером мы столкнулись с ним нос к носу. Совершенно случайно. Хотели взять напрокат одну и ту же видеокассету. Кстати, он живет через дорогу, напротив нас. Ну, ты же знаешь этот дом с портретом Джима Моррисона в эркерном окне? Дом тридцать шесть. Вот в нем и живет Джим вместе с Ником.

— И вы оба все еще нравитесь друг другу, несмотря на то что прошло столько времени?

— Мне кажется, что я всегда ему нравилась.

— Короче, так что все-таки произошло?

— Он предложил мне посмотреть этот фильм у него… ну и… сама можешь догадаться, чем это закончилось. Но дело в том, что сегодня утром я по-настоящему испугалась. Я почувствовала себя виноватой по отношению к Деймону и ушла, не сказав Джиму ни слова. Теперь он, должно быть, ненавидит меня.

— Да не ненавидит он тебя, поверь мне.

— Откуда ты можешь об этом знать?

— Откуда я могу знать? Да я готова держать с тобой пари на что угодно, и знаешь почему? Да потому что он только что стучался к нам в дверь и что-то оставил для тебя внизу.

В изумлении я кричу:

— И что это?

— Я не знаю. Он положил это в коробку из-под крекеров; она стоит на полу в прихожей и к тому же движется.

Мы с Джейн скатываемся по лестнице вниз. В прихожей стоит Мэри, девушка, живущая в доме вместе с нами, и рассматривает адресованную мне посылку.

— Здесь еще и письмо, — говорит Джейн, открепляя от коробки конверт и передавая его мне. Я открываю конверт и читаю письмо вслух:

Дорогая мисс Смит!

Я долго ломал голову над тем, какой самый неподходящий подарок мог бы подарить вам, и вот он перед вами.

Люблю вас всем сердцем.

Мистер Оуэн (живущий через дорогу от вас)

ххх[31]

Я осторожно раскрываю коробку — то, что в ней находится, вдруг начинает метаться и шумно скрестись, — заглядываю внутрь и не могу поверить глазам своим. Из коробки прямо на меня смотрят огромные зеленые глаза крошенного полосатого котенка.

— Ну и ну, — говорит Джейн. — Ты что, говорила ему, что хочешь котенка?

— Нет.

— Может, ты говорила ему, что любишь котят?

— Да нет же, насколько я помню, мы вообще никогда не говорили о котятах.

— А почему же он вдруг подарил тебе котенка? — спрашивает Мэри.

— Не знаю, — отвечаю я. — Но я это выясню.

16.20

Я перехожу через дорогу, держа в руках извивающегося котенка. А когда стучу в дверь, котенок едва не выпрыгивает из моих рук. Через несколько секунд дверь открывается и передо мной появляется Джим в ослепительно белой футболке и джинсах.

— Я уж думал, вы никогда не придете, мисс Смит, — говорит он.

— У меня к тебе один-единственный вопрос. Чего ради ты подарил мне котенка?

— Это не просто котенок. Это кошечка, и ее зовут Алан[32]. Ей шесть недель от роду, и она твоя.

— Если она моя, то как получилось, что у нее уже есть имя?

— Я назвал ее так, потому что не мог придумать ни одного подходящего женского имени, да и она, наверное, не возражает, ведь она же кошка. К тому же, — добавляет он, — я не думаю, что тебе было бы интересно придумывать имя для кошки.

— Допустим, ты действительно так думал, но почему ты для начала не предложил мне взять котенка?

Джим отходит на шаг назад и садится на порог.

— Потому что загадал: если я смогу уговорить тебя взять этого котенка, тогда я, может быть, смогу убедить тебя встречаться со мной.

— Хорошо придумано, — отвечаю я, голос мой дрожит от волнения. — Ну а тебе не приходило в голову, что я могу не захотеть взять Алан. Я имею в виду котенка. Я даже и не знаю, разрешит ли хозяин дома держать животное.

— Отлично, — говорит Джим, протягивая ко мне руки, — давай мне Алан назад, а взамен я куплю тебе в киоске коробку шоколада.

Я инстинктивно прижимаю котенка к себе.

— Ты не можешь подарить мне котенка и тут же отобрать свой подарок.

— Но ты же сказала…

— Послушайте, мистер Оуэн, если мы намерены быть вместе, то вам необходимо научиться читать между строк хота бы по складам. Я хочу иметь котенка. И не собираюсь отдавать его. Эта кошечка теперь моя. Я просто хочу, чтобы вы знали о том, что вы больше не должны бегать за девушками и одаривать их котятами, вам ясно? А котят, как вам известно, дарят не только на Рождество.

— Так это и не рождественский подарок.

— Но и не подарок женщине, за которой ухаживаешь.

— Ухаживаешь?

— Да, ухаживаешь. Кошки не для ухаживания, а для совместной жизни. И только посмей забыть об этом.

— Я знаю, — тихо произносит он.

Наступает долгое неловкое молчание. Мы оба осознаем смысл того, что было сказано.

— Я люблю котят, — говорю, овладев собой и успокоившись, — но не могу называть ее Алан, поскольку это имя с лингвистической точки зрения звучит глупо.

— Ну и как же ты собираешься ее назвать?

— Диско.

— Диско?

— Можно, конечно, называть ее полным именем — Лучшие мелодии в стиле диско. Том второй. Это мой самый любимый альбом.

— Это твой самый любимый альбом?

— Да, потому что это единственный альбом, который у меня есть.

19.30

Я сижу на ступеньке лестницы не в силах оторвать взгляда от телефона. Только что я разговаривала с Деймоном, и это был самый трудный разговор в моей жизни. Он сказал мне, что уже довольно давно был готов к подобному исходу, потому что «практически невозможно продолжать жить прежней жизнью, будучи разделенными друг с другом большим расстоянием». Последним, что он сказал мне перед тем, как я повесила трубку, было: «Знай, что я всегда буду любить тебя».

Воскресенье, 28 февраля 1993 года

17.01

Конец воскресного дня. Я стою в прихожей, по которой гуляют неизвестно откуда берущиеся сквозняки, и не свожу глаз с телефона.

— Что-нибудь не так, дружище? — спрашивает Ник, появляясь на пороге кухни. — Ты выглядишь каким-то встревоженным.

— Есть от чего. Я только что говорил с Элисон и… ну, согласился сделать то, что я вообще-то делать не хочу.

— Что, например?

— Все обстояло примерно так, — начал я. — Элисон позвонила мне, чтобы сообщить о том, что у нее с Деймоном все кончено. Несмотря на то что я был безмерно счастлив услышать эту новость, подсознательно понимал, что в такой ситуации следует хотя бы внешне соблюсти приличия, к примеру не завопить от радости, поэтому издал серию сочувственных звуков, дабы показать ей, что я не какой-нибудь невоспитанный чурбан. Я все-таки чувствую свою вину перед Деймоном. Честно, говорю это совершенно искренне. Даже думаю, не позвонить ли ему.

— Что? Уж не собираешься ли ты просить прощения за то, что увел у него девушку? Я вообще не вижу здесь предмета для обсуждения, а ты?

— Я тоже. Мне просто кажется, что чувство вины омрачает мое восприятие случившегося. Может, поэтому наш разговор и закончился нелепо. Примерно так:

Она: Ты не хочешь сходить куда-нибудь завтра вечером?

Я: Завтра, то есть в понедельник?

Она: В понедельник. Ты чем-нибудь занят завтра?

Я: Нет.

Она: Я думаю, мы могли бы посидеть в «Кувшине эля».

Я: Отличная мысль.

Она: Ну вот и хорошо. Давай встретимся около восьми? Я постучу тебе в дверь, сядем на автобус и поедем в Мосли.

Я: Отлично. Тогда до завтра.

Она: У тебя все в порядке?

Я: Что? Прости… да. Все нормально. До завтра.

— Свидание в понедельник вечером, — говорит Ник. — Ты, часом, не рехнулся?

— Ты прочитал мои мысли.

— Вечер понедельника издавна и неспроста считается самым худшим временем для того, чтобы пойти на свидание с новой подружкой.

— Я знаю.

— Везде пусто, и контраст между этой пустотой и шумным многолюдьем субботнего вечера, когда произошла ваша первая решающая встреча, будет очень разительным и труднопереносимым.

— Я знаю.

— Во вторник — нормально, в среду — еще лучше, в четверг — вообще идеально, пятница и суббота — нормально для первой попытки, но это все-таки уже уикенд, да и если смотреть правде в глаза, то не многим под силу дожидаться свидания целую неделю. Свидания в воскресенья хороши тогда, когда ты намерен провести время в тихой домашней обстановке. Но в понедельник… Никогда.

— Да я все это знаю, — говорю я Нику. — А что мне делать? Я хочу, чтобы у нас с Элисон все получилось. Если наше первое свидание в понедельник пройдет плохо, я точно знаю, что больше у меня не будет случая назначить еще одно свидание, но уже на другой день недели.

— Так почему же ты ей это не объяснил?

— Она бы не поняла.

— У вас точно все будет вверх дном, — говорит Ник. — Ты когда-нибудь назначал свидания на понедельник?

— Дважды. Первый раз в 1987 году с девушкой, которую звали Кейти Джонс. Тогда мы просидели в пустом кинозале, где смотрели фильм «Волчонок»[33], который не понравился ни мне, ни ей, на следующее утро нам обоим предстояло сдавать экзамен по географии. Второй раз это было в 1988 году с Джиной Марш, с которой познакомился на дискотеке для шестиклассников, и тогда я настоял на свидании в понедельник, поскольку все остальные дни недели были заняты. Мы зашли в ресторанчик, где подавались блюда под соусом карри. Там не было ни души, и официанты, томившиеся от безделья, не нашли ничего лучшего, как всем составом в открытую, без всякого стеснения, весь вечер пялиться на наше убогое и скучное свидание, прямо как на мыльную оперу с ходульными, случайно подобранными актерами.

— Да у тебя, я смотрю, богатый опыт, — со смехом произнес Ник. — И теперь тебе не избежать еще одного такого свидания.

18.45

Мы с соседями по дому сидим в гостиной, слушаем музыкальные записи и играем с Диско. Она уже стала членом семьи, и нам всем очень нравится покупать для нее в магазине, что на углу, еду, игрушки и всякие разности, необходимые в кошачьей жизни. В благодарность за нашу заботу и любовь Диско веселит и развлекает нас, переворачиваясь на полу через спинку, принимая воинственные позы при виде незнакомых предметов, карабкаясь по занавескам в гостиной на такую высоту, что мы бросаемся снимать ее, и, конечно же, как и все кошки, она обожает играть с клубком шерсти. Когда я приготовилась встать и вынуть ее игрушки из мешочка, лежащего на кухонном столе, в дверь неожиданно постучали.

— Мы кого-нибудь ждем? — обращаюсь я к девушкам. — Если кто-то должен прийти, то я одета не для гостей.

Все отрицательно качают головами. Очень часто бойфренд одной из девушек заявляется к нам без предупреждений и предварительных звонков, что, в общем-то, не обязательно, если я хотя бы наполовину одета подобающим образом, в противном случае это уже неприятный инцидент. Сейчас я одета как раз неподобающим образом. На мне практически все то же, что и в тот пятничный вечер, когда я пошла в «Блокбастер», в том числе и резинка, которой я стянула волосы в хвост. Единственное, что отличает сегодняшний наряд от того пятничного, так это огромное пятно томатного соуса, пролившегося из банки с консервированными бобами на грудь моей блузы с капюшоном.

— Пожалуй, лучше пойти посмотреть, кто это, — говорю я. — Но кто бы ни стоял там за дверью, я его не впущу, ладно?

Подойдя к двери, я смотрю в глазок и, к своему удивлению, вижу стоящего на крыльце Джима. Когда я открываю дверь, то удивляюсь вновь, чувствуя пряный запах индийских кушаний, исходящий от коричневого бумажного пакета, который он держит в руках.

— Привет, — встречаю я его широченной улыбкой, пытаясь тем самым отвлечь его внимание от моего затрапезного вида.

— Привет, — отвечает Джим. — На твоем лице я без труда могу прочесть то, о чем ты хочешь меня спросить, а именно: что мне нужно? Просто дело в том, что я хочу пораньше провести наше свидание, назначенное на вечер понедельника.

— Свидание на вечер понедельника?

— Ты же в курсе, что сейчас все можно получить в предварительно упакованном виде, — продолжает он, — что они сейчас даже свидания упаковывают в коробки. — Джим смотрит на сверток, который держит в руках. — Хотя это скорее пакет, чем коробка. Пакет с ужином для двоих и видеофильмом.

— Все равно я никак не пойму, в чем дело.

— Послушай, — говорит он. — Мне вообще-то следовало все объяснить тебе по телефону. Я не могу в понедельник прийти на свидание. — И начинает подробнейшим образом излагать мне свою длиннющую и запутанную теорию о свиданиях, которые происходят по понедельникам. — Вот почему, — говорит он в заключение, — я стою здесь, на твоем пороге, явившись на свидание на двадцать четыре часа раньше назначенного срока. Мы не подумали и выбрали неподходящий момент для начала новых отношений, но мы же не хотим, чтобы они плохо закончились, верно ведь?

— Конечно нет, — отвечаю я со смехом. — Конечно не хотим.

Итак, после многословных и красноречивых извинений перед моими соседками, мы с Джимом усаживаемся в гостиной на зеленую, обитую велюром софу, на которой и происходит наше первое свидание. Мы едим цыпленка с йогуртом, помидорами и специями, овощной плов и мягкий пшеничный хлеб, который откусываем от одного ломтя. Тарелки стоят у нас на коленях. Во время еды мы играем с Диско, и ужин наш затягивается до той поры, пока все не ложатся спать.

23.55

— Ну а теперь что будем делать? — спрашиваю я Джима.

В доме стоит мертвая тишина, а мы все еще сидим в неудобных позах на софе.

— Не знаю, — мнется Джим.

— Можем поговорить, — предлагаю я.

— О чем же ты хочешь поговорить?

— Я очень рада, что ты пришел сегодня вечером. Я понимаю, что вела себя не совсем правильно, когда это произошло между нами.

— В этом нет ничего необычного. Нам потребуется… — он сделал паузу, соображая что-то, — долгое время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Я смеюсь:

— Понятно, но я-то хотела сказать, что несмотря на все мои старания отшить тебя…

— …а их было ох как много…

— …я рада, что они не увенчались успехом.

— Ну а почему ты все-таки пыталась меня отшить? Ты всегда так поступаешь в подобных ситуациях? И Деймону тоже пришлось здорово потрудиться или ты только для меня придумала этот особый тест?

— Если не считать того случая на дискотеке первокурсников, когда я решила, что ты просто псих, то отношения, которые существовали между нами, можно охарактеризовать примерно так: чем больше и чем дольше тебе кто-то нравится, тем меньше остается надежды на то, что отношения когда-либо станут другими. И ведь так оно и есть, нам потребовалось довольно много времени, чтобы сделать их такими, какие они сейчас.

— На это ушло много времени, — говорит Джим, — но дело того стоит.

Понедельник, 1 марта 1993 года

7.33

Утром я просыпаюсь рядом с Джимом. Делаю ему несколько тостов, он идет через дорогу к себе, чтобы принять душ и переодеться. Через десять минут он возвращается, и мы вместе идем к автобусу, чтобы ехать в город.

13.22

Магазин звукозаписи «Революшн», в котором работаю я, и книжный магазин, где работает Элисон, расположены в разных концах центра города. Но, несмотря на это, во время обеденного перерыва я топаю в Кенуэй, чтобы пообщаться с ней хотя бы четверть часа. В конце концов мне нужно галопом бежать обратно, так что прощай обед. Чтобы не умереть с голоду, мне приходится вторую половину рабочего дня довольствоваться тремя чашками кофе и пакетом чипсов.

18.20

Джим встречает меня после работы, и мы заходим в погребок что-нибудь выпить. Джим так голоден, что возвращается от стойки с двумя кружками светлого пива и пятью пакетами поджаренного арахиса. Потом я веду его к себе и кормлю: он съедает пять тостов и две банки консервированных бобов.

Вторник, 2 марта 1993 года

7.30

Я предлагаю Элисон позвонить на работу и сказать, что ей нездоровится. Элисон решает, что прикинется простуженной с сильным насморком и ознобом, что, по ее мнению, может перейти в пневмонию. Я также звоню к себе на службу и плету историю о том, что отравился, съев что-то нехорошее, а чтобы окончательно убедить своего босса в истинности своего бедственного положения, не жалея красок, описываю, как меня буквально фонтанами несет с обоих концов. Отзвонившись, мы снова ложимся в постель и спим так долго, что пропускаем дневной показ телесериала «Соседи».

14.02

Мы неторопливо завтракаем/обедаем кукурузными хлопьями, тостами и джемом, затем перебираемся на софу, выборочно смотрим дневные телепередачи, запуская при этом руки то в пакет с чипсами, то в большущий кулек сладкого попкорна. Вернувшись с работы, соседки Элисон обнаруживают нас спящими перед телевизором, показывающим «Обратный отсчет», среди пакетов от чипсов и зерен воздушной кукурузы.

Среда, 3 марта 1993 года

23.09

— Я не хочу, чтобы ты поняла это неправильно, — говорю я Элисон в конце следующего вечера, — но я думаю, что эту ночь нам следует провести врозь. Я очень устал, да и ты тоже, верно? Каждый вечер, который мы проводим вместе, мы засиживаемся допоздна. Сегодня заснул, прямо сидя за кассой. Буквально на долю секунды, но дело в том, что разбудил-то меня мой босс Патрик. Он поставил на вертушку пластинку с новым альбомом группы «Напалмовая смерть» и врубил громкость на полную катушку. Проснувшись, я вскрикнул так сильно, что все, кто был в магазине, уставились на меня, как на лунатика, случайно забредшего в торговый зал. Нам необходимо спать и высыпаться. Поэтому давай проведем сегодняшнюю ночь врозь, ладно?

Элисон разочарованно смотрит на меня:

— Это действительно необходимо?

— Да… нет… да… По крайней мере, я так считаю.

В дверях она прощается со мной долгим поцелуем.

— Можно я провожу тебя до дому, — спрашивает она.

— Ведь ты ни перед чем не остановишься, чтобы соблазнить меня? — спрашиваю я. — Я ведь и живу-то через дорогу. Думаю, что как-нибудь сам доберусь.

23.37

Через пять минут одинокого лежания в постели я понимаю, что тоскую по Джиму так сильно, что не смогу уснуть. Было бы гораздо легче, если бы он жил за много миль от меня, а так — я не могу не думать о нем, не могу не спрашивать себя мысленно, что он сейчас делает, какое у него сейчас выражение лица, заснул он уже или еще нет. Когда до полуночи остается не больше четверти часа, я вновь надеваю туфли, кладу в сумку нижнее белье, дезодорант и чистую рабочую одежду. Когда я говорю Джейн, что иду к Джиму, потому что тоскую без него, она заливается раскатистым хохотом и сочувственно качает головой.

Четверг, 4 марта 1993 года

00.02

Я иду через палисадник к калитке, а затем перехожу улицу, поглощенная собственными мыслями настолько, что практически перестаю ощущать себя частью внешнего мира. Вдруг чей-то голос возвращает меня в реальность.

— Великие умы мыслят одинаково, — говорит Джим.

Я поднимаю глаза и вижу его, стоящего передо мной.

— Ты куда?

— К тебе, — отвечает он. — Не могу заснуть. Я так тоскую по тебе. А вот куда направляешься ты, могу только догадываться.

— Все это в действительности не так весело. Посмотри, что мы делаем. Мы ведем себя как подростки, томящиеся от любви. А ведь нам по двадцать два. Мы не можем себя так вести, верно?

Джим смотрит на меня и пожимает плечами. Затем, взявшись за руки, мы идем ко мне.

18.33

После работы мы едем на автобусе в Кингс-Хит, но внезапно мне в голову приходит мысль приготовить для Элисон ужин дома из продуктов, которые можно купить в супермаркете. Мы приезжаем в Мосли и идем в «Куик Сейв».

— Мне нравится гулять по магазину, — говорит Элисон, когда мы с ней проходим мимо стеллажей, уставленных крупами, печеньем, фруктовыми соками и прочим напитками. — Это меня даже возбуждает.

— Если даже «Куик Сейв» тебя возбуждает, — отвечаю я, — завтра поведу тебя в «Пауидленд».

— Меня возбуждает не сам «Куик Сейв» — хотя кто угодно почувствует возбуждение от посещения магазина, где ты должен купить себе еще и сумку для продуктов, — меня возбуждает то, что я делаю покупки вместе с тобой. Обычно я хожу в магазин с девушками. И чувствую себя при этом отлично. Но вот только сейчас я впервые подумала о том, что до этого никогда не ходила в супермаркет ни с одним из тех, с кем встречалась.

— Ты и с Деймоном никогда не ходила по магазинам?

— Никогда. В том, что ходишь за покупками вместе, есть что-то очень хорошее и приятное, тебе так не кажется? Это потому, что в этом есть что-то домашнее, верно? Мне нравится наблюдать за супружескими парами, когда они вместе делают покупки, а тебе? — Она указывает на пару, которым, наверное, под тридцать: мужчина в костюме и женщина в джинсах и кроссовках. — Людям нравится это. Они проводят весь день врозь, а теперь они здесь и выбирают все, что им нужно: парочку бананов, рулон туалетной бумаги, стиральный порошок, крупу.

— Ты имеешь в виду все то, что мы будем покупать еженедельно?

— Да, но это совсем не то, когда ты делаешь эти закупки в одиночку. Покупка в супермаркете — это величайший символ совместной жизни двух людей. Это действительно очень хорошо и приятно. Это успокаивает… Это создает уют.

— Пожалуйста, вот тебе символ совместной жизни, — весело говорю я, опуская пакет хлопьев с сухофруктами в нашу тележку.

Воскресенье, 7 марта 1993 года

9.03

— Вот так все и происходит, — объясняю я Джейн, наливая себе первую за все утро чашку чая. — Мне постоянно хочется целовать Джима. Я хочу подавать ему завтрак в постель. Я хочу держать его за руку и подолгу гулять по парку в солнечные воскресные дни. Я хочу покупать ему одежду. Я хочу убивать оводов, которые собираются его укусить, и выручать его из ситуаций, когда кто-то намерен причинить ему боль или вред. Я хочу объявить всем, кто слышит: «Видите этого удивительного, умного, красивого парня рядом со мной? Это мой бойфренд Джим».

Часть третья

Затем: 1994–1996 годы

1994 год

Вторник, 4 января 1994 года

19.30

Это наша первая ночь в Бирмингеме после Нового года. Я у Элисон, и мы вместе с Диско смотрим телесериал «Улица Коронации», один из многих сериалов и телепрограмм (включая неавстралийские мыльные оперы, различные программы, в которых показывают раненых домашних животных, а также утренние воскресные программы), которые я никогда не смотрел до встречи с ней.

— Сколько времени мы уже вместе? — как бы невзначай спрашиваю я Элисон.

— Десять месяцев.

— Долго.

— Мне тоже кажется, что долго.

Наступает длинная пауза.

— А знаешь что? — говорю я. — Как к подружке к тебе нет никаких претензий.

— Тебя все устраивает?

— Да, все.

— Отлично, — отвечает она. — Я думаю, что к тебе тоже нет претензий.

— Что ж, прекрасно, — говорю я, и мы снова продолжаем смотреть телевизор.

Среда, 5 января 1994 года

21.05

— Я думаю, Джим все время старается показать мне, что он меня любит, — говорю я Джейн, когда мы беседуем с ней, сидя в «Кувшине эля».

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Джейн, предлагая мне сигарету.

— Ты же знаешь, я пытаюсь бросить курить, — отвечаю я, глядя на протянутую пачку. — Я приняла такое решение в Новый год, да и вообще…

— Тогда извини, — смущенно говорит Джейн. — Я не знала.

— Джим постоянно твердит… — я придаю лицу мрачно-роковое выражение и продолжаю низким глухим голосом: — ЭТО СВЕДЕТ ТЕБЯ В МОГИЛУ!

Мы обе хохочем, после чего я все-таки беру сигарету из протянутой пачки.

— Я думаю…

— Только одну, — перебиваю я ее смеясь. — Я брошу курить завтра. — Я зажигаю сигарету и продолжаю свой рассказ: — Он, как и все парни, довольно неуклюж и неумел в постели, а потом уверяет меня, что ему казалось, будто «все было нормально».

Джейн смеется:

— «Все нормально» — очаровательно, когда же парни поймут, что у них пока получается не совсем нормально? Что ты ему на это отвечаешь?

— Я отвечаю, что и мне кажется, будто все хорошо.

— Для того, чтобы не разочаровывать его?

— В том числе и для этого. Я уже много месяцев совершенно уверена в том, что люблю его. Но я приняла решение, что не скажу ему об этом до тех пор, пока он не будет готов сказать мне то же самое.

— Поверь мне, он же еще мальчик, — говорит Джейн, — поэтому ты можешь ждать этого от него бог знает сколько времени. Очень и очень долго.

Воскресенье, 1 мая 1994 года

23.39

Я лежу в постели и почти засыпаю, как вдруг вздрагиваю от удара чего-то об оконное стекло моей спальни. Я отодвигаю занавеску, всматриваюсь в освещенную луной темноту за окном и вижу Джима, стоящего на четвереньках в палисаднике. Накануне он сказал мне, что пойдет погулять с ребятами и они заглянут куда-нибудь немного выпить. Я не ждала, что он придет раньше следующего вечера, когда мы договорились пойти в кино.

Я открываю окно.

— Джим, — говорю я сердитым голосом. — Что ты делаешь?

— Ищу что-нибудь, чем бы бросить в твое окно, — бормочет он пьяным голосом.

— Ты пьян, — говорю я хриплым шепотом, но так, чтобы он расслышал. — Что тебе надо?

— Мне надо сказать тебе кое-что, — отвечает он. — Я хочу сказать тебе, что… что… что я люблю тебя. Я только что подумал о том, что тебе следует это знать.

— Ну, спасибо, — вздыхаю я. — Встретимся завтра утром.

Я делаю вид, что снова ложусь в постель, а на самом деле продолжаю наблюдать, глядя в щель от занавески, как он ковыляет по палисаднику, а затем переходит дорогу, не меньше пяти минут роется в карманах, отыскивая ключ от входной двери. Когда наконец укладываюсь, то задаю себе вопрос, следует ли принимать всерьез признания в любви, сделанные спьяну. Уже засыпая, я решаю, что все-таки это лучше, чем ничего.

Суббота, 4 июня 1994 года

14.28

Летний солнечный день. Мы с Джимом прогуливаемся вокруг озера в Кэннон-Хилл-парке. Теплая погода позвала всех из дома на воздух, и в парке множество молодых папаш и мамаш с колясками, малышей, разъезжающих на велосипедах, мальчишек постарше, гоняющих футбольные мячи. Кажется, что все жители Бирмингема пришли в парк отдохнуть и развлечься.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорит Джим, — но прошу тебя, не делай пока никаких выводов и умозаключений, идет?

— Идет, — соглашаюсь я. — Спрашивай.

— Как ты думаешь, можно ли любить одного человека всю жизнь, до скончания дней?

— Да, — отвечаю я без колебаний. — Следующий вопрос?

— В общем-то, я только об этом и хотел спросить, правда, надеялся получить более обстоятельный ответ, а не краткое «да». Мне просто хотелось поговорить об этом.

— Все мужчины одинаковы. Они любят спорить на разные темы ради самого процесса. Дело в том, Джим, что я и в самом деле думаю, что можно любить одного человека всю жизнь. Но в то же самое время отдаю себе отчет в том, что это весьма трудно.

— Я думаю точно так же.

Мы долго идем молча.

— Так это все, о чем ты хотел меня спросить? — нарушаю я молчание. — Час вопросов и ответов закончен?

— Не совсем. Хочу задать тебе еще один вопрос. Ты говорила кому-нибудь, что любишь его?

— Ну, наконец-то началось то, что я называю разговором по существу. Первым человеком, которому я сказала это, был Майкл Пембертон. Мне тогда было пятнадцать лет, и мы провели вместе три дня.

— Майкл Пембертон? Звучная фамилия, — улыбается Джим.

— Он был очень хорошим. Мы ездили со школой на экскурсию в Кембридж, и Майкл делился своими бутербродами со мной, а не с приятелями. Я думаю, что это и вскружило мне голову, потому что тогда тот, с кем ты делился своими бутербродами во время школьных поездок, многое для тебя значил. Я помню, мы иногда уединялись и целовались, и как-то между поцелуями я сказала ему, что люблю его. Он посмотрел на меня пустыми глазами, а потом снова принялся целовать меня.

— Ты знаешь, в чем была причина, верно?

— Конечно, мне хотелось, чтобы он как-то отреагировал на мое признание, и то, что я не услышала ничего в ответ, не повергло меня в уныние, потому что мне настолько нравился сам факт моего признания в любви, что отсутствие ответного признания не имело для меня практически никакого значения. В тот день я была на седьмом небе от счастья. Да, именно так все и было. На следующий день он меня бросил.

— Ты, должно быть, сильно страдала.

— Да. Тем более что он даже не объяснил почему. Он просто сказал: «Я больше не хочу тебя видеть».

— В закодированном виде это означало: «Ты оказалась неуступчивой».

— Именно так.

— Несчастная пятнадцатилетняя девочка.

— Спасибо за сочувствие. Некоторое время я жутко переживала, ведь то, что я безответно объяснилась, сделало меня как бы покинутой. А само признание в любви было равносильно утрате невинности. Конечно же, не самый лучший опыт, приобретенный в жизни, но я надеялась, что, когда стану старше, все будет обстоять лучше. К тому же реакция Майкла сделала всю ситуацию более тягостной, а именно этого мне и хотелось тогда от жизни — немного драмы и даже трагедии.

— И кто был следующим?

— После него, я думаю, был Эндрю Джаррет, с которым я встречалась, когда мне было семнадцать лет.

— Имя Эндрю Джаррет кажется мне совсем неблагозвучным.

— Почему?

— В нем слышится какая-то двусмысленность. Он таким и был?

— Ну нет, чем-чем, но двусмысленностью он не отличался. Он был просто потрясным парнем, и, мне кажется, я влюбилась в него еще до того, как мы начали встречаться. Это не было ни одержимостью, ни навязчивой идеей. Я просто по уши влюбилась в него. Это смешно, и сейчас мне трудно удержаться от смеха, но помню, как каждую ночь навзрыд ревела только лишь потому, что не была его подружкой. Я в то время даже и не говорила с ним ни разу. Но, знаешь — и я не шучу, — я была готова для него на все. Понимаешь, на все. Мы познакомились с ним на вечеринке, и после того, как три часа мы обнимались и целовались, сказала ему, что люблю его. После этой встречи я почти не видела его, поскольку он бегал от меня как от чумы. Со временем я поняла, что это не такая уж хорошая идея признаваться парню в любви прежде, чем он сам скажет, что любит тебя.

— И когда же нашелся тот парень, который сделал это?

— Летом, перед тем как приехала в университет. Я встретила Стивена Сандерсона, когда отдыхала в Ланцароте[34]. Он был фантастически симпатичным, привлекательным и одевался по последней моде. Мы очень хорошо проводили время. Я была очень довольна собой, к тому же мой приятель отснял целую бобину пленки, на которой запечатлел нас со Стивеном, так что я могла рассылать потом фотографии всем своим друзьям по школе и по колледжу. Глупо, я понимаю, но он был поистине великолепен. Но даже и великолепие со временем приедается. Думаю, у тебя против этого есть иммунитет. Я не была в него влюблена, но, к стыду своему, признаюсь, что мне смерть как хотелось, чтобы он влюбился в меня, лишь для того, чтобы показать, что и я способна воздействовать на него. Он сделал мне признание примерно через полтора месяца после нашего знакомства. Он пригласил меня в городской итальянский ресторан, где мы ели то, что тогда казалось нам романтической пищей. На самом деле блюда, которые нам подавали, были ужасными, официантам было на все плевать, а попытки Стивена выглядеть умудренным опытом знатоком жизни были, мягко говоря, неуклюжими. Он взял мою руку, потянувшуюся к вазе с хлебными палочками, и сказал, что любит меня. Позабыв уроки прошлого, я ощутила неловкость оттого, что вынудила его сказать это, и объявила ему, что тоже люблю его, отчего мы оба, казалось, почувствовали себя счастливыми. После этого мы довольно быстро утратили интерес друг к другу, и наши отношения без явного разрыва просто сошли на нет.

— Ну а кто был четвертым?

— Им был…

— Постой, я попробую угадать… Деймон?

— Да.

— Занятно. Я имею в виду, что он таки стал в конце концов твоим бойфрендом. — Джим делает паузу. — А как ему это удалось? Он, наверное, добился успеха, предприняв массированное наступление по всем фронтам? Объяснился в любви под звуки всего ансамбля?

— Честно говоря, он действовал не совсем благородно и даже немного коварно. То, что случилось, буквально застало меня врасплох. Мы были вместе всего шесть недель.

— Шесть недель?

— Да, представь себе. Мы шли на спектакль в «Колибри» и как раз проходили по Бул-стрит, когда он вдруг остановился, повернулся ко мне и сказал: «Я уже давно думаю об этом. И прямо сейчас хочу сказать, что влюблен в тебя». Мне тогда и в голову не приходило влюбиться в Деймона, но я не могла себе позволить быть с ним грубой, да и перспектива всю ночь выслушивать его жалобы на то, что не ответила ему взаимностью, не грела. Поэтому я улыбнулась и сказала: «Я тоже тебя люблю». Его лицо осветилось радостной улыбкой, и хорошее настроение не покидало его весь вечер. Я же чувствовала себя ужасно, потому что то, что я сказала ему, было неправдой, хотя потом все-таки стало правдой.

— Так ты все же любила его по-настоящему?

— Да. Это было совершенно не то, что было раньше. Это была любовь взрослых людей.

— И как это было?

— Словами этого не описать. Но когда ты чувствуешь это, ты знаешь, что это именно оно, и ничто другое. — Я смеюсь, мобилизовав все свое самообладание и пытаясь сменить настроение. — Теперь твой черед. Я рассказала тебе обо всем, как на исповеди. Теперь ты расскажи о себе. Сколько раз ты говорил «Я тебя люблю»?

— Ни разу.

— Ни разу?

— Да, представь себе большой жирный ноль.

— Не понимаю. Как ты дожил до двадцати трех лет и ни разу не сказал ни одной девушке, что любишь ее.

— Да я никогда и не думал о том, чтобы сказать «Я люблю тебя», — отвечает Джим. — Я имею в виду то, что до двадцати трех лет на долю любого парня выпадает не так уж много случаев, когда необходимо произнести эти слова.

— Как ты можешь говорить такое? — недоверчиво спрашиваю я.

— Но это правда.

— Но ведь до меня у тебя были подружки. И ты что, никогда не говорил им, что любишь их?

— Признаюсь, что я действительно со многими встречался, но ни одна из них не вдохнула в меня желания, которое, по моему мнению, должно быть в твоей душе для того, чтобы произнести эти три слова.

— Ни одна из них?

— Ни одна.

— И ты никогда не был близок к тому, чтобы их произнести?

— В общем-то, никогда. Хотя некоторые из девушек говорили, что любят меня.

— А что ты отвечал им на это?

— Я отвечал: «Рад слышать, спасибо».

Я со страхом посмотрела на Джима:

— Признайся, ты меня разыгрываешь?

— Оглядываясь на прошлое, сегодня могу признать, что это были не самые лучшие ответы, какие я мог придумать для тех случаев, но, что поделаешь, именно так все и было. Мне кажется, я не был невежлив по отношению к девушкам.

— Позволь мне уточнить кое-что, чтобы понять тебя правильно. Они говорят: «Джим, я думаю, что люблю тебя», а ты отвечаешь: «Рад слышать, дружище, спасибо»?

— Я не говорил им «дружище», это было бы глупо. Но, в общем-то, мой ответ был кратким и звучал примерно так.

— Ты, наверное, был кем-то вроде чародея. Полагаю, мне повезло, как это следует из твоего рассказа, что я не стала бы единственной в мире девушкой, сказавшей «Я тебя люблю» и получившей ничего не значащий ответ.

— Самое смешное, — говорит Джим, — что чем меньше таких слов ты произносишь, тем значительнее они для тебя становятся.

— Что-то не могу врубиться в то, о чем ты говоришь.

— Ну смотри, все происходит так: дело не в том, что я не верю в любовь. Я верю. Просто мне кажется, что я отношусь к ней серьезнее и с большим благоговением, чем те, кто попросту постоянно и чуть ли не ежедневно бросаются такими словами.

— Ты имеешь в виду меня? — как бы шутя спрашиваю я.

— Конечно. Пойми, для меня эти слова «Я люблю тебя» подобны одной из тех красных кнопок подачи тревожного сигнала за стеклом, на котором написано: «Разбить стекло и нажать в случае чрезвычайной ситуации», а в любом другом случае, не связанном с чрезвычайной ситуацией, то есть обычном, тривиальном, я не намерен разбивать стекло.

— Теперь мне ясно, что может иметь для тебя смысл.

— А что я еще могу сказать? Если я этого не чувствую, я не буду произносить эти слова того лишь ради, чтобы кто-то почувствовал себя лучше.

— Нет конечно, — говорю я с саркастической усмешкой. — Это было бы чудовищно.

— Тем не менее, — продолжает Джим, поднимая вверх палец, чтобы привлечь к своим словам особое внимание, — сейчас я дошел до точки.

— И что это за точка?

— Помнишь, я просил тебя не делать никаких выводов и умозаключений из этого разговора?

— Да.

— Понимаешь, обдумав все тщательно и подробно, считаю, что ты можешь делать из него любые выводы, которые подсказывает тебе интуиция.

— Но ведь ты велел мне не делать никаких выводов.

— А сейчас говорю, что ты можешь делать какие захочешь выводы.

— А что произошло? Ведь ты все время твердил мне, чтобы я не искала какого-либо смысла в том, что ты говоришь.

— Послушай же, наконец, — говорит Джим, жестикулируя, — я как раз и пытаюсь втолковать тебе, что, по-моему, тот момент, когда надо разбить стекло, настал.

— Я не могу взять в толк, о чем ты говоришь.

Джим смеется:

— Я знаю, к чему вы клоните, мисс Смит.

— Что вы говорите?

— Вы пытаетесь заставить меня сказать эти слова.

— Я?

— Да, ты.

— Ну а почему бы тебе их не сказать?

— Хорошо, я…

— Скажешь, когда будешь готов. — Я концентрирую всю свою физическую энергию, мысленно заставляя его произнести эти слова.

Говори их.

Произносится первое слово.

Говори их.

Произносится второе слово.

Говори их.

Наконец произносится третье слово.

Вот так все и получилось. Он произнес эти слова. «Я тебя люблю». Ошибки здесь нет. И он уже ни за что не сможет взять их обратно.

Я смотрю на Джима, он смотрит на меня, стараясь прочитать на моем лице реакцию на свои слова. Я придаю своему лицу бесстрастное, ни о чем не говорящее выражение.

— Ты слышала, что я сейчас сказал?

Я киваю и смотрю на него с идиотской улыбкой.

— Каков же будет твой ответ на эти слова, которые я произнес впервые в жизни, если не считать тех случаев, когда говорил их своей маме?

— Рада слышать, спасибо, — говорю я безразличным тоном, а потом буквально взрываюсь от хохота.

Воскресенье, 5 июня 1994 года

22.45

Мы с Джимом сидим в «Кувшине эля». Прозвучал сигнал приема последних заказов. Джим вывалил на стол содержимое своих карманов: три автобусных билета, скомканные бумажные носовые платки, обертка от жевательной резинки, старые театральные билеты, немного мелочи. Я проделала то же самое с содержимым моей сумочки, и к кучке предметов на столе добавились несколько чеков, наше с Джимом фото, сделанное в фотобудке универмага «Вулворт», гигиенические салфетки, губная помада, ароматизатор для губ и немного мелочи.

— Все выглядит настолько по-студенчески, что не может не угнетать, — говорю я, тщательно пересчитывая медные монеты на столе и пытаясь набрать необходимую сумму, чтобы мы могли заказать еще по стаканчику. Я беру пачку сигарет и заглядываю внутрь. Там всего одна сигарета. — И сигарета всего одна осталась! — восклицаю я в отчаянии.

— Зато избыток патетики в твоих словах, — добавляет Джим.

— Я чувствую, как уходит время, — говорю я, зажигая сигарету. — Мои подруги, которые сразу же пошли на курсы подготовки преподавателей, только что закончили обучение; все те, кто записался на прохождение дополнительных послеуниверситетских программ, уже заканчивают первый год работы. Даже Джейн работает в одном из подразделений Би-би-си.

— Ник бросил свою временную работу и перешел в строительную фирму, которая сейчас сооружает новый торговый центр, — произносит Джим, поднимая два двухпенсовика со стола.

— А мы что? Я все еще корплю в компании «Кенуэйс», ты пыхтишь в своем «Революшн». — Я поднимаю со стола несколько двадцатипенсовиков. — Кажется, все ушли далеко вперед и только мы с тобой так и застыли на месте. А знаешь, что во всем этом хуже всего?

— И что же?

— То, что мы уже не считаемся молодыми специалистами.

— А кто же мы тогда?

— Старые новички.

Джим смеется:

— Ты слишком склонна к мелодраме, деточка. Честно говоря, у нас еще есть время, чтобы не волноваться из-за того, что кто-то обошел нас в карьерной гонке.

— Этим летом на горизонте появятся специалисты нового выпуска. Целая куча новых выпускников начнет охоту за рабочими местами, которые нужны нам. Это в добавление к тем, что закончили до нас. По правде сказать, годовое кругосветное путешествие или работа в книжном магазине или в магазине грамзаписей после окончания учебы будет положительным фактором, который может заинтересовать работодателя, который прочтет об этом в твоем или моем заявлении о приеме на работу. Фактически, это даже нам на руку. Но если мы упустим еще и следующий год… это уже будет выглядеть совсем не так хорошо, согласен? — Я смотрю на горсть серебряных монет, которые стараюсь и все еще никак не могу сложить в стопку и сосчитать. Получилось, что у нас один фунт и сорок пять пенсов. — У тебя есть какие-нибудь мысли о том, что нам делать дальше?

— Ну… если у нас достаточно денег, то, может, закажем еще по кружке «Карлинга», — отвечает Джим.

— Ты же знаешь, что я имею в виду совершенно не это. Я говорю… ты же знаешь о чем… о твоей жизни.

— Не врубаюсь.

— Я думаю о том, чтобы вернуться в университет и получить степень магистра по английской филологии. Я уже разговаривала с некоторыми из моих прежних преподавателей, один сказал, что в октябре для меня, возможно, будет место.

— Опять учиться? А чего ради?

— А того ради, что я не знаю, чем хочу заниматься. Но степень магистра наверняка гораздо больше украсит мой послужной список, чем запись: «Работала в книжном магазине, потому что люблю читать».

Джим смеется:

— Первые двадцать три года моей жизни я никогда не думал о карьере, да и не стремился ее сделать, а теперь вдруг самым важным в мире оказалась именно карьера. Все мои познания в этой области сводятся к тому, что я не хочу быть бухгалтером.

— А кто тебя заставляет им быть?

— Мой отец бухгалтер. Его отец тоже был бухгалтером. Почти все мои однокурсники сейчас стажируются на дипломированных бухгалтеров, экономистов, финансовых консультантов или менеджеров по производству.

— Ну а что на самом деле привлекает тебя?

— Я не знаю. Но, в общем-то, я доволен нынешним положением дел, думаю, что и дальше буду делать то, что делаю сейчас.

Я высыпаю собранные со стола деньги Джиму в ладонь, и он смешивает их с теми, что есть у него.

— Как раз на пинту и полпинты, — печально произносит он.

— Я больше и не хочу, — говорю я.

— Я тоже, — машет рукой Джим. — Пойдем домой.

Понедельник, 13 июня 1994 года

19.30

Мы с Элисон стоим в очереди в кинотеатр «Одеон», где идет фильм «Четыре свадьбы и похороны»[35].

— Я решил, что буду делать, — говорю я Элисон, а она роется в кармане, отыскивая дебетовую карту[36]. — Я намереваюсь открыть магазин звукозаписей.

— Идея хорошая, — отвечает Элисон.

— Я подумал, что уж если сам не могу создавать записи, так буду по крайней мере торговать ими. Уже и название придумал — магазин грамзаписей «Кэптен Мэгнет». Но такое название слишком трудно произносить, поэтому я думаю, что лучше будет назвать его «Джимми Джимми Диски». — Элисон смотрит на меня пустыми глазами. — Просто мне пришла на ум песня «Джимми, Джимми» группы «Андертонс», — поясняю я.

— Ага, — произносит она в замешательстве.

— Что ты на это скажешь?

— По-моему, мысль хорошая.

Четверг, 16 июня 1994 года

18.45

Мы с Элисон в универсаме «Сэйфуэй» и идем по проходу между стеллажами с кормом для животных.

— Ты помнишь, я говорил, что собираюсь открыть магазин грамзаписей.

— Х-м-м, — произносит в ответ Элисон.

— Я бросил эту мысль. Но у меня появилась новая, гораздо лучше. Я решил стать учителем, — говорю я ей.

— Учителем?

— Ты только вдумайся. Это как раз то, что надо. Во-первых у учителей фантастически длинные отпуска. И практически одна и та же работа в течение всей жизни. Пусть зарплата учителя такая, что бриллиантов на нее не купить, но все лучше, чем ничего.

— Хорошая мысль, — говорит Элисон, беря со стеллажа коробку с кошачьим кормом «Феликс» и кладя ее в тележку. — Ты хочешь преподавать в начальных классах или в старших?

— Что?

— Ну, каких детей ты хочешь учить?

— Нет, только не в начальных классах. Малышей мне не вынести, они доведут меня до белого каления.

— Так, значит, в старших?

Меня всего передергивает, как только я представляю себя в классе, полном подростков.

— Да нет, это тоже мне не по вкусу.

— Похоже, ты опять вешаешь мне лапшу на уши. Насколько мне известно, школьный учитель только и делает, что учит.

Среда, 22 июня 1994 года

21.12

— Я все-таки добился своего, — говорю я, обращаясь к Элисон, Нику и Джейн. Мы сидим в баре в «Кувшине эля» и вот-вот поднимемся наверх посмотреть выступление группы «Плутон», составленной из моих коллег по работе.

— Ты добился чего? — спрашивает Ник.

— Для сведения тех, кому неизвестно о многочисленных беседах, происходивших в последнее время между мной и Джимом, — поясняет Элисон. — Мой бойфренд имеет в виду свой последний план в отношении карьеры.

— Мне казалось, ты собирался открыть магазин грамзаписей, — говорит Джейн.

— Было и прошло, — отвечаю я. — С того времени в моих планах многое изменилось. Я уйму времени посвятил обдумыванию собственной личности, а также выбору занятия, которое идеально подходило бы мне, и сейчас, мне кажется, я нашел именно то, что нужно. Я решил стать социальным работником.

Наступило долгое молчание, к которому больше всего подходит определение «гробовое», прежде чем Джейн пришла в себя и произнесла каким-то неестественно высоким голосом:

— Ты что, шутишь?

— Я говорю на полном серьезе. Это как раз то, что мне нужно. Социальная служба призвана оказывать помощь неудачникам. Она призвана защищать тех, кого некому защитить, и, самое главное, это одна из работ, подобных учительству, которую все считают благодеянием, но никто не хочет ею заниматься. Итак, я решил зарабатывать деньги, помогая ближнему не только своими речами.

— Прости меня, дружище, — говорит Ник, — но социальный работник из тебя получится никудышный.

— Вот уж нет, — резко возражает Элисон. — Я уверена, что он справится с любой работой, за которую возьмется.

Я посмотрел на Элисон и улыбнулся. Как это здорово знать, что рядом есть кто-то, кто всегда на твоей стороне.

— Я согласен с Элисон, — говорю я Нику. — Я нисколько не сомневаюсь, что, кроме всего прочего, могу стать также и выдающимся социальным работником. И именно это я и собираюсь сделать.

Суббота, 2 июля 1994 года

11.30

Сегодня один из тех редких субботних дней, когда и у меня, и у Джима выходной. Джим ночевал у меня, а утром встал очень рано. Войдя в гостиную, я вижу его сидящим на софе перед телевизором рядом с Джейн; они смотрят утреннюю передачу для детей. По выражению лица Джима я сразу же понимаю, что что-то не так.

— С добрым утром, — говорю я, обнимая его.

— Привет, — отвечает он, тяжело вздыхая.

— Ты чем-то опечален? Всю ночь ты вертелся, ворочался. О чем это ты все время думаешь?

— Я не мог заснуть этой ночью, потому что внезапно мне в голову пришла мысль, которая подействовала на меня так сильно, как будто меня шваркнули мордой об стол. Я подумал, что мои карьерные метания закончатся тем, что я стану бухгалтером. Я отчетливо понял это. Все идет к тому, что я стану бухгалтером, и тут уж ничего не поделать.

— Да с чего ты взял? — запротестовала я. — Ты способен делать все, что выберешь. И ты не должен заниматься тем, к чему у тебя не лежит душа.

— Все это так. Но я не знаю, чего именно хочу. Поэтому, наверное, и займусь бухгалтерией.

— А почему бы тебе не продолжать работать в «Революшн»? Ведь тебе там нравится.

Джим пожимает плечами:

— Да нет. Время двигаться дальше. Ты знаешь группу «Плутон», которой руководит Деррен? — Я киваю. — Они только что подписали контракт на несколько пластинок. — Он вздыхает. — А ведь я смеялся над ним, а он взял и добился контракта. Но, как я только что сказал, для меня настало время, когда надо двигаться дальше.

Понедельник, 4 июля 1994 года

13.14

В надежде как-то приподняться в смысле карьеры я во время обеденного перерыва звоню Труди Ланаганн. Она училась со мной на одном курсе, а сейчас работает бухгалтером в фирме «Грин Лоу». После приветствий и обычных расспросов о жизни, мы начали беседовать по существу, и я спросил ее, нет ли в ее фирме работы для выпускника университета. Я получил огромное удовольствие от беседы, но не получил никакого результата. По той же причине я звоню Ричарду Прайсу, он тоже мой однокурсник, работающему сейчас в компании «Фостер, Уильямс и Хейман». И снова милая беседа — и нулевой результат. Затем я звоню Крису Демпси, который работает в компании «Фьючер Файненс Бизнес Солюшнс». Мы с ним приятно поболтали, но опять результатов никаких. Наконец я звоню Полу Бройтону, который работает сейчас в компании «Энтер-прайз Фоур» экономистом. Приятная беседа с тем же результатом. Тут у меня кончаются монеты для автомата, я иду обратно в магазин, обстановка в котором кажется мне более гнетущей, чем когда выходил из него в начале обеденного перерыва.

Четверг, 7 июля 1994 года

13.23

Во время сегодняшнего обеденного перерыва я продолжаю обзванивать знакомых в поисках работы. Я позвонил Шейле Остин, Эдвину Фаулеру, Лайзе Смит и Тревору Томасу. В университете я относился ко всем ним без особой симпатии, да и они не питали ко мне особого расположения. Ни один меня не обнадежил.

Пятница, 8 июля 1994 года

16.30

Договорившись о том, что вторую половину дня я буду отсутствовать на работе, заглянул в университет посоветоваться с экспертом по трудоустройству. Я сдал один из тестов, которые соискатели проходят в процессе отбора кандидатов на вакантные места. По результатам этого теста можно предположить, какого рода работа будет для вас наиболее подходящей. Результаты получились следующими:

1. Учитель.

2. Социальный работник.

3. Бухгалтер.

Понедельник, 1 августа 1994 года

22.07

После прощальной выпивки с Дерреном я иду к Элисон и размышляю о будущем. С начала июля я еженедельно рассылал свои резюме примерно в пять различных бухгалтерских фирм. Четыре раза меня приглашали на собеседование, но ни разу не пригласили на повторную встречу. И вот теперь, когда стало совершенно ясно, что область бухгалтерии отказывается от моих услуг, я размышляю о том, что мне надо забыть об этом.

Я подхожу к дому Элисон и стучу в дверь. Она открывает и сразу же сообщает новости:

— Привет, недавно звонил Ник и сказал, что для тебя на вашем автоответчике сообщение. Какая-то девушка по имени Труди Ланаганн говорит, что ты когда-то дал ей свой конспект по «Экономике европейских стран», и сообщает, что, возможно, у нее для тебя есть хорошая новость.

Я тут же звоню Труди. Это не просто хорошая новость. Это потрясающая новость.

— Ну так что? — спрашивает Элисон.

Труди работает в фирме «Грин Лоу» в центре города. Эта фирма — звезда первой величины во всем бухгалтерском мире. У них повсюду филиалы. Ну так вот, по всей вероятности, они решили попереть одного парня, который стажируется у них по программе «Молодой специалист», и хотят как можно скорее принять кого-нибудь на освобождающееся место. Она сказала, что, если я пришлю свое резюме, она даст мне хорошие рекомендации.

— И ты собираешься сделать это?

— У фирмы «Грин Лоу» кристально чистая репутация, — отвечаю я взволнованным голосом. — Люди не жалеют жизни, чтобы попасть туда на стажировку.

— Понятно. Все это очень хорошо, но ты-то сам уверен, что хочешь заниматься этим?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, может быть, тебе хочется сначала посмотреть мир? Мы могли бы попутешествовать. Увидеть хотя бы некоторые из удивительных мест, которые есть в этом мире? Я просто не хочу, чтобы ты когда-нибудь в будущем пожалел о том, что избрал для себя эту работу. Я хочу, чтобы ты был счастлив, только и всего.

Пятница, 19 августа 1994 года

19.41

Мы с Джимом у меня, готовим обед. Весь вечер он пребывает в состоянии крайнего возбуждения. Он все время волнуется и тревожится с того момента, как в конце прошлой недели получил письмо, приглашающее его на третье собеседование в «Грин Лоу». Он плохо спит, по ночам скрипит зубами и почти потерял аппетит. Всякий раз, когда я спрашиваю его, в чем дело, он лишь пожимает плечами и говорит, что у него все в порядке.

— Бессмысленно идти на собеседование в понедельник, — говорит Джим, отрывая листики от только что вымытого кочанного салата и бросая их в миску. — Мне ни за что не получить эту работу. В понедельник утром я им позвоню и скажу, что заболел, или придумаю что-нибудь еще. Я страшно волнуюсь на собеседовании. Я думаю, это из-за того, что мне пока еще ни разу не удалось получить работу по поданному резюме. Мне не удается сказать им то, что они хотят услышать.

— Ну, это легко можно поправить. Я проведу с тобой тренировочное собеседование.

— Это не тот случай, когда можно валять дурака.

— Кто валяет дурака? — спрашиваю я его. — Я вполне серьезно.

Я расставляю стулья по одному с каждой стороны кухонного стола, затем убираю с него бутылку с кетчупом, солонку, перечницу и салфетки.

— Если мы намерены этим заняться, — говорю я решительным тоном, — то будем делать это как положено. Ты сходишь домой, наденешь на себя костюм, в котором пойдешь на собеседование, а я тоже оденусь во что-нибудь более подходящее для такого случая. И чтобы ты был здесь в восемь часов, минута в минуту.

20.00

Я стою на пороге дома Элисон, стучусь в дверь. На мне мой единственный костюм, белая сорочка, темно-синий галстук, на ногах пара новеньких черных ботинок.

— Послушай, — говорю я, когда она, открыв дверь, появляется в проеме. — Я поддался на твои уговоры лишь потому, что ты уж очень настаивала. Теперь, когда я здесь, все это сильно напоминает детскую игру в докторов и медсестер, особенно когда ты выступаешь передо мной в таком прикиде.

На ней приталенный черный жакет и длинная черная юбка. Волосы зачесаны назад.

— Ну ты прямо, ни дать ни взять, доминатрикс[37].

— Прошу прощения, — строго осаживает меня Элисон. — Вы что-то сказали, мистер Оуэн?

— А, — говорю я шутовским тоном. — Вы уже вошли в роль.

Элисон недовольно качает головой, а потом отрывисто, как школьная учительница, обращается ко мне:

— Прошу вас следовать за мной.

Мы в молчании проходим через прихожую в кухню. Здесь она жестом указывает мне на один из стульев:

— Прошу садиться, мистер Оуэн.

Я сажусь и начинаю пристально смотреть на нее через стол. В строгом костюме она выглядит до того ошеломляюще красивой, что я за себя не ручаюсь и способен забыть, что ее соседки могут заявиться домой в любую секунду. А тогда им придется завершить день поимкой нас in flagrante[38] на кухонном столе. Хотя им это не впервой.

— Итак, мистер Оуэн, — говорит Элисон строгим голосом, — давайте сразу к делу. Я занятая женщина, служащая компании, постоянно перегруженная работой, а поэтому давайте не будем терять времени.

Сказав это, она тут же начинает допрашивать меня с пристрастием о том, что я знаю об экономике, проверяет мои познания в действующем и перспективном финансовом законодательстве Соединенного Королевства, просит меня предложить вариант разрешения трудного спора с клиентом, проверяет мои способности по части быстрого вхождения в новый вид бизнеса и под конец спрашивает меня в не совсем ясной форме, почему игра в бадминтон никогда не упоминается в резюме соискателей в разделе «Внеслужебная деятельность».

— Ну что ж, спасибо вам, мистер Оуэн за то, что нашли время посетить нас, — говорит Элисон в заключении нашего тренировочного собеседования. — Вскоре мы дадим вам о себе знать. Может быть, вы хотели бы меня о чем-либо спросить, прежде чем мы расстанемся?

Я на мгновение задумываюсь.

— Чем вы будете заниматься через пятнадцать минут?

— Проводить очень важную встречу с нашими клиентами, результаты которой, возможно, принесут нам сотни тысяч фунтов, которые мы получим в уплату за свою работу. А чем вызван ваш вопрос?

— Я просто смотрел и не мог насмотреться на вас, вы в этом костюме обалденно хороши, — честно признался я, — ну и…

Элисон смеется и, обойдя вокруг стола, подходит и целует меня.

— Помни, если что-то подобное ты позволишь себе на настоящем собеседовании — ты труп.

Среда, 31 августа 1994 года

19.08

Я дома, вдруг звонит телефон, я моментально хватаю трубку.

— Алло!

— Эл, это я, — уныло произносит Джим.

— Что случилось?

— Только что разговаривал с представителем «Грин Лоу».

По его голосу понимаю, что работу ему не дали.

— Да не волнуйся так, миленький ты мой, — утешаю его. — Разве мало других работ?

— Нет, никаких других работ больше нет.

— Так будут. Обещаю тебе.

— Нет, — говорит он твердо. — Нет, таких работ, как эта, уже не будет. Потому что именно эта работа для меня. И я ее получил!

Пятница, 23 декабря 1994 года

10.20

В этот день накануне Рождества я и Джим со всей нашей поклажей сидим на станции Нью-стрит. Прошло уже почти три месяца, как я приступила к учебе, чтобы получить степень магистра. Как хорошо снова стать студенткой и работать головой. Я чувствую, что у меня есть реальная цель, к которой стремлюсь. Пролетел первый триместр, я обзавелась новыми друзьями, изучила много нового и по-настоящему начала задумываться о том, кем бы хотела видеть себя в будущем. Решила, что меня тянет к издательскому делу. Моя мечта — получить работу редактора. Я убеждена, что мне не стать редактором даже через миллион лет. Даже некоторое время скрывала это от Джима, потому что боялась, что он примет меня за дуру. Когда же все-таки поделилась с ним своей мечтой, он сказал:

— Я думаю, ты станешь самым лучшим редактором в мире.

Мне показалось, он произнес это вполне серьезно. Это побудило меня начать писать в различные издательства Лондона, чтобы выяснить, смогут ли они в следующем году предоставить мне производственную практику.

Джим тоже был одержим своей новой работой. Он относился к ней так, будто был рожден специально для нее. Меня буквально поразила произошедшая в нем перемена. Он постоянно приносил работу домой и занимался ею, несмотря на то что ему надо было готовиться к сдаче первого этапа экзаменов по бухгалтерскому учету.

— Это самая лучшая работа, — говорил он мне, когда я в полночь спускалась вниз проведать его. Сам же он обычно сидел за кухонным столом, обложенный книгами, справочниками и папками. И так часов до двух ночи.

— Она не может быть такой, если тебе приходится засиживаться допоздна.

Джим смотрит на часы:

— А я и не заметил, что уже так поздно.

Я улыбаюсь:

— Может, пойдешь спать?

— Пока нет, — отвечает он. — Еще немного поработаю.

Он не приходит ко мне и спустя некоторое время. Когда я просыпаюсь на следующее утро, подушка рядом пуста. Когда спускаюсь вниз, то нахожу его спящим за столом. На том самом месте, где он и сидел.

А сейчас мы на станции Нью-стрит, ждем поезд, чтобы разъехаться каждому к своим родителям на рождественские каникулы.

— Хотя бы на Рождество я тебя увижу? — спрашиваю я.

— У меня пропасть работы, — отвечает он. — Я надеялся, что у родителей, в тиши и в покое, мне удастся поработать. Мы, конечно же, увидимся накануне Нового года. — Он смотрит на часы. — Мой поезд вот-вот подойдет. Я, пожалуй, побегу.

Он целует меня, мы обнимаемся, говорим друг другу прощальные слова. А когда уходит, я, понимая, что это глупо, начинаю плакать. Ведь мы даже не вручили друг другу рождественские подарки. Подарок, приготовленный для него, все еще в моей сумке, а его подарок… я, честно говоря, не уверена, вспомнил ли он о том, чтобы приготовить его для меня.

Суббота, 24 декабря 1994 года

23.20

Канун Рождества. Я у родителей. Только что вернулась из паба после встречи со своими друзьями. Я уже подумываю о том, чтобы лечь спать, как вдруг звонит телефон, приводя мою маму в состояние испуга и оцепенения. В ее мире воспитанные люди не звонят после семи часов.

— Алло?

— Здравствуйте, могу я поговорить с Элисон?

— Джим, это же я. Ты пьян, да?

— Сильно. Счастливо встретить канун Рождества, крошка.

— Где ты?

— В телефонной будке за пабом, в котором пью уже с трех часов дня. Рассказываю всем своим школьным друзьям о тебе. Я сказал им, что ты самая лучшая подружка в мире, а я самый дерьмовый в мире бойфренд.

— Почему ты говоришь им это?

— Да потому, что позабыл отдать тебе рождественский подарок. Ты меня простишь?

— Конечно прощу.

— Если хочешь, я приеду и вручу его тебе на следующий день после Дня рождественских подарков[39].

— В этом нет необходимости. Получу его, когда мы увидимся накануне Нового года, хорошо?

Телефон загудел, предупреждая, что связь сейчас прервется.

— У меня нет больше мелочи, — говорит Джим.

— Все нормально, — отвечаю я. — Счастливого Рождества!

23.25

Около телефонной будки стоит такси, и водитель, которого я попросил подождать, сигналит мне.

— Ну, куда теперь, дружище? — спрашивает он, когда я влезаю в машину.

— Я понимаю, сейчас канун Рождества, — начинаю я, — но сколько я должен буду заплатить за то, чтобы сегодня вечером забросить этот пакет в Норидж?

— Ты шутишь?

— Нисколько.

Он на минуту задумывается, а потом называет мне такую цену, которая, по его мнению, покажется мне настолько нереальной, что заставит отказаться от задуманного. Не колеблясь ни секунды, я отвечаю:

— Идет.

Френки, водитель, и я идем к ближайшему банкомату, где я беру деньги и вручаю их водителю. После этого мы заезжаем к моим родителям, чтобы взять подарок, а оттуда пускаемся в шестичасовой путь, который закончится у входной двери дома родителей Элисон. Когда мы подъезжаем, я сначала намереваюсь постучать в дверь, но не делаю этого. Я открываю дверь, ведущую в дом, и оставляю подарок на циновке. Когда я осторожно закрываю дверь, мне в голову приходит мысль, что сейчас я почти что Санта-Клаус.

Суббота, 31 декабря 1994 года

23.59

Я и Элисон на домашней вечеринке в Мосли в окружении всех наших друзей. Все отсчитывают секунды, остающиеся до Нового года. Когда произносится «ноль-ноль», все начинают кричать что есть силы.

— С Новым годом, — говорю я Элисон и обнимаю ее обеими руками.

— И тебя с Новым годом.

— Какие новогодние решения?

— Я думаю, что снова начну курить, — говорит она. — Кто-то ведь должен подумать о том, чтобы соотношение между людьми курящими и теми, кто бросил курить, но потом начал опять, не изменялось. Стоит подумать также и о производителях сигарет. Нельзя же допустить, чтобы их бизнес закончился. А у тебя какие решения?

— Только одно.

— И какое же?

— Быть более внимательным и ласковым с тобой. Я знаю, в последнее время я уделял тебе недостаточно внимания…

— Да нет, ты неправ.

— Я прав. И ты это знаешь. Я просто хотел сказать тебе, что такого больше не будет.

— Ну что ж, я тоже буду стараться изо всех сил, — говорит она. — Я уверена, что новый год будет нашим годом.

1995 год

Вторник, 17 января 1995 года

19.17

После Нового года прошло уже две недели. Элисон только что пришла ко мне, и мы собираемся поесть. Она сидит на кухне за столом и смотрит, как я готовлю единственно знакомое мне блюдо: Всемирно известная овощная запеканка по рецепту Джима Оуэна (что практически то же самое, что и Всемирно известная обычная запеканка по рецепту Джима Оуэна, но sans[40] мясной начинки).

— У меня есть для тебя подарок, — говорит Элисон и открывает сумку.

— А что за юбилей мы отмечаем, малышка, я не только о нем забыл, но и не приготовил для тебя никакого подарка.

Она смеется, бросает быстрый взгляд на подарок, который держит в руке. Выражение ее лица меняется, но только на мгновение. Взгляд взволнованный и в то же время оценивающий. Она подает мне небольшой пакетик, я беру его, разворачиваю бумагу, в которую он завернут, в руках у меня небольшая коробочка для хранения крупы, они бывают разных размеров и продаются как в наборах, так и в розницу. На коробочке наклейка: «Кокосовая стружка». Я трясу коробочку. В ней что-то звякает. Я смотрю на Элисон, стараясь по ее лицу понять, что внутри.

— Там набор ключей, — говорит она.

— Набор ключей от чего?

— От меня, — отвечает она с застенчивой улыбкой.

Я вынул их из коробочки и стал рассматривать.

— Обмен ключами? А знаешь ли ты, что это означает?

— Я знаю только то, что тебе не придется швыряться камнями в мое окно, когда ты будешь приходить из паба под хмельком, и рассчитывать, что тебе повезет, а что еще?

— Это значит, что ты никогда не сможешь уйти от меня, даже если захочешь.

— Я знаю, — отвечает Элисон. — Но я не думаю, что наступит такое время, когда я захочу уйти от тебя.

Я роюсь в кармане, вытаскиваю связку своих ключей и протягиваю их Элисон.

— Взаимный обмен, — говорю я ей. — Теперь ни у одного из нас нет места, где можно спрятаться друг от друга.

Вторник, 14 февраля 1995 года

7.08

Сегодня День святого Валентина. Я получил две почтовые открытки:

Первая. На странице внутри — одинокая роза, и почерком Элисон написано: «Дорогой Джим, поздравляю с Днем святого Валентина. Любовь к тебе сделала мою жизнь такой сладкой, какой она никогда прежде не была. С любовью к тебе, Элисон».

Вторая. Рисунок двух целующихся котят — на другой стороне почерком Элисон сделана приписка: «Дорогой мой человек с консервооткрывателем, желаю тебе поистине счастливого Дня святого Валентина. Спасибо тебе за все банки с „Вискас“, люблю тебя кошачьей любовью, Диско».

7.17

Я получила две почтовые поздравительные открытки:

Первая. Изображение двух свинок, развалившихся в грязи. И заголовок: «Давай приготовим бекон». Ниже витиеватая надпись: «Моей возлюбленной. С великим Днем тебя, моя самая большая любовь! Джимми Джимми».

Вторая. Репродукция с картины Модильяни «Девушка в блузке в горошек». Надпись, сделанная, как я сразу же определила, рукой Деймона: «Я никогда не перестану любить тебя, потому что не могу перестать тебя любить».

Пятница, 24 марта 1995 года

19.04

Я сижу на кухне у Элисон, обдумывая свои проблемы, и вдруг входит она; лицо ее задумчиво-печально.

— Джим?

— Да? — отзываюсь я, поднося ко рту тост с консервированными бобами.

— А чем ты будешь занят в уикенд через две недели?

— Ничем, — отвечаю я. — А что?

— Мне необходимо съездить к родителям.

Я с набитым ртом спрашиваю, неужто эта информация настолько важна и срочна, что стоит портить мне обед, чтобы сообщить о ней.

— Что ж, надо так надо, — добавил я, все еще двигая челюстями. — Я буду скучать без тебя.

— Надеюсь, что не будешь.

— Ты напрасно так говоришь, малышка, — успокаиваю я ее. — Я действительно буду без тебя скучать.

— Ты не понял меня, — говорит Элисон. — Я надеюсь, тебе не будет без меня скучно, потому что хочу, чтобы ты поехал со мной.

Я откладываю в сторону вилку и делаю сосредоточенное лицо, надеясь придать тому, что собираюсь сказать, большую весомость. Видишь, мысленно обращаюсь к ней, я отложил в сторону еду и весь внимание.

— Это прекрасно, Эл, но я не хочу ехать к родителям.

— Я знаю, но это особая просьба, — умоляюще глядя на меня, говорит Элисон. — Они сами очень хотят встретиться с тобой.

— Не обижайся, Эл, но твои родители постоянно донимают нас советами и наставлениями.

— Ты прав, — соглашается Элисон. — Ты прав на сто процентов. А сейчас они хотят повидаться с тобой. И я заведомо знаю, как они отнесутся к твоему отказу, ведь я уже пыталась говорить с ними об этом. Итак, что ты скажешь?

Я на минуту задумываюсь, а потом четко произношу:

— Нет.

— Как понимать твое «нет»?

— Так и понимать, что «нет». А если подробно, то: «Благодарю тебя за приглашение поехать к твоим родителям, но ехать к ним я не хочу». Вот так и понимай мое «нет».

— Но ведь ты не можешь так ответить. Мы же живем вместе.

— Ты права. Прости. О чем я только думаю? Мне не следовало говорить «нет». Я должен был сказать: «Нет, моя любимая».

— Это ничуть не лучше, — говорит Элисон раздраженно.

— Ну хорошо, скажи мне, как мне сказать «нет», чтобы ты приняла это нормально, я так и скажу.

— Но почему?

— Просто меня это не радует?

— Что именно?

— Встреча с родителями.

— Тут ты прав.

— Да нет, я не о том. Каждая встреча с родителями подружки лично у меня проходит ужасно.

— Я тебе не верю.

— Я не шучу. Родители Саманты Гош пригласили меня на обед. Ее отец не обмолвился со мной ни единым словом и только пристально смотрел на меня через стол. Родители Натали Мур пригласили меня провести с ними уикенд в своем летнем домике на юге Уэльса. Ее мамаша напилась и принялась донимать меня расспросами и разговорами. А уж хуже всего было, когда я однажды вечером столкнулся с родителями Кристин Тейлор. Я тогда повсюду разыскивал их дочь, чтобы уединиться с ней на ночь. Все было очень мило и пристойно до тех пор, пока мы не стали прощаться. Когда ее отец пожимал мне руку, я почувствовал на своей ладони какой-то предмет, который он незаметно сунул мне.

— И что это было?

— Догадайся. Обычно они упаковываются по три штуки, но он дал мне всего один.

— Ну и ну! — восклицает Элисон. Ее хохот разносится по всему дому.

— Да, да, а проделав эту манипуляцию, он прошептал мне на ухо: «Не можешь вести себя прилично, так будь хотя бы аккуратным». В этом не было бы ничего плохого, но мне в то время было всего четырнадцать, и это была наша первая встреча с его дочерью. Между прочим, рассказывая тебе об этом, я причиняю страдания себе.

Суббота, 25 марта 1995 года

20.20

Невзирая на мои протесты, Элисон не соглашается с моим «нет». Она изводит меня и пристает до тех пор, пока мне не остается ничего другого, как сдаться. Мне приходит в голову, что на всех ранних этапах отношений с девушками встреча с ее родителями должна была бы занять первую строку в «Перечне того, что я не желал бы делать, будь у меня на то выбор». Но факт остается фактом, выбора-то у меня никогда и не было. Как говорит Элисон, я уже довольно долго выхожу сухим из воды.

Я собираюсь подчиниться и ехать.

И с того самого момента, как я согласился ехать, Элисон начинает инструктировать меня, как мне вести себя с ее родителями, как будто она готовит некую военную операцию (которую, если принять во внимание многочисленные факты, она таки готовит). Мне вдалбливается, что делать и чего не делать и чего они будут ожидать от меня. А если Элисон почему-либо вдруг кажется, что я что-то делаю не так, тестирование начинает проводиться ежедневно.

Воскресенье, 26 марта 1995 года

10.35

— Итак, беседа на какую тему может продолжаться сколь угодно долго? — первым делом спрашивает она меня сразу же после завершения того, что мы называем «воскресными кувырканиями в сене».

— На общеполитические темы, — говорю я не совсем уверенно.

— Правильно, — поощрительно кивает Элисон. — А какая тема является особенно интересной?

— Положение в лейбористской партии после 1979 года?

— Неплохо, — бесстрастно произносит Элисон. — Совсем неплохо.

Среда, 29 марта 1995 года

17.45

Уже наступил вечер, я и Элисон идем по проходу секции свежезамороженных продуктов супермаркета «Сэйфуэй». Я пытаюсь решить, купить или не покупать упаковку замороженных французских лепешек для пиццы, когда Элисон, внезапно повернувшись ко мне, спрашивает:

— А еще на какую тему беседа может продолжаться бесконечно?

Я на мгновение задумываюсь.

— Общие проблемы религии?

— Отлично… и?

— Конкретно, о положении Англиканской церкви?

— Более, более конкретно?!

— Хм… хм… — Я знаю ответ. Он буквально на кончике языка. — Вспомнил, — говорю я наконец. — Могут ли женщины быть священниками?

— Очень хорошо, — хвалит меня Элисон. — Действительно очень хорошо.

Суббота, 1 апреля 1995 года

20.00

Элисон со своими соседками Джейн и Мэри все еще сидят в гостиной и спорят, идти ли в магазин за видеофильмами. Мэри все равно, что смотреть, были бы субтитры. Джейн все равно, что смотреть, лишь бы без субтитров. Мне все равно, что смотреть, были бы взрывы. Элисон абсолютно все равно, что смотреть, поскольку голова ее занята совсем другими мыслями.

— А еще на какую тему беседа может продолжаться бесконечно? — шепотом спрашивает она меня.

Это-то я знаю. Это легче легкого.

— У него все еще тянется судебная тяжба с соседом, который слева, из-за размеров живой изгороди из бирючины между участками.

— Потрясающе, — блестя глазами, хвалит меня Элисон, а затем во весь голос объявляет, что ей все равно, что смотреть, были бы взрывы.

Среда, 5 апреля 1995 года

6.55

Я ночевал у Элисон, выхожу из душа, направляюсь через лестничную площадку в спальню и вдруг лицом к лицу сталкиваюсь с Элисон. Она в пеньюаре с несколькими полотенцами и косметичкой в руках направляется туда, откуда я только что вышел.

— С добрым утром, малышка, — приветствую ее я.

— Что за тема под номером четыре, которую не следует затрагивать в разговоре?

Еще один легкий вопрос.

— Твоя младшая сестра недавно увлеклась пирсингом. Это определенно табу.

— Великолепно, — говорит Элисон, входя в ванную и закрывая за собой дверь.

Четверг, 6 апреля 1995 года

20.08

Я стою в прихожей с Джейн и Мэри; мы ждем Элисон, чтобы всей компанией пойти в «Кувшин эля». Наконец на верхней ступеньке лестницы появляется Элисон, но еще до того, как она открывает рот, я говорю:

— Никаких тестов.

— Но…

— Никаких «но».

Она с хитрой улыбкой смотрит на меня:

— Ну, только один. Я всего лишь хочу удостовериться. Этот вопрос без подвоха. Просто мне хочется, чтобы ты был полностью подготовлен.

— Ладно, давай.

— Слушай, какая тема под номером пять, которую ни под каким видом не следует затрагивать в разговоре с моим отцом?

— Французские сыры? — спрашиваю я, намереваясь завести ее.

— Нет, — отвечает она, пораженная моим ответом.

— Садоводство? — спрашиваю я с прежним намерением.

Она отрицательно крутит головой.

— Последняя попытка.

Я задумываюсь на минуту.

— То, что ты куришь?

— Теперь мне понятно, что ты относишься к этому легкомысленно, — говорит она, — потому что нам обоим хорошо известно, что мы никогда всерьез не обсуждали это. Если мой отец хотя бы заподозрит, что я курю, то он по меньшей мере сойдет с ума.

— Да я знаю, знаю, — отвечаю я, смеясь. — Но ведь и ты знаешь, что это погубит тебя, ведь знаешь?

— Ты просто решил выиграть время, чтобы подумать, Оуэн, — говорит с улыбкой Элисон.

— Ну уж нет, — протестую я. — Ответ на твой вопрос: роль Америки во Второй мировой войне, точнее, в освобождении Европы. Это, по всей вероятности, его заводит и до сих пор не оставляет равнодушным. Но, говоря по правде, Эл, ни разу в своей жизни я ни в одном из разговоров не обсуждал ни одну из этих тем. Но тем не менее остынь и не переживай, все будет в порядке.

Суббота, 8 апреля 1995 года

12.23

Я и Джим только что подошли к калитке палисадника, в котором стоит наш дом, и мама, выйдя на крыльцо, уже приветливо машет нам рукой. Она, скорее всего, стоит на карауле уже довольно долго, желая быть первой, кто официально встретит нового бойфренда ее дочери.

— Привет, ма, — кричу я и машу ей рукой, второй рукой я крепко держу за руку Джима. — Обещай мне, что все будет хорошо, — шепчу я ему, когда мы идем по тропинке.

— Все будет хорошо, — обещает Джим. — Абсолютно все.

Отец появляется рядом с мамой неожиданно. Я внимательно изучаю выражение его лица, пытаясь определить первое впечатление, которое произвел на него Джим. Выражение лица у него такое, как при чтении газет. А поскольку Джим это не страница «Дейли телеграф», я так ничего и не понимаю. Я роюсь в сумке, вынимаю упаковку особо сильных мятных таблеток и сую в рот еще одну, чтобы убить остатки запаха десяти сигарет, которые я выкурила в поезде за время поездки.

— Привет, моя красавица, — говорит папа, заключая меня в крепкие объятия. — Ну как ты?

— Все нормально, папа, — отвечаю я, сжимая при этом руку Джима с такой силой, что боюсь, как бы она не сломалась.

— А это, как я понимаю, и есть тот самый молодой человек, о котором мы столько слышали? — Отец протянул Джиму руку.

Сердце мое на секунду остановилось.

Я почему-то вдруг подумала, что Джим хлопнет моего отца по ладони растопыренной пятерней, подобно тому как это делают американские баскетболисты, приветствуя друг друга. Не могу понять, почему мне пришла в голову эта мысль, ведь такого я не замечала за Джимом никогда.

Джим широко улыбается, как будто приветствует соперника в телеигре, и пожимает руку отца так, как это делают нормальные люди, а я издаю вздох облегчения.

— Я очень рад встрече с вами, — говорит Джим. — Как вы себя сегодня чувствуете, мистер Смит?

— Спасибо, я в порядке, — отвечает отец.

Все еще продолжая приветствовать друг друга, мы заходим в прихожую. Мама все время смеется и порывается взять наши пальто и сумки. Папа тоже смеется, хотя и не так много, как мама; он стоит и смотрит на нее. Когда я открываю дверь, чтобы пройти в гостиную, то мысленно представляю себе, что именно будет происходить в последующие несколько часов: мама будет посвящать меня в то, что случилось с ней и со всеми соседями со времени нашей последней встречи; папа будет стараться вызвать Джима на разговор о машинах; мы сядем за стол, на котором еды будет намного больше, чем могли бы съесть четыре человека; мы с Джимом будем пытаться съесть как можно больше всего и как можно быстрее; около шести часов я сделаю вид, что чрезмерно устала; папа вызовет нам такси, мы доедем до вокзала, сядем в поезд, идущий домой, и я буду навсегда благодарна Джиму за то, что он показал себя лучшим бойфрендом на свете.

Войдя в гостиную, я в ту же секунду осознаю, что меня перехитрили.

— Сюрприз! — произносит нараспев моя старшая сестрица Эмма.

— Привет, — вторит ей ее супруг Эдуардо.

— Тетя Элли! — пищит их трехлетняя дочка Молли.

— Как поживаешь, сестренка? — мимоходом приветствует меня вопросом моя семнадцатилетняя сестра Кэролайн.

— Здравствуй, моя дорогая, — говорит Нана Смит.

— Здравствуй, моя дорогая, — эхом откликается Нана Грехем.

У меня отнялся язык. За обеденным столом собрались три поколения нашей семьи, движимые единственным желанием — увидеть Джима. Я так и остаюсь безмолвной, созерцая лица сидящей вокруг стола родни, мои глаза полны безнадежного ужаса. Может, Джим и был в конечном счете прав, когда упирался и не хотел ехать. Знай я, что нас ждет, я бы тоже наверняка упиралась.

Я снова смотрю на Джима. По нему незаметно, чтобы он собирался как-то отыграться на мне за столь неожиданный прием, даже когда мама во всеуслышание оповещает гостей:

— Смотрите все, это Джим, новый партнер Элисон — в современном мире так принято, верно?

Я унижена. Моя мама, которая за всю свою жизнь ни разу не произнесла слова «партнер», вдруг заговорила в терминах политкорректности. Я решила, что теперь можно ждать только худшего.

Но все оказалось совсем не так.

Моя семья была очарована Джимом.

Отец говорил с ним о современной тенденции в западном кинематографе, заставляющей актера бить на внешний эффект, о музыке, о политике и о религии.

Мама расспрашивала его об экзаменах по бухгалтерскому учету и о его семье в Олдеме.

Моя младшая сестрица, обычно пребывающая в состоянии угрюмости и озлобления, сегодня вела себя отчаянно нагло и напропалую кокетничала с Джимом.

Моя старшая сестра хохотала до колик над каждой произнесенной им шуткой.

То же самое делал и мой зять.

То же самое делала и Нана Смит.

То же самое делала Нана Грехем всякий раз, когда моя старшая сестра повторяла Джимовы шутки в ее тугое ухо.

Даже моя племянница, для которой контакт со мной всякий раз заканчивался слезами, весь обед, до того как мы покончили с десертом, просидела у Джима на коленях.

18.34

— Все прошло не так уж плохо, — шепчет мне на ухо Джим, когда мы уютно устраиваемся на заднем сиденье такси, которое везет нас на вокзал.

— Я абсолютно уверена, что папа хотел бы принять тебя как родственника, — говорю я, сжимая его руку. — Если что и останавливает его, так только мама. Мама говорит, что он всегда хотел иметь мальчика. Я думаю, что своему появлению на свет моя младшая сестра обязана тому, что они решили предпринять последнюю попытку. Ты именно такой сын, которого им всегда хотелось иметь. После сегодняшней поездки каждый телефонный звонок будет состоять наполовину из «Джим то…», «Джим это…» и тому подобного. Если бы я, средний ребенок в семье, не приложила раньше столько сил, чтобы родители обратили на меня внимание, сейчас это было бы практически невозможно. Но меня это не сильно волнует. Важно то, что ты выдержал родительский тест. И я горжусь тобой.

Воскресенье, 6 августа 1995 года

15.45

Джим, два громадных чемодана и я находимся в прихожей; мы только что вернулись из нашего первого совместного заграничного путешествия — семидневной туристической поездки на Мальту. Погода была хорошей, и мы неплохо провели время, хотя и я, и он с большой натяжкой посчитали бы это отдыхом. Последние несколько месяцев наши с Джимом отношения были какими-то расплывчатыми. Джим все еще без ума от своей работы и, кажется, постоянно находится в процессе подготовки к экзаменам, которые следуют один за другим. Я между тем с удовольствием занимаюсь по программе на получение степени бакалавра и интенсивно тружусь над диссертацией. Мы, похоже, выглядели самой великовозрастной парой на всем пляже и все дни пролежали на лежаках, практически с них не вставая: Джим читал книги по экономике, а я не торопясь, углубленно вчитывалась в произведения Чарльза Диккенса.

— Дом, родимый дом, — напеваю я, просматривая почту.

— Кто-нибудь есть, — кричит Джим, задрав голову. — Да нет, все разошлись куда-то. Никто и не подумал о том, чтобы устроить нам торжественную встречу.

Я перебираю почту: счет за газ, письмо из студенческой кассы взаимопомощи, два корешка-чека покупки по кредитной карточке, разная макулатурная почта и среди всего этого ослепительно белый конверт с лондонским почтовым штемпелем, который я сразу же раскрываю.

— Что это? — спрашивает Джим.

— Помнишь, я в начале года обращалась в несколько издательств с просьбой пройти у них практику? — невнятным взволнованным голосом бормочу я, вчитываясь в письмо. — Так вот, «Купер и Лоутон» ответили мне.

— Отлично, — говорит Джим. — Несколько недель в Лондоне — это то, что надо.

— Это даже лучше, — отвечаю я. — Фактически, это лучше, чем я могла ожидать: они приглашают меня на собеседование на должность редактора. Это просто фантастика!

— Здорово, — говорит он каким-то усталым, кислым голосом, целует меня в щеку, молча берет мой чемодан и также молча тащит его наверх.

20.59

Мы с Джимом и с моими соседками сидим в пабе. Джим почти весь вечер молчит. На него это нашло сразу, как только я получила эту окрыляющую новость. Несколько раз я спрашивала его, в чем дело, но он всякий раз отвечал мне, что никаких проблем нет.

— Что с ним? — задает вопрос Джейн, когда Джим уходит в туалет.

— Он весь вечер какой-то потерянный, — замечает Мэри.

— Вы что, поссорились? — спрашивает Джейн.

— Нет, — вздыхаю я. — Просто он надулся.

— А отчего мальчики могут дуться? — донимает меня Джейн.

— А это единственный способ, при помощи которого они могут общаться, — говорит Мэри.

— Лично мне нравится, когда Джим дуется, — отвечаю я. — Он тогда ну точь-в-точь маленький мальчишка. Маленький мальчишка, который боится признаться, что у него на уме. Я-то знаю, что у него на уме, хотя я ничем не могу ему помочь, даже если он скажет, в чем дело.

— И в чем же дело? — спрашивает Мэри.

— Я думаю, здесь две причины.

— Надеюсь, это не из-за предстоящей поездки в Лондон по поводу работы?

— Ты не можешь пренебречь таким шансом, — безапелляционно заявляет Джейн. — Такой случай может больше не представиться.

— Я понимаю, но если я приму предложение, то, чувствую, мне придется коренным образом перестроить всю свою жизнь.

— Так это же хорошо, разве нет? — восклицает Мэри.

— Дело в том, что мне нравится моя нынешняя жизнь. Мне нравится быть с Джимом. Мне нравится то, чего мы достигли. Но что будет, если мне предложат работу в Лондоне? А если это разведет нас в разные стороны? Тем более что он только-только начал трудиться на новой работе…

Джим возвращается из туалета, и я сразу же умолкаю.

— Я думаю, малышки, что не стоит больше ничего заказывать, — говорит он, зевая. — Я чувствую себя страшно усталым. Пойду-ка я домой.

— К себе или ко мне?

— К себе.

— Но я думала, тебе бы… — Я не заканчиваю фразы. — Ладно, тогда пока. До завтра.

Он кивает и уходит, не поцеловав меня на прощанье.

— Внутренние переживания, — говорю я, провожая его взглядом. — Я понимаю, у него достаточно оснований тревожиться о нас, и меня, и маму это тоже волнует. Я не понимаю, как развиваются такого рода отношения. Я не знаю, как они не прекращаются, не сходят на нет. Создается впечатление, что как будто каждый день появляется что-то новое, возмущающее ваше душевное спокойствие.

23.07

Мы с девушками только что вернулись домой. Сидим на кухне, пьем чай и болтаем, но постепенно, одна за одной желаем друг другу «доброй ночи» и отправляемся готовиться ко сну. Я иду в ванную последней. Пока я снимаю макияж и умываюсь, Диско прохаживается рядом и бросает на меня осуждающие взгляды. Я, наверное, единственное в мире существо, которое может почувствовать себя виноватым перед кошкой, а причина в том, что я внезапно принимаю решение идти к Джиму. Когда я пробираюсь к нему в комнату, он уже в постели. Я в темноте раздеваюсь, бросая свою одежду беспорядочной кучей на пол рядом с кроватью, и залезаю к нему под одеяло.

— Я тебя разбудила? — спрашиваю я шепотом.

— Да, — тихо отвечает он. — Послушай… вечером… я вел себя… ну, в общем… я прошу прощения.

Мне нравится, что он говорит со мной так, как будто я не совсем понимаю, о чем идет речь, однако я, конечно же, моментально врубаюсь в тему. Мы можем вдруг начать разговор, совершенно непонятный для посторонних, или продолжить говорить о том, о чем начали говорить несколько часов назад.

— Я думала, ты радуешься за меня.

— Я и радуюсь. Просто я знаю, к чему все это приведет, а вот этому-то я и не рад.

— Но это всего лишь собеседование. И скорее всего, я не пройду его должным образом.

— Пройдешь. Ты и сама знаешь, что пройдешь.

— Но я не хочу этого места. — Нет, конечно же, я очень хочу эту работу. Я ничего так не хочу, как эту работу. Было бы свинством с моей стороны, если бы я соврала тебе. Хотя ложь — это как раз то, что каждый из нас хотел бы услышать.

Воскресенье, 20 августа 1995 года

13.20

Завтра Элисон должна быть в Лондоне на собеседовании. Она потратила кучу времени, подбирая и приводя в порядок одежду. А я сижу с Ником в пабе. Мне необходимо было хоть ненадолго уйти из дому. Ник отлично умеет отвлекать от мрачных мыслей. Мы говорим, но говорим ни о чем. Ни о чем таком, что было бы хоть сколько-то значимо. Я уже начинаю чувствовать себя не таким разбитым, как вдруг он спрашивает:

— Эл завтра катит на свое собеседование?

— Да, — отвечаю я.

— Ты не хочешь говорить об этом?

— Нет.

Он пожимает плечами:

— Ладно, я ведь просто так спросил.

— Сейчас у нас напряженные отношения, — начинаю я, хотя Ник и не показывает вида, что ему это интересно. — Они стали такими сразу после того, как она сказала, что поедет. Допускаю, что в этом есть и моя вина. Просто потому, что я не мог не почувствовать себя немного…

— Обманутым?

— Да, именно так. Обманутым. Впервые в жизни я пытаюсь стать на ноги и жить как надо. У меня отличная работа, отличная подружка. Все вроде бы на месте и вдруг… от всего этого ничего не остается. У нее будет работа. Я точно знаю, что она ее получит. А когда она ее получит, все будет так, как я сказал. Она уедет. И все кончится.

Пятница, 8 сентября 1995 года

7.02

Вернувшись с собеседования, Элисон пребывает в постоянном ожидании ответа от компании «Купер и Лоутон» по поводу работы. Прошла неделя, Элисон лишилась сна, ее двадцать пятый день рождения практически не отмечался, и все из-за ее волнений. После двух недель напряженных ожиданий мне удалось уговорить ее прекратить без конца звонить им. Вчера вечером я сказал ей, что, в какое бы время суток письмо ни пришло, она должна прийти с ним ко мне и мы вместе вскроем его. Телефон звонит как раз тогда, когда я готовлю завтрак и уже знаю, что у нее есть новости.

— Алло? — говорю я в трубку.

— Письмо уже здесь, — слышу я голос Элисон.

— Я буду у тебя через секунду, — кричу я и бросаю трубку.

7.10

Элисон вместе с Мэри и Джейн уже стоят в прихожей, когда я влетаю в их дом.

— Привет, малыш, — говорит она и добавляет к приветствию поцелуй.

— Ну что? — спрашиваю я, глядя на конверт у нее в руке.

Она кивает:

— На конверте их почтовый штемпель.

— Ну давай же, давай, — торопит Джейн. — Он же уже здесь, так что открывай письмо.

— Да, — говорю я, стараясь придать голосу беспечность, — открывай.

— Я не могу, — говорит она. — Не могу решиться.

— Я на сто процентов уверена, что тебя взяли, — категоричным тоном заявляет Мэри. — Ну открывай же, наконец.

Элисон передает конверт мне:

— Открой его, пожалуйста.

— Эл, мне кажется, ты сама должна это сделать.

— Я не могу. Ну, пожалуйста, Джим, прошу тебя, ну открой конверт.

Я отдаю конверт ей.

— Нет, — говорю я решительно. — Ты сама откроешь его. Я же рядом с тобой.

Она вскрывает конверт и пробегает глазами письмо. Ее лицо говорит обо всем.

— Ну? — требовательным тоном спрашивает Джейн.

— Все мимо, — говорит Элисон. — Они сообщают, что я была отличным претендентом, но они решили взять на работу кого-то более опытного.

Я обнимаю ее обеими руками и крепко прижимаю к себе, а она начинает плакать. Джейн и Мэри дипломатично удаляются.

— Как жаль, моя дорогая, что так вышло. Я был уверен, что тебя возьмут. Ну ничего, найдешь другую работу. Все когда-нибудь хорошо кончается.

— Нет, — говорит она. — Я думаю, больше уже ничего не будет. Я знаю, я не годилась для этой работы и была права… Тем не менее ты, по крайней мере, будешь счастлив. Ты ведь все время был против этой работы. Я это точно знаю.

— Если ты хочешь спросить меня, рад ли я тому, что ты не переезжаешь в Лондон, то ответ будет «да», — говорю я ей. — Конечно же, я рад, потому что это сделало бы нашу жизнь крайне затруднительной. Но если ты хочешь спросить меня, счастлив ли я оттого, что ты не получила эту работу, нет, я не счастлив. Я был уверен, что ты ее получишь. И я хотел, чтобы ты ее получила. И хотел, чтобы ты была счастлива, ведь если кто-то любит кого-то, то предполагается, что они должны быть вместе. А если бы ты получила эту работу, я должен был бы делать все возможное для того, чтобы ты была счастлива, даже пополам разрываться. И знаешь почему? Потому что сделать тебя счастливой для меня самое главное. Это моя работа. И если ты не счастлива, то и я не могу быть счастливым.

Вторник, 5 октября 1995 года

19.13

Я и Джим стоим в небольшой однокомнатной квартире, расположенной в громадном полуразрушенном многоквартирном доме в Мосли. Квартира эта представляет собой большую комнату, в одном углу которой стоит единственная кровать, стол у окна, газовая плитка с двумя горелками, большой шкаф рядом с дверью, на полу зелено-желтый ковер, сплошь покрытый какими-то пятнами.

Причина, по которой нас занесло сюда, заключается в том, что мы решили съехаться и жить вместе. В этом, похоже, есть смысл. Вместе мы проводим гораздо больше времени, чем врозь, а сейчас, поскольку я не уезжаю в Лондон, то, кажется, ничто не препятствует осуществлению задуманного. Но по мере того как мы осматриваем четыре стены, внутри которых нам предстоит жить, я нахожу множество причин, по которым нам лучше от этого воздержаться. Жилая комната вся насквозь прокурена, ванная общая с другими жильцами, расположена на лестничной площадке. Единственное преимущество этого жилья — его дешевизна.

— Ну, что скажете? — спрашивает мистер Мебус, хозяин многоквартирного дома по Фенчерч-авеню, 11 С, когда мы выходим на улицу.

— Нам надо посмотреть еще несколько квартир, — отвечает Джим бодрым голосом, — и вечером мы позвоним вам, если решим снять вашу квартиру.

Как только мы удаляемся от хозяина дома на достаточное расстояние, то без стеснения высказываем свои суждения о только что увиденном.

— Этот ужас и эту мерзость словами не описать, — говорит Джим.

— Я чувствую, что мне необходимо вымыться с мылом уже после того, как я всего лишь зашла в эту комнату, — поддерживаю его я.

Излишне говорить о том, что мы и не подумали звонить вечером мистеру Мебусу.

19.56

А также и миссис Роусторн, Риккман-роуд, 23 А (клоака).

20.23

А также мистеру Шкаукат, Лейк-роуд, 453, квартира Д (жуткая клоака).

Вторник, 10 октября 1995 года

18.45

А также мистеру Диксону, Абингдон Хаус, 11-й этаж, квартира 12 (слишком гнетущая обстановка).

19.33

А также мистеру и миссис Симошевич, владельцам квартиры на Ховард-стрит, 4 (гиблое место, наспех декорированное дешевыми обоями).

19.58

А также мистеру Поттсу, Дюк-стрит, квартира А (у владельца квартиры вид серийного убийцы; он неоднократно упоминал, что у него есть ключи от всех квартир).

Пятница, 20 октября 1995 года

18.22

А также мистеру Диксону (мы снова были у него), Ворвик Хаус, 13-й этаж, квартира 5 (мышиный помет на полу в кухне!).

18.49

А также братьям Руддерт, Ворвик Кресент, квартира 345 С (прежний хозяин таинственным образом исчез, оставив в квартире все свои пожитки).

19.47

А также мистеру Хоу, Эйбл Рау, квартира 1 (ощущается некий синдром Аякса[41] и отчаяние, ведущее к безрассудству).

Понедельник, 13 ноября 1995 года

20.38

Мы лежим перед переносным телевизором у меня в спальне и потихоньку приходим в себя после осмотра одной из квартир, оставившей наиболее гнетущее впечатление. Вечером мы смотрели однокомнатную квартиру на последнем этаже большого дома на Валентайн-роуд в Кингс-Хит. В кухне по обеим сторонам трещины, прорезающие потолок, на котором цвело огромное пятно плесени, и, когда мы указали на него, агент по сдаче жилья лишь рассмеялся и сказал, что не будет брать с нас дополнительную плату за животное, которое будет жить с нами в квартире.

— У меня такое чувство, что нам никогда ничего не подобрать, — говорю я Джиму, лежащему на кровати и в полглаза следящему за тем, как разворачивается действие мыльной оперы «Истэндеры»[42].

— Тебе не кажется, что во всем этом содержится указание на то, что нам не удастся съехаться вместе?

— Мне кажется, что в этом содержится указание на то, что мы не знаем истинную цену вещей в этом мире.

Наступает пауза, во время которой мы смотрим, как на экране между Пат Бучер и Йаном Билем закипает шумная, бьющая по ушам ругань.

— Вот то, что ожидает нас? — спрашиваю я, глядя на телеэкран. — Может, нам и дальше жить так, как сейчас? Или… О, у меня идея!

— И какая же?

— Ты просто переедешь сюда ко мне и к девушкам… или я могу перебраться через дорогу и жить в одном доме с тобой и мальчиками.

Лицо Джима расплывается в гримасе.

— Даже не знаю, что сказать. Некоторые люди не любят жить рядом с парами, живущими по-семейному, верно ведь?

— Так давай спросим их прямо сейчас, — предлагаю я. — Самое худшее, что они могут сказать, — это «нет».

22.13

Элисон только что позвонила мне, чтобы сравнить реакции наших соседей.

— Так что, в конце концов, сказали твои?

— Ник ничего не имеет против твоего переезда, — отвечаю я. — Но особого энтузиазма он не выказал. И у него есть некоторые оговорки.

— И какие?

— Чтобы ты не позволяла себе отчитывать его за то, что он не соблюдает чистоту. Да и я, честно говоря, думаю, что тебе придется значительно снизить требования твоих стандартов по чистоте… значительно снизить.

— Все дело только в этом?

— А еще Ник сказал, что он просил бы тебя не брать с собой никаких горшочков для ароматических смесей; я могу дословно повторить то, что он сказал: «Сосуд с лепестками засохших цветков — самое явное надувательство».

— А с чего он взял, что я собираюсь принести с собой ароматические смеси?

— Понятия не имею. У него вообще весьма смутные представления о женщинах, оставшиеся от лучших времен. Ну а что сказали твои девушки?

— Начну с того, что они отнеслись к моей идее весьма сдержанно. По-моему, их тревожит то, что больше они уже не смогут разгуливать голышом по дому.

Я смеюсь:

— Скажи им, что мое зрение устроено так, что я вижу только тебя, а они могут разгуливать голыми хоть все время. Фактически, мое присутствие пойдет им только на пользу.

— Уверена, что так. Еще одно обстоятельство, которое их тревожит, — это то, что они не хотят видеть и слышать нас ругающимися в местах общего пользования.

— Мы что, часто ругаемся? По-моему, дальше того, что ты вдруг начинаешь на меня дуться, дело не идет… как, например, помнишь, на прошлой неделе мы шутя боролись, и я случайно уронил тебя головой об пол, ведь все обошлось, и мы были любезны и ласковы друг с другом.

— Я знаю, но они все-таки об этом сказали.

— Отлично. Что касается этого, тут разногласий не будет. Ну а что еще?

— Да, наверное, все. В заключение они сказали, что хорошо иметь в доме мужчину, чтобы он убивал пауков, выносил мешки с мусором в дни, когда приезжает мусоровоз, и программировал видеомагнитофон. Особенно последняя обязанность из этого перечня взволновала их.

— Ну что ж, пусть так и будет, — заключаю я. — Обе стороны фактически сказали «да»… Так в какую комнату мы переезжаем? В твою или в мою?

— Ты знаешь, я не хотела бы, чтобы ты истолковал это превратным образом, но мне бы хотелось, чтобы ты переехал ко мне. Мой дом лучше. Ты согласен?

— Согласен. Только вот телик у вас маленький.

— Это единственное, что тебя не удовлетворяет?

— Что я могу сказать? Я ненавижу маленькие телики.

— И как же нам быть?

Я лезу в карман и вынимаю полуфунтовую монету.

— Орел — мы будем жить у меня, решка — у тебя.

Я подбрасываю монету, ловлю ее на ладонь и накрываю другой ладонью.

— Ну что? — спрашивает Элисон.

Я медленно сдвигаю ладонь, накрывшую монету, и вижу голову королевы. Получается, я выиграл. И вдруг понимаю, что выигрывать-то я и не хотел. Элисон права. Ее дом в миллион раз лучше моего, и плюс ко всему Диско с большим удовольствием живет в ее доме, чем будет жить в моем. А я ведь хочу, чтобы Элисон была счастлива.

— Решка, — вру я решительным голосом. — Мы переезжаем к тебе.

Среда, 15 ноября 1995 года

9.02

Первое утро после переезда, у нас обоих выходной день. Прошлым вечером я освободила место в своем шкафу для одежды и вещей Джима, а еще освободила два ящика в комоде для его пластинок. Я была полностью готова к его переселению. Сейчас, спустя двенадцать часов, я стою посреди того, что было нашей общей спальней, в окружении имущества, нажитого Джимом на этой земле: семи сотен грампластинок, двух черных мешков для мусора, набитых одеждой, нескольких коробок из-под обуви с магнитофонными лентами, гитары, четырех коробок из-под чипсов с книгами, двух пластовых сумок с туфлями и кроссовками и телевизора. Не думаю, что кому-либо из нас могло прийти в голову, что у Джима так много имущества. Самое смешное, что, вместо того чтобы тщательно разобрать и рассортировать его вещи, мы принялись решать более важный, более волнующий, более животрепещущий вопрос.

— На какой стороне кровати ты хочешь спать? — спрашиваю я Джима, который обозревает комнату, сидя на одном из мешков для мусора, в котором он принес одежду.

Он указывает пальцем на ту сторону кровати, которая дальше от двери:

— Я буду спать на этой половине.

— Позволь спросить из чистого любопытства почему?

— А потому, — объясняет он, — если сумасшедший убийца с топором вдруг вломится в дом с намерением порешить всех его обитателей, кто, по твоему мнению, будет первым?

— Тот, кто спит рядом с дверью… то есть я! Не могу в это поверить! — говорю я со смехом. Потом хватаю подушку и, размахивая ею, иду в атаку. Джим хватает другую и начинается великая битва. Пользуясь превосходством в силе, он пытается побороть меня и пригвоздить к кровати, как бывало делал, когда в детстве боролся с сестрой.

— Дай только мне с тобой расправиться, — говорит он мне, а я, лежа под ним, яростно сопротивляюсь и пытаюсь укусить его за руку. — Я объясню тебе, почему я выбрал это место.

— Ну давай.

— Ну слушай, если на тебя на первую нападет сумасшедший убийца с топором, это даст мне время соскочить с кровати и спасти хотя бы то, что от тебя останется. Мы можем, если хочешь, поменяться местами, но я не думаю, что ты окажешься настолько проворной и ловкой, что сможешь остановить сумасшедшего с топором.

— Ах ты мой рыцарь в потускневших доспехах, — говорю я саркастически. — А ну слезай с меня и дай мне поцеловать тебя по-настоящему.

Джим разжимает пальцы, сжатые на моих запястьях, мы готовимся к поцелую, но в этот момент раздается телефонный звонок.

— Постой, я возьму трубку.

— Да не надо, — просит Джим. — Автоответчик примет сообщение.

— Это, наверное, мама. Она звонила мне вчера вечером, а я забыла позвонить ей, поскольку готовилась к твоему переезду. Всего пару слов, — обещаю я Джиму, — а потом мы начнем с той точки, на которой остановились.

9.43

Элисон так долго говорит по телефону, что я, заскучав, включаю телевизор и начинаю смотреть какое-то ужасное ток-шоу, из тех, что передаются в рабочее время по будням. Тема сегодняшнего обсуждения: «Должны ли мы вернуться к смертной казни?».

Я уже начинаю внимательно следить за мнениями спорящих, когда дверь спальни открывается и возвращается Элисон. Буквально с первого же взгляда я замечаю, что настроение у нее уже не то.

— В чем дело? — спрашиваю я. — С мамой все в порядке?

— Я разговаривала с женщиной, которая беседовала со мной в издательстве «Купер и Лоутон». По всей вероятности, у них откроется вакансия младшего сотрудника в отделе рекламы, а поскольку я так хорошо показала себя на собеседовании, они пожелали узнать, не заинтересуюсь ли я открывающейся вакансией.

— Мне казалось, тебя интересовала редакторская работа?

— Я не могу позволить себе быть настолько разборчивой. Я, конечно же, хочу работать в издательской сфере, а поэтому должна соглашаться на то, что предлагают сейчас.

— Так ты что, действительно хочешь принять их предложение?

Воцаряется долгое молчание, которое я и принимаю в качестве ответа на свой вопрос.

— И когда открывается эта вакансия? — спрашиваю я.

— После Рождества. — Снова долгая пауза, а потом она говорит: — Ты ведь тоже можешь поехать. Можно же поискать работу в лондонских фирмах. Я уверена, что там возможностей удачного трудоустройства у тебя будет хоть отбавляй… Это совершенно не связано с тобой… или с нами, с нашими отношениями… или… ну, ты сам понимаешь с чем. Нам ведь очень хорошо вместе. Я просто хочу большего, чем имею здесь.

— Но я не хочу никуда уезжать, — отвечаю я. — Я счастлив здесь. Здесь все мои друзья. Я не хочу бросать все и всех. А отношения на расстоянии — это не для меня. Я не создан для этого. Я думал, что раз мы съехались, то это сильнее привяжет нас друг к другу. Но теперь ясно, мы идем в разные стороны. Может быть, нам и нужно разойтись как раз сейчас, чтобы остаться друзьями.

— Честно говоря, я не думаю, что я смогу остаться твоим другом, — печально говорит Элисон. — Я думаю, это будет очень болезненно. Поэтому будет лучше, если ты просто уйдешь.

10.01

Джим говорит мне, что перебирается обратно к Нику, и выходит, хлопнув дверью. Через секунду слышится треск открываемого почтового ящика, а затем лязг ключей, которые он бросает в него. Я поднимаю ключи с пола и, держа их в руке, рассматриваю долго и пристально. Из гостиной вдруг появляется Диско; она голодная и поэтому начинает протяжно мурлыкать, а потом впускает когти мне в ногу, а я начинаю рыдать, да так сильно, что не могу остановиться.

Суббота, 23 декабря 1995 года

18.47

Только что позвонили в дверь. Я пошел открывать и увидел на пороге Элисон, держащую на руках Диско. Несколько недель назад она позвонила мне и спросила, не соглашусь ли я приглядывать за кошкой, пока она будет обустраиваться в Лондоне. Она принесла с собой пластиковый мешок с банками «Вискаса», несколько пакетов сухого корма, ее игрушки, карточку с адресом ветеринарной больницы и датой очередной прививки. Похоже, Диско радуется встрече со мной гораздо больше, чем Элисон, по крайней мере мне так кажется. Она почти ничего не говорит и почти не смотрит на меня. Я не понимаю, почему она не может оценить все происходящее с моей точки зрения.

Моя подружка бросает меня и уезжает жить в другой город.

Отношения на расстоянии — это нонсенс.

Таковы факты, все произошло без моего участия, я ни в чем не виноват.

— Во сколько ты уезжаешь завтра? — спрашиваю я, видя, что она собирается уйти.

— В прошлый уикенд приезжал папа и увез самые тяжелые из моих вещей, — отвечает она. — Я еще не знаю. Вероятнее всею, рано утром, потому что поезда будут переполнены. Все спешат домой на Рождество. А как ты?

— Поеду домой на каком-нибудь из дневных поездов.

Она кивает. Наступает неловкое молчание.

— Ну ладно, я, наверное, пойду, — говорит она; наклоняется, чтобы погладить Диско, которая скребется в сумке, стоящей у наших ног. — Мы с девушками пойдем в «Кувшин эля» посидеть вместе на прощанье. Ты не хочешь пойти с нами?

— Я бы с удовольствием, — отвечаю я, — но слишком много дел.

— Ну ладно, тогда счастливого Рождества.

— Спасибо, — благодарю я. — Тебе того же.

Воскресенье, 24 декабря 1995 года

8.55

Канун Рождества.

Но что более важно, именно в этот день Элисон навсегда покидает Бирмингем. По этой причине я и молочу кулаками по входной двери ее дома. Я не хочу, чтобы она уезжала. Я не хочу, чтобы мы расставались. И я должен сказать ей все это прямо сейчас.

— Кто там? — спрашивает Джейн из-за закрытой двери.

— Быстрее, Джейн, это я, — кричу я в ответ. — Мне надо поговорить с Элисон, пока она еще не уехала.

Джейн открывает дверь и смотрит на меня.

— Ты немного опоздал с этим.

— Только не говори мне, что она уже уехала.

— Именно так, — твердо говорит Джейн. — Ей что, надо было сидеть здесь и дожидаться, пока у тебя крыша станет на место?

— Но…

— Без «но», Джим. Без всяких «но». Элисон любит тебя. А ты, и это факт, унизил ее.

Без малейшего понятия о том, на каком поезде она уезжает, я убеждаю себя, что у меня еще есть шанс увидеть ее до того, как она уедет из Бирмингема. Я несусь сломя голову в начало улицы, к автобусной остановке, к которой как раз подъезжает автобус пятидесятого маршрута. Расталкивая толпу пенсионеров с ручными тележками, я пробиваюсь к кабине шофера и мысленно молю его ехать быстрее. Он, по всей вероятности, не принимает моих мысленных посланий, поскольку тащится еле-еле, и, когда мы доезжаем наконец до центра города, я решаю, что скорее доберусь до вокзала своим ходом. Я уговариваю его выпустить меня около автовокзала Дигбет и бегу так, как будто жизнь моя зависит от быстроты этого бега — а ведь во многом так оно и есть. Я бегу от автовокзала через рыночную площадь, мимо собора Святого Мартина и дальше — к железнодорожному вокзалу.

Я не сомневаюсь в том, что Элисон едет домой в Норидж, поэтому устремляюсь к расписанию, висящему на стене. Я уже принял во внимание один важный факт (а именно то, что сейчас не суббота и не март месяц) и теперь знаю, что ближайший поезд на Норидж отходит от одиннадцатой платформы через пять минут. Я прорываюсь через пост билетного контроля и бегу вниз по эскалатору на платформу, которая, как я понял, построена так, чтобы не дать осуществиться моему плану: искать кого-то в до отказа набитом поезде — не самая легкая задача. В особенности когда этот поезд заполнен участниками чемпионата «Кто точнее скопирует внешний вид Элисон Смит». Вот целая группа Элисон, только располневших; вот группа Элисон, более низкорослых; вот группа тех, кто похож на Элисон со спины и не имеет с ней ничего общего, если смотреть спереди; вот несколько Элисон с волосами, как у Элисон, — на этом сходство кончается; вот несколько Элисон с фигурой Элисон, но с волосами не как у Элисон (вот, хотите верьте, хотите нет, Элисон-китаянка, которая внешне в точности Элисон, за исключением того, что в облике настоящей Элисон нет ничего китайского). А я все ищу ее, но нахожу лишь всех этих не-Элисон, а время все идет и идет. Наконец я подхожу к вагону F, в котором вижу ее, читающую журнал. Я колочу кулаками по оконному стеклу, она, вздрогнув, поднимает глаза. Я терпеливо жду, когда она подойдет к двери вагона, что она, к счастью, и делает, а когда опускает на ней стекло, проводник дует в свой свисток.

— Я виноват, — кричу я, стараясь перекричать низкий рев локомотивного дизеля. — Я не хочу, чтобы мы расстались.

— Я тоже виновата, — кричит она мне.

— Я думаю, мы сможем все решить, — говорю я, шагая по платформе рядом с движущимся поездом, — мне все равно, что ты скажешь, но с ответом «нет» я не смирюсь.

1996 год

Пятница, 9 февраля 1996 года

7.33

Я у себя в комнате в Хайбэри, проверяю, все ли, что мне может понадобиться в Бирмингеме, куда я еду на уикенд, уложено в рюкзак.

— Трусики, четыре пары, — сверяюсь я со списком вещей необходимых на уикенд.

Все здесь.

— Два бюстгальтера (хотя бы один, по цвету подходящий к трусикам).

Вот они, и с цветом все в порядке.

— Косметичка и коробочка тампонов.

Да.

— Полная пачка «Мальборо Лайтс».

Да.

— Три пары колготок (одна пара плотностью не меньше чем шестьдесят ден).

Нет.

Я роюсь в ящике комода в поисках колготок, и тут до меня доходит, что все колготки в корзине для грязного белья, которое подготовлено к стирке.

Я беру со стола ручку и пишу на ладони: «КУПИТЬ КОЛГОТКИ ВО ВРЕМЯ ОБЕДЕННОГО ПЕРЕРЫВА».

18.45

Я только что добралась на метро до Виктория-стейшн, и теперь мне надо пройти примерно десять минут до автобусного вокзала. Ездить в автобусах я ненавижу. Мне предстоит четырехчасовой маршрут с остановками в Оксфорде, Ковентри, Бирмингеме (международный аэропорт) и, наконец, Бирмингеме (автовокзал Дигбет) — конечная остановка моего маршрута. Если ехать на машине, то до Бирмингема можно добраться примерно за два часа, на автобусе — целую вечность. Я ненавижу автобусы больше, чем любой другой вид транспорта, которым пользуется человечество.

Выйдя из метро, я попадаю под дождь. Внезапно рюкзак начинает тянуть мои плечи вниз так, как будто он весит не меньше тонны. У меня такое чувство, что мои руки вот-вот отвалятся, к тому же я вспоминаю, что забыла купить новые колготки в обеденный перерыв. Шагая по Уилтон-стрит, я непрестанно смотрю на часы и думаю, думаю. Только бы не упустить автобус! Следующий будет через три часа! Мне так хочется рухнуть в изнеможении на землю и послать все к черту.

23.09

Автобус только что вполз под своды автовокзала Дигбет в Бирмингеме, и все готовятся к выходу. Я смотрю в окно, надеясь увидеть Джима, но не вижу. Он всегда встречает меня здесь. Я выхожу из автобуса и жду, когда водитель выгрузит мою сумку. И тут вижу его. Он сидит на скамейке и читает газету. Он поднимает голову, замечает меня, и его лицо сияет приветливой улыбкой. Мы почти готовы совершить это банальное действо: «броситься вперед, раскинуть руки и крепко-крепко обнять того, кого любишь больше всех на свете», но мы владеем собой настолько, чтобы из последних сил сдержаться. Вместо этого мы просто спешим навстречу, обнимаем друг друга и крепко-накрепко сжимаем в объятиях. И так, не двигаясь, мы стоим довольно долго.

23.35

— Джим, — говорю я, забираясь на его узкую односпальную кровать и залезая под стеганое ватное одеяло в бледно-зеленом пододеяльнике, купленном в магазине «ИКЕА», — ну разве это не глупо. Ведь даже одному человеку бесполезно пытаться нормально выспаться на кровати шириной с бритвенное лезвие, а уж двоим — это чистое сумасшествие.

Уже около месяца Джим живет в другом доме в Мосли, где еще несколько съемщиков. Самое плохое в его новом жилище — это то, что оно в соответствии с понятиями хозяина дома об уюте и комфорте оснащено примитивными и до крайности облегченными предметами, бытовыми приборами и мебелью. Именно поэтому во всех трех спальнях стоит по односпальной кровати. Кровать в комнате Джима особенно неудобная. Пружины из матраса выпирают во все стороны, к тому же они настолько ржавые и древние, что при малейшем нашем движении издают такие звуки, как будто здесь происходит оргия с участием как минимум четырех персон. Все это производит на меня гнетущее впечатление.

— По-моему, кровать вполне нормальная, — говорит Джим. — Даже отличная.

— Даже больше чем отличная, — отвечаю я. — Ты посмотри, в каком мы положении. Ты можешь спать только на левом боку, просунув под меня руку, а свою спину вдавив в стену, а я должна полулежать на оставшейся поверхности кровати и полувисетъ в воздухе. Мы постоянно должны следить за своим дыханием, стоит нам одновременно вдохнуть — и я окажусь на полу. Я думаю, тебе надо позаботиться о двуспальной кровати.

— Возможно, ты и права.

— Попроси хозяина поставить в твоей комнате двуспальную кровать.

— Не уверен, что он на это пойдет. Ты видела мистера Мак-Намару? Говорят, он был профессиональным борцом.

Я смеюсь:

— Ну, тогда ладно.

— Какая разница, так это или не так, — не унимается Джим. — Что предпримет этот самый мистер Мак-Намара, владеющий этим домом и взрывоопасным характером, когда потеряет такого квартиросъемщика, как я.

— И что?

Джим тяжело вздыхает:

— Я попрошу его об этом, как только он здесь появится.

Среда, 14 февраля 1996 года

7.02

Я получил одну поздравительную открытку: черно-белая фотография сердца, лежащего на гальке пляжа. На развороте надпись: «С Днем святого Валентина! Ты всегда со мной. Люблю тебя, Элисон».

7.38

Я получила две поздравительные открытки.

Первая. Огромная, глянцевая, пухлая; на лицевой стороне кот из мультфильма, сидящий на пироге в форме сердца. На развороте надпись: «В этом году мне хотелось сделать все по-другому. Это самая безвкусная открытка, которую мне удалось найти. Нелегко быть вдали от тебя, но если ее половинки — это разъединенные мы, то целая она является олицетворением твердой основы наших отношений, они могут стать только крепче. С огромной любовью, Джим».

Вторая открытка была послана мне на адрес родителей. Это простая карточка, на белую поверхность которой наклеен живой лепесток розы. Внутри почерком Деймона написана буква «Д», и ничего больше.

Четверг, 7 марта 1996 года

19.24

Я только что заходил к мистеру Мак-Намаре. Беседа наша проходила примерно так:

Я: Приветствую вас, мистер Мак-Намара. Извините, что беспокою. Дело в том, что в моей комнате стоит односпальная кровать, и, когда моя подружка приезжает ко мне, нам вдвоем там не поместиться. Хотелось бы узнать, не сможете ли вы поставить в мою комнату двуспальную кровать. Моя подружка очень недовольна тем, что мы спим в тесноте, и даже грозит бросить меня. Я уверен, что вы понимаете, насколько сильно двуспальная кровать улучшит наши отношения.

Он: Я сдаю эту комнату вам, а не вашей подружке.

Я понял, что обсуждать этот вопрос дальше бессмысленно, так как это был неоспоримый аргумент мистера Мак-Намары. А поскольку меня самого эта кровать полностью устраивает в течение пяти ночей недели из семи, то я решил не оспаривать довод хозяина.

Пятница, 8 марта 1996 года

22.22

Джим приехал ко мне в Лондон. Он ничего не сказал по поводу кровати, поэтому я решила, что у него все обстоит благополучно. Я не стала расспрашивать его об этом, поскольку не хотела показаться ему навязчивой занудой. Моя соседка по дому, Вив, постоянно пилила своего бойфренда и никогда не спускала ему даже малейшей промашки. Такое не для меня, я хочу быть настоящей современной подружкой.

Воскресенье, 10 марта 1996 года

18.35

— Так я увижу тебя в следующий уикенд? — спрашиваю я, когда мы прощаемся на вокзале.

— Да, — отвечает Джим, приникая к моим губам долгим поцелуем.

— И вопрос с кроватью ты уже решил, так ведь? — спрашиваю я.

— Конечно, — уверенным голосом отвечает он.

— Я знала, что ты сможешь. Поэтому и не донимала тебя расспросами.

— Все нормально. Нет вопросов.

Пятница, 15 марта 1996 года

23. 57

Я и Элисон только что прибыли ко мне.

— Ты знаешь, чего мне сейчас хочется, — мурлыкающим голосом спрашивает меня Элисон, когда мы, войдя в дом, остановились в прихожей.

— Ну и чего? — интересуюсь я, чувствуя, что почти наверняка знаю, каким будет ответ.

— Я думаю, нам следует обновить новую двуспальную кровать! — таинственным шепотом произносит она, почти прильнув губами к моему уху, и принимается играть губами с мочкой. Пока я въезжаю в ситуацию, мы поднимаемся по лестнице к моей комнате. Охваченные безумным порывом страсти, мы целовались на верхней площадке и, прильнув друг к другу, пробирались к моей комнате, а оказавшись в ней, рухнули на кровать. В тот же момент Элисон поняла, что это совсем не та кровать, которую намеревалась обновить. Обладай я хоть каплей здравого смысла, я купил бы новую кровать в ту же минуту, как расстался с Элисон в прошлый уикенд. Я, однако, не имел и полкапли здравого смысла, потому что я просто проигнорировал проблему, полагая, видимо, что она может решиться сама собой. Когда я все-таки осознал, что необходимо что-то предпринять, а было это вчера в половине десятого вечера, все магазины по продаже кроватей, которые я смог отыскать в «Желтых страницах», давно уже были закрыты.

— Так где же новая кровать? — спрашивает Элисон.

— Ты понимаешь, тут возникли некоторые трудности, — скороговоркой забормотал я.

— Но я-то думала…

— Я соврал. Я обратился к хозяину, но он и ухом не повел.

— А почему ты мне не сказал об этом?

— Я решил тебя не волновать.

— А когда же ты собирался сказать мне, как в действительности обстоит дело?

— Честно говоря, я надеялся, что ты ничего не заметишь.

Наступает затяжное молчание. Я уверен, что Элисон сейчас выйдет из себя. Но она остается невозмутимой. Все, что она говорит, произносится спокойным, ровным и тихим голосом. А говорит она вот что:

— Завтра мы идем покупать кровать.

Суббота, 16 марта 1996 года

14.05

Мы путешествуем по магазинам, торгующим кроватями, и сейчас вошли в магазин продажи кроватей по образцам рядом со Стиршли. За сегодняшнее утро и первую половину дня мы пересмотрели десятки различных кроватей. Мы осмотрели кровати цельные и раскладные; осмотрели диваны цельные и раскладные; опробовали их во всех положениях: лежа, сидя, полулежа, полусидя. Около четырех часов сделали окончательный выбор: кровать с пружинным матрасом на коротких, как у дивана, ножках. В кассе я согласился доплатить десять фунтов за то, чтобы кровать доставили нам в этот же день, и полез в карман за кредитной карточкой. Но Элисон жестом остановила меня и достала из сумочки чековую книжку.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Выписываю чек, глупышка.

— Я вижу, но для чего?

— Для тебя. Ведь ты покупаешь кровать ради меня. Для меня-то вся радость будет заключаться только в том, что не придется лежать скрючившись. Ну и еще, это, пожалуй, поважнее, я буду уверена, что когда в следующий раз приеду к тебе, то буду спать почти на королевском ложе. А чтобы хоть как-то поучаствовать в обеспечении собственного комфорта, позволь мне оплатить половину.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что это означает?

— И что же?

— Эта кровать будет нашей первой совместной покупкой.

— Джим, это всего-навсего кровать.

— Нет и нет. Вслед за ней мы купим столовые наборы, пылесосы, шкафы, телевизоры, холодильники, микроволновые печи, а потом и дом по ипотечному кредиту — в общем, все.

— И что?

— И ничего. Просто я хочу, чтобы ты поняла всю значимость этого момента. К примеру, если мы когда-нибудь расстанемся…

— …но этого не произойдет…

— …конечно же не произойдет… но если все-таки мы когда-нибудь дойдем до крайней точки, в которой начнем спорить, к кому отойдет эта кровать, мы купим вторую точно такую же.

— Так как же мне, по-твоему, поступить сейчас? Не оплачивать половину этой кровати?

— Нет, я же не говорю тебе «не плати». Я всего лишь обращаю твое внимание на значимость этого момента.

— Ты не в себе, Джим. Но если от этого ты чувствуешь себя более комфортно и если мы когда-нибудь расстанемся…

— …но этого не произойдет…

— …конечно же не произойдет… то кровать беру я.

— Почему?

— Да потому, что мы сейчас об этом договоримся.

— Почему ты думаешь, что я с этим соглашусь?

— Это будет тебя удерживать от того, чтобы расстаться со мной.

Я смеюсь:

— Да я и не думаю с тобой расставаться.

— Значит, ты не отказываешься от предъявления в будущем прав на эту кровать, так тебя следует понимать?

— У меня вот-вот голова расколется.

— Ты все это затеял.

— Ладно, давай расплатимся и пойдем отсюда.

— Не раньше чем ты откажешься от предъявления в будущем прав на эту кровать. Я серьезно, Джим. Я не могу позволить себе покупать кровати совместно с молодыми людьми, которые не могут обещать, что не будут поглядывать на сторону.

— Я что, поглядываю на сторону? Я вообще нигде не бываю.

— Тогда, не сходя с места, выкладывай свою половину стоимости этой кровати.

— И после этого мы пойдем?

— Да.

— Хорошо. Итак. Я заявляю перед лицом… — я всматриваюсь в именной жетон девушки в кассе, — …Бекки Коллинз, что никогда не расстанусь с Элисон и что кровать, которую мы купили сегодня, целиком и полностью принадлежит ей, — я поворачиваюсь к ней. — Довольна?

Элисон целует меня в щеку.

— Абсолютно.

Воскресенье, 17 марта 1996 года

4.03

Сейчас глубокая ночь, и я лежу рядом с Джимом на нашей только что купленной кровати, когда меня неожиданно будит звонок телефона. Я смотрю на часы, зеваю, а потом толкаю локтем Джима.

— Х-м-м-м? — спрашивает он сквозь сон.

— Телефон, слышишь? — говорю я.

— Сработает автоответчик, — бормочет он и с этими словами кладет подушку на голову и продолжает спать.

4.19

Телефон звонит снова. На этот раз новый мобильник Джима. Я открываю глаза и включаю ночник, но я не знаю, где лежит телефон, поэтому снова толкаю Джима.

— Х-м-м-м? — снова спрашивает он сквозь сон.

— Тебе звонят по мобильному.

— Да наплюй, крошка. Это, наверное, парни с работы со своими шуточками.

— Ну у тебя и приятели, — говорю я Джиму, но он уже не слышит, поскольку снова мгновенно засыпает. Ну что ж, я, как и Джим, кладу подушку на голову и пытаюсь заснуть. Телефон продолжает звонить, а я лежать на кровати и ждать, когда сработает автоответчик. Когда он срабатывает, я поворачиваюсь на другой бок и прижимаюсь к его теплому телу.

4.23

Я снова просыпаюсь от резкого звонка телефона. Мне требуется несколько секунд на то, чтобы понять: на этот раз звонит мой мобильник. Я уже не пытаюсь будить Джима, а просто встаю с кровати и ищу телефон там, где он обычно хранится. Хлопаю по карманам своих джинсов, лежащих на полу, заглядываю в сумочку, шарю по столику рядом с кроватью, залезаю в карманы пальто, но никак не могу найти телефон. Мои блуждания по комнате в конце концов будят Джима.

— Ну а что сейчас произошло? — недовольно спрашивает он с постели.

— Пытаюсь найти свой телефон.

— А сейчас-то кто звонит?

— Не знаю, — раздраженно отвечаю я. — Не могу найти свой телефон.

— Он в кармане моего пиджака, там за дверью, — говорит Джим. — Ты же дала его мне вчера вечером, чтобы не обронить.

Он прав. Приблизившись к его пиджаку, я отчетливей слышу сигнал. Вынимаю телефон из кармана и говорю:

— Алло?

— Это Элисон?

Это Керсти, сестра Джима. В ее голосе волнение и тревога.

— Что случилось?

— Простите, что звоню вам среди ночи. Я бы никогда не осмелилась. Но случилось ужасное.

— Что?.. — спрашиваю я, чувствуя, как учащенно бьется мое сердце.

— Папа, — отвечает она. — У него был сердечный приступ. Он умер.

Я держу трубку и вся в слезах слушаю ее. Джим проснулся, выбирается из постели, подходит ко мне, чтобы узнать, в чем дело.

— Кто это? — спрашивает он.

Я протягиваю ему телефон, обнимаю его и изо всех сил прижимаю к себе. Когда он опускает руку с телефоном, он плачет, плачет так, как будто никогда не перестанет.

Пятница, 22 марта 1996 года

11.15

Сегодня день похорон отца, и дом родителей до отказа забит родственниками всех степеней и возрастов, от дядюшек и тетушек до бойфрендов моих троюродных сестер; объявился даже бывший четвертый муж бывшей невестки моего дедушки.

Одна пожилая дама подходит ко мне, обнимает меня и целует в щеку, а я понятия не имею, кто она и откуда.

— Я искренне соболезную вашей утрате, — говорит она. В ее голосе чувствуется йоркширский акцент.

— Спасибо, — отвечаю я.

— Ваш отец был отличным человеком.

— Да, — вздохнув, говорю я. — Вы правы.

Подобные церемонии происходят на протяжении всего дня. Люди приходят, подходят ко мне, говорят со мной, рассказывают о том, что видели меня в последний раз, когда я еще только начинал ходить, или удивляются тому, как быстро я вырос и стал таким красивым юношей, или, как говорит сейчас одна из дам, мой отец может мной гордиться. Она начинает во всех подробностях объяснять мне степень своего родства с нашей семьей по линии моей матери. Как я понял ее, она является троюродной сестрой мужа двоюродной сестры моей мамы. Когда-то, когда мне было одиннадцать лет, мы встречались, и она подарила мне на Рождество поезд. Я, правда, этого не помню. Я стою и думаю лишь о том, как избавить себя от подобных разговоров и не показаться при этом грубым и невежливым, и вдруг рядом со мной появляется Элисон.

— Простите, что перебиваю вас, — извиняется она перед пожилой дамой, — но мама Джима хочет поговорить с ним и зовет его на кухню.

— О, не волнуйтесь, — отвечает пожилая дама. — Мы найдем возможность поговорить об этом позже.

Я улыбаюсь пожилой даме, а Элисон берет меня за руку и ведет через прихожую по направлению к входной двери.

— Ты вроде сказала, что мама на кухне? — смущенно спрашиваю я.

Элисон улыбается:

— Я соврала. Я наблюдала из другого конца комнаты, какое мученическое выражение было на твоем лице, и решила, что самое время тебя спасать.

— Необычайно умно, мисс Смит, — говорю я смеясь. — Помощь пришла вовремя.

— Ты не хочешь немного подышать воздухом, пока я покурю? — спрашивает Элисон.

— Да, — отвечаю я. — С удовольствием.

Я открываю входную дверь и сажусь на ступеньку крыльца. Элисон садится рядом и прижимается ко мне.

— Это было мое любимое место, когда я был ребенком, — говорю я, а она закуривает. — Обычно я отсюда наблюдал за всем, что происходит вокруг.

Элисон глубоко затягивается и с шумным придыханием выпускает дым. Она, опустив голову, смотрит вниз рассеянным взглядом, а затем снимает пушинки, прицепившиеся к ее колготкам на икрах.

— Ну как ты? — спрашивает она, ища и снимая пушинки.

— Ничего, — отвечаю я. — Все еще не могу поверить в то, что случилось. Все утро я думал о том, как мне, такому молодому, всего в двадцать пять лет, остаться без отца. Ведь такое больше подходит для людей, которым тридцать или сорок, но никак не двадцать пять. Ведь в таком возрасте люди еще не перестают быть детьми.

— Как это несправедливо, — говорит Элисон. — Не могу смириться с тем, что такое горе постигло тебя.

— Мне так плохо без него, Эл, так плохо. Я сейчас пытаюсь припомнить все, что он мне говорил, пытаюсь припомнить каждый миг, который мы провели вместе. Мне хочется вспоминать и мысленно видеть все это еще и еще, как будто я прокручиваю запись на видеомагнитофоне, но не могу, потому что никогда по-настоящему не сосредотачивался на этих моментах, пока он был жив. Я никогда не любил оглядываться на прошлое, потому что уверен, что люди, которые смотрят только назад, не имеют будущего. И только сейчас, когда его не стало, я понимаю, что каждый должен регулярно обращаться к прошлому, обдумывать и переосмысливать его. Необходимо обращаться к прошлым событиям, пересматривать и переосмысливать их, пытаться извлечь смысл и уроки из этих событий, поскольку их участники не вечно могут быть с нами.

11.31

Служащие похоронного бюро только что прибыли, чтобы отвезти членов семьи на отпевание в церковь Святой Марии, и среди собравшихся сразу началась суета. Было решено, что моя мама, моя сестра, Элисон и я поедем в первой машине, остальные ближайшие родственники поедут во второй и в третьей машинах. Когда я сказал об этом Элисон, она, казалось, восприняла это с неохотой.

— Ты уверен? — спросила она. — Может быть, в первой машине следует ехать кому-либо из ближайших родственников, например тете или кому-нибудь еще? Просто я чувствую себя немного самозванкой. Ведь фактически я же не член семьи, верно ведь? Может, мне ехать с одним из твоих дядей или с кем-либо другим?

— Нет, — решительно сказал я и, обняв, прижал ее к себе. — Ты абсолютно не права. Я считаю тебя частью моей семьи. Я не думаю, что сумел бы преодолеть все это без тебя. Ты прошла рядом со мной весь путь. Ты навела порядок во всем, начиная от укладывания моих вещей в дорогу до покупки билетов на поезд. Ты сделала все, чего я бы один никогда не сделал. Ты видишь, что необходимо, и доводишь дело до конца. Ты просто все понимаешь. И в этом-то все дело, верно? Ведь у тебя же чутье на хорошее. Вот поэтому ты и часть моей семьи.

А потом, не говоря больше ни слова, я взял ее за руку и повел туда, где нас ждали остальные члены моей семьи. Мы по одному стали садиться в первую машину; сначала села мама, за ней моя сестра, потом я, а за мной Элисон.

Это и была моя семья.

Часть четвертая

Затем: 1997 год

1997 год

Пятница, 17 января 1997 года

9.34

Сегодня мы наконец-то окончательно съехались. За несколько месяцев до Рождества в филиале «Грин Лоу» в Блекфрейрс открылась вакансия. Теперь должность у Джима более важная, чем раньше, больше ответственности, но и денег тоже больше. Мы переезжаем в квартиру, расположенную в бельэтаже перестроенного дома в Мьюзвелл-Хилл. В квартире гостиная, небольшая кухня и ванная. Это, конечно, не рай, да и плата непомерная, но, посовещавшись, мы решили, что пока она нам подойдет. Самое привлекательное в этой квартире то, что она частично меблирована, поэтому нам не придется производить больших затрат на обстановку, нужно будет купить только то, без чего действительно не обойтись, например столовый гарнитур из сосны — стол и четыре стула, их мы купили на распродаже в мебельном центре. Это была наша вторая совместная покупка. Я ощущаю волнение и душевную приподнятость оттого, что теперь у меня свой стол и четыре стула, а это значит, мы можем пригласить кого-нибудь к себе на обед: мы можем принимать гостей. Это вселяет в меня предчувствие, что мы на правильном пути, ведущем к тому, чтобы стать по-настоящему взрослыми и самостоятельными. Мы наконец начали выходить из полустуденческого состояния, и мне кажется, что мы уже можем считаться настоящей семейной парой.

10.00

Я и Элисон с большим грузом нашего добра, сложенного в задней части автофургона, взятого мною напрокат на время уикенда, только что подкатили к своему новому жилищу. Я вылезаю из кабины, раскрываю задние дверцы и долго стою, глядя на черные мешки для мусора, набитые разным скарбом, чемоданы, сумки, коробки. Странное чувство возникает при виде упакованного имущества, принадлежащего вам, которое, как вы сами полагаете, придает вам статус хозяйствующего субъекта. А еще более странное чувство охватывает вас, когда оказывается, что часть этого добра принадлежит другому человеку, с которым вы решаете разделить свою жизнь.

К счастью, Ник и Джейн нашли время помочь нам, и, когда мы тащим все эти коробки, мешки, сумки и чемоданы в квартиру, мне неожиданно приходит в голову мысль, что вещей у Элисон не так уж и много. Она никогда не обременяла себя вещами. Все, что у нее было, так это вещи и предметы, необходимые девушке в быту: книги для обязательного чтения, свечи, индийские постельные покрывала, подушки, фотографии семьи и друзей, портативный черно-белый телевизор, давно тоскующий по свалке, допотопный видеомагнитофон с верхней загрузкой кассеты, целый мешок косметики (в том числе несколько миллионов флаконов шампуней и кондиционеров, и это несмотря на то что в последнее время я видел на ее плечах всего одну голову, которая нуждается в обработке шампунем/кондиционером) и, конечно же, одежда — вот, пожалуй, и все. Обычный девический набор. Вернее, скромный девический набор. Не такой громадный джентльменский набор, как у меня. В ее наборе не было сотен компакт-дисков, подставок для хранения компакт-дисков, хай-фай-стереосистемы, не совсем древнего переносного телевизора, не совсем древнего видеомагнитофона, двух чемоданов, черных мешков для мусора с одеждой, обувью и кроссовками, многих десятков старых номеров журналов для мужчин, «Экономиста», изображения Чуббаки[43] во весь рост, вырезанного из плаката на картонной основе, давнишних (но я все еще собираюсь почитать их, поскольку там столько интересных статей) воскресных приложений к газетам, джойстика для компьютерных игр, неприкосновенного запаса напитков (четыре упаковки «Карлсберга», бутылка «Джека Дениэлса», наполовину выпитая бутылка «Абсолют ситрус») и еще многого, многого и многого другого.

19.33

Наш первый вечер в новой квартире. Только я, Джим и Диско. Маленькая городская семейная ячейка. Мы смотрим телевизор, ждем на дом еду из китайского ресторана, торгующего навынос, и напитки — шесть упаковок пива «Бек» — из магазина рядом с нами. Но лучше всего мы чувствуем себя, когда садимся за наш новый стол и начинаем вкушать принесенную китайскую еду.

— Какое это счастье, — говорю я, держа в руке чек из ресторана. — Как это прекрасно. Когда мы поужинаем за нашим новым общим столом, как ты отнесешься к тому, чтобы отдохнуть на нашей общей кровати?

Джим улыбается во весь рот:

— Дорогая, тебе всегда приходят в голову превосходные идеи.

Пятница, 14 февраля 1997 года

7.31

Я выхожу в вестибюль проверить содержимое почтового ящика. Среди макулатурной почты попадается конверт, присланный мне родителями. Я сразу же догадываюсь, что в нем, и открываю его со смешанным чувством любопытства и вины. Внутри светло-желтая поздравительная открытка с золотым сердцем посредине. На развороте надпись: «В День святого Валентина все еще тоскую по тебе. Д.». Я понимаю, что должна выбросить ее, но не могу. Я кладу открытку в конверт, а когда Джим уходит на работу, прячу ее в коробку из-под обуви.

Четверг, 13 марта 1997 года

6.43

Прошел месяц с того дня, как я и Элисон стали жить вместе, и все у нас распрекрасно. Когда мы вместе, то большую часть времени в основном хохочем и едим разные вкусности. Поскольку мы практически никуда не ходим, наши друзья волнуются, живы ли мы вообще. Но мы никуда не ходим не потому, что мы не можем, а потому, что не хотим. Мы чувствуем себя примерно так, как Том и Барбара в «Хорошей жизни»[44], — полностью независимыми от внешнего мира. Мне нравится все, что происходит между нами. Вот, к примеру, сейчас я лежу на кровати рядом с Элисон, слушаю программу «Сегодня» и думаю о том, что пора вставать, как вдруг совершенно неожиданно до меня доносится запах, которого я никогда прежде не ощущал… по крайней мере, я никогда не обонял его из этого конкретного источника.

— Это ты? — спрашиваю я, толкая Элисон под бок.

— Что я? — отвечает она, явно притворяясь спящей.

— Ах ты негодная врунья, — говорю я, водя носом и принюхиваясь. — Я знаю, что это не я и не Диско, кстати, ее и в комнате-то нет. Так кто же это, по-твоему? — Я обнимаю ее и говорю, как с ребенком, успокаивающим тоном: — Все нормально, не бери в голову. Просто ты пукнула. Ну и на здоровье.

— Меня пучило всю ночь, но я старалась ничего не выпускать наружу, — оправдывается Элисон, но не выдерживает и заливается смехом, в котором примерно девять частей веселья и всего одна часть стыда. — Я виновата, Джим, прости меня. Я никуда не годная подружка, да?

— Почему?

— Ну, потому, что я… — она изображает на лице гримасу отвращения, — …при тебе.

— Мне многое не понятно, — говорю я. — Но не волнуйся и не бери в голову. Мы столько времени вместе, и только сейчас я впервые унюхал, как ты пукнула. Как случилось, что я не ощущал этого прежде? Ведь каждому время от времени надо пукать. Даже тебе. Так где же ты это делала?

Элисон в смущении хватается за голову.

— Когда ты дома, то в основном в ванной, иногда в прихожей, бывает перед входной дверью, а иногда в общественном месте, где я могу обвинить в этом кого-нибудь другого.

— Да ты не в себе. Ты это понимаешь?

Элисон кивает, а затем целует меня.

Пятница, 28 марта 1997 года

19.09

Начало вечера, я и Элисон сидим перед телевизором, Диско вытянулась между нами.

— А ты знаешь, она похожа на тебя, — говорит Элисон.

— Кто?

— Диско.

— Ты хочешь сказать, что я похож на кота?

— Да нет. Я просто думаю, что если она и похожа на кого-нибудь из нас, то это на тебя. Ты же как-никак ее папаша.

Я смотрю на Диско, которая, развалившись на спинке, широко зевает.

— Наверное, ты права, — говорю я, приглядываясь к кошке. — Она похожа именно на меня.

Пятница, 4 апреля 1997 года

3.45

— Ты проснулся?

В спальне темно; я поворачиваюсь к Элисон, а затем ищу глазами будильник, который стоит на полу у кровати с моей стороны.

— Нет, — вздыхаю я.

Элисон смеется:

— Мне не спится.

— Почему?

— Я кое-что надумала.

— Заснуть снова ты мне, конечно же, не дашь, пока мы не поговорим, так?

— Не дам.

— Ну, тогда давай говори.

— Вот уже три месяца, как мы открыто начали жить вместе, — гордо заявляет Элисон. — Я просто хочу убедиться в том, что у нас все в порядке.

— Позволь для начала спросить тебя, ты знаешь, который сейчас час?

— Знаю.

— И ты все равно хочешь получить ответ на свой вопрос?

— Да.

— Даже несмотря на то что нам обоим завтра вставать чуть свет и идти на работу?

— Да.

— Отлично. Я всем доволен. Ты действительно… как раз то, что нужно для жизни.

Элисон смеется:

— «Как раз то»? Но ведь ты-то знаешь, что я лучше, чем «как раз то».

— Ну хорошо, в таком случае можно сказать, что ты не такая уж и плохая.

— Я знаю, ты думаешь, что у меня не все дома, потому что у меня действительно не все дома. Но мне всего лишь необходимо убедиться, что все у нас хорошо. — Она на мгновение замолкает, а потом добавляет: — Отношения между людьми — это прежде всего общение, вот я и общаюсь с тобой.

— Спасибо за информацию. Может, теперь поспим еще?

— Поспим, — соглашается Элисон сонным голосом и целует меня в подбородок.

Она почти мгновенно погружается в сон, а я не могу заснуть и теперь лежу рядом с ней, размышляя о том, какой болезнью я, должно быть, переболел, что сопение, похрапывание и причмокивание женщины, лежащей рядом со мной, звучат для меня чарующей музыкой.

Воскресенье, 25 мая 1997 года

15.00

Я сижу у телефона и уже довольно долго разговариваю с Джейн. Джим смотрит телевизор в гостиной, а Диско, лежа возле меня на спинке, перекатывается с боку на бок по кровати, время от времени запуская когти в покрывало.

— Ну так как протекает совместная жизнь? — спрашивает Джейн.

— Грех жаловаться, — отвечаю я, не пытаясь приглушить счастливых ноток в голосе. — Я чувствую, что по-настоящему нужна ему.

— Как здорово! Я так рада за вас.

— Мне кажется, что за все то время, что мы вместе, мы прошли через все стадии: сумасшедшая влюбленность; непонятные, не совсем настоящие отношения — это когда мы жили в разных городах, — тогда все, что происходило, каким-то образом давило на нас. Но вот теперь мы по-настоящему живем вместе, и я… Понимаешь, дело в том…

— Ну?

— У меня такое чувство, что все очень уж хорошо.

— Как во время медового месяца?

— Именно так. Такое чувство, будто это такое время, когда мы относимся друг к другу самым наилучшим образом. Я уверена, что это долго не продлится. Рано или поздно этот медовый месяц закончится.

Суббота, 5 июля 1997 года

18.33

Мы впервые пригласили нескольких друзей на обед. Они должны прийти примерно через час, а пока что я смотрю видеозапись последней серии игры «Свидание с незнакомкой»[45], происходившей в прошлый уикенд. Я хочу, чтобы выиграла участница под номером три, но знаю, что студент с блестками на рубашке выберет номер два, потому что она сумела одним из своих ответов дать ему понять, что она блондинка. Вдруг я чувствую что-то не то. Я беспокойно повожу носом, вдыхаю воздух, дабы окончательно убедиться в том, что может пригрезиться только в кошмарном сне, но оказывается явью.

Принюхиваюсь.

Принюхиваюсь.

Принюхиваюсь.

Принюхиваюсь.

Так оно и есть.

Сижу в комнате, заполненной дымом. По воздуху плывет запах сгоревшего цыпленка под соусом провансаль. Я соскакиваю с кресла и вижу Диско, стремительно выбегающую из кухни. Я хватаю перчатки-прихватки с вышивкой «Добро пожаловать в Норидж», подаренные нам на Рождество мамой Элисон, и открываю дверцу духовки. Оттуда мне шлет привет дымящаяся куча обуглившихся останков цыпленка, покоящегося на блюде из огнеупорного стекла.

Я погубил цыпленка под соусом провансаль.

Оборачиваюсь, вижу стоящую в дверях полуодетую Элисон и снова смотрю на то, что должно было быть цыпленком под соусом провансаль.

Цыпленок погиб так же, как и я.

— Ты не представляешь себе, как мне жаль… — начинаю я, но Элисон не собирается ждать моих объяснений. Она поворачивается и уходит.

18.36

Сидя на краю кровати, я обдумываю случившееся. Некоторым образом чувствую себя виноватой за катастрофу, произошедшую с горячим блюдом. Ведь именно я передала в руки Джима судьбу цыпленка под соусом провансаль. И ведь знала, что буду жалеть об этом. Ведь знала же. Но в то же самое время мне не хотелось начинать нашу новую жизнь с придания ему статуса идиота, неспособного действовать даже сообразно простым указаниям. Ладно, будь что будет, а мне надо принять душ, уложить волосы и накраситься.

— Послушай, мне так жаль, — тянет Джим, стоя в дверях. — Я совершенно забыл о цыпленке.

— Да тебе и надо-то было всего-навсего выключить эту поганую плиту, когда она засвистит, — злобно обрываю его я. — Четырехлетний ребенок сделает это. Или даже не дрессированная обезьяна.

— Ну прости, — канючит Джим.

Я не могу заставить себя разговаривать с ним.

— Ну мне правда ужасно жаль, что так вышло. Послушай, крошка, я знаю, что делать. Ты готовь себя к приему гостей, а я наведу порядок на кухне. А когда гости придут, я скажу им, что во всем виноват я.

— Отлично, — равнодушно-злым тоном говорю я, и буквально сразу же все мои надежды на то, что вечер будет веселым и приятным улетучиваются, поскольку я слышу, как Джим крутит телефонный диск, а затем говорит:

— Я хочу заказать ужин из «Банкета в пекинском саду» на шесть персон.

Воскресенье, 6 июля 1997 года

1.15

Мы с Джимом в постели, но лежим не как обычно, обнявшись или соприкасаясь телами; сейчас между нами расстояние, и мы все еще злимся друг на друга. В конце концов все обошлось. Угощение было хорошим, нашим друзьям все понравилось, а что касается Джима, то он был просто само очарование. Многие посчитали бы такой вечер удачным. Но только не я. Сейчас, лежа в постели, я переживала случившуюся размолвку и проклинала себя за то, что в злобе назвала духовку поганой плитой. У меня было такое чувство, что именно эти слова внезапно все изменили между нами. С того момента, как мы съехались и стали жить вместе, я прилагала отчаянные усилия к тому, чтобы подавить эту особенность своего характера, даже пыталась внушить себе, что она вообще каким-то образом уже исчезла.

Все были уверены, что мы безумно влюблены в друг в друга.

Все были уверены, что наши отношения обновились и укрепились, подобно стиральному порошку, в который добавлен пятновыводитель.

Все были уверены, что мы не ругаемся и не обзываем друг друга обидными словами.

Как бы мне хотелось вернуть время назад, к тому моменту, когда мы ожидали прихода друзей, и позволить Джиму сжечь столько разной еды, сколько ему заблагорассудится. А я бы отнеслась к этому спокойно и даже отрешенно. Я бы просто рассмеялась, смеялась бы и в том случае, если следствием его рассеянности было бы и худшее несчастье. Но сейчас я прервала перемирие, но мне кажется, что мы обязательно вернемся к той ситуации, которая существовала до прихода гостей.

— Джим? — шепчу я, повернув голову в сторону распростертого рядом тела. — Ты со мной не разговариваешь?

— Х-м-м-м-м? — бормочет он что-то непонятное.

— Ясно, ты со мной не разговариваешь. Ну послушай… прости.

— Все нормально, — беззлобно говорит он. — Я сам виноват.

— Мир? — спрашиваю я, потирая своей ступней его лодыжку.

— Да, — отвечает он. — Снова мир и дружба.

Пятница, 22 августа 1997 года

8.01

Мы с Джимом собираемся на уикенд в Норидж, чтобы отпраздновать мой двадцать седьмой день рождения вместе с родителями. Они позвонили Джиму и сказали, что хотят подготовить для меня сюрприз и пригласить на торжество целую кучу дальних родственников, с которыми я не виделась многие годы. Когда Джим сообщил мне эту страшную новость, я настолько сильно разозлилась на него за то, что он согласился привезти меня туда, что довольно долгое время едва разговаривала с ним. Сейчас я, правда, немного успокоилась, но только самую малость, потому что все еще не могу поверить, что Джим заставил меня попросить на работе трехдневный отпуск, чтобы мы могли приехать к родителям пораньше.

— Ну что, — говорю я Джиму, застегивая молнию косметички. — Нам лучше выехать сейчас, если мы собираемся приехать к родителям до обеда.

— Нет, мы пока не можем ехать, — отвечает Джим, роясь в ящиках моей прикроватной тумбочки. — Не могу найти твой паспорт.

— Так он в ящике кухонного стола… — Я внезапно замолкаю и внимательно смотрю на него. — А зачем тебе понадобился мой паспорт?

— Да потому что без него нас не выпустят из страны.

— Ты что, забыл куда мы едем? Мы же едем к родителям.

Джим трясет головой.

— Но ты…

— Я все наврал.

— Так куда мы, в конце концов, едем?

— В Нью-Йорк.

— В Нью-Йорк?

— На три дня в Нью-Йорк. Уезжаем сегодня днем, прибываем в понедельник вечером.

— А на работу?

— Я позвонил твоей начальнице и договорился с ней.

— Я сразу поняла, что затевается какая-то непонятная история. Сколько раз я пыталась договориться с ней о встрече в понедельник, но она как-то загадочно улыбалась и меняла тему разговора.

— Это мои проделки.

Джим открывает конверт, лежащий на кровати, и протягивает мне билеты.

— Ведь это нам не по карману, — говорю я, глядя на него.

— Не по карману, — соглашается он, — но нам надо немного отдохнуть и переменить обстановку, это мы и делаем.

— Но я-то укладывала вещи не для поездки в Нью-Йорк. Я укладывалась для скучного и нудного уикенда у родителей.

— Я знаю, — отвечает Джим. — Попробуй сказать, что я непрактичный, а? Смотри, такси, которое повезет нас в Хитроу приедет за нами через полтора часа, так что начинай укладываться заново. Да, послушай-ка… ты, наверное, знаешь, где мои джинсы, у которых я обрезал штанины, а? Нигде не могу их найти, хотя уверен, что они должны быть где-то здесь.

— Нет, — говорю я. — Я их уже сто лет не видела. Может, ты потерял их при переезде? А вообще-то зачем тебе эти страшные штаны?

— Возможно, они и страшные, — задумчиво соглашается Джим, — но мне они почему-то нравятся.

Суббота, 23 августа 1997 года

10.23

Весь пол у кровати усыпан оберточной бумагой от моих подарков Элисон ко дню рождения. Я подарил ей несколько пар сережек с жемчугом, записную книжку с золотым обрезом и две книги, которые она хотела иметь («Бог мелочей»[46] и «Холодная гора»[47]). Окна в номере открыты. Мы лежим в постели и слушаем шумы Нью-Йорка.

— Даже шум уличного движения не такой, как в Лондоне, — говорит Элисон. Она умолкает и смотрит на меня. — Глупее этого ничего не скажешь, да?

— Ну что ты, — успокаиваю я ее. — Это, кстати, очень тонкое наблюдение.

Элисон смеется:

— Это как раз то, что больше всего привлекает меня в тебе. Я могу говорить глупости и при этом не чувствовать себя дурой.

15.03

Мы обедаем в кафе недалеко от Рокфеллер-центра. Наш столик стоит у окна, и мы видим проходящих мимо людей. Мы сидим друг напротив друга, время от времени наши взгляды встречаются, и тогда мы смеемся, как будто знаем то, что никто, кроме нас, не знает.

22.34

Мы здорово устали. После многочасового хождения по самым лучшим барам и клубам Манхэттена мы сочли за благо провести остаток вечера в гостинице и посмотреть, что показывают по американскому телевидению. И вот мы сидим в своем номере, и я галочками отмечаю в меню то, что утром нам принесут на завтрак.

— Сок апельсиновый или грейпфрутовый?

— Грейпфрутовый.

— Чай или кофе?

— Для меня кофе, пожалуйста.

— Хлопья? У них есть мюсли, кукурузные хлопья, отруби и овсяная каша.

— Не надо.

— Фрукты?

— Я предпочитаю то, что едят ножом и вилкой.

— Хорошо, сколько яиц?

— Два.

— Каких?

— Яичница-глазунья, — отвечает Джим.

Я не могу не рассмеяться:

— Ты хоть раз заказывал себе яйца в ином виде? Ладно, перейдем к следующему. Сосиски?

— Сосиски тут нормальные?

Я пожимаю плечами.

— Ну ладно, закажи мне несколько штук на пробу.

— Канадский бекон?

— И немного бекона. А лучше всего понемногу из того, что у них есть. Мне очень нравится завтракать.

— Хорошо, — говорю я, ставя в меню галочки. — Последний вопрос из меню: ты меня любишь? Варианты ответа такие: чуть-чуть, сильно, так сильно, что и не описать словами.

Джим смотрит на меня и улыбается.

— Вариант три.

Воскресенье, 24 августа 1997 года

9.47

Мы высоко-высоко на крыше небоскреба Эмпайр стейт билдинг. Элисон рассматривает Манхэттен через стереотрубу, для чего сначала нужно было опустить монету в щель стоящего рядом устройства. Я листаю путеводитель по Нью-Йорку.

— Если верить путеводителю, в Эмпайр стейт билдинг сто три этажа, — говорю я Элисон.

— Точно? — рассеянно спрашивает она.

— А высота телевизионной антенны, установленной на крыше, 1472 фута.

— Невероятно.

— Объем здания тридцать семь миллионов кубических футов.

— Удивительно.

— Для его сооружения потребовалось семь миллионов человеко-часов.

— Умопомрачительно.

— Ты, мне кажется, воспринимаешь все эти данные с каким-то сарказмом, — говорю я. — Цифры, по которым я вожу пальцем, зачитывая их тебе, должны тебя впечатлять.

— Так они и впечатляют. А как насчет вот чего? Существует девушка, назовем ее для удобства дальнейшего общения Элисон Смит…

— Хорошее имя.

— Ну так вот, эта девушка по имени Элисон Смит любит и всегда будет любить вас. Что вы скажете насчет этого факта, мистер Оуэн?

— Отрадно слышать, — отвечаю я смеясь. — Но уж если выяснять все до конца, то позвольте мне ознакомить вас с фактом, касающимся лично меня. Существует молодой человек, назовем его для удобства дальнейшего общения Джимом Оуэном…

— Хорошее имя.

— Ну так вот, этот Джим Оуэн считает, что, кроме нарезанного хлеба[48], лучше вас ничего и быть не может. А что вы скажете по поводу этого факта?

— Блистательно, — отвечает она. — Ни одна девушка никогда не устанет слушать такого рода факты, особенно если они и в действительности что-то значат.

16.35

Мы стоим на вокзале Гранд Централ. Я говорю Джиму, что это должно быть самое красивое здание на всем свете. Мы смотрим на сонм огней в окнах наверху, и я спрашиваю его, почему никто из сотен людей, находящихся здесь, не смотрит пристально вверх, как это делаем мы. А он отвечает:

— Да потому, что, когда ты проводишь жизнь в повседневной борьбе за место под солнцем, вещам, подобным тем, на которые мы сейчас смотрим, можно уделить всего секунду, дабы ухватить их практическую ценность. То же самое можно сказать и о любви. Ты принимаешь ее за должное, а пройдет некоторое время, и ты перестанешь ее замечать.

Понедельник, 25 августа 1997 года

13.15

Мы в Центральном парке, сидим на скамейке напротив входа в зоопарк. Мы здесь уже часа полтора и просто глазеем на людей, перед тем как пойти в свою гостиницу и начать укладываться.

— Как ты думаешь, у нас когда-нибудь будут дети? — спрашиваю я Джима, глядя на проходящую мимо нас пару с детской коляской.

— Х-м-м… когда-нибудь, — отвечает он. — А сколько детей ты хочешь?

— Двух, мальчика и девочку. А ты?

Джим молчит. Вместо ответа он как-то по-особому пожимает плечами, как будто он затерялся в дебрях своего собственного сознания.

18.45

Сейчас мы в аэропорту, названном в честь Джона Кеннеди. Мы должны были сидеть в самолете уже два часа назад, но рейс на Лондон был отложен из-за грозы. До этого я не видела ничего подобного. Мощные потоки дождя безостановочно льются на огромные стекла окон, сбегая к стокам; беспрерывно в небе полыхают ослепительно яркие вспышки, за которыми почти мгновенно следуют ужасающие раскаты грома. Джим не обращает никакого внимания на разгул стихии. Он уже давно застрял в одном из киосков и никак не может выбрать пару журналов, посвященных поп-музыке, чтобы почитать в полете. Я наблюдаю, как он шарит по полкам, перебирая и просматривая журналы, и вдруг у меня появляется ощущение, что смотрю на него по-особому. Это, видимо, и есть один из таких моментов, о которых пишут в книгах… я ловлю себя на только что возникшей мысли о том, что во всем мире нет другого человека, с кем бы мне хотелось быть. И я знаю, что это такой миг, когда все расставляется по своим местам. Когда я подхожу к нему, чтобы поделиться с ним своими чувствами, на моем лице непроизвольно появляется улыбка.

— Над чем смеемся? — спрашивает Джим.

— Ни над чем… так, да нет, ничего особенного… Просто я сейчас поняла, что хочу, нет, что мне необходимо выйти за тебя замуж. Я серьезно. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе всю оставшуюся жизнь.

Джим посмотрел на меня и сказал:

— Честно говоря, я чувствую нечто подобное. Я думаю, мы должны это сделать.

— Мысль о замужестве сама по себе нормальная, — говорю я Джиму. — Мы не должны делать из этого какого-то особого события. Мне не хочется ни многолюдной свадьбы, ни вообще какого-либо шоу. Давай просто сходим и оформим наши отношения.

— Ты хочешь сказать, что мы должны пожениться тайно ото всех или сбежать и обвенчаться?

— Джим, мы уже не так молоды, чтобы думать о побеге. Нам просто надо будет поехать куда-то, зарегистрировать наш брак, а потом, когда дело будет сделано, объявить всем о случившемся.

— И где бы ты хотела это сделать?

— Есть только одно место, которое, по-моему, подходит. Это то место, где все началось.

Вторник, 4 ноября 1997 года

12.03

Сегодня день нашей свадьбы, и мы приехали в Бирмингем. До назначенного времени регистрации у нас еще примерно два часа. Поэтому, как решили в поезде по пути сюда, мы берем такси до Селли Оук и обедаем в «Версити», который, к нашему великому разочарованию, после ремонта выглядит совсем не так, как раньше. После обеда мы доходим пешком до университета и садимся на скамью перед зданием библиотеки. Налево от нас красивое, увитое плющом здание факультета искусств, впереди — башня с часами и Юниверсити-сквер, куда я часто вместе с приятелями приходил летом, чтобы, лежа на спине, попытаться ухватить суть того, о чем говорилось в книгах по экономическому анализу. Я сижу на скамейке и как будто заново переживаю все, что было тогда.

— Это было долгое путешествие, — глубокомысленно произносит Элисон.

— Какое? — шутливо спрашиваю я. — Из центра города до студенческого городка?

— Нет, от нашей первой встречи в университете до того места, где мы сейчас. Я имею в виду… 1989 год… а ведь кажется, что все это было только вчера. Я все еще помню, как воспринимала мир, какой представляла себе свою жизнь, как поначалу относилась к тебе. Все эти воспоминания до сих пор свежи в моей памяти. И как-то не ощущается, что с той поры прошло уже столько времени и оно так быстро пролетело, верно? Посмотри на нас. Вот какие мы после прожитых лет, ты бухгалтер, я работаю в издательской сфере, и мы вот-вот сочетаемся законным браком. — Элисон зажигает сигарету. — Если бы я, будучи студенткой, могла увидеть себя сейчас, была бы очень довольна. — Она умолкает, чтобы затянуться. — Она была бы немного разочарована тем, что я так и не удосужилась написать тот великий роман, который, как я уверена, носила в себе, но она наверняка обрадовалась бы тому, что я работаю в книгоиздательской сфере. Будучи очень разборчивой в отношениях, она, я думаю, была бы счастлива узнать, что я нашла любовь. Я думаю, что поскольку она вела себя смело и решительно в поисках нужного спутника жизни, то всегда думала, что такого человека, возможно, и не существует, а если он все-таки существует, то ей никогда не суждено с ним встретиться. Я думаю, она бы удивилась, узнав, что она нашла такого человека и им оказался «Парень, который одевается по-особому», потому что она была уверена в том, что этот парень совсем не то, что нужно. А что думаешь ты?

— Я думаю, что тот студент был бы несколько разочарован. Думаю, у него были грандиозные жизненные планы. Он стремился достичь многого, о многом мечтал. Наверняка он и не помышлял о том, чтобы закончить карьеру в бухгалтерии.

— Да, это очень печально, — вздыхает Элисон.

— Да нет, совсем не очень, — отвечаю я. — Но с другой стороны, я думаю, он был бы вполне доволен тем, сколько он зарабатывает.

— А не думает ли он, что ради этих денег изменил своей мечте?

— Он ведь студент. Конечно же, он уверен, что ради этих денег я изменил своей мечте. Думаю, что он некоторое время был бы даже раздосадован… по крайней мере до тех пор пока я не объяснил бы ему, что он никогда не собирался стать рок-звездой. Думаю, что он осознал бы то, что я достиг максимума при тех способностях и знаниях, которыми обладал он.

— Ну а что он думает обо мне? Мог бы он предположить, что ты спустя целых четыре года все еще будешь вместе с бывшей подружкой Деймона?

— Он удивился бы тому, что это настолько затянулось. Я думаю, его напугала бы сама мысль о том, что с кем-то можно пробыть вместе столь долгое время. Но при этом он чувствовал бы и определенное облегчение, поскольку я не думаю, что в его планы входило провести жизнь в одиночестве.

— Да, ну а что все-таки обо мне?

— Что бы он мог думать о тебе? Он подумал бы: «Да, ты в порядке».

— И только?

— Да, — отвечаю я. — Я думаю, он бы обставил все круто.

— Ну а что все-таки он в действительности думал бы обо мне? — не отступает Элисон, аккуратно стряхивая пепел с кончика сигареты. — Ну, например, ночью, когда он один и размышляет о жизни.

— Он бы думал, что все обернулось для него лучше, чем он заслуживал.

13.37

Я и Джим сидим в приемной отдела записи актов гражданского состояния, ожидая своей очереди на бракосочетание. Мы подумали, что будет просто смешно, если придем на регистрацию в затрапезном виде, поэтому, остановившись в гостинице, переоделись. Я надела джинсы, кроссовки, блузку кремового цвета и жакет. Джим тоже в джинсах, кроссовках и в толстом черном свитере с круглым стоячим воротником. Особо удивил он меня тем, что, когда мы вошли в приемную, он показал мне носки, которые были на нем: те самые вязаные цветные носки, в которых он явился на дискотеку первокурсников. Увидев их, я не могла удержаться от смеха. Не понимаю, как он мог хранить носки все эти годы. Мне казалось, я избавилась от большинства помпезно-шутовских нарядов, в которых он щеголял прежде.

— Не могу поверить в то, что меньше чем через полчаса мы станем мужем и женой, — говорит Джим.

— Я тоже, — согласно киваю я.

— Как ты думаешь, мы почувствуем какую-либо разницу между тем, что было до и что будет после?

— Конечно, — уверенно говорю я. — Я думаю, что почувствуем. Ты должен почувствовать разницу после того, как вступишь в брак, а иначе зачем, по-твоему, люди все еще делают это? Я уже ощущаю разницу.

Джим смеется:

— Мы даже еще не приняли решения, как нам быть с фамилиями. Ты по-прежнему хочешь оставаться мисс Смит или хотела бы стать миссис Оуэн?

— Я пока еще не думала об этом. — Я театрально покашливаю, прочищая горло. — Элисон Элизабет Оуэн — ну как?

— Элисон Оуэн звучит неплохо. А что, если тебе взять двойную фамилию?

— Х-м-м-м, — начинаю я. — Мне кажется, Элисон Смит-Оуэн не пойдет, верно?

— Да, похоже. Может быть, Элисон Оуэн-Смит будет лучше, но немного труднопроизносимо. Лично я считаю себя человеком девяностых годов, так, может быть, мне стать Джимом Смитом.

— Ни в коем случае, — твердо говорю я, — в сочетании с твоим простым и незамысловатым именем эта простая и распространенная фамилия будет наводить людей на мысль, что ты скрываешь свое подлинное имя и фамилию. Я буду Элисон Оуэн. Тем более что я уже малость устала быть Элисон Смит. Она была хорошей девочкой, но постоянно жаловалась и была всем недовольна. Элисон Оуэн намного более приятная женщина.

— Мистер Джим Оуэн и мисс Элисон Смит? — произносит приветливая дама средних лет в черном брючном костюме.

Мы с Джимом поднимаем на нее глаза:

— Да?

— Вы следующие, — объявляет дама.

14.00

Сейчас мы находимся в комнате, где нас должны поженить. Стены комнаты кремового цвета, огромное окно, против которого мы стоим, задрапировано с двух сторон длинными бархатными шторами. В комнате столько пластиковых стульев, что на них можно было бы рассадить сорок, а то и пятьдесят человек. Но сейчас нас в комнате всего трое, и поэтому она кажется еще больше.

— Я извиняюсь, — объясняю я регистраторше. — Мы пришли на регистрацию без свидетелей.

Регистраторша улыбается:

— Не беспокойтесь. Не вы первые и, я уверена, не последние. Я сейчас схожу и приведу кого-нибудь.

Она выходит и почти сразу же возвращается, ведя с собой молодого парня в форме охранника и хорошо одетую пожилую даму в шляпе.

— Это Дэниел, наш охранник, — представляет свидетелей регистраторша. — Многие из наших работников часто приглашаются в качестве свидетелей, но Дэниел новенький, поэтому, я думаю, он с охотой поучаствует в вашем бракосочетании.

Элисон и я обмениваемся рукопожатиями с охранником.

— Мне еще не приходилось быть свидетелем, — говорит он.

— Кстати, нам тоже, — отвечаю я.

— А эта дама сама изъявила желание помочь вам, — говорит регистраторша, — она сочетается браком сразу же после вас.

— Зовите меня Марджори, — обращается к нам дама, протягивая руку.

— Спасибо, что согласились нам помочь, — говорит Элисон. — Надеюсь, ваш будущий супруг не против?

— Он находит всю эту процедуру забавной. Простите за любопытство, а почему вы не привели с собой свидетелей?

— Это одно из многих обстоятельств, — замялась Элисон.

— Хорошо, теперь все в порядке, — говорит регистраторша. — Свидетели присутствуют, давайте начинать.

Я нервно кашляю, Элисон смотрит на меня. Я понимаю, что не в силах пройти через это. Я всеми своими костями чувствую, что сейчас должна произойти огромная ошибка.

— Нельзя ли чуть-чуть подождать? — обращаюсь я к регистраторше. — Мне необходимо поговорить с моей девушкой до того, как свершится церемония.

Я хватаю Элисон за руку, веду ее в дальний конец комнаты и, набрав полные легкие воздуха, говорю:

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, знаешь?

— Ты передумал, да? — спрашивает Элисон. — Я так и знала, что этим кончится.

— Я вовсе не передумал, — говорю я. — Я просто хочу убедиться в том, что ты счастлива, делая этот шаг. Ты знаешь, что твои родители при этом не присутствуют, твои друзья тоже. Только ты, я, регистраторша и двое случайных людей, которых мы впервые видим.

— Меня все устраивает, — отвечает она. — Я никогда не хотела пышной свадьбы. Я не уверена, что до встречи с тобой вообще испытывала желание выйти замуж. Но я знаю только одно, я люблю тебя и наша женитьба — это, возможно, самое лучшее событие в моей нынешней и будущей жизни.

— У вас возникли проблемы? — спрашивает регистраторша, направляясь в тот конец комнаты, где мы стоим.

— Нет-нет, — отвечаю я. — Мы просто решили уточнить некоторые детали. — Я с улыбкой смотрю на Элисон. — Мы готовы, так что, пожалуйста, начинайте.

Мы снова идем туда, в переднюю часть комнаты, регистраторша делает то, что ей положено. Элисон и я говорим «да» в определенном месте церемонии, и вот все свершилось, все закончилось. Мы женаты.

Часть пятая

Затем: 1998 год

1998 год

Воскресенье, 4 января 1998 года

12.23

Прошло всего несколько дней после Нового года, и вся наша семья и друзья в конце концов простили нам, что мы женились тайно ото всех. Вчера вечером мы были приглашены на обед к моему приятелю Шезади, дом которого находится на Тафнелл-парке. Нам было лень добираться домой на такси, к счастью, наши соседи с верхнего этажа, у которых есть ключ от нашей квартиры, согласились покормить Диско, поэтому мы остались ночевать в гостях, улегшись на матрасе в гостиной. Сегодня великолепный солнечный день. В такой день у всех хорошее настроение, поэтому я предлагаю Джиму сходить в Кадмен, в котором, как сказал мне вчера Шезади, недалеко от главной улицы небольшое отличное кафе, где мы могли бы позавтракать.

На улицах много народа; люди прогуливаются, беседуя друг с другом. Я не отрываю взгляда от окон великолепных трехэтажных домов, пытаясь представить себе жизнь людей, там обитающих. Я не могу себе представить нас, живущих в подобном доме.

На подходе к Чок Фарм мы следуем мимо витрины агентства недвижимости. На каждой фотографии отличная квартира с деревянными полами, огромными окнами, стальной мебелью. Я поворачиваюсь к Джиму и говорю:

— Если бы не вопрос денег, какую квартиру мы бы купили?

Джим смеется:

— Даю право выбора даме.

— Что ты скажешь об этой? — спрашиваю я, указывая на фото недавно построенной двухуровневой квартиры в Айлингтоне.

— Слишком маленькая, — отвечает Джим. — Уж если фантазировать, то надо что-то побольше.

— Ну ладно, — соглашаюсь я и, посмотрев еще несколько фотографий, спрашиваю его: — А что ты скажешь об этой?

— Маловата по площади. В гостиной, например, даже Диско нормально не поиграть.

— Ну что ты, она же огромная.

— Нет, ищи еще больше.

Я вновь начинаю водить взглядом по окнам и наконец нахожу то, что ищу: квартиру моей мечты в Велсайз-парке. Она была настолько дорогой, что в описании цена даже не указывалась.

— Я нашла то, что нужно, — говорю я, показывая на фотографию, едва удерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Джим смотрит туда, куда указывает мой палец.

— Хорошая. Вот эта годится. Фантастическая хата.

— Ты вообще представляешь ее в жизни? Вот здорово было бы жить в ней. Интересно, как она выглядит?

— Много лучше, чем на фотографии.

— А мне нравится наша квартира, — говорю я, вздохнув, а затем тащу Джима за руку. — Ладно, пошли скорее, а то мы пропустим завтрак.

Джим стоит как вкопанный.

— А давай и мы тоже.

— Что?

— Купим собственное жилье.

— Нам же не потянуть.

— Эту нам не потянуть, — говорит он, указывая на фотографию квартиры моей мечты, — но ведь мы наверняка можем купить себе что-то небольшое и менее шикарное.

— Ты в этом уверен? — спрашиваю я.

— На сто процентов, — отвечает Джим. — Мне нравится наша квартира, но мы, по-моему, выросли из нее, тебе не кажется? А к тому же почти через день по пути домой в метро я постоянно вижу в «Ивнинг стандард» заголовки, сообщающие: «Цены на дома идут вниз», или «Раздутый, как мыльный пузырь, рынок недвижимости в Лондоне вот-вот лопнет», или «Если вы сию же секунду не приобретете недвижимость, вы никогда не станете собственником жилья и весь свой век будете квартиросъемщиком». — Джим смеется. — Должен признаться, что я всегда считал аренду квартиры делом временным. Платить ежемесячно сотни фунтов за то, что тебе не принадлежит, по меньшей мере нелепо. Я думаю, ты со мной согласишься. К тому же ты наверняка считаешь, что покупка жилья еще крепче свяжет нас друг с другом.

— Правильно, ведь теперь, когда мы женаты, нам действительно надо создать то, что называется основой семьи, — уточняю я сказанное Джимом. — Ну, как бы утвердиться в качестве семьи. Я уверена, нам нужно это сделать. — Я снова смотрю на фото поразившей меня квартиры. — Ты только представь себе, что у нас много денег и мы можем позволить себе купить такую!

— Это было бы здорово, — отвечает Джим. Он на секунду умолкает, а затем говорит: — Послушай, а что, если…

— Если что?

— Что, если мы сделаем вид, что собираемся ее купить?

Прежде чем я успеваю открыть рот, он открывает дверь агентства недвижимости и быстрым шагом идет через вестибюль.

12.45

Мы с Элисон садимся на стулья, предназначенные для посетителей, ожидающих приема риелторами. Перед нами стоят три стола со столешницами из толстого стекла, на каждом из которых нет ничего, кроме беспроводного телефона и ноутбука. За каждым из столов сидит по очкастому агенту в черном костюме и с замысловатой прической, а перед столом — семейная пара. Пара в дальнем конце офиса смахивает на адвокатов; пара перед средним столом, похоже, парикмахеры; та пара, что ближе к нам, наверное, трудится в рекламном бизнесе. Во внешнем виде всех трех пар есть одно общее: они, скорее всего, зарабатывают бешеные деньги.

— Пойдем отсюда, — шепчет Элисон. — Нам здесь нечего делать.

— Нет есть что делать, — уверенно говорю я. — Предоставь мне возможность вести разговор.

Проходит примерно пять минут и пара, которая, как мы решили, работает в рекламном бизнесе, встает и прощается с агентом. Темноволосая женщина, которая присутствует при переговорах в качестве помощника, поднимает глаза от бумаг и наши взгляды встречаются. На какую-то долю секунды мне кажется, что я узнаю ее, а когда она от удивления широко раскрывает глаза, я убеждаюсь, что не ошибся.

— Не верю глазам своим! — восклицает она, прижимая руки к груди. — Джим. Джим Оуэн.

Я тоже с трудом верю своим глазам.

— Неужели это ты, Энн, это ты?

Она кивает:

— Энн Кларк.

Она выглядит так же неотразимо, как и в университете. А уж если говорить откровенно, то еще неотразимее. Все в ней какое-то необычное, изощренное.

— Ну как ты? — спрашивает она, выходя из-за стола и целуя меня в щеку.

— Спасибо, все хорошо. А ты?

— Отлично. У меня тоже все нормально. Сколько мы не виделись?

— Шесть лет.

— Не верится…

— Да, шесть лет. Плюс-минус несколько месяцев.

Энн смеется.

— Ты выглядишь отлично, — говорю я. — Просто фантастически.

— Серьезно? Ну, спасибо.

— Энн, — говорю я, поворачиваясь к Элисон, — это моя жена Элисон. Элисон, это Энн Кларк… Мы были друзьями в университете.

Все улыбаются, и на какое-то время беседа прерывается.

Энн в смущении смотрит на нас.

— Нас заинтересовала квартира, фотографию которой мы увидели в вашей витрине. Ну та, что в Велсайз-парке.

Пальцы Энн легко касаются клавиатуры ноутбука.

— Вы имеете в виду эту? — спрашивает она, развернув экран в нашу сторону. — Одобряю ваш выбор. Эта квартира в нашей базе данных всего несколько недель. Квартира в идеальном состоянии.

— Отлично, — говорю я. — Идеальное состояние — это как раз то, что мы ищем. — Я делаю коротенькую паузу, а потом продолжаю: — Видишь ли, я подолгу бываю в разъездах. Я играю в группе. Мы только что подписали в Штатах контракт на выпуск альбома.

— Здорово! — восклицает Энн. — Это та же самая группа, которую ты собрал в университете?

— Нет, — отвечаю я. — Мы называемся… — я делаю паузу и роюсь в голове, подыскивая название, которое звучало бы круто и в то же время правдоподобно… — «Попутчики».

— И ты вокалист группы?

Я утвердительно киваю.

— Не могу поверить, что ты стал таким известным.

— Я бы не сказал, что очень известный…

— Ты знаешь, я просто поражена, — говорит Энн. — Подумать только, ведь я знала тебя еще в университете. На тебя, должно быть, сильно подействовало то, что произошло.

— Мы вне себя от счастья, буквально на седьмом небе, — произносит Элисон свою первую реплику.

— А вы знаете, — говорит Энн. — У меня для вас хорошая новость. У нас в офисе есть ключи от этой квартиры, так что вы, если хотите, можете пойти и посмотреть ее прямо сейчас.

— Сейчас мы как раз свободны, — отвечаю я. — Это было бы здорово.

— Вот и отлично. Вы на колесах?

— В данный момент — нет.

— Ничего, поедем на моей машине. Только мне надо записать ваши данные и ввести их в компьютер. А потом, если вы подождете минуту-другую, пока я возьму пальто, мы сможем поехать. Моя машина с другой стороны здания, так что до встречи у входа через несколько минут.

Энн записывает наши данные, полностью выдуманные мною, потом исчезает за дверью с табличкой «Офис», а Элисон смотрит на меня, пребывая в состоянии полной прострации.

— Что ты делаешь? — говорит она, придя в себя. — Ты что, рехнулся? И без очков видно, что ты рехнулся. А что ты наплел ей о группе?

— Ты знаешь, кто она?

— Я предполагаю, что она больше чем просто «знакомая по университету».

— В течение нескольких месяцев она была моей пыткой и сердечной болью.

— Пусть так, но ты не рок-звезда с миллионами в карманах, ты — бухгалтер. Стоит ей заглянуть в интернет, чтобы поискать твою группу, как она тут же поймет, что ты все врешь.

— Она этого не сделает. Поверь мне. Она хочет этому верить.

— Верить чему?

— Тому, что один парень из ее университетской жизни, который боготворил ее, теперь участник известной группы. Она многие годы будет всех подряд потчевать этой историей.

Мы встали, направились к выходу и поспешили прочь от агентства недвижимости.

Воскресенье, 11 января 1998 года

15.56

Мы сидим за кухонным столом и уже долгое время обсуждаем и анализируем наше финансовое положение на предмет того, под силу ли нам взять ипотечный кредит. По этой причине я со всех сторон обложен чеками за покупки по банковским кредитным карточкам, по кредитным карточкам разных магазинов, сообщениями банков о накоплениях на депозитах и расходах с текущих счетов, а также миллионами других бумаг. Что касается меня, все выглядит прекрасно. А вот с Элисон, однако, все обстоит не совсем благополучно. Карьерный рост налицо: за время работы в компании «Купер и Лоутон» ей дважды увеличивали зарплату, но то, как она обращается с деньгами, повергает меня в печаль. Ее финансовое положение просто ужасающее.

— Не могу в это поверить, — говорю я, роясь в пакете с пончиками, которые купили вчера в супермаркете.

— Что именно? — спрашивает Элисон.

— Сколько у тебя долгов, — отвечаю я, доставая пончик, обсыпанный сахарной пудрой, и заглядывая в пакет, где осталось еще четыре. Я кладу пончик в рот; три жевательных движения челюстями — и он исчезает, освобождая мой рот для того, чтобы начать читать нотацию Элисон: — Я всегда, в общем-то, знал, что ты ужасно непрактична в плане денег, но чтобы до такой степени…

— У меня не так много долгов, — оправдывается Элисон. — Примерно столько всегда и бывает.

— Элисон, у тебя долгов на тысячи фунтов.

— Я знаю.

Я снова заглядываю в пакет с пончиками, достаю еще один и почти заглатываю его.

— Я вот смотрю на твои сообщения из банка и вижу, что у тебя регулярно образуется задолженность в несколько сот фунтов за пять дней до зарплаты.

— Так это потому, что с меня удерживают половину арендной платы.

— У тебя четыре кредитные карточки, и по трем из них кредит превышает норму, поэтому ты ежемесячно платишь гигантские проценты. Когда последний раз ты пыталась расплатиться полностью хоть за какую-нибудь из купленных в кредит вещей?

Наступает долгая пауза, во время которой мне удается прикончить один за другим два пончика.

— Ох, Элисон, — в отчаянии говорю я, дожевав пончик, — ну скажи, ведь такого еще не было.

— Я думала, что раз у меня есть кредитные карточки — так можно покупать по ним в кредит.

— Но ты превысила лимит по двум карточкам, выданным магазинами.

— Они предлагают эти карточки в магазине, когда ты стоишь у касс. Разве это честно? Ведь у человека складывается впечатление, что он получает ее даром.

— Но это еще не все. Ты ведь еще не выплатила свой студенческий заем… но и это еще не все, ты взяла в банке заем в четыре тысячи фунтов.

— Но это же на машину. Машина — это же предмет первой необходимости!

— Элисон, но машину-то ты не купила!

— Я знаю, я положила деньги на свой счет, но за несколько недель они, как-то непонятно почему, растаяли.

— Факт состоит в том, Элисон, что, с какой стороны ни посмотреть, ты совершенно неплатежеспособна.

— Это ужасно, неужели это и в самом деле так? — спрашивает она, вся дрожа. — Я думала, что эти долги можно выплачивать в течение многих лет. Из-за этого все наши планы рухнули? Это очень плохо?

— Да, это не очень хорошо.

— Но мы все-таки можем получить ипотечный кредит, можем?

— Они учтут весь этот долг, когда мы обратимся к ним, а следовательно, они, возможно, предложат нам меньшую сумму.

Элисон роняет голову на руки, а я, пользуясь этим, выуживаю из пакета последний пончик.

— Они дадут нам мизерный заем, на который мы если и сможем что-то приобрести, только в какой-нибудь лондонской дыре, где полицейские не показываются без оружия и не выходят из бронированных автомобилей, а квартира, которую мы купим, будет соседствовать с одной стороны с наркопритоном, а с другой — с публичным домом, и все только потому, что кто-то позволил себе купить две пары туфель в универмаге «Селфриджес»[49].

Она тяжко вздыхает:

— Прошу тебя, не разрешай мне даже приближаться к магазинам, обещаешь? Если ты увидишь, что я взяла в руки чековую книжку и собираюсь использовать ее не для оплаты счета, а для чего-то другого, — убей меня.

Я не могу не чувствовать жалости к ней.

— Все будет хорошо, — стараясь придать голосу беззаботность, успокаиваю ее я. — Все это значит, что нам нужно будет немного затянуть пояса, а кроме того, у меня есть некоторые накопления, которые мы пустим в дело.

— Но ведь эти деньги ты получил после смерти отца…

— Никаких «но», — прерываю я ее. — Я сделаю это, и точка. Так или иначе, но у нас будет собственный дом.

Элисон с вымученной улыбкой смотрит на меня, на моем лице тоже появляется вымученная улыбка, и я смотрю на нее, а потом мы оба смотрим в пустой пакет, в котором еще недавно были пончики. Я сразу же чувствую себя виноватым. Элисон так и не довелось съесть ни единого, хотя в универсаме именно она положила пакет с ними в нашу корзину. По всем правилам она должна была бы как следует всыпать мне за это. Но она, конечно же, не делает этого, поскольку какой смысл устраивать шум по поводу уже съеденных пончиков — ведь что сделано, то сделано. Это, естественно, нехорошо, но и не так уж плохо, чтобы поднимать из-за этого шум.

Пятница, 6 февраля 1998 года

20.07

Мы едем домой на метро по линии Пиккадилли после нашего первого осмотра жилья. Мы смотрели квартиру, расположенную на втором этаже дома после капитального ремонта на Грин-лайнс. Как только я прочитала описание этой квартиры в агентстве по недвижимости, сразу же буквально влюбилась в нее. Мы оба согласились, что квартира потенциально покупаемая. Но в ту же секунду, когда мы вышли из вестибюля станции «Манор-хаус», мне стало ясно, что Джиму этот район внушает омерзение — он увидел, как какой-то старик мочился на глазах у всех, устроившись у уличного фонаря.

Начинать поиски подходящего дома затруднительно, поскольку наши финансовые возможности сильно ограничены, даже с учетом сбережений Джима. Другая проблема состоит в том, что мы еще не приняли решения, в каком районе Лондона собираемся жить. Я согласна жить в любом районе, но Джим не хочет поселяться нигде, кроме как в северной части Лондона, поэтому наши поиски и сконцентрировались на этом районе. Мы договорились смотреть все квартиры вместе, договорились мы и о том, что каждый из нас будет обладать правом вето. Мы даже выработали некую систему: я обхожу столько агентств по продаже недвижимости, сколько могу, и договариваюсь о времени осмотров, а Джим все внимание уделяет финансовой стороне дела и переговорам с риелторами и банками, обеспечивая экономическую эффективность сделки. У нас было ощущение, что мы работаем в единой команде.

— Мне кажется, что мы слишком уж широко закидываем свои сети, — говорит Джим. — По-моему, нам надо ограничить район поисков исключительно северной частью Лондона.

— Что ты понимаешь под «северной частью Лондона»?

Он чуть медлит с ответом.

— Все, что между первой и четвертой зонами Северной линии метро или рядом с нею.

— Ты твердо решил? — спрашиваю я его с некоторым недоверием. — Я никогда раньше не знала, что ты настолько привержен этому району.

— Да нет, я не привержен. Я просто внимателен в выборе.

Я достаю маленькую карту Лондона из своей папки с бумагами и перечисляю вслух районы, расположенные по Северной линии или вблизи нее. Джим отвергает Кадмен, поскольку он «заполнен туристами и очень дорогой»; Кентиш-Таун, так как он «хоть и не заполнен туристами, но очень дорогой»; Примроуз-Хилл, потому что там «все так дорого, что у тебя глаза не будут просыхать от слез»; Тафнелл-парк, потому что «слов нет, чтобы описать это ужасное место»; Атчуэй, поскольку там «смертельно тоскливо»; Хайгейт, по его словам, «идеальное место, но нам не по карману»; Мьюзвел-Хилл — «идеально подходит»; Краунч-Энд расположен «в нескольких миллионах световых лет от ближайшей станции метро»; и, наконец, Ист-Финчли, по его мнению, «в общем-то, ничего, но это не Мьюзвел-Хилл, согласна?».

— Итак, — говорю я, складывая карту, — ты считаешь Мьюзвел-Хилл идеальным местом; Хайгейт пойдет при условии, если мы будем выигрывать в лотерею в течение нескольких недель подряд; и Ист-Финчли — на крайний случай.

Джим смеется:

— Звучит слишком категорично, но не бессмысленно.

Суббота, 14 февраля 1998 года

8.34

Я уже собиралась вставать, когда услышала, что принесли почту. Посмотрела на Джима, который еще крепко спал, потихоньку выбралась из кровати и вышла за дверь, чтобы забрать почту. Сегодня День святого Валентина, и, хотя это нечестно, меня все же разбирает любопытство: есть ли в этом году поздравительная открытка от Деймона, или он окончательно решил перешагнуть через прошлое? Выйдя за дверь, я сразу же увидела кремовый конверт среднего размера, лежащий поверх кипы счетов. Я тут же открыла его. Внутри хрустящая белая открытка со словом «Любовь», выписанным маленькими золотыми буковками. На развороте надпись: «Надеюсь, мое поздравление найдет тебя счастливой. Думаю о тебе. Д.».

Вторник, 17 февраля 1998 года

16.00

Сижу на работе и просматриваю груды описаний предлагаемых квартир, которые прибыли с утренней почтой от различных агентств недвижимости. Мне пока что удалось убедить Джима посмотреть пару квартир в Ист-Финчли, поскольку за них просят значительно меньше, чем за подобные квартиры в Мьюзвел-Хилл, но он все время умудрялся находить в них какие-нибудь дефекты типа прохудившейся крыши, ненормальных соседей, шумной дороги рядом с домом — стоит только упомянуть тот или иной дефект, как он сразу же за него хватается. Он уговаривает меня посмотреть квартиру в Хайгейте, цена которой на самом пределе того, чем мы располагаем. Это крошечная, спроектированная по специальному заказу квартира с одной спальней в ужасном на вид многоквартирном доме постройки шестидесятых годов, которая внушает мне отвращение. В качестве компромиссного варианта мы пару дней спустя смотрим несколько квартир в той части Лондона, которую с натяжкой можно отнести к району Хайгейт, хотя если говорить строго, то это скорее современная часть района Атчуэй. Нам показывают несколько вполне приличных квартир, но Джим и слышать о них не хочет. Мы смотрим несколько квартир в Мьюзвел-Хилл. Нам их не потянуть, но по выражению лица Джима я понимаю: это именно то, что он хочет.

Суббота, 7 марта 1998 года

12.47

Мы только что посмотрели квартиру с садом. В ней живет супружеская пара из Австралии. Они превратили квартиру в райский уголок в прямом смысле слова, но они уезжают назад в Австралию и сказали нам, что заинтересованы в скорейшей продаже. Они оставляют в квартире ковры, шторы и даже кухонную плиту, а кроме того, хотят по дешевке продать нам и остальные вещи. Я считаю, что нам просто счастье привалило. Словно Бог внял нашим мольбам. Я всем своим существом чувствую, что это именно то, что нам нужно, но не знаю, что думает Джим, поскольку на его лице, как всегда в таких ситуациях, капризно-бесстрастное выражение для того, чтобы держать сопровождающего нас агента в напряжении.

— Ну, что скажешь? — спрашиваю я его, когда агент отошел и не слышит нас.

— А что ты скажешь? — отвечает Джим.

— Прекрати отвечать вопросом на вопрос!

Джим смеется:

— А я вот взял да и ответил.

Я решаю не показывать своего энтузиазма, чтобы не побуждать Джима разыгрывать «адвоката дьявола»[50], что он любит делать, чтобы завести меня и поколебать мою уверенность.

— Ну что… я думаю, ее можно отнести к разряду потенциально покупаемых, — начинаю я, придавая голосу максимально возможный скептицизм. — По всей вероятности, необходим косметический ремонт и… вторая спальня не слишком ли мала…

— Ты что, шутишь? — удивляется Джим. — Квартира отличная. Я в восторге. Две спальни. Отличная, со вкусом отделка. Просторная кухня. И сад, в котором будет играть Диско. Ничего лучшего и не придумать. Ты ведь не собираешься воспользоваться своим правом вето или собираешься?

— Возможно, — отвечаю я с кислой миной. — А может быть, и нет… — После этих слов с моего лица слетает маска капризного скептицизма. — Я больше не могу притворяться, мой мальчик. Мне нравится эта квартира. Она мне нравится больше всех квартир, что мы видели. Я думаю, мы должны прямо сейчас согласиться на ту цену, которую за нее просят.

— Прямо сейчас?

— Сегодня суббота. Прикинь, сколько пар уже, возможно, записались, чтобы посмотреть ее.

— Но за нее просят сразу всю стоимость. Мы же покупатели, совершающие первую покупку, нам нечего продать. Мы должны воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы снизить цену.

— Джим, мне плевать на обстоятельства. Я хочу, чтобы у нас была эта квартира. Я уже вижу нас в ней, а ты? Она должна стать нашим домом. Домом, в котором родится наш первый ребенок. Домом, о котором у нас останутся самые лучшие в жизни воспоминания.

Джим смеется:

— Ладно, с судьбой спорить я не могу, верно? Давай согласимся на всю стоимость.

Он достает мобильный телефон и звонит риелтору. Меня всю колотит, и я не могу стоять спокойно.

— Что они сказали? — спрашиваю я, справившись с волнением, когда вижу, что разговор закончен.

— Сказали, что позвонят нам в конце дня.

16.56

Мы зашли в книжный магазин на Бродвее и сейчас выбираем поздравительную открытку ко дню рождения Ника, хотя с того дня прошло уже три недели, и в это время из пиджака Джима раздается звонок мобильного телефона. Он выхватывает его из кармана, некоторое время мы оба молча смотрим на него, пытаясь справиться с состоянием, близким к шоковому. Наконец Джим собирается с духом и отвечает. Мне приходится отойти в сторону, чтобы хоть как-то сохранить самообладание; поэтому сейчас я стою в журнальном отделе и наблюдаю за Джимом издалека. Хотя с такого расстояния я и не могу понять смысла разговора, но вижу, что на его лице снова появляется бесстрастная, ничего не выражающая гримаса. Мне кажется, что этот телефонный разговор никогда не закончится, а по лицу Джима нельзя сказать, хорошие или плохие новости сейчас обсуждаются. Через несколько минут Джим выключает мобильник, и я устремляюсь к нему. Вместо постного выражения на лице Джима появляется широченная радостная улыбка, которую я запомню на долгие годы.

— Хорошие новости, — говорит он. — Они согласились. Я свяжусь с нашим поверенным, и мы приступим к обследованию наших средств прямо на следующей неделе. Эта процедура является частью контракта, обычно подготовка бордеро-обмена[51] занимает шесть недель.

— И что, действительно все получится? — недоверчиво спрашиваю я.

— Похоже, что так, — отвечает Джим.

Стоя в самом центре книжного магазина перед витриной журнала «Правильный уход за домом», мы целуемся.

Понедельник, 6 апреля 1998 года

13.34

Я нахожусь в мебельной секции универсама «Джон Льюис» на Оксфорд-стрит, где я только что заказала диван кремового цвета. В течение нескольких прошедших недель я использовала мои обеденные перерывы, чтобы обойти все мебельные магазины в центральной части Лондона в поисках хорошего дивана (подходящего цвета, размера, материала), который бы отлично вписался в новое жилище. Я до такой степени поглощена заботами о квартире, что не могу сосредоточиться ни на чем, кроме как на журналах по обустройству быта и на телепрограммах на эту же тему. Я стала просто какой-то маньячкой, однако чувствую себя при этом необычайно счастливой.

Пятница, 24 апреля 1998 года

13.31

Вчера вечером мы ходили к своему поверенному, чтобы подписать контракт. Сегодня ближе к вечеру предполагали встретиться с той самой парой, у которой покупаем квартиру. Направляясь в закусочную перекусить, я прохожу мимо небольшого ателье печатной продукции. Я не могу побороть искушения и прямо здесь и сейчас заказываю пятьдесят карточек-уведомлений о перемене адреса. Приемщик приглашает меня прийти за заказом на следующий день ближе к вечеру. Когда я возвращаюсь с обеда, на столе записка с просьбой позвонить Джиму. Я сразу же звоню.

— Звонили из агентства недвижимости, — говорит Джим.

Голос у него нормальный. Не похоже, чтобы что-то произошло.

— И что им надо?

— Они сняли ее с продажи.

— Кто?

— Та самая пара, у которых мы покупаем квартиру.

— Не понимаю.

— Квартиру эту мы потеряли. Они сказали, что их планы в отношении возвращения в Австралию изменились.

Я не могу поверить своим ушам.

— Надо позвонить им, — говорю я со слезами в голосе. — Объяснить им, что так не делают. Они не могут так поступать с людьми. Может быть, они поймут это и снова изменят свои планы.

— Это же их дом. Они могут делать то, что им угодно.

— А как же с деньгами, которые мы уже потратили?

— Мы их потеряли.

— Но… я уже купила карточки-уведомления о перемене адреса. Они должны продать нам свою квартиру.

— Я все понимаю, малышка, — говорит Джим, — но мы ничего не можем сделать.

14.02

Как это ни странно, но я совершенно не представляла себе, насколько сильно это известие подействует на меня. Положив трубку после разговора с Джимом, я тут же залилась слезами. Я безутешна. Мы пытаемся представить себе наше будущее, но наше настоящее не дает нам расправить крылья, пригибает нас к земле. Никогда в жизни не испытывала столь сильного разочарования и унижения. Сослуживцы наперебой успокаивают меня, уверяя, что найдутся другие квартиры, а та, что произошло с этой, — просто часть какой-то игры, непонятно, кем затеянной, но я не воспринимаю случившееся таким образом. Я вообще все случившееся воспринимаю иначе. Я уверена, что Джим — единственный, кто меня понимает. Он единственный, кто понимает, что я сейчас чувствую.

Суббота, 9 мая 1998 года

9.07

— Я уверена, что эта история еще больше сблизила нас с Джимом, — говорю я Джейн, с которой беседую по телефону. — Мы стали близки как никогда.

— А что вы намерены делать теперь? — задает вопрос Джейн.

— Мы решили на некоторое время прекратить поиски. Я думаю, что ни у меня, ни у него не то настроение, чтобы возобновить их. К тому же наше финансовое положение несколько подорвано несостоявшейся сделкой. И все это, вместе взятое, деморализует. К тому же присутствует еще и побочный отрицательный эффект — гнетущая мысль о том, что нам никогда не суждено выбраться из этой квартиры. То, на что мы прежде не обращали внимания, как, например, подтекающий кран на кухне, или входная дверь, которую невозможно открыть без нечеловеческих усилий, или горные велосипеды, которые парни, живущие выше, бросают где попало в вестибюле, — все это теперь выводит нас из себя. А самое ужасное, что эта самая пара, оказывается, врала, будто собирается назад в Австралию. Джим выяснил, на прошлой неделе эта квартира снова была выставлена на продажу, но через другое агентство и за цену, превышающую прежнюю на несколько тысяч фунтов. Просто их одолела жадность. Когда Джим рассказал мне об этом, я ответила: «Нам-то что за дело?» Мне кажется, весь мир ополчился против нас.

— Ну а он что?

— Он ничего не ответил. Он лишь обнял меня и прижал к себе.

Пятница, 22 мая 1998 года

6.37

Мы понемногу вышли из депрессии, вызванной сорвавшейся покупкой квартиры. Мы, если можно так сказать, прошли через это. Сейчас мы и вправду чувствуем, что случившееся сблизило нас еще сильнее. Мы с Джимом так счастливы вместе, что это кажется почти неправдоподобным. Мы постоянно смеемся и шутим, и даже обстановка в квартире, казавшаяся прежде непереносимой, больше не гнетет нас. Все отлично. Ему сегодня надо быть на совещании в Лидсе, поэтому он встал так рано. Я встала рано потому, что проснулась утром с желанием быть примерной женой. Пока он собирается, я готовлю ему завтрак, хотя могла бы на вполне законных основаниях пролежать в постели еще не меньше часа. Любовь, я уверена, заставляет нас совершать столь странные поступки.

— Ну вот и все, — говорит Джим, надевая пиджак. — Я, пожалуй, пойду, а то еще опоздаю на поезд.

Он выходит в прихожую, а я, в халате и позевывая, иду за ним.

— Не знаю, сколько времени я пробуду в Лидсе, так что обедай без меня. Мы, вероятнее всего, пообедаем там. — Он целует меня. — Ну, до вечера.

Когда он отстраняется от меня, я замечаю пятнышко бритвенного крема у него на щеке. Послюнив кончик пальца, я быстрым движением стираю его.

— Бритвенный крем, — говорю я в ответ на его вопрошающий взгляд.

— Ой, спасибо, если бы не ты, ходить бы мне весь день с таким украшением.

— Мы никак не можем допустить, чтобы ты выглядел неряшливо, верно ведь?

— Конечно, — с важным видом подтверждает он. — Ну, малышка, до вечера. — Он снова целует меня, берет портфель и уходит.

Закрывая за ним дверь, я вдруг вспоминаю обо всем, что входит в мои обязанности и что мне необходимо сделать: мытье посуды и раковины, куча грязного белья в корзине, груда выстиранного белья, которое необходимо погладить, кошачий туалет, в котором необходимо поменять наполнитель. А затем, через секунду, в моей голове мелькает другая мысль: когда это я успела стать такой?

Понедельник, 1 июня 1998 года

7.05

Я только что принял душ и смотрю на себя в запотевшее зеркало. Я уже стою так не меньше десяти минут и с каждой секундой чувствую все большую и большую подавленность.

— Что ты там делаешь? — слышу я приглушенный голос Элисон, доносящийся из прихожей. — Мне надо в туалет.

Я открываю дверь и впускаю ее.

— Ты уже закончил здесь свои дела?

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — говорю я, снова подходя к зеркалу, — и хочу услышать правдивый ответ. Без приукрашивания и подслащивания. И не думай о моих чувствах, просто скажи мне все, как есть, договорились?

Элисон смотрит на меня взглядом, в котором смешались изумление и любопытство.

— Договорились.

— Так ты готова ответить на мой вопрос? Хорошо, тогда начнем: выпадают ли у меня волосы?

Я наклоняю голову так, что Элисон может рассмотреть мою макушку.

— Все в порядке, — отвечает она через некоторое время. — Тебе не о чем волноваться.

Я снова смотрюсь в зеркало.

— Ты уверена? — И я снова наклоняю голову.

— На сто процентов.

— Ты уверена в том, что говоришь, или ты просто хочешь меня утешить?

— Я уверена, — твердо заявляет Элисон.

Я одобрительно киваю, а затем снова пялюсь на себя в зеркало, совершая немыслимые движения головой и стараясь рассмотреть в зеркале свою макушку.

— У меня лезут волосы, верно? — спрашиваю я.

— Нет. У тебя с волосами все нормально.

— Ну ладно, ты можешь сказать мне честно?

— С волосами у тебя все нормально. У тебя хорошие волосы. Фантастически хорошие.

— Послушай, Эл, я же вижу отсюда свою макушку. И ясно вижу, что волосы на ней редкие.

Она снова смотрит на мою макушку.

— Ну, может, несколько волос вылезло из того места, на которое ты смотришь, только и всего. — Она осматривает мою голову со стороны затылка. — У тебя здесь густые волосы. Очень густые.

— А сверху, там, где я не могу рассмотреть. То место, о котором я говорю, здесь… — я тыкаю пальцем в макушку, — …я не могу его увидеть в зеркале. Послушай, просто признай, что это так. Мне это необходимо для того, чтобы смириться с тем, что моя молодость прошла, понятно? У меня лезут волосы, так?

Элисон с виноватым видом кивает:

— Боюсь, что так.

— Это ужасно?

Она опускает крышку стульчака на унитазе.

— Садись сюда, и я проведу полную диагностику.

Я с унылым лицом устраиваюсь на унитазе, ожидая ее вердикта.

— Ну, как это выглядит? — спрашиваю я.

— Весьма непривлекательно, — отвечает она. — Небольшое облысение намечается спереди. Но основное — на макушке. Общее заключение: вид не очень привлекательный. Нет никаких сомнений в том, что ты будешь Л-Ы-С-Ы-М. — Она делает короткую паузу, а затем продолжает: — Лысина усиливает сексуальность. Подумай об этом. Брюс Уиллис лысый, но именно его считают секс-символом Голливуда, Майкл Стайп, который работает с редкоземельными металлами, лысеет, но Джейн по-настоящему любит его… — продолжает она со смехом, — и Хоумер Симпсон из «Симпсонов»[52] тоже лысый, однако Мардж боготворит его так же, как я боготворю тебя. — Она наклоняется и целует мою макушку, и хотя мне это очень не по нутру, поскольку я намеревался сильно опечалиться по поводу сегодняшнего открытия, но она меньше чем за пять минут сильно улучшила мое самочувствие тем, что объявила смертный приговор моим волосам.

Воскресенье, 21 июня 1998 года

22.30

Я и Джим читаем, лежа в постели, которая хороша в том смысле, что удобна, но невыразимо скучна для семейной пары, не занимающейся любовью. Внимание Джима сосредоточено на середине последнего номера журнала «Какую машину выбрать?» — ему обещали предоставить машину от компании, — а я читаю «Космополитен».

— Джим?

— Да?

— Как ты думаешь, после официальной регистрации нашего брака мы достаточно часто занимаемся сексом?

— Прости?

— Я спрашиваю, как думаешь, с тех пор как наш брак официально зарегистрирован, мы достаточно часто занимаемся сексом? Как раз этой теме посвящена статья, которую я сейчас читаю. — Для пущего эффекта трясу журналом перед его носом. — Наши показатели ниже средних для замужних пар.

— Мне кажется, что не стоит беспокоиться по этому поводу.

— Я знаю, что это звучит несколько занудно и навязчиво, но интересно, что понимается под средним уровнем, а? — Он кивает, а я продолжаю: — Если рассуждать дальше, то найдутся и такие люди, вроде нас, у которых этот показатель ниже средненационального уровня. — Джим снова кивает. — А есть пары, которые занимаются сексом больше, чем рекомендуется.

— Правильно.

— В таком случае среди них есть женатые пары, которые занимаются сексом больше, чем мы.

— И что?

— Неужели тебе неинтересно знать, что это за пары? Кто эти женатые пары, у которых показатели выше средних и которые занимаются сексом чаще, чем мы?

— Но это не значит, что их показатели — именно то, что определяет качество жизни, так? И это еще не факт, что мы в сравнении с этими парами не можем увеличить наши показатели. Как раз наоборот. Это означает, что нам как раз надо уменьшить наши показатели и реже заниматься сексом — именно это нам и надо, — поспешно добавляет он. — Но посмотри, они занимаются этим чаще, значит, общенациональный показатель частоты занятий сексом растет, а стало быть, увеличивается и средняя частота занятий сексом у остальных пар, в том числе и таких, как мы.

— Меня совершенно не интересует, кто и как занимается сексом, — говорю я уже наполовину на взводе. — Меня тошнит от этих статистических обобщений. Вести нашу сексуальную жизнь в соответствии с показателями сексуальной активности каких-то людей? Ну уж нет! — Я с треском захлопываю журнал. — Если я собираюсь заниматься сексом, то хочу, чтобы все было по крайней мере так, как мы сами хотим.

— Послушай, Элисон, тебе не кажется, что все это не слишком умно? Ты что, собираешься довести себя до сердечного приступа, борясь за улучшение показателей?

— Показателей? О каких показателях ты говоришь? Когда мы в последний раз занимались этим?

— В прошлый уикенд.

— Что ты говоришь? Это было в позапрошлый уикенд.

— Но ведь я же работаю…

— Неужели? Но ведь и я, если ты помнишь, тоже работаю, но это не оправдание. Неужели тебя не волнует, что это ненормально?

Джим смотрит на меня решительным взглядом.

— Ну что ж, — говорит он. — Давай сразу и приступим.

Суббота, 27 июня 1998 года

9.37

Я, еще лежа в постели, смотрю по переносному телевизору утреннюю программу для детей; открывается дверь ванной, и из нее, после посещения туалета, выходит Элисон.

— Мне кажется, что я, похоже, беременна, — объявляет она.

При этих словах я чувствую что-то вроде желудочного спазма и моментально сажусь, выпрямив спину, в кровати.

— Тебе кажется, что ты «что»?

— Беременна.

— У тебя задержка?

— Нет, — отвечает она. — Еще целых два дня.

— Ты забывала принимать таблетки?

— Нет, — говорит она. — Я никогда этого не забываю.

— Тогда с чего ты взяла, что ты беременна?

— Не знаю, — отвечает она. — Какое-то чувство…

— «Чувство»?

— Да, именно чувство. Я не знаю, с чем это связано, но оно присутствует… какое-то непонятное чувство, и оно не связано ни с любовью, ни с деньгами. Оно как кошмар, а я как будто не в себе.

Я рассматриваю пристальным взглядом живот Элисон, пытаясь найти какие-либо изменения.

— Тебе надо бросить курить, ты это понимаешь?

— Если я беременна.

— Но ты только что сказала, что беременна.

— Я сказала, что мне так кажется, а это не то же самое.

— Но даже если тебе кажется, разве ты не должна бросить курить, хотя бы на всякий случай?

— Ну а если я не беременна?

— Да и тогда тебе неплохо бы бросить курить.

Элисон не отвечает. Она лишь вздыхает, надевает халат и выходит из спальни.

Воскресенье, 28 июня 1998 года

6.06

Я только что проснулась и изо всех сил стараюсь заснуть снова, как вдруг замечаю, что и Джим проснулся, и Диско, которая спит у нас в ногах, тоже лежит с открытыми глазами.

— Не появились?

— Кто?

— Твои… ну, ты же знаешь.

— Нет.

— О-х-х-х.

15.30

Мы приглашены пообедать вместе с несколькими моими друзьями с работы. Я только что вернулась из ванной, где делала окончательную доводку макияжа, когда он вдруг наклонился ко мне и что-то прошептал мне на ухо.

— Прости, не расслышала?

Он шепчет снова.

— Джим, я не понимаю, о чем ты спрашиваешь, говори нормально.

Он кашляет и смотрит на меня плутовским взглядом.

— Я спрашивал… э-э-э… понимаешь… никаких признаков?

— Моих…

— Ну да, твоих…

Я в отчаянии закатываю глаза.

— Нет.

— О-х-х-х.

— Джим?

— Да.

— Ты намерен спрашивать меня об этом до той самой секунды, когда я потеку?

Он на мгновение задумывается.

— Да, видимо, да. А что, это создает для тебя какие-то проблемы?

Я тяжело вздыхаю.

— Как только я что-либо почувствую, ты будешь первым, кто об этом узнает.

18.01

Я уезжаю в Брайтон на ежегодную конференцию, устраиваемую нашей компанией, и Элисон решила проводить меня на вокзал.

— Ну ладно, я, пожалуй, пойду, — говорю я ей.

Она целует меня.

— Пока, жду тебя в среду. Счастливого пути.

Я беру свои сумки, делаю примерно три шага, а потом не выдерживаю и оборачиваюсь.

— Эл?

— Прежде чем ты задашь свой вопрос, — говорит она, — выслушай мой ответ: «нет». Никаких признаков. И вообще ничего. Я имею в виду, что нет никаких признаков того, что мои месячные должны наступить.

— Вообще никаких?

— Ты знаешь, я убью тебя, если ты не прекратишь допекать меня своими расспросами.

Не в силах сдержать себя, я все-таки спрашиваю:

— Ты уверена?

Среда, 1 июля 1998 года

Я отловил по телефону Ника, который несколько месяцев назад перебрался в Лондон, и назначил ему встречу в одном из пабов, чтобы просто повидаться, выпить и поболтать. За весь вечер я не притронулся к своей кружке и едва ли произнес больше дюжины слов.

— Ну так, давай, — говорит Ник. — Ты собираешься рассказывать мне о ваших неприятностях? А то сидишь весь вечер как на похоронах. На тебя так сильно подействовала эта поездка в Брайтон?

— Мне надо сказать тебе кое-что, — отвечаю я, — но предупреждаю тебя, что этот наш разговор совершенно секретный.

— Отлично, — говорит он улыбаясь. — Обожаю секреты. Эл беременна, верно?

— Как ты?..

Ник разражается грудным раскатистым хохотом. И хохочет так долго, что начинает задыхаться и кашлять.

— Ну и смех, — говорит он, прерывая для этого свой гогот. — Она на самом деле… ну и ну… нет, это правда? — Я пожимаю плечами. — Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что женщины обладают определенного рода предчувствиями, — пускаюсь я в объяснения. — Хотя бы потому, что их биологический механизм немного более сложный, чем у нас, и им кажется, что они находятся в контакте с луной, морем, со всеми природными явлениями. Не это ли позволяет женщинам верить в то, что они наделены способностью оказывать скрытое физическое воздействие на окружающих только потому, что обладают органом, который называется матка? Это смешно примерно так же, как смешон и весь тот бред, который печатается в разделе «Гороскопы». Поэтому при полном отсутствии каких бы то ни было подтверждающих признаков Элисон удалось внушить себе, что она беременна.

— И что, нет никаких признаков?

— Я пытался убеждать себя, что нет ни единого, даже самого незначительного, внешнего признака, но под воздействием волн этой чепухи, исходящих от Элисон и окутавших меня с головы до ног, у меня у самого поехала крыша. Что стоит ее постоянная долбежка о том, что у нее есть предчувствие. Это что, подтверждение беременности? Наука не основывается на чьих-то предчувствиях. Она основывается на фактах полностью достоверных и на сто процентов подтвержденных.

— А ты знаешь, насколько я помню из начального курса физики, многие открытия сначала давали о себе знать в форме инстинктивных ощущений, потом они как бы выходили наружу и научно доказывались и подтверждались.

— Я думал, ты меня поддержишь, а ты, видимо, не понимаешь, что со мной происходит.

— Я понимаю. Послушай, просто возьми и забудь об этом. Ведь достаточно шансов, что ничего у нее и нет.

— Дело в том, что Элисон нагнетает напряженность. Чем больше она говорит об этом, тем больше я волнуюсь из-за того, что у меня особая сперма, которая каким-то образом могла нейтрализовать действие таблетки…

— Хвостиками.

— Что?

— У спермы нет образов, а есть хвостики. Если сперматозоиды решили гробонуть таблетку с помощью чего-нибудь, они пустили бы в ход свои хвостики.

— Ну, пошло-поехало, тебя хлебом не корми, дай только поговорить об этом.

— Что тут, на худой конец, может произойти? То, что она забеременеет, и вы — два молодых недоумка — станете родителями, а я стану крестным отцом.

— Ведь дело не только в ребенке — хотя в общем-то и этого одного вполне достаточно, — дело в…

— В чем?

— Не знаю, — вздохнув, отвечаю я. — Я не могу думать нормально. Я лишился сна, а когда говорю, несу черт знает что… Давай закажем еще по кружке, а?

Ник пожимает плечами:

— Почему нет?

Пятница, 3 июля 1998 года

8.01

Элисон принимает душ, а я лежу в постели, раздумывая о том, может она быть беременной или не может. Я практически не спал всю неделю, и каждый наш разговор начинался словами: «Прежде чем ты спросишь…». Дело в том, что большая часть моего сознания не убеждена в том, что мне уже нужен ребенок. Но я не могу не понимать и того, что, возможно, я эгоист. Если Элисон действительно хочет ребенка, так зачем мне удерживать ее? В конце концов, мы же счастливы в браке… И рождение ребенка, возможно, будет для нас самым лучшим событием… Услышав, что она выходит из ванной, я встаю с кровати, стараясь подавить — во всяком случае, не выказывать одолевающего меня раздражения, — и решаю поведать ей о моем новом состоянии души.

— Доброе утро, малышка, — говорю я, когда она, облаченная в махровый халат, входит в комнату.

— Можешь прекратить паниковать, — произносит она вместо ответного приветствия. — Есть.

— Есть, то, что мы…

Она кивает.

— Ты абсолютно уверена, на сто процентов?

Она кивает.

— Ну и что ты чувствуешь?

— Облегчение… ну и, возможно, легкое разочарование. Ведь жизнь дана для того, чтобы создавать и строить, верно?

— Думаю, да, — согласно киваю я.

— Почему бы нам не занести это в список?

— Какой список?

— А знаешь, — говорит она с сияющей улыбкой, — тот самый большой список. Список жизненно важных дел. Длинный список, куда мы занесем все дела, которые хотим свершить за время наших жизней. Мы пока что все делаем как надо. Мы вместе, наши служебные карьеры успешно продвигаются, мы женаты, и если у нас когда-нибудь будет квартира, то это будет еще одним пунктом в нашем списке.

Я сосредоточенно хмурю брови.

— Ну а на каком месте сверху в твоем списке это? — спрашиваю я без особого энтузиазма в голосе.

— Как насчет ребенка тысячелетия? — отвечает она.

— Отлично, — с готовностью соглашаюсь я, хотя два года, оставшиеся до нового тысячелетия, кажутся мне слишком малым сроком. — А пока давай сосредоточим внимание на настоящем.

Суббота, 4 июля 1998 года

11.09

Мы стоим сейчас в квартире 4А на Кресент-Гарденс. Эта квартира с садиком, расположенная на полпути между Мьюзвел-Хилл и Краунч-Энд. Элисон высмотрела эту квартиру в витрине агентства недвижимости и взяла подробное ее описание, хотя квартира и не находится вблизи метро. Она убедила меня прийти посмотреть ее, и вот теперь я здесь, и квартира мне очень нравится. Хозяйка квартиры, престарелая дама, продает ее, чтобы переселиться затем в дом престарелых. В квартире очень многое предстоит отремонтировать, причем капитально: поменять электропроводку, заменить оборудование в ванной и на кухне, произвести повсюду полный косметический ремонт от пола до потолка, включая и их, но я, ни секунды не раздумывая, отношу квартиру к разряду потенциально покупаемых. Она намного больше всех квартир, которые мы видели в последнее время, а то, что есть сад, дает в будущем возможность еще больше увеличить ее площадь, а возможно, даже и пристроить еще одну комнату. По мере осмотра я замечаю, что Элисон начинает приходить в состояние возбуждения, но я говорю ей, что на этот раз не стоит торопиться и форсировать события; нам надо убедиться в том, что это действительно то, что нам нужно, прежде чем заявлять предложение на покупку. Она соглашается и буквально сразу на ее лице появляется скептически-капризное выражение, которое сохраняется до тех пор, пока мы не начинаем вторично осматривать кухню.

— Смотри, — обращается она ко мне едва различимым шепотом, чтобы агент не слышал, о чем мы говорим.

— Куда я должен смотреть?

Она показывает на дверь, ведущую в заднюю часть сада.

— Мы должны прямо сейчас купить ее, — шепчет она. — Видишь, у двери есть проход для кошки с откидной дверцей.

— И что?

— Нам не надо будет покупать такую же для Диско, вот что.

— Ты хочешь купить эту квартиру прежде всего потому, что в ней уже есть проход с откидной дверцей для кошки?

— Да нет, но ты должен посчитать это хорошим предзнаменованием. О кошке ведь тоже надо думать.

— Хорошо, — отвечаю я. — Я думаю, мы заявим предложение. Но будем мы или не будем думать о кошке, нам надо готовить себя к тому, что покупка может не состояться, поскольку они просят слишком много за эту квартиру.

Элисон смеется.

— Понятно, — говорит она, стараясь придать речи американский акцент. — Пустим в дело весь психологический ресурс.

Четверг, 9 июля 1998 года

12.45

Я сижу в офисе за своим письменным столом и размышляю о том, что купить себе на обед, когда звонит мой телефон.

— Алло, отдел рекламы.

— Привет, это я, — говорит Джим. — У меня хорошие новости.

— Звонили из агентства?

— Да.

— И что?

— То, что… они…

— Они что? — раздраженно кричу я.

Джим усмехается:

— Они приняли наше предложение!

Четверг, 6 августа 1998 года

17.25

Мы были приглашены в контору нашего поверенного для подписания контракта. И вот теперь, когда процедура закончена, мы вышли от поверенного и стоим у офиса компании «Грей энд Хэмптон».

— Как ты себя чувствуешь, когда на тебя в соответствии с законом повесили долг в сотни тысяч фунтов? — спрашиваю я Элисон.

— Мне кажется, неплохо, — с улыбкой отвечает она.

— И никаких сожалений?

Элисон качает головой:

— Никаких.

По пути домой мы заходим в винный магазин, и я покупаю бутылку красного французского вина. Дома мы опустошаем ее почти всю, запивая вином индийские блюда, купленные впервые за много месяцев, а Диско в это время наслаждается цыпленком в желе — самым дорогим кошачьим кормом, который мы нашли в супермаркете.

Суббота, 22 августа 1998 года

10.00

Мы в своей квартире. В своем новом доме. Когда полчаса назад агент вручил нам ключи, я думал, что Элисон расплачется. Однако сейчас она кажется безумно счастливой. Она бродит по нашей запущенной квартире, то и дело взвизгивая от восторга.

— Вот они, наши стены! — кричит она, входя в кухню, кричит так громко, что Диско в испуге несется прочь из комнаты.

— Вот они, наши выключатели и штепсельные розетки! — кричит она из прихожей.

— Ты видел этот жуткий ковер семидесятых годов в гостиной? — указывая на него, спрашивает она. — Он тоже наш!

— А как насчет застоявшегося запаха этой старой дамы? — спрашиваю я. — Он тоже наш?

Элисон принюхивается.

— Да, ты прав. Но все-таки запах старых дам — это не зловоние.

Элисон проходит через всю комнату, останавливается у двери и нюхает обои.

— Ты знаешь, я думаю, он проник в кирпичи. Я думаю, что кирпичи, из которых сложен наш дом, пропитались запахом старой дамы. Нам уже никогда не избавиться от этого запаха. Он так и останется здесь и будет жить с тобой, со мной, с Диско до конца наших дней.

Пятница, 28 августа 1998 года

9.09

Сижу на работе, а думаю о квартире. Я и Джим почта всю ночь говорили о ней. Мы ведь только что переехали и только сейчас поняли, сколь огромную работу нам предстоит осилить до того, как квартира примет надлежащий вид. Мы не сможем выполнить всю работу собственными силами, следовательно, нам придется нанимать строительных рабочих. Единственное, что сдерживает нас, — это деньги, вернее, их полное отсутствие. У меня только что возникла мысль, которая, возможно, поможет нам решить все наши проблемы.

10.03

— Джим, это я, — говорю я, услышав из трубки голос Джима.

— Привет, малышка. Чем могу тебе помочь?

— Я все время думаю о квартире, и мне кажется, нашла способ, как решить наши проблемы. — Я делаю паузу для придания своим словам драматического эффекта. — Я попросила в долг у отца.

— Ты это сделала?

— Он с радостью согласился, и в конце недели мы получим чек.

— Ты должна была прежде спросить меня об этом.

— Почему?

— Да потому, что ты услышала бы мое «Нет!». Он очень хороший человек, твой отец, но я не хочу занимать у него деньги. Он подумает, что я не могу обеспечить тебе достойную жизнь.

Слова Джима охладили мой пыл и вернули на землю, к действительности. Прежде мне никогда не приходило в голову, что он хочет обеспечить мне достойную жизнь в том самом старомодном смысле этих слов. Я думаю, эта, быть может, самые восхитительные слова, которые мне когда-либо доводилось от него слышать. Однако я не говорю ему об этом, наперед зная, что он смутится и скажет что-нибудь такое, что испортит всю прелесть этого момента.

— Ты прав, — говорю я. — Позвонить ему и попросить не присылать чек?

— Тебе не кажется, что я придаю этому слишком уж большое значение?

— Да нет, ты прав. Я уже взрослая и не должна просить в долг денег у родителей.

Джим смеется:

— Но вернемся к прежнему разговору: ковры в гостиной слишком мрачного цвета и были в моде почти три десятка лет назад…

— … а повсюду чувствуется запах старой дамы, — в тон ему заявляю я.

— … и если мы в самом ближайшем будущем не заменим электропроводку, то сгорим во сне… — добавляет Джим.

— …а наступит зима, и изо всех щелей и окон задуют ужасные сквозняки… — вставляю я.

— …а у нас нет центрального отопления, — со смехом напоминает Джим. — Мне думается, что мне со своими принципами лучше отойти в сторону и не вмешиваться.

Воскресенье, 12 сентября 1998 года

11.01

Я собираюсь выносить мешки с мусором и уже взял их в руки, когда раздается звонок в дверь. Кто звонит, мне известно. Это строительный мастер, которого мы думаем нанять. Мы не смогли найти никого, кто бы порекомендовал нам строительного мастера, поскольку все, кто когда-либо нанимал строителей, как один говорили, что не порекомендовали бы их даже своим злейшим врагам, поэтому я занялся поисками сам. Я выбрал из «Желтых страниц» шестерых, пригласил их оценить объем работ и их стоимость и, общаясь с ними лицом к лицу, смог понять, что это за люди. Из этих ожидаемых шести появился только один.

— Приветствую вас, — открыв дверь, обращаюсь я к высокому мужчине, бородатое лицо которого походило на мордочку хорька.

— Я мистер Норман из строительной компании «А1 Билдинг Констрашн Лимитед», — с сильным эссекским акцентом произносит он и протягивает руку.

Мы обмениваемся рукопожатиями, и я приглашаю его войти. Когда мы проходим в гостиную, Диско, взглянув на него, мгновенно скрывается за диваном. Мы с Элисон проводим его по квартире, показывая, что и как мы хотим перестроить и отремонтировать: полностью перепланировать и переоснастить кухню; убрать стену, отделяющую гостиную от столовой; заново оштукатурить стены в обеих спальнях; заново отделать ванную и заменить всю сантехнику; отциклевать и покрыть лаком деревянные полы. Он воспринял весь этот перечень работ абсолютно спокойно.

— Итак, — говорю я, дойдя с мистером Норманом до входной двери и согласовав примерную стоимость работы, — сколько времени, по вашему мнению, потребуется для выполнения всех перечисленных работ?

Он смотрит на лист бумаги со своими записями, прикрепленный зажимом к доске, как бы производя в уме какие-то вычисления.

— Шесть недель, — говорит он после раздумий.

— Шесть недель? — переспрашиваю я. — Вы уверены?

— Абсолютно. Мы не тратим время зря, мистер Оуэн. Мы могли бы уложиться и в четыре, но я сказал шесть, чтобы быть в полной уверенности.

— И вне зависимости от всяких случайностей вы завершите работы через шесть недель?

— Клянусь жизнью матери.

— Уточним, хотя я только что спрашивал вас об этом, — говорю я, — вы действительно на сто процентов уверены в том, что закончите абсолютно все работы за шесть недель? Поймите, многие наши друзья и знакомые, которые имели несчастье обращаться к строителям… ну, понимаете, для них шесть недель оборачивались чуть ли не бесконечностью.

— Очевидно, они обращались к халтурщикам, — отвечает он. — Сейчас их развелось видимо-невидимо. И, откровенно говоря, они позорят нашу профессию. Но я гарантирую вам, мистер Оуэн, что, раз я говорю шесть недель на всю работу, это и будет шесть недель… или меньше.

Пока мистер Норман убирает свой блокнот, мы с Элисон обмениваемся взглядами. Я пожимаю плечами, Элисон кивает, и решение принято.

Я прочищаю горло, как будто готовясь сделать важное заявление:

— Я рад сказать вам, мистер Норман, что мы поручаем вам эту работу.

— Отлично, — произносит он в ответ. — Ждите нас ясным и ранним утром в понедельник.

Понедельник, 14 сентября 1998 года

19.33

Вернувшись домой, мы в изумлении застываем на пороге. Наша квартира выглядит так, как будто в нее попала бомба. Они взяли резкий старт в семь утра, когда из четырех грузовичков, подъехавших к нашему дому, вылезло десять рабочих. Они, казалось, трудились что есть мочи весь день, о чем свидетельствовал огромный, наполненный до краев контейнер, стоящий возле входа в наш дом. Джим поражен темпами работ.

— Не могу поверить, как много они сделали, — говорит он. — Какие мы молодцы, что отправили Диско на это время в кошачий приют. Она бы не вынесла этого.

— Ты прав, — говорю я. — Если смотреть на вещи оптимистически, она скоро опять будет дома. Если все пойдет так же быстро, они, конечно, уложатся в шесть недель. Но я думаю, что при таких темпах они закончат быстрее.

Вторник, 15 сентября 1998 года

12.17

Я уже совсем собралась идти на обед, во время которого должна состояться встреча с автором новой книги по кулинарии, когда вдруг звонит телефон.

— Алло, отдел рекламы, — говорю я, сняв трубку.

— Пригласите, пожалуйста, к телефону миссис Оуэн.

Я сразу же узнаю голос мистера Нормана.

— Здравствуйте, — бодрым голосом отвечаю я. — С вами говорит Элисон Оуэн, мистер Норман. Чем вы хотите порадовать меня?

— Э-э-э… да… просто хотел сообщить вам о небольшом происшествии.

— Что за происшествие?

— Один из наших парней умудрился своротить трубу в ванной комнате.

— Что?

— Причин для волнений нет, миссис Оуэн, просто небольшая протечка, но это, поверьте, не проблема.

— Во-первых, — строгим голосом спрашиваю я, — насколько серьезна порча, причиненная протечкой? А во-вторых, в чем все-таки проблема?

— Я буду с вами откровенен. Воды на полу в ванной комнате было на один дюйм, но мы быстро все вычерпали, однако жильцы нижнего этажа ждут вас для разговора. Нам удалось перекрыть воду, но для того, чтобы продолжать работу, нам необходим сантехник.

— И на сколько это может затянуться?

— В этом-то все и дело. Сантехник, который обычно работает с нами, занят на других объектах на три ближайшие недели, что, конечно же, срывает все наши работы, и нам ничего не остается, как собрать инструмент, уехать, а вернуться на ваш объект после того, как сантехник выполнит необходимые работы на другом объекте.

— Но вы и работали-то всего два дня, — говорю я с отчаянием в голосе. — И вы ведь обещали, что закончите работы за шесть недель.

— Это была приблизительная прикидка. Скажу вам откровенно, миссис Оуэн, я думаю, нам придется пересмотреть срок выполнения работ в сторону увеличения.

Понедельник, 2 ноября 1998 года

23.00

Матрас, на котором мы лежим, заменяет кровать, поскольку все наше имущество вывезено на время ремонта на склад временного хранения. Из-за этих злосчастных строителей Элисон стала такой раздражительной, что я опасаюсь за собственную жизнь. Назначенный строителями шестинедельный срок настал и миновал, и они сейчас медленно доводят нас до сумасшествия. Они пропускают мимо ушей все, что мы им говорим, они установили все оборудование и всю бытовую технику чуть ли не вверх ногами — причем работа идет в стиле: мы напоминаем — они делают. А хуже всего то, что мы уже много недель живем, едим, спим (и понемногу духовно умираем) в одной комнате — в дальней спальне. Последние полторы недели мы не можем пользоваться ванной и поэтому, чтобы принять душ, вынуждены ходить в тренировочный зал. Плита на кухне не работает уже не помню сколько времени, из-за этого нам приходится покупать еду либо готовую, либо такую, которую можно разогреть в микроволновке. Две недели назад я купил походную газовую плитку, но после одного такого ужина дома (гора консервированных бобов в томате) у Элисон при виде консервного ножа случаются судороги. Но и это еще не все — первоначальная смета, учитывающая все необходимые работы, к настоящему времени почти удвоилась. В прошлом месяце мы вынуждены были обратиться в банк, предоставивший нам ипотечный кредит, и буквально на коленях просить дополнительный заем. Банк пошел нам навстречу, так как положение, в котором мы оказались, банковские аналитики сочли действительно критическим и опасным.

— Я сплю, — говорю я Элисон и выключаю свое бра.

Она не отвечает. Несмотря на это, я тянусь, чтобы поцеловать ее и пожелать доброй ночи, но она отстраняется.

— В чем дело? — не скрывая раздражения, спрашиваю я.

— Ни в чем, — шипит Элисон.

— Ну и отлично, — фыркаю я.

— У меня такое чувство, как будто эти проклятые строители отнимают наши жизни, — говорит Элисон голосом, каким актриса обращается со сцены к залу.

— Такие уж они есть.

— Да нет, это полностью твоя вина в том, что мы оказались в таком положении.

— Моя вина?

— Ты позволил им сесть тебе на голову. Ты же мужчина, и ты должен дать им это почувствовать.

— Постой. А как насчет равенства полов? Почему бы тебе, черт возьми, не проявить себя в отношениях с ними, если я в твоих глазах не мужчина, а баба?

— Я просто сказала, что ты должен показать себя мужчиной и хозяином положения. Я бы и сама сделала это, но они никогда не воспринимали меня всерьез. Не понимаю, почему все всегда должна делать я.

— А ты ничего и не делаешь.

— Ну, это уж совсем, — выходит из себя Элисон. — Тебе, конечно, лучше и проще лежать тут и спорить со мной, чем поговорить по-настоящему со строителями.

— Должен сказать тебе, что ты сильно ошибаешься. В настоящий момент лежать в кровати с любым из строителей мне было бы приятней, чем с тобой. Они, конечно, несколько потрепаны жизнью, но у них, по крайней мере, хватает такта не заниматься пустопорожней болтовней.

23.11

Мы лежим в постели, но лежим не как обычно, то есть обнявшись или соприкасаясь телами; сейчас между нами расстояние, и мы все еще злимся друг на друга.

— Джим? — шепчет Элисон.

Итак, началось. Это наш обычный примирительный ритуал, но вот сейчас…

— Х-м-м-м-м? — бормочу я что-то непонятное.

— Ты со мной не разговариваешь?

Я не отвечаю, поскольку действительно не разговариваю с ней.

— Значит, ты со мной не разговариваешь?

В ответ я чуть заметно пожимаю плечами, поскольку действительно не разговариваю с ней.

— Ну послушай, — беззлобно и с мольбой в голосе говорит она, — прости.

— Все нормально, — вздохнув, отвечаю я. — Я и сам виноват.

— Мир? — спрашивает она, потирая своей ступней мою лодыжку.

Я не отвечаю, и Элисон принимает мое молчание за согласие.

— Я ненавижу этих дерьмовых строителей, — злобно говорит Элисон. — Не только на словах, но и на деле. Я действительно ненавижу их. Любая мелочь, и они прекращают работу: отсутствие во всей стране квалифицированных штукатуров; поставщики, приславшие не то, что нужно; неподходящие погодные условия — слишком холодно, слишком влажно, слишком жарко, чересчур ветрено; какие-то таинственные отключения электричества… Это можно перечислять до утра. А знаешь что? Я вечером пришла домой и заметила, что единственная вещь, до которой они дотрагивались в течение всего дня, — это чайник, в котором они кипятили себе воду.

Я уверена, что в тот день вся их работа действительно состояла исключительно из чаепития и чтения скабрезных историй из поганой «Дейли стар».

Я бы не знаю что отдала, если бы мне представилась возможность остаться с ними наедине хотя бы на пять минут, но чтобы их поганые руки были связаны за спиной, а у меня в руках был бы большой деревянный молоток, который валяется на полу в гостиной.

— Ну, это было бы жестоко, — отвечаю я безразличным голосом.

— Именно такие чувства они вызывают у меня. Я чувствую себя так, как будто они отняли у нас и испоганили все, о чем мы мечтали. Нет, честно, они напоминают мне детей из рассказа Грэма Грина, которые постоянно все крушили в доме ради веселья и собственного удовольствия. Ну, как называется этот рассказ? Я теперь не засну всю ночь, если не вспомню.

— Понятия не имею, о чем речь. Я отродясь не заглядывал в Грэма Грина.

— Мне казалось, все знают этот рассказ еще со школы. Это почти шекспировский сюжет. Неужто ты не знаешь его?

— Боюсь, что нет. Ты знаешь, ведь уже поздно. Давай попробуем заснуть и немного поспим. — Я целую ее. — Ну, спокойной ночи.

— У нас где-то есть этот рассказ, — сварливым голосом говорит Элисон. — Я все-таки докопаюсь и выясню, как он называется.

Наблюдая, как она одевает халат и выходит из комнаты, я начинаю размышлять о том, что она, может быть, и не шутит, говоря о строителях, доводящих ее до безумия. Она отсутствует почти полчаса. Я начинаю раздумывать о том, что, наверное, нужно пойти разыскать ее; ведь в дополнение ко всему мы страдаем еще и от минусовой температуры в квартире, но тут она неожиданно возвращается.

— «Разрушители», — говорит она, устало опускаясь на постель. — Вот как называется рассказ.

— У-м-м, — отвечаю я. — Ну, теперь все, спокойной ночи, малышка.

Молчание длится долго, и я, думая, что Элисон заснула, передвигаюсь на свою половину.

— Джим? — вдруг говорит она, подавляя зевоту.

— Да.

— По крайней мере одно дело мы уже сделали, когда все здесь будет в порядке, давай попытаемся сделать ребенка, а?

— Х-м-м-м, — отвечаю я и тут же засыпаю.

Пятница, 4 декабря 1998 года

16.02

Отделочники закончили работу и ушли, последние строители ушли сегодня утром, а мы обтерли кирпичную пыль со стен и всего, что находится в квартире, и наше жилище буквально засверкало. Наш дом снова стал нашим домом, и выглядит он замечательно.

— Ну вот наконец-то мы здесь, — торжественно объявляю я.

Я и Джим с тряпками в руках стоим посреди нашей обновленной кухни.

— Где? — спрашивает Джим.

— Понимаешь, что это за место? Это место, куда сильнее всего тянет. Место, где все собираются. Где все работает. Где все так, как надо, и так, как тебе надо.

— Ну а как быть с трещинами на штукатурке в ванной? — спрашивает Джим.

— После всего, что нам пришлось испытать за последние несколько месяцев, несколько трещин на штукатурке в ванной можно и не считать проблемой. Все нормально. Все, что нам надо, — это начать жить счастливо после всего пережитого.

Четверг, 31 декабря 1998 года

23.59

Мы вчетвером стоим на Принсез-стрит и смотрим на огни фейерверков; мы решили поехать на машине, которую Нику предоставила компания, где он работает, в Эдинбург и там провести время, оставшееся до Нового года. Приближается полночь, и начинается обратный отсчет времени от десяти. При полночном ударе часов фейерверк из миллиона и одной ракеты полыхает в воздухе, расцветив весь небосвод. Мы желаем друг другу счастливого Нового года и вместе со всеми затягиваем «Доброе старое время»[53], хотя я уверена, что никто из нас не знает и половины слов.

— Подумать только, — говорит Джейн, — в это время в следующем году будет уже двухтысячный год. Новое тысячелетие.

— Строго по-научному, — поправляет ее Ник, — новое тысячелетие не начнется до две тысячи первого, если не считать нулевого года.

У меня и у Джейн глаза делаются круглыми.

— Прекрати нас разыгрывать, — говорит Джейн. — Это факт, что все в мире, кроме Ника, будут праздновать наступление нового тысячелетия в будущем году.

Ник смеется:

— Держу пари, что к этому моменту будет приурочен и огромный скачок рождаемости. Людям свойственно принимать серьезные решения при приближении знаковых дат.

— Я и Джим решили, что попробуем сделать ребенка в двухтысячном году, — говорю я, улыбаясь Джиму, но он почему-то не улыбается мне в ответ, а смотрит вниз, в землю.

— До чего же здорово! — восклицает Джейн. — Наконец-то и я стану крестной матерью. Ведь крестной матерью вашего ребенка буду я, да?

— Разумеется, — отвечаю я. — Мы и не представляем себе никого другого.

— А я буду крестным отцом вашего ребенка, — вступает в разговор Ник. — Джим уже согласился с моей кандидатурой. Вы можете не врубаться, но учтите, на нас ложится величайшая ответственность за духовное воспитание ребенка, и вот поэтому я хочу вам кое-что сказать.

— И о чем же ты собираешься говорить? — спрашивает его Джейн. — Уж не собираешься ли ты зачитать предсказания, собранные из пакетов печенья-гадалок[54].

— Ну все, дети мои, хватит, — прерываю я их перепалку. — Если вы не прекратите, то никому из вас не светит попасть в крестные, поняли? К тому же крошка Оуэн еще пока здесь не присутствует, а у нас впереди еще целый год до того, как мы начнем размышлять о том, чтобы послать ему приглашение прибыть на этот свет, так что давайте лучше праздновать приход тысяча девятьсот девяносто девятого года, согласны? Это будет для нас с Джимом последний шанс проявить себя бесшабашными и молодыми, прежде чем мы угомонимся, став родителями, и будем пребывать в этой категории до конца своих дней. А поэтому пойдемте обратно в гостиницу, совершим налет на мини-бар и напьемся до хорошей кондиции.

Все, кроме Джима, засмеялись; заметив это, я подхожу к нему и обнимаю его обеими руками.

— Что с тобой, милый? Новогодняя хандра?

— Я даже не знаю, как сказать об этом, — начинает он.

По его лицу я вижу, что речь может идти о чем-то серьезном.

— Сказать что?

— Это… мы… как одно целое. Мне искренне жаль, но этого больше нет. По крайней мере, для меня. Я думаю, нам надо некоторое время пожить врозь.

Я не могу поверить тому, что только что услышала.

— Джим, я не понимаю тебя.

Мы долго молчим.

— Мне просто нужен какой-то угол, где бы я мог разобраться со своими мыслями, только и всего.

— Подумай, что ты говоришь, — произношу я, с трудом удерживая слезы. — Мы вместе создали дом. Мы счастливы. То, что происходит сейчас с тобой, — это просто кратковременный срыв… У нас все будет хорошо. — Я обнимаю его и изо всех сил прижимаю к себе, а слезы ручьями текут из моих глаз. — Ведь мы же любим друг друга, — говорю я ему. — Я же люблю тебя.

— В этом-то все и дело, — отвечает он. — Я не уверен, люблю ли я тебя все еще или уже нет.

Часть шестая

Затем: 1999 год

1999 год

Пятница, 1 января 1999 года

2.10

Я и Ник возвращаемся в Лондон на его машине. Элисон и Джейн остались в отеле и, как я думаю, приедут утренним поездом на вокзал Кингз-Кросс. Мы не говорили о том, что произошло, и, похоже, не будем говорить об этом еще несколько дней, потому что я сам ни в чем еще не уверен. Работает печка, поэтому в салоне тепло, а за окнами кромешная тьма. Ровное, успокаивающее урчание мотора и музыка из стереосистемы создают у меня впечатление, что сейчас я нахожусь в самом спокойном и безопасном месте на свете. Мы едем и едем в ночи, а я все время думаю об Элисон. На душе у меня пусто и муторно оттого, что я нанес ей такой удар. Я не из тех людей, которые легко и бездумно оперируют словами «муторно на душе». У меня не бывает муторно на душе, когда я не могу записать очередную серию «Сайнфельда»[55] из-за того, что у меня вдруг сломался видеомагнитофон. У меня не бывает муторно на душе, когда я, выходя из метро, ступаю на тротуар, покрытый слоем воды и мои брюки промокают до нитки. У меня не бывает муторно на душе, когда мой компьютер выходит из строя и работа, над которой я пыхтел целый день, пропадает. Однако у меня муторно на душе, когда я понимаю, что больше не люблю женщину, с которой я хотел вместе прожить жизнь и состариться.

Я почувствовал это внезапно две недели назад, как ни странно, в супермаркете. В то субботнее утро мы с Элисон пошли в «Сейнзбериз»[56] в Мьюзвелл-Хилл. В основном в это время в магазине были парочки, живущие вместе и ведущие общее хозяйство, но чуть помоложе нас. Казалось, кроме них, никого в торговом зале и не было: повсюду мелькали выцветшие джинсы, футболки с надписями и рисунками, идеально уложенные волосы, каждая пара будто излучала флюиды какого-то самодовольства Они барражировали по торговому залу, держа в руках небольшие корзины для покупок, а я толкал впереди себя громадную телегу, в которой лежал свежий номер газеты «Индепендент» и большой пакет хлопьев, и подумал про себя: мы с Элисон были такими же, как вы. Мы складывали свои покупки в маленькие корзины. Мы были модными и современными. А я был даже крутым. Ведь одно время я был ведущим вокалистом в группе. Я ведь действительно им был.

Стоя в проходе секции фруктов и овощей, я приметил неописуемо красивую девушку. Она была фантастически хороша. Безупречно красива, оценивай ее хоть с миллиона разных точек зрения. Богиня. На вид ей было лет двадцать. У нее были длинные каштановые волосы. Одета она была очень просто: джинсовая курточка, под ней голубой джемпер, джинсы, простые башмаки для улицы, но все, что было на ней, по какой-то непонятной причине имело вид изысканного наряда, какого я никогда не видел ни на одной женщине. Я был уверен в том, что одень она на себя хоть мешок для мусора, даже он был бы ей к лицу. В довершение всего она была не одна: рядом с ней шел долговязый нескладный парень с кислым лицом, при взгляде на которого в голову невольно приходила мысль, а не водит ли она его с собой лишь для того, чтобы на его фоне подчеркнуть собственную красоту.

Они прошли мимо, не обратив на меня внимания. Не знаю почему, но я развернул свою тележку и пошел за ними. Они, взявшись за руки, шли по проходам, и она, казалось, смеялась надо всем, что он говорил. Мне стало ясно, что вместе они совсем недавно. Мне стало также ясно, что они любят друг друга. И я невольно почувствовал ревность к тому, что им подарила судьба. Этому парню, стоящему напротив меня, судьба послала такую девушку, которую мужчины должны ставить на пьедестал. Следуя за ними по проходу между стеллажами с хлопьями и крупами, я размышлял, а не прошло ли подобное мимо меня. Элисон было далеко до пьедестала. Она даже и над полом-то не приподнялась. Она была такой же, как я, — несовершенной, нескладной. Я знал о ней все. Никаких нераскрытых секретов уже не осталось.

А вот о девушке, идущей впереди меня, я не знал ничего. Я не знал, бреет ли она свои ноги в ванной бритвой своего парня или полирует их в салоне красоты. Я не знал, ходит ли она когда-нибудь в трусиках иного цвета, чем бюстгальтер. Я не знал, считает ли она зазорным чистить в ванне зубы, в то время как ее дружок сидит на унитазе. Относительно Элисон все это мне известно. Так же как и ей известно все обо мне. В этом у нас уже не было отличий. В какой-то точке нашего совместного пути мы как бы перемешались и стали меньше походить на самих себя. И все тайны, которые мы старались сохранять друг от друга, и все вопросы, касающиеся того, как пойдут и в какую сторону повернут наши жизни, исчезли. Ведь кроме обзаведения детьми (а их, согласно статистическим расчетам, должно быть 2,4 ребенка на семью), нам с Элисон уже ничего не осталось сделать, поскольку почти против всех мероприятий в перечне того, что необходимо сделать супружеским парам, стояли галочки.

Я во многих смыслах гордился тем, сколько препятствий я и Элисон преодолели за прожитые вместе годы: споры, неустойчивые состояния, временные разрывы, жизнь на расстоянии друг от друга, смерть моего отца и еще очень многое другое, — потому что с преодолением каждой такой ситуации наши отношения, казалось, обретали большую ценность. Некоторые события и положения, в которых нам довелось побывать, для других пар, возможно, имели бы роковые последствия, но не для нас. Для наших отношений они фактически не были угрозой, а скорее причиной, почему мы так долго пробыли вместе. Они помогли нам понять, кто чего стоит. Они помогли нам сконцентрировать внимание на наших отношениях. Они дали нам направление. Но что делать, когда вы, достигнув намеченного рубежа, к которому стремились всю свою жизнь, вдруг поняли, что вам в действительности все это не нужно?

Суббота, 13 марта 1999 года

12.03

Я на кухне готовлюсь выпить чаю, когда раздается звонок в дверь. Тяжело вздохнув, я иду через прихожую, выхожу из квартиры и направляюсь через вестибюль к входной двери. Открываю дверь и вижу на пороге Джима. Я совершенно уверенна, что он не в своем уме, ведь именно он заставил меня испытать самое большое унижение в моей жизни. И вот он стоит сейчас на пороге, одна нога немного впереди другой, как будто он принял боксерскую стойку, готовясь нанести удар. Он в голубых «Ливайсах», подаренных мною на его день рождения, адидасовских кроссовках, подаренных мною на Рождество, в футболке с надписью «Революция битников» на груди, которую я прошлым летом купила в магазине на Эндел-стрит, и серой парке из плотной ткани, которую я купила ему в универмаге «Селфриджес» в подарок к последнему дню рождения. Я почти уверена, что единственный предмет одежды на нем, купленный не мною, — это широкие трусы, поскольку я всегда чувствовала ужасную неловкость, покупая мужское нижнее белье.

Он пришел сюда впервые за эти три месяца. После возвращения из Эдинбурга, мне кажется, мы всего лишь одну ночь провели под общей крышей. Джим спал в свободной комнате, и когда я проснулась, то увидела, что он упаковывает какие-то свои вещи в две сумки. Я, чтобы не присутствовать при этом, вышла из квартиры и пошла по улице куда глаза глядят. Дойдя до магазина на Бродвее, я купила пачку сигарет. После его ухода и после того, как я немного пришла в себя, ко мне приехала Джейн и несколько ночей пробыла со мной. К счастью, моя начальница отнеслась ко мне с симпатией и участием: объединив все причитающиеся мне отгулы и присовокупив к ним еще несколько дней, она дала мне неделю отпуска, которую мы с Джейн провели в Мадриде. Уикенд после моего возвращения из Испании был, наверное, самым трудным временем в моей жизни. Уикенды как будто специально созданы для живущих вместе пар, а я вдруг перестала быть частью пары, и оказалось, что мне и делать-то нечего. Когда вы живете вместе, то вас не особенно волнует отсутствие дел, да и само ничегонеделание. Больше того, вы с нетерпением ждете, когда такое время настанет.

Я и Джим встречались для того, чтобы поговорить о наших делах. Он сказал, что за время, которое мы живем врозь, пришел к заключению, что самое лучшее для нас — это расстаться навсегда. По его словам, он не знает, чего именно хочет от жизни, но уверен, наша прежняя жизнь — это не то, что ему нужно. Даже однажды извинился, что втянул меня в это, хотя, по-моему, он сказал это лишь для того, чтобы показаться милым и добрым, а на самом деле заставил меня заплакать. Я лишь сказала ему, что не понимаю причины такой внезапной перемены.

Во время нашего объяснения он практически не смотрел на меня. Он сказал, что уже давно стал чувствовать себя так, как будто мы сидим на какой-то конвейерной ленте и она несет нас по жизни, а наши планы завести ребенка сделали это ощущение еще более отчетливым. Он сказал, что его постоянно гнетет ощущение того, что он совершил какую-то ужасную ошибку. Он сказал, что не хочет однажды утром проснуться и спросить себя: «Что это? Во что превратилась моя жизнь?» Он сказал, что, как ему кажется, он все еще любит меня, но думает, что одной этой любви уже недостаточно. Я спросила его, могу ли я сказать ему что-то такое, что изменит его отношение к жизни и ко мне, но он ответил «нет». Все сказанное им, и в особенности это «нет», буквально взбесило меня. Разговор перешел в ссору, я обозвала его трусом и велела убираться прочь.

Мои мысли раздвоились. Если бы мне удалось уговорить Джима продолжить жить здесь, смогли ли бы мы каким-либо образом преодолеть возникшую ситуацию? Но поскольку мы оба уже живем отдельно, то я думаю, что чем дольше мы будем так жить, тем легче будем переносить жизнь врозь. Через два месяца раздельной жизни я поняла, что без Джима окружающий меня мир не рухнул. Поворотной точкой стало то, что у меня исчез страх быть одной. Я проснулась однажды утром, а страха уже не было. Я перестала плакать, видя пустое место на кровати. Я перестала плакать при мысли о том, что некому сказать мне «Доброе утро!». Я перестала плакать оттого, что Диско, как мне казалось, бродила по квартире в поисках Джима. И как только это произошло, все перечисленное перестало так болезненно ранить мою душу. К тому же из-за того, что Джим уехал, мне было горько, а раз мне было горько, то горько было и ему. А поскольку нам обоим было горько, то всякий раз, когда мы общались по телефону, мы ругались, а поскольку мы ругались, мы меньше разговаривали, а поскольку мы меньше разговаривали, то по прошествии трех месяцев стали воспринимать друг друга, будто мы совершенно чужие люди. А поскольку мы стали восприниматься друг друга как совершенно чужие люди, то полное разделение наших жизней казалось логически верным шагом. Вот поэтому он и пришел сейчас сюда. Мы молча проходим в квартиру, и он запирает за собой входную дверь.

— Хочешь чаю или кофе? — спрашиваю я.

— С удовольствием, — отвечает он.

Когда я возвращаюсь из кухни с чаем, Джим стоит у книжных полок и сосредоточенным взглядом смотрит на корешки.

— Ты хочешь начать с книг, да? — спрашиваю его я.

— А почему бы и нет? — отвечает он. — Давай начнем с них.

12.17

Элисон берет с одной из полок стопку книг и начинает читать названия.

— «Как важно быть серьезным».

— Тебе, — говорю я, и она кладет книгу на пол возле своих ног, а затем берет другую.

— «Меньше нуля»? — спрашивает она, помахивая книгой.

— Тебе.

Она кладет эту книгу на ту, что уже лежит у ее ног.

— «Лунный дворец».

— А кто автор?

— Пол Остер.

— Видимо, тоже тебе.

— «Ни там, ни тут».

— Бил Брисон?

— Да.

— Эта мне. — Я беру книгу из ее рук и кладу ее на пол около себя.

Элисон читает название следующей книги:

— «Пошевеливайся!» — и протягивает ее мне.

Я смотрю на обложку.

— Да нет, это, похоже, твоя.

— Я за всю жизнь не прочла ни одной книги Элмора Леонарда[57].

— Я знаю.

— Так как же она может быть моей?

— Я подарил ее тебе на день рождения, потому что это моя любимая книга.

Она переворачивает обложку и смотрит на титульный лист. На нем сделанная мною надпись: «С днем рождения, Элисон. Целую тебя и обнимаю. Джим». Она протягивает книгу мне:

— Возьми ее.

— С какой стати?

— Ты же сказал, что это твоя любимая книга.

— У меня уже есть такая.

— Ну а мне она просто не нужна, понимаешь? Я не люблю Элмора Леонарда. Я никогда не буду его читать, поэтому и книга его мне не нужна, неужели тебе не ясно?

— У тебя просто потребность постоянно демонстрировать мне, как сильно ты меня ненавидишь?

— Да, именно так, — отвечает Элисон и берет в руки новую книгу.

— «Черный альбом» Ханифа Кюрейши. — Она переворачивает обложку. — Это подписанный экземпляр.

— Тогда это мне.

Она берет следующую книгу.

— «Звездные войны: Новая надежда».

— Мне.

— Что ты говоришь? А книга-то моя, — говорит Элисон.

— Ты же не любишь «Звездные войны». Ты ведь говорила, что это самый глупый из всех фильмов, которые ты когда-либо видела. Так зачем ты покупала эту книгу?

— Это, конечно, глупая книга, но ее прислали вместе с журналом в качестве бесплатного приложения. Смотри. — Она показывает мне обложку: действительно, книга — бесплатное приложение к журналу.

— Ну так что, можно мне ее взять? — спрашиваю я.

— Нет.

— Нет?

— Нет и нет, ты ее не получишь.

— Но она же тебе не нужна.

— Я знаю.

— Ну и что ты собираешься с ней делать?

— Снесу в «Оксфам» вместе с Элмором Леонардом.

Это уже удар ниже пояса. Я думаю, какой столь же злонамеренный ход можно совершить в ответ, но решаю этого не делать.

— Послушай, я пришел сюда не для ругани. Я пришел, чтобы разобраться с нашими вещами. И нам требуется… от силы пять минут, чтобы сделать то, зачем я здесь. Неужели мы не можем быть рассудительными и решить наши дела, как подобает взрослым людям?

13.08

— Этот телевизор мне, — говорит Джим. — Я искал этот телевизор целую вечность. Я весь день слонялся по Тоттнем-Корт-роуд[58] от одного радиомагазина к другому, пока не отыскал магазин, где он продавался за минимальную цену. Он, конечно же, должен быть моим. К тому же ты не очень часто смотришь телевизор.

— Мне не нужен этот телевизор, — отвечаю я. — По мне, он слишком большой. Я говорила тебе об этом в свое время, но ты не послушал меня… как обычно. Я считаю, что он и выглядит отвратительно, но факт остается фактом: я оплатила большую часть его стоимости.

— Уместно ли об этом вспоминать? — спрашивает Джим.

— Я думаю, что очень уместно, — твердо отвечаю я. — Вот что я скажу тебе. Бери телевизор, но мне оставь видеомагнитофон и стиральную машину.

— Стиральную машину можешь взять, но видеомагнитофон хотел бы взять я, — говорит Джим.

— Да это просто надувательство, — качаю головой я. — Ты забыл, что телевизор стоил уйму денег.

— Ладно, — вдруг говорит он. — Бери видик. Я куплю себе новый.

13.23

— Я думаю, ты не будешь возражать, если я возьму кровать, — спрашиваю я Элисон. — Это самая дорогая вещь в квартире, и я, помнится, тоже платил за нее.

— Кровать моя, — отвечает Элисон. — Возможно, ты и платил за нее, но я, именно я, без устали и не жалея времени ходила по всем мебельным магазинам центра Лондона в поисках этой кровати. А всякий раз, когда я звала тебя пойти на поиски вместе, ты непременно отказывался, ссылаясь на то, что тебе необходимо задержаться на работе или еще на что-нибудь. Эта кровать стоила мне крови, пота и слез. Я выбрала и правильный цвет, и правильный размер, я выбрала каждую мелочь от обивки до ножек. Вот поэтому кровать — моя.

— Это, по-твоему, переговоры?

— А тут и нет повода для переговоров. Кровать моя, и точка.

13.45

— Я вырезала тебя из всех фотографий, сделанных во время наших поездок на отдых, — высокомерно объявляю я Джиму.

— Что ты сделала?

— Я вырезала тебя из всех фотографий, сделанных во время наших поездок на отдых. Из фотографий, сделанных на Крите летом 1996 года, в Озерном крае[59] летом 1998 года и в Нью-Йорке в 1997 году. Я собрала все кусочки фотографий с твоим изображением и сожгла их. Эта операция оказала на меня отличное терапевтическое воздействие. Мне, правда, немного досадно из-за того, что я поступила таким образом, потому что, когда я рассказала своей подруге Люси — мы с ней работаем в одном отделе — о том, что сделала, она объяснила мне, что по идее могла бы на своем компьютере с помощью «Фотошопа» изъять твое изображение, а на его место поместить изображение какой-нибудь более приятной личности. Она предложила Киану Ривза в костюме для подводного плавания, в котором он снят в фильме «Точка разрыва»[60], но я сказала, что если бы решилась последовать ее совету, то заменила бы тебя гончим псом, хотя бы потому, что они более преданные существа.

— Ты знаешь, что самое отвратительное во всем этом? — спрашивает Джим, и его голос дрожит от злобы. — Не то, что ты могла бы заменить меня собакой, — это меня ничуть не удивляет. Ведь дело-то в том, что эти чертовы фотографии не были твоими. Они были моими! Ведь камера, черт возьми, моя! И пленка тоже моя!

— Твои фотографии, мои фотографии, да какая разница?

— Это глупо. Глупо и бессмысленно. Ведь мы хоть и медленно, но приближаемся к тупику. Пока все, что нам удалось сделать, — это разделить между собой несколько книг, несколько дисков, правда, ты еще уничтожила наши отпускные фотографии. А ведь нам предстоит делить все, что есть в квартире.

15.03

Разговариваю по телефону с Джейн.

— Ну, как идут дела?

— Не шибко хорошо, — отвечаю я. — Мы практически ничего не смогли поделить. Он был просто не в себе, да и я тоже. Мне даже кажется, что Джим намеренно старается затянуть раздел имущества и придать всей этой процедуре глобальный смысл. Ведь от него требуется только сказать, что лично его, а я скажу, что лично мое, а потом мы можем начать решать судьбу того, что наше, общее.

— А вы договорились о том, кто возьмет Диско? Я же знаю, для тебя это больной вопрос.

— Он вообще не упоминал о ней, но могу сказать, что ему до смерти хочется ее взять. Он ее обожает. И она тоже считает, что лучше него может быть только нарезанный ломтями хлеб.

— Я не думаю, что мужчинам интересны кошки. Некоторым из них нравятся собаки или опасные животные типа змей, ядовитых пауков или крокодилов — в основном животных, которые убивают или калечат, если им представляется такая возможность, — этим они подчеркивают свое мужское начало. Кошки для этого не годятся. Да и в книгах сказано, что кошки больше тянутся к девочкам.

— Я знаю, но Джим любит Диско. И Диско тоже любит его. Если ей придется выбирать, у кого сидеть на коленях, она без колебаний предпочтет его колени моим, причем в любой день недели. Нет, она меня тоже любит, но по-другому. Их любовь не поддается описанию. В то время как я по малейшему поводу хлопочу и суечусь из-за нее, Джим делает все возможное, чтобы ее не замечать, и она делает все возможное, чтобы не замечать его, но вечером перед телевизором они всегда вместе. Просто идеальная пара.

Воскресенье, 21 марта 1999 года

19.00

Опять наступил уикенд, и мы несколько продвинулись с разделом. Джим появился в середине дня и довольно быстро нам удалось разделить почти все, даже и некоторые спорные вещи.

Гостиная уже не выглядит гостиной. Она похожа на кладбище для коробок из-под чипсов. Коробки эти повсюду: на серванте, на кофейном столике, на обоих креслах и на кровати. Коробки набиты нашими вещами. Вещами, которые мы с Джимом собрали за все то время, что были вместе. И к каждой коробке, к каждому отдельному предмету приклеен листок бумаги с надписью, которая гласит: «Его» или «Ее». Сначала на листочках — это была моя идея — предполагались метки «Джим» и «Элисон», но Джим сказал, что проще ограничиться буквами «Д» и «Э». Мне это не понравилось просто уже потому, что это предложил он. Поэтому в поисках компромисса я предложила метки: «Мое» и «Его», поскольку такая анонимность ему больше по вкусу. Его контрпредложением было: «Его» и «Ее» — этими метками мы и пользуемся, — и, хотя мне оно не понравилось, я решила не затевать ни дискуссии, ни ругани из-за того, что вообще не имеет никакого значения. Эти метки понадобились для вещей еще и по той причине, что многие из них слишком больших размеров и Джим не может забрать их к Нику, у которого он сейчас живет, поэтому мы договорились, что часть крупногабаритных вещей останется в резервной спальне до тех пор, пока мы их не продадим.

Единственная «проблема», которую нам пришлось решать, — это постоянное перемещение коробок, поэтому мы всю вторую половину дня провели в тщательном их осмотре и наклеивании меток.

— Ну а что мы будем делать с ней? — спрашиваю я, показывая на Диско, которая трется о мои ноги.

— Я не знаю, — отвечает Джим. — Я просто не хотел обсуждать это. Я бы взял ее, но ведь она твоя. Я имею в виду… я же все-таки подарил ее тебе.

— Но ведь, по существу, она же наша кошка. Может, нам стоит установить над ней совместную опеку[61], как над детьми после развода родителей?

Джим смеется, впервые смеется так, как смеялся много лет назад.

— Ты знаешь, что представляют собой кошки, жившие в семьях, которые распались, — они хитрые и коварные, — говорит Джим. — Диско будет сталкивать нас лбами.

— Так что все-таки ты скажешь на мое предложение?

— Ты серьезно?

— Не вижу в нем ничего необычного.

Его лицо мрачнеет.

— Понимаешь, в таком случае это будет означать, что ты все еще присутствуешь в моей жизни, а я в твоей. — Он поднимается. — Мне кажется, лучше всего будет, если она останется с тобой. Пойду попрощаюсь с ней.

Он берет Диско на руки и выходит с ней на кухню, а я не могу сдержать слез при мысли, которая сейчас бьется у меня в голове: Вот как сильно он меня не любит.

Суббота, 3 апреля 1999 года

10.57

Наш официальный развод начинает давать о себе знать в полную силу. Только что пришел Терри Мортимер, риелтор из агентства недвижимости, которого я пригласила для того, чтобы оценить стоимость нашей квартиры. Когда я открыла дверь и он вошел, я поразилась, поскольку на вид ему было не больше двенадцати лет. А костюм в светлую полоску и жидкая козлиная бородка делали его еще моложе. Готовясь к его приходу, я прибралась в квартире, и теперь все наши с Джимом коробки переместились в резервную спальню, ковер вычищен и даже пропылесосен. Терри прошел по всем комнатам и записал данные о них в свой блокнот. Он похвалил меня за то, как я обустроила кухню; сказал, что спальни очень просторные (хота вторая спальня и была забита коробками); в ванной комнате «безукоризненный порядок», как, впрочем, и во всех остальных, — в общем, квартира в отличном состоянии.

Меня радует его оценка, ведь всегда приятно, когда кто-то хвалит тебя за то, как ты содержишь дом, даже если этот дом продается в силу непереносимых обстоятельств. Выслушав его комментарии, я чувствую к нему некоторое расположение и даже предлагаю ему выпить чаю. Он спрашивает, нет ли у меня кофе, и я отвечаю, что кофе только декофенированный, к тому же он стоит в серванте невесть сколько лет. Мы вместе рассматриваем банку, стараясь найти срок годности, но цифры словно испарились. Он говорит, что для него не очень важно, если срок хранения уже истек, поэтому я открываю банку, соскабливаю твердую корку сверху, достаю порошок и всыпаю его в кофейную чашку. Мы стоим на кухне и, не сводя глаз с чайника, стоящего на плите, ждем, когда он закипит. У меня иссякли и темы для беседы и желание беседовать; думаю, что он чувствует то же самое.

— Позвольте узнать, а почему вы переезжаете? — вдруг спрашивает он.

— Я развожусь с мужем, — отвечаю я.

Мне странно видеть это, но глаза Терри вспыхивают каким-то магическим огнем, как будто первое, что я сделаю, обретя свободу после самой продолжительной в моей жизни любовной связи, так это заведу страстный и жаркий любовный роман с наглым риелтором, у которого к тому же внешность школьника средних классов.

— Вы еще достаточно молоды, чтобы вновь выйти замуж, — вкрадчиво говорит он.

— А вы еще слишком молоды, чтобы продать мою квартиру. А между прочим, сколько вам лет?

— Двадцать два, — отвечает он. — Просто у меня кукольное лицо. А вам сколько лет?

— Достаточно, чтобы быть вашей старшей сестрой, — говорю я.

Четверг, 6 апреля 1999 года

10.58

Я встаю из-за стола, чтобы идти на встречу с шефом, как вдруг звонит телефон. Сначала решаю, пусть сработает автоответчик, но потом, подумав, что это может быть журналист из «Таймс», порывающийся написать очерк об одной из кулинарных книг, над которыми я сейчас работаю, и которого пытаюсь поймать вот уже несколько дней, я поднимаю трубку.

— Алло, отдел рекламы.

— Алло, пригласите, пожалуйста, к телефону Элисон Смит. Меня зовут Терри, я риелтор из агентства недвижимости.

— Здравствуйте, — радостно говорю я. — Вы как раз и говорите с Элисон.

— Как вы поживаете?

Я смотрю на часы.

— Отлично.

— Я подумал, что вам, наверное, интересно будет узнать, во сколько наше агентство оценило вашу квартиру.

Я затаила дыхание и слушаю. А он называет мне оценочную стоимость нашей квартиры, которую я и представить себе не могла. У меня буквально отнялся язык.

— Как вам нравится названная сумма?

— Вы уверены, что не ошиблись? — спрашиваю я. — Мне кажется, что стоимость сильно завышена.

— Недвижимость в вашем районе продается очень хорошо, особенно с учетом идеального состояния квартиры, мне даже кажется, что я слишком осторожничаю с оценкой. Так вы хотели бы выставить квартиру на продажу?

Я говорю ему «да», и вдруг слезы начинают катиться по моим щекам. Я вытираю их, делаю глубокий вдох и осматриваюсь вокруг, стараясь понять, видел ли кто-нибудь мое состояние.

— Извините, Терри. Мне надо идти.

— О, — разочарованно говорит он. — Можно мне спросить вас об одном деле, прежде чем вы пойдете? Я понимаю, что так не принято, и никогда бы не осмелился на это даже через миллион лет, но я не могу избавиться от чувства, что между нами существует некая связь.

Мои глаза еще не высохли от слез, но я все же нахожу в себе силы подавить смех.

— Вы действительно это чувствуете?

— Да. Я хотел спросить, не согласитесь ли вы как-нибудь пообедать со мной. Может быть, в эту пятницу, часов в семь. Я знаю пару приличных мест, куда бы мы могли пойти.

Примерно секунду я думаю о Джиме.

Примерно секунду я думаю о том, на что были потрачены последние шесть лет.

Примерно секунду я думаю о будущем.

А затем почти непроизвольно говорю «да».

— Отлично, — звучит в трубке его голос, звучит так, словно он не может поверить своему счастью. — Так я позвоню позже на этой неделе.

Я кладу трубку и тут же раскаиваюсь в том, что дала Терри-тинейджеру даже самую слабую и тусклую надежду. Я пишу на листке своего ежедневника: за два дня отказаться, сославшись на простуду.

12.09

Совещание у руководства прошло неудачно. Я намеревалась отчитаться перед начальницей о том, как прошла рекламная кампания одного из наших главных изданий. Я все время говорила невпопад и при этом постоянно запиналась. Интересно, поняла ли она, что во время совещания я думала о разговоре с Джимом, который должен состояться сегодня во второй половине дня. Интересно, знает ли она о том, что я сейчас вся поглощена делами, финалом которых станет продажа моего дома. Дома, в котором я жила с Джимом. Нашего дома.

13.17

— Джим, — говорю я в трубку, — это я.

— Привет, — отвечает он.

— Агентство недвижимости оценило квартиру.

— И во сколько?

Я называю ему сумму оценки.

— Ты не шутишь? Не могу поверить, что за год цена настолько подскочила. Мы теперь богачи.

— Похоже на то, — соглашаюсь я.

— Ты уже нашла адвоката?

— Нет, — отвечаю я. — А что, мне необходим адвокат?

— Конечно необходим. У меня уже есть адвокат.

Меня разбирает смех.

— Неужели же нам необходимы адвокаты для того, чтобы общаться друг с другом?

— Необходимы потому, что мы официально женаты, — менторским тоном объясняет Джим. — Это, конечно, полностью твое дело, но поскольку формально мы состоим в браке, самым лучшим для нас, по-моему, будет переждать два года, а потом обратиться в суд и получить условное предварительное решение о расторжении брака по обоюдному согласию. А затем, еще через шесть недель, мы получим окончательное решение и официально будем считаться разведенными.

— Ты провел серьезное исследование. Наверное, потратил уйму времени?

— Я всего лишь пытаюсь сделать лучше для нас обоих, — отвечает он, а я спешу повесить трубку, потому что не хочу, чтобы он услышал, как я плачу.

13.29

— Да, и тебе он тоже нужен, — говорит Джейн, выслушав мой рассказ про то, что Джим уже нашел адвоката и советует мне сделать то же самое.

— А зачем?

— Затем, чтобы быть уверенной, что он не надует тебя после продажи квартиры, — отвечает Джейн. — Тебе надо нанять того парня, которого нанимала моя сестра Кейт, когда она делила имущество со своим бойфрендом Полом. Подожди секунду, я найду его номер. — Наступило молчание, и в трубке слышался только шелест бумаг.

— Нашла, — внезапно раздался голос Джейн. — Этого парня зовут Грэм Барнет, а работает он в адвокатской фирме «Фитцсиммонс и Баркли».

Я аккуратно записываю имя и номер телефона адвоката.

— У Джима адвокат женщина, — говорю я Джейн. — Ее зовут Пенни Эдвардс, она из адвокатской фирмы «Сондерс и Элькрофт». И вот теперь, исключительно по нашей инициативе, два адвоката — мужчина и женщина, именно так, — которые прежде никогда не видели друг друга, будут обмениваться письмами на недоступном нашему пониманию юридическом жаргоне, а нам эта услуга обойдется в копеечку.

— Возможно, это и будет похоже на слащавую комедию, в финале которой все представители воюющих сторон приходят к соглашению, — говорит Джейн. — Но ведь в конечном счете каждый из них отстаивает интересы своей, а не противоборствующей стороны, ты согласна?

— Стороны, конечно, противоборствующие, — соглашаюсь я без спора, — но мне кажется, что вообще-то им не всегда хватает выдержки.

Понедельник, 26 апреля 1999 года

13.12

Теперь, когда квартира вот-вот будет выставлена на продажу, я говорю себе, что настало время заняться поисками собственного жилья. Жить вместе с Ником, конечно же, очень хорошо, но после столь долгой жизни с Элисон мне хочется иметь собственное жилье. Свои собственные четыре стены.

Во время обеденного перерыва я по интернету связался с несколькими агентствами недвижимости, расположенными как в самом Ист-Финчли, так и неподалеку от него. Я понимаю, что мне одному не по карману квартира где-нибудь в Мьюзвелл-Хилл. Я, честно говоря, имею весьма смутное представление о том, сколько сейчас может стоить квартира с одной спальней в районе Ист-Финчли. А где-то в глубине души я даже подумываю и о том, чтобы вообще покинуть Лондон и снова вернуться в Бирмингем. В этом есть свой плюс — там я мог бы позволить себе иметь вполне нормальное жилье. Но есть и минус — все-таки прошло уже достаточно много времени с тех пор, как я уехал оттуда. Времена изменились. И того, что было прежде, уже не будет.

Воскресенье, 1 мая 1999 года

11.11

Я осматриваю первую из предложенных мне квартир в Ист-Финчли. Квартира на первом этаже перестроенного двухэтажного дома, стоящего на нешумной Хай-роуд. Агент, когда я говорил с ним по телефону, сказал мне, что до ближайшей станции метро всего пять минут. А мне потребовалось почти десять минут, чтобы дойти от метро сюда. Единственным способом превращения этих десяти минут в пять могла бы быть пробежка с максимальной скоростью, но совершать такие пробежки ежедневно я, конечно же, не согласен.

Сопровождающего меня агента по недвижимости зовут Сурав. Он одет в мешковатый костюм, на ногах дешевые ботинки, и это его первый день на новой работе. Я знаю это не потому, что он сказал мне, а потому, что он не может ответить нормально ни на один из моих вопросов, кроме вопроса: «Так вы действительно риелтор из агентства недвижимости?» Я пытаюсь не загонять его своими вопросами в тупик, хотя, признаюсь, мне очень хочется это сделать.

Вместо этого я решаю сконцентрировать все свое внимание на квартире. Это совсем не то, что мне хотелось бы иметь в качестве собственного жилья. Мне кажется несколько странной мысль о том, что, выбирая жилье, приходится ориентироваться только на собственное мнение. Меня это несколько волнует и даже будоражит. Впервые я почувствовал, как это хорошо не быть частью семейной пары. Мысль о том, что я могу делать все, что захочу, веселит и возбуждает меня — ведь в течение шести прошедших лет я не мог принять самостоятельно, без участия Элисон, никакого, даже самого малозначащего, решения, особенно если оно шло вразрез с ее желанием. Да, слишком долгое время я был лишен возможности принимать решения самостоятельно.

Минут через пять мне становится ясно: это совершенно не то, что я хочу. И не только из-за удаленности от метро, а еще и потому, что, по словам агента, телевизионный кабель сюда еще не проложен, а со спутниковой тарелкой могут возникнуть проблемы, поскольку устанавливать ее надо будет на крыше не в той секции дома, в которой расположена эта квартира, а в другой. Кабельное или спутниковое телевидение — очень важный пункт в моих планах относительно новой жизни. Без этого быть счастливым холостяком невозможно, а я намерен стать именно таковым. Тем не менее я осматриваю квартиру еще минут десять, поскольку не хочу отвергать ее только потому, что она не соответствует некоторым требованиям, имеющим для меня решающее значение. Время от времени, бродя по квартире со следующим за мной, как тень, Суравом, я говорю: «Прихожая слишком узкая», «Гостиная какой-то странной формы», «В спальне полумрак даже в солнечный день». А чего ради я вдруг так озаботился недостаточной освещенностью спальни? Не знаю. Такое могло бы озаботить Элисон, но не меня. И тут я чувствую, что она неотступно следует за мной. Я задумываюсь, а не следую ли и я за ней тоже. Да и как вы можете чувствовать себя иначе, если прожили вместе с кем-то столько времени, сколько мы прожили с Элисон?

Вторник, 4 мая 1999 года

14.29

Риелтор Терри-тинейджер звонит мне на работу и сообщает, как продвигаются дела с продажей квартиры. Я внимательно прислушиваюсь к его голосу, стараясь понять, расстроен он или нет из-за того, что я отменила назначенное свидание. Я самым беззастенчивым образом соврала, что сильно простудилась, и даже несколько раз притворно чихнула для убедительности. Он не понял истинной причины моего отказа и продолжал просить о свидании, и тогда я подумала, что мне следует быть с ним добрее. В конце концов я сказала ему, что время, когда я могу встречаться с кем-то, для меня еще не настало, поскольку раны, которые мне нанесли, еще даже не начали затягиваться. Он ответил, что все понимает и что если мне когда-нибудь захочется поговорить с кем-нибудь, то стоит только позвонить ему по телефону… К счастью, сегодня его голос звучит как-то слишком бодро и весело, и я не чувствую себя столь сильно виноватой, как прежде. Он говорит, что три пары придут смотреть квартиру завтра в шесть часов вечера.

— Вы будете там? — спрашивает он.

— Нет, я буду работать допоздна.

— О, какая жалость. Ну, может быть, в следующий раз?

— Х-м-м-м, — бормочу я. — Возможно.

Среда, 5 мая 1999 года

19.38

Я только что пришла домой и обхожу квартиру, стараясь понять, изменилось что-нибудь или нет. Странно чувствовать, что чужие люди недавно бродили по моему дому, раздумывая над тем, подходит ли он им, а возможно, и над причинами, вынуждающими меня выставить его на продажу. Интересно, что они сказали о колере стен на кухне. Я сбрасываю туфли, иду к холодильнику, вынимаю пакет клюквенного сока и наливаю себе стакан. По пути в гостиную я потягиваю сок и слышу писк автоответчика, стоящего на серванте у радиатора отопления. На автоответчике одно сообщение. От Терри. Одна из пар — мистер Блейк, художник-оформитель, и его подружка, мисс Квиллиан, ассистент оператора, — назначила повторный осмотр квартиры. Я решаю проявить смелость и на этот раз быть дома.

Четверг, 6 мая 1999 года

19.30

Только что позвонили в дверь.

Идя через прихожую к входной двери, я думаю, что неплохо было бы, если бы в воздухе чувствовался аромат только что сваренного кофе или только что разогретых в микроволновке булочек, тогда квартира больше походила бы на обитаемый дом. Я не могу сдержать улыбку при мысли о том, как они воспримут доносящийся из кухни запах сингапурской лапши, разогреваемой в микроволновой печи.

Я открываю дверь и вижу стоящего за ней Терри, который выглядит еще моложе, потому что его козлиная бородка исчезла. Рядом с ним стоит пара, желающая осмотреть квартиру. Они и точно выглядят как художники, к тому же очень молодые. У него длинные волосы, прихваченные сзади в хвостик; он одет в зеленые армейские брюки и изящно сидящий потертый кожаный пиджак; она одета точно так же, как он, ее каштановые волосы также свешиваются с затылка конским хвостиком. Они выгладят как корешки двух томов в собрании сочинений.

— Это Дэвид и Аманда, — говорит Терри. — Им очень понравилась ваша квартира.

— Она просто восхитительна, — не может сдержать восторга Аманда. — Мне так нравится ваша ванная.

— Квартира великолепная, — соглашается Дэвид. — Это как раз то, что мы ищем.

Дэвид и Аманда сказали мне, что готовы на полную катушку растрясти своих родителей и сами занять у кого только возможно, чтобы купить эту квартиру. Они выглядели настолько симпатичными, настолько безоблачно счастливыми, что я не удержалась и обещала оставить холодильник и плиту бесплатно, если им удастся оформить покупку квартиры. Плевать, что Джим наверняка будет спорить со мной из-за этого. Если бы он увидел, как просияли их лица, когда я сказала об этом, то, может быть, и его холодное сердце слегка оттаяло бы. После их ухода я снова плачу, поскольку всем сердцем чувствую, что эта пара будет в этой квартире более счастлива, чем были мы.

Среда, 9 июня 1999 года

23.32

Я сижу на диване. Диско расположилась у меня на коленях (ведь других коленей в доме нет). Пустая тарелка, на которой недавно были печеные картофелины в мундире и консервированная фасоль, стоит рядом. Телевизор работает, изображение есть, а звук выключен. Я читаю объявления в разделе «Одинокие сердца», напечатанные в номере газеты «Гардиан», вышедшем в прошлый уикенд. Я читаю подряд все объявления, поданные женщинами. Не мужчинами. Только женщинами. За строками почта каждого объявления о том, что женщина около тридцати, некурящая, с хорошим чувством юмора, ищет подходящего спутника, мне видится симпатичная, интеллигентная и финансово независимая женщина, которая любит театр, музыку, долгие прогулки на природе. Все эти женщины ищут любовь. И я задумываюсь, смогу ли найти когда-либо хорошего человека, если холодная реальность жизни такова, что красивые, умные женщины вынуждены предлагать себя в газетной рекламе?

Я беру ручку и начинаю набрасывать послание своего собственного одинокого сердца. Через несколько минут мучительных раздумий на листке появляются несколько строк — лучшее, что я смогла придумать:

А вдруг повезет? Женщина ближе к тридцати, чем к двадцати, желает влюбиться.

Я: склонная к романтике, верная, уживчивая, раньше придерживалась левых убеждений.

Люблю кино, театр и бадминтон.

Вы: высокий, веселый, умеющий говорить и слушать.

Давайте встретимся, а там посмотрим, вдруг что получится.

Пока я мучилась над этим вычурным объявлением, я не могла не думать о себе и Джиме. Я все еще не могу окончательно поверить в то, что между нами все кончено. Ведь мы же так долго были вместе. Я думала, что этому не будет конца. И вот теперь самая долгая связь в моей жизни распалась. Я не могу думать о работе. Я вообще ни о чем не могу думать. Меня все время тянет лечь, свернуться калачиком и плакать. Я столько плакала в последние несколько месяцев, что сам плач, как мне кажется, уже не приносит ни малейшего облегчения и даже немного наскучил. Когда слезы проливаются в таком количестве, то к ним волей-неволей привыкаешь. Ведь ты уже в таком состоянии, когда, кроме злости и горечи да еще назойливой мысли, что вдруг все это неправда, ты уже ничего не чувствуешь.

Я не нахожу покоя еще и потому, что не понимаю, как мы дошли до этого. Я совсем ничего не понимаю. Ведь мы с Джимом вместе с 1993 года. И я не могу объяснить, как все, что раньше было таким хорошим, вдруг оказалось совсем не тем, что надо. Я просматриваю нашу жизнь день за днем. И всякий раз одни и те же вопросы лишают меня покоя. Как это могло произойти? Почему это произошло? Я снова и снова терзаю себя поисками ответа на вопрос: «Что было не так?» Я, конечно, обсуждаю это с друзьями — в основном с Джейн. Друзья — это замечательно, но сколько бы и в каких подробностях я не рассказывала им о нашей жизни, правды от них мне никогда не узнать, потому что они на моей стороне. Они всегда во всем обвиняют Джима. И хотя я отчасти соглашаюсь с ними, для меня это слабое утешение. Оно приносит лишь опустошенность. Я не слышу от них того, чего в действительности не знаю. Я хочу… мне надо убедиться, и убедиться без малейшей тени сомнения, что в том, что он ушел, нет моей вины.

Искоса смотрю на мобильный телефон.

Беру его в руку.

Кладу на место.

Беру снова.

Снова кладу его на место.

Наконец снова беру его, нахожу в памяти телефон Джима, нажимаю клавишу «Набор номера». Телефон на другом конце звонит семь раз, потом включается голосовая почта. Я глубоко вздыхаю и диктую сообщение.

23.56

Уже поздно. А Лондон никак не может угомониться. Шум машин, гудение автобусов, крики торговцев гамбургерами и припозднившихся гуляк, выходящих из баров и пабов, несутся отовсюду. На мне костюм, в котором я хожу на работу. Галстук засунут в боковой карман пиджака. Вся моя одежда пропитана сигаретным дымом, хотя сам я не курю. Мы сильно выпили с Ником. Мы вдоволь наговорились о том, что показывают по телевидению, о работе, побрюзжали насчет того, что бельгийское светлое пиво почему-то всегда подают в кружках для дам, потолковали о музыкальных записях, купленных в последнее время, ну и, конечно, чуть-чуть продебатировали политические новости. Я выпил слишком много и сейчас, стоя с Ником на Тоттхем-Корт-роуд в ожидании автобуса на Ист-Финчли, чувствую тошноту и одновременно жалость к самому себе.

Мой мобильный телефон подает сигнал. Достаю его из кармана пиджака, смотрю на дисплей. Четыре упущенных звонка и несколько СМС-сообщений.

Сообщение первое:

— Джим, это я. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Послушай, мы наговорили друг другу массу ужасных вещей после… ну… после того, как разошлись… но теперь, когда квартира продается и мы общаемся через адвокатов, я чувствую… может, нам стоит попробовать в последний раз восстановить наши отношения. Я думаю, что семейный психолог сможет нам помочь…

Сообщение второе:

— Джим, это снова я, Элисон. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Прости, меня прервали. — Пауза. — Я даже не могу припомнить, на чем я остановилась. — Долгая пауза. — Ах да, вспомнила, я говорила о психологе. Пойми Джим, мы нуждаемся в помощи. Я знаю, Джим, ты поставил крест на наших отношениях, а я нет. — Пауза. — Послушай, придешь ты или не придешь, но я встречаюсь с ней через неделю. Она является одним из авторов методики, которую я видела в деле. Она автор книги по самопомощи, которую я уже купила, «Как добиться того, чтобы любовь расцвела», а зовут ее Кэролайн Робертс, и ее кабинет на Крауч-Энд рядом с Бродвеем. Я заплачу за все встречи. Прошу тебя, приди хотя бы один раз, хорошо? От тебя требуется только прийти, и больше ничего. Неужели это так трудно? Всего лишь прийти…

Сообщение третье:

— Это становится смешно. — Преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Почему они не делают эти вещи так, чтобы они нормально работали? — Еще один преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Я ведь не на телевикторине; я сижу с телефоном в руках, но никто не спешит мне ответить. — Снова еще более преувеличенно долгий вдох, пауза, выдох. — Это — если ты вдруг не узнал — снова Элисон. Я действительно уверена, что нам надо уладить все наши дела, но одна я не могу этого сделать. Уверена, что мы не можем так просто взять и отбросить прочь все, что было, без…

Сообщение четвертое:

— Эта машинка такая жалостливая! Это я. Ты знаешь, что мне сейчас надо. Послушай, пожалуйста, позвони мне как можно быстрее и скажи, что ты об этом думаешь.

Даже в подпитии я понимаю, что лучше ей не звонить. Лучше вообще не давать о себе знать. Не могу понять, что она все время наезжает на меня с этой дамой, семейным психологом. Более худшего сообщения послать она мне не смогла бы. Меня просто передергивает при мысли о том, что разбираться в наших делах будет кто-то третий. Я даже и представить себе не могу, насколько это было бы мучительно. Я не могу заставить себя читать страницы раздела семейных проблем в журнале без того, чтобы не содрогнуться и не удивиться тому, что существуют люди, лишенные даже малейшего чувства стыда.

Среда, 7 июля 1999 года

17.34

Я нахожусь рядом с мостом Блэкфрайарз, когда начинает идти дождь. Я уже лезу в сумку, чтобы достать зонт, но вдруг чувствую в воде, льющейся с неба, какую-то сладость и жизнеутверждающую силу, а поэтому так и не вынимаю зонт, а продолжаю идти дальше, с удовольствием подставляя лицо падающим каплям. Через несколько минут я прихожу на работу к Джиму. Я не надеюсь на случайную встречу с ним. Я скорее рассчитываю на то, что мое присутствие поблизости от него будет зафиксировано его психическим радаром, пробудит в нем чувство стыда и заставит хоть что-то делать. Я не могу поверить в то, что он так и не позвонил мне, получив все сообщения. Я не могу поверить тому, что он не хочет дать нам возможность предпринять еще одну попытку. Или по крайней мере попытаться найти способ разрешить проблемы, возникшие между нами. Я лезу в сумку за телефоном, нахожу в телефонной книге номер Джима и нажимаю клавишу «Набор номера». Я ничуть не удивляюсь, услышав, что телефон Джима по-прежнему, как и все предыдущие недели, настроен на режим приема голосовых сообщений.

— Это опять я, — говорю я вялым голосом. — Уже невесть сколько времени, как от тебя ни звука. Я же знаю, что ты здесь; я видела тебя с Ником в «Йоркшир Грей» на Ленгем-стрит… и прежде чем отвечать мне, знай, что я пришла сюда исключительно по делу, а не для того, чтобы выслеживать тебя… я просто хочу услышать от тебя ответ, но, согласись, говорить о наших делах где-нибудь в пабе да еще и в присутствии твоих приятелей — не самое разумное, что можно сейчас предпринять. Неужто моя просьба сделать одно-единственное одолжение для меня, вернее, для нас, настолько обременительна? Я договорилась с миссис Робертс. Пожалуйста, приди. Я уверена, что это наш последний шанс.

23.33

Уже поздно, я устала и мечтаю добраться до кровати, но, вместо того чтобы лечь, сижу в гостиной с Диско и слушаю самые печальные мелодии из всех, которые у меня есть, однако выбор у меня очень небольшой — всего два диска: «Лучшие мелодии в стиле диско. Том второй» и альбом группы «Травис»[62] «Тот, который». Альбом группы «Травис» — это как раз то, что больше всего соответствует моему печальному настроению; под этот прекрасный аккомпанемент я меньше чем за час на три четверти опустошаю бутылку «Мерло» и выкуриваю целую пачку «Мальборо Лайтс». Весь диск проигран, музыка смолкла, я смотрю на стоящую передо мной бутылку, выливаю остатки вина в стакан, тянусь за сигаретами и зажигалкой. В пачке всего одна сигарета. Я достаю ее, зажимаю губами. Палец на курке зажигалки… но я вдруг опускаю руку и кладу ее на стол.

«Как это глупо, — думаю я. — Ведь мне еще нет и тридцати, а я уже испытала, что такое развалившийся брак, пристрастилась к курению, от которого, вероятно, и умру». Кладу сигарету и зажигалку в красно-белую пачку «Мальборо Лайтс». Затем иду в резервную спальню, опускаюсь на колени у края кровати, достаю из-под нее обшарпанный коричневый чемоданчик и открываю его. В нем старые письма от друзей, от семьи, фотографии прежних дней, памятные подарки и сувениры, напоминающие о более счастливых временах. Я кладу пачку с сигаретой и зажигалкой в чемоданчик, закрываю его и снова задвигаю на место, под кровать.

«Вот так-то, — думаю я. — Больше ни одной сигареты. Никогда».

Пятница, 6 августа 1999 года

9.45

Сегодня мы продаем квартиру. Я и Элисон через своих адвокатов договорились встретиться в офисе фирмы «Фитцсиммонс и Баркли» на Хайгейт для подписания соглашения. Нам не обязательно ставить свои подписи одновременно. Моя адвокатесса не один раз указывала на это обстоятельство, уверяя, что благодаря ему я буду избавлен от эмоционального стресса. Я, конечно же, пропустил ее уверения мимо ушей. Мне кажется, что эмоциональный стресс — это тот минимум, которым должны закончиться наши с Элисон отношения. Иначе эта процедура будет просто выхолощенной или стерильной. Я хочу сказать «прощай!» нашим отношениям. Все, баста! И так оно и будет! Мне неизвестно, чувствует ли Элисон то же самое. Думаю, что да, потому что она также не возражала против совместного подписания.

Фирма «Фитцсиммонс и Баркли» располагала всем, что, по моему мнению, должно быть в адвокатском бюро. Дежурный адвокат за конторкой в вестибюле, несколько чахлых пальм в горшках, приемная со стульями для клиентов, ожидающих своей очереди; в этой приемной сейчас и находится моя бывшая супруга со своим адвокатом. На Элисон черная рубашка, синие джинсы, на ногах черные башмаки на платформе. Она поменяла прическу и цвет губной помады. Что касается меня, то я выгляжу немного вызывающе. Я отпросился на сегодня с работы, потому что, проснувшись утром, вдруг осознал, что почти утратил волю к жизни. На мне футболка с лицами музыкантов легендарной группы «Северная душа», купленная на рынке «Ковент-Гарден» после того, как в одном из журналов я увидел фото одного музыканта в такой футболке; пиджак в тонкую полоску, бежевые брюки из вельвета в толстый рубчик с раструбом от колен, красные баскетбольные кроссовки. Все составляющие костюма продуманы заранее. Я не хочу выглядеть бухгалтером под тридцать, оставшимся в одиночестве после того, как долговременные семейные отношения рассыпались в прах. Я хочу выглядеть крутым, не согнувшимся холостяком, довольным и своим положением, и тем, что весь мир у его ног.

— Привет, — говорит Элисон, вставая и глядя мне прямо в глаза. — Как ты?

Отвечаю на ее приветствие мимолетной улыбкой и сухо говорю:

— Нормально.

— Ты так и не ответил ни на один мой звонок.

— Ты знаешь, я был отчаянно занят.

— Теперь уже все равно. Я отменила все назначенные встречи. Но я думаю, что могла бы снова договориться с семейным психологом, а насчет оплаты не волнуйся, я за все заплачу сама.

Я испытываю какой-то внутренний зуд; меня так и подмывает спросить, чего ради она решила сама оплатить встречи с семейным психологом. Но я сдерживаю себя и не задаю этого вопроса, поскольку, услышав ответ на него, мне придется сказать «нет». Поэтому я меняю тему разговора на другую, которая едва ли может привести к спору:

— Как поживает кошка?

— Ее зовут Диско.

— Хорошо, как поживает Диско?

— Она в полном порядке.

— Отлично, — говорю я. — Передай ей привет от меня.

Адвокат Элисон встает, потому что моя адвокатесса входит в вестибюль и приближается к нам. Череда вежливых улыбок и рукопожатий, после чего мы идем по длинному коридору в кабинет. Моя адвокатесса что-то произносит на юридическом языке, адвокат Элисон что-то отвечает ей на том же языке, а мы с Элисон переглядываемся, делая вид, что понимаем, о чем они говорят.

И вот подходит момент, когда нам надо подписывать необходимые бумаги. Элисон подписывает первой и не смотрит на меня. Я не знаю, чего я ожидал от нее, но то, что я вижу, превзошло мои ожидания. Теперь моя очередь. Три экземпляра соглашения и зеленая ручка с черными чернилами. Как хорошо, что они догадались приклеить маленькие красные указатели к тем местам, где нужно поставить подпись. Эти красные полосочки бумаги вдруг наводят меня на мысль о том, что, видно, не с моим умом постичь, что здесь в действительности происходит. Я чувствую себя шестилетним ребенком, которого учат писать. Смотрю на подпись Элисон. Так аккуратно и четко, как она, мне не расписаться. Подношу ручку к бумаге, и тут мое сердце начинает учащенно биться. По мере того как моя подпись возникает из-под пера, сердцебиение делается все более и более учащенным. Я-то ожидал, что Элисон свалится в обморок или с ней случится что-нибудь еще более драматическое. А она и глазом не моргнула.

Одна подпись есть. Осталось расписаться еще два раза.

Я смотрю на свою только что выведенную подпись. Наши с Элисон подписи стоят друг против друга по разные стороны страницы. Мне кажется, что мой желудок сейчас тоже принимает участие в процедуре подписания и по этому случаю с ним творится что-то невообразимое. Я не могу отогнать от себя навязчивую мысль, что в ближайшие шестьдесят секунд должно что-то случиться для того, чтобы остановить то, что здесь происходит. Я чувствую, что, когда распишусь два раза, останется только одно пустое место для подписи, которое еще будет связывать нас воедино. То, что произойдет сейчас, будет начальной точкой превращения нас в чужих друг другу людей. Я вернусь к тому, чтобы быть Джимом. Она вернется к тому, чтобы быть Элисон.

Я подписываю вторую бумагу.

Две подписи есть. Осталось расписаться еще один раз.

Наконец я подписываю и третью бумагу.

Подписывать больше нечего.

Потому что все, что было, уже почти закончилось. «Элисон и Джим» вот-вот прекратят существование.

Часть седьмая

Сейчас

2003 год

Пятница, 17 января 2003 года

10.45

Я дома и жду, когда позвонят во входную дверь. Странно даже подумать, что через несколько минут я увижу Джима, увижу впервые за прошедшие почти четыре года. Я все время пытаюсь представить себе, как протекает его жизнь без меня, но всякий раз из этого ничего не получается. Мне кажется, что он просто перестал существовать, как только наши пути разошлись. Как будто все, что было раньше, было во сне. Я встаю и собираюсь пойти надеть пальто, когда раздается звонок. Подхожу к входной двери и снимаю трубку домофона.

— Кто там?

— Это я, — отвечает Джим.

— Сейчас я тебя впущу.

Он поднимается по лестнице, а я стою на площадке у входной двери и жду его.

— Привет, — говорю я. — Не хочешь зайти на минутку.

Он заходит вслед за мной в квартиру и запирает за собой дверь.

— Как у тебя хорошо, — говорит он, садясь на диван. — Чувствуется твое присутствие. Давно ты здесь живешь?

— Скоро шесть месяцев, — отвечаю я.

— Одна?

— Прошу прощения?

— Извини… я хотел спросить, ты сама купила эту квартиру?

— Нет, мы купили ее вместе с Маркусом… это мой жених. — Я кивком головы указываю на фото, стоящее на каминной доске.

— Это он снят рядом с тобой?

— Да. Прошлым летом мы были в Новой Зеландии.

— И вы собираетесь пожениться?

— Да, на День святого Валентина. Ну а ты-то как? У тебя есть кто-нибудь сейчас?

Джим кивает.

— Ты по-прежнему такой же говорун: слова из тебя не вытянешь. Как хотя бы ее зовут?

— Ее зовут Хелен.

— И у вас все серьезно?

— Мы решили жить вместе, если ты это имеешь в виду.

Я смотрю на часы и встаю.

— Нам надо идти, — говорю я. — Подожди, я только надену пальто и что-нибудь на голову.

Через несколько минут я готова, и мы с Джимом, выйдя из дома, шагаем по улице, говорим в общих чертах о том, как живем, но не касаемся того, что собираемся делать. Я рассказываю Джиму о предсвадебных хлопотах. Он рассказывает мне о каких-то нелепых событиях, приключившихся с ним и Хелен. Когда доходим до ветеринарной больницы, мы уже не совсем чужие друг другу, но и не прежние друзья. Мы скорее напоминаем старых знакомых, которые встретились вновь после разлуки.

11.07

— Ты знаешь, прежде мне никогда не доводилось сталкиваться с чем-либо подобным, — говорю я, когда мы останавливаемся на пороге ветбольницы. — А что мы должны делать?

— Не знаю, — растерянно пожимает плечами Элисон. — Когда я была маленькая, у нас была собака-дворняжка Клара и она умерла. Мне тогда было одиннадцать лет. Наверное, моя мама сделала все, что требовалось.

— А что нам делать?

— Я думаю, нам надо будет или взять ее и похоронить где-нибудь, или это сделает ветбольница.

— Ты думаешь, мы должны ее похоронить?

Элисон пожимает плечами:

— Я не знаю. А ты как думаешь?

— Тоже не знаю. Она ведь не была бродячей кошкой, верно?

Элисон в ответ лишь улыбается и открывает дверь в больницу. Я иду следом за ней к барьеру, за которым сидит дежурная.

— Вы хотите забрать… — дежурная делает паузу и смотрит в лежащий перед ней журнал, — …Диско с собой?

Элисон смотрит на меня.

— Я не уверен, что смогу смотреть на нее сейчас, — говорю я Элисон.

— Я тоже.

— В таком случае наша больница может взять на себя заботы о… — Она не договаривает фразы до конца. — Я понимаю, что это может звучать смешно, но если вы заберете коробку, в которой вы ее принесли, то вы можете попрощаться.

Дежурная кивает и скрывается за дверью, которая находится у нее за спиной. Через несколько мгновений она появляется с коробкой из-под чипсов и ставит ее на барьер. Элисон начинает плакать, поглаживая коробку рукой, а я пристальным взглядом смотрю на нее. Дурацкая коробка из-под чипсов… я и сам чуть не плачу.

Вот каким получилось наше прощание.

12.04

Мы стоим на тротуаре у входа в ветбольницу, не совсем понимая, что нам делать дальше.

— Я действительно рад, что ты мне позвонила, — говорит Джим.

— А я рада, что ты здесь, — отвечаю ему я. — Понимаешь… я не хочу, чтобы это истолковывалось не так, как есть на самом деле, но… когда я сказала Маркусу о том, что случилось, он посочувствовал мне и сильно опечалился, потому что тоже любил Диско. Но я не могла отделаться от мысли, что он чувствует не то, что чувствую я.

— Я думаю, то же самое и с Хелен. Она понимает и сочувствует, но это совсем не то, когда животное не твое.

— А тебе не кажется странным, что из всех людей на свете — Маркус, моя семья, мои друзья — единственный, кто понимает, что я сейчас чувствую, — это ты? Ведь мы уже так давно не являемся частью друг друга, и все-таки здесь мы, два человека, прежде любившие друг друга, пришли проститься со своей кошкой.

Мы снова молчим.

— Я, пожалуй, пойду, — говорю я, глядя на Джима.

— Я тоже, — отвечает он.

Я инстинктивно обнимаю его обеими руками и прижимаю к себе, он делает то же самое. Нам кажется, что мы держим друг друга в объятиях несколько минут, а на самом деле наши объятия разжимаются уже через несколько секунд, и на этом все кончается.

— Мне и вправду надо идти, — говорю я, улыбаюсь и добавляю: — Будь счастлив. Надеюсь, что ты будешь по-настоящему счастлив.

— Тебе того же, — отвечает Джим. — Веселой и радостной свадьбы.

Я направляюсь по Бродвею в направлении Крауч-Энд, но вдруг останавливаюсь и, обернувшись, вижу Джима, все еще стоящего на том же месте. Он идет ко мне, я иду к нему, и на середине разделяющего нас расстояния мы встречаемся.

— Не хочу показаться самонадеянным, — начинает Джим, — а не думаешь ли ты сейчас о том же, о чем думаю я, скажи?

Я смеюсь.

— Более чем вероятно, что думаю.

— Вот видишь, как бывает… я так долго тебя не видел. Странно как-то, что мы расстаемся и расходимся таким образом.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Я и сама чувствую то же самое.

— Почему бы нам не зайти куда-нибудь посидеть и чего-нибудь выпить? По стаканчику и… просто поговорить?

— Прекрасная мысль, — соглашаюсь я. — Давай просто поговорим.

12.11

И вот мы сидим в угловой кабинке в пабе «Красный лев». Посетителей почти нет, и только небольшие группы жаждущих сидят на табуретах у барной стойки. Из зала доносятся негромкие поп-мелодии — я думаю, кто-нибудь из барменов поставил в CD-плеер диск с песнями, которые были популярны года два назад, потому что все мелодии кажутся очень знакомыми. Элисон держится непринужденно, хотя и несколько более сдержанно, чем тогда, когда мы только что вышли из ветбольницы. Мы говорим о работе (с этим все в порядке), о ее родителях (они тоже в порядке), о моей маме (и она в порядке). Я уже подумываю о том, что бы заказать еще, когда Элисон негромко кашляет, прочищая горло, — по ее виду мне становится ясно, что она готовится к разговору.

12.12

— Я не хочу быть понятой превратно, — начинает Элисон, — но мне просто интересно знать, думаешь ли ты когда-нибудь о нас?

— Иногда, — отвечаю я. — Когда все между нами кончилось, жизнь вообще пошла наперекосяк.

— Да, тут ты прав, — соглашается Элисон. — Просто то, что происходит сегодня, невольно заставляет меня вспомнить о прошлом. Диско была частью нашей с тобой истории. Нашего общего прошлого. И дело в том, что, когда все кончается плохо — как это произошло с нами, — тебе никогда по-настоящему не разобраться…

— …в том, что было не так? — договариваю за нее я.

— Именно.

— Да. Я тоже иногда приходил к этой мысли.

— Это и понятно, ведь ты же любознательный, верно? — продолжает она. — Мы пробыли вместе шесть лет. Когда же в наших отношениях появилась трещина? Почему она вообще появилась? Может, мы передали друг другу то самое худшее, что было присуще каждому из нас? Во всем виноват кто-то один или мы оба? Разве не на эти вопросы хочется получить ответ при расставании?

Я смеюсь:

— Готов поспорить, что поначалу ты во всем обвиняла меня.

— Именно так и было, — соглашается Элисон. — После того как мы расстались, я готова была обвинить тебя даже в развязывании Второй мировой войны.

— А сейчас?

— Сейчас мои суждения о прошлом несколько прояснились. Ну а ты что скажешь?

— Мои суждения всегда и на сто процентов были открытыми и простыми. — Она удивленно поднимает брови. — Шучу. Я полностью согласен с тобой. Сейчас я по-иному смотрю на то, что произошло. Кое о чем я сожалею.

— Я тоже.

— Ты не хочешь поговорить об этом? О нас? Это довольно странная тема для разговора, согласна. Но мне хочется об этом поговорить.

— Я тоже не против. Ведь мы оба уже живем с другими партнерами.

— И мы оба счастливы со своими партнерами.

— Так давай поговорим, — предлагает Элисон. — Давай выясним, когда и как все пошло наперекосяк.

12.27

— Первый вопрос, который я хочу задать тебе, вот какой, — начинает Элисон. — Не касаясь пока серьезных вещей — а их, я в этом уверена, мы еще рано или поздно обсудим сегодня, — что в моем поведении особенно раздражало тебя, когда мы были вместе?

— Вопрос довольно странный, и ответить на него не легко, — говорю я, — но знаешь, что первым пришло мне в голову, когда ты задала его?

— Нет.

— Ты будешь смеяться.

— Для меня в этом нет ничего удивительного.

— Кондиционер для волос.

— Кондиционер для волос? Какого нормального человека кондиционер для волос может привести в состояние раздражения?

Я не могу удержаться от смеха.

— У тебя всегда были такие запасы его, как будто ты со дня на день ожидала, что разразится общемировой кризис и из продажи исчезнут кондиционеры для сухих и ломких волос, — объясняю я. — Твое представление о финансовой бережливости заключалось в том, что надо покупать в «Бутсе» все, предлагаемое по принципу: платишь за два — получаешь три. А это означало, что у тебя постоянно было шесть различных шампуней и к каждому свой кондиционер. Я не знаю, обращала ли ты когда-нибудь внимание на тот факт, что голова-то у тебя одна. — Элисон смеется. — И когда мы были вместе, я ведь даже и не знал толком, для чего нужен кондиционер. Для чего нужен шампунь, мне было понятно. Шампунем моют волосы. А кондиционер? От него-то какая польза? Сплошное надувательство. Я знаю это, поскольку, когда мы были вместе, несколько раз пытался использовать его, и хоть бы малейший эффект. Что с ним, что без него на своих волосах я не замечал никакой разницы. Они не становились ни пышнее, ни мягче, ну — абсолютно никакой разницы. А ты покупала по три бутыли этого средства, которое не оказывало никакого воздействия на твои волосы, по цене двух бутылок средства, которое тоже не оказывало никакого воздействия на твои волосы, и это называлось экономией? — да это просто швыряние денег на ветер. — Я делаю паузу, чтобы перевести дыхание, и мы оба смеемся, а потом добавляю: — Но во всем остальном ты была несравненной.

12.38

— Иногда мне хотелось, чтобы ты был более чувствительным, — говорю я Джиму. — Пойми, я не имею в виду, что хотела бы видеть тебя плачущим, когда ты смотришь «Барби, спасатель домашних зверушек». По правде сказать, мне даже нравилась твоя толстокожесть. И нравилась потому, что в твоем отношении ко мне она никоим образом не проявлялась. Но опять-таки, Джим, — в этом ты, конечно же, со мной не согласишься, — я уверена, что в твоем характере есть некоторые черты, свойственные женщинам. Окружающие обычно этого не замечают, а мне всегда хотелось, чтобы эти твои «женские» черты усилились, что ли.

Джим смеется и этим, как мне кажется, хочет подчеркнуть, что он чистокровный мужчина от макушки до пят.

— У меня нет никаких черт характера, свойственных женщинам. Ты все придумываешь.

— Я не говорю, что они преобладают, — нет, совсем нет, — но в тебе присутствует нечто, что удивляет меня.

— Что, например?

— Ну хорошо, это очень малозначащее обстоятельство, но меня всегда приводило в восторг то, как ты сушил свои ступни, выходя из ванной.

— Приводило в восторг?

— Ты всегда выходил из ванной, как истинно чопорная леди викторианской эпохи, затем садился на край стула и сушил ступни. Но ты не прижимал ноги к телу, как делают все мужчины, ты вытягивал их, как балерина, и наклонялся вперед, пока сохли твои ступни. Это было не однажды, это было всегда. Я-то знаю, ведь я все время наблюдала за тобой.

— Мне не верится, что ты расходовала мозговую энергию на подобные глупости. А знаешь что? Я даже не могу сказать ничего в ответ на твое обвинение по поводу того, как я сушил ступни, потому что я не представляю себе, как я это делал, когда вылезал из ванной.

— Ты говоришь так, потому что никогда не умел наблюдать, обращать внимание на детали и подробности. Но в отношениях двух людей именно они-то и важны, потому что благодаря им ты и запоминаешься — конечно, если тебя хотят запомнить, — именно благодаря им ты и влюбляешься в кого-то.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что полюбила меня из-за того, как я сушу ступни?

— Для того чтобы полюбить тебя, у меня было больше миллиона причин. И то, как ты сушишь ноги, — лишь одна из них.

— Я понимаю, ты пытаешься доказать свою правоту, но неужто не видишь, что эти самые детали и подробности отчасти и послужили возникновению нашей проблемы? Если постоянно обращаешь внимание на мелочи, ты всегда находишь то, на что большинство людей внимания вообще не обращают.

— В этом-то как раз и дело.

— Ну не совсем, это хорошо и приятно, когда речь идет о положительных мелочах, то есть о привычках и поступках, которые ты считаешь привлекательными и милыми. Ну а как быть с отрицательными мелочами, с тем миллионом различных повседневных дел и привычек, за которые ты, должно быть, ненавидела меня и которые я делал просто бессознательно, не придавая им ни смысла, ни значения?

— Например, как ты переключал телеканалы, когда начинали показывать рекламы, хотя знал, что мне нравилось их смотреть?

— Ну, кто смотрит рекл…

— Или, к примеру, твоя уверенность в том, что высыпание мусора в бачок на колесиках, стоявший перед домом, доставляло мне массу удовольствия.

— Но ведь ты никогда даже не заикалась об этом, когда мы жили вместе.

— И то, что ты даже не знал, как включается стиральная машина. Ты когда-нибудь думал о том, как твои вещи становятся чистыми? По волшебству? Да и сейчас ты просто отмахиваешься от меня, когда я пытаюсь вспомнить, что особенно раздражало меня в твоем поведении. — Я делаю паузу и мысленно просматриваю перечень обид и недовольств. — Да, вот еще что, — говорю я, прервав паузу. — Это, конечно, пустяк, но больше всего меня раздражало то, что ты единолично опустошал пакет с пончиками, который мы приносили из супермаркета. Все двенадцать штук ты съедал сам. При этом у тебя и мысли не возникало, чтобы предложить мне хотя бы один.

— Но если бы я оставлял их лежать до тех пор, пока ты выберешь время их съесть, они бы зачерствели и их надо было бы просто выбросить.

Я смеюсь и качаю головой.

— В одном ты прав, — говорю я. — Все эти детали и подробности опасны. Сегодня они могут заставить женщину влюбиться, а завтра вызвать отвращение.

12.56

Джим смотрит на меня с любопытством.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Я всегда хотел спросить тебя кое о чем?

— Давай спрашивай.

— Примерно через четыре месяца после того, как мы разошлись, я стал смотреть «Профессионалов».

— «Профессионалов»?

— Да, ну ты же знаешь это телешоу семидесятых годов с Боди и Дойлом на «форде-капри», там все время гоняются за преступниками.

— А, это, помню.

— Ага, значит, помнишь? Первые серии показывали по кабельной сети. Вспомнила?

— Я помню, что ты доводил меня до слез этими фильмами.

— Я сказал тебе, что хочу полностью записать все сюжеты всех серий.

— Я помню это, но помню только потому, что ты объявил, что не собираешься смотреть их.

— Ну так вот, однажды, когда я сидел дома и решил посмотреть запись первого сюжета первой серии, вставил кассету в видеомагнитофон, нажал клавишу «Воспроизведение», и знаешь, что я увидел?

— Нет.

— Тогда я тебе скажу. Я увидел сюжет с Рикки Лэйк[63].

— И ты думаешь, что это сделала я?

— Конечно, ты сделала это, должно быть, после того, как мы из-за чего-то поругались, потому что знала, что этим сорвешь все, что я задумал.

— Ну а разве других эпизодов тебе было недостаточно?

— Нет. Я хотел просмотреть их в хронологическом порядке — именно это было для меня важно.

— Ты, вероятнее всего, прав, считая меня виновницей, — говорю я как бы между прочим. — Не могу представить себе, что ты хоть когда-то намеревался записывать Рикки Лэйк. Но тот эпизод с ней был хороший.

— Ведь ты сделала это намеренно, признайся?

— Вообще-то, мне, вероятно, доставило бы радость видеть, как ты расстроен; думаю, что, очевидно, сделала это я, но сделала непреднамеренно. Я не настолько мстительна. Я думаю, что все произошло случайно: ты после записи оставил в магнитофоне кассету, а я решила, что она пустая.

— И ты даже не проверила? Ну как можно так безответственно относиться к видеозаписям?

— Это, конечно, безответственность, — соглашаюсь я, пытаясь подавить смех. — Ты еще и сейчас переживаешь это, да?

— Не так сильно, но переживаю, — полушутливо отвечает Джим.

— Ну вот, — с кротостью в голосе говорю я. — Думаю, что я выговорилась и от этого мне стало легче.

13.05

— Когда стало ясно, что мы непременно расстанемся, ты не допускал, что мы сможем поддерживать контакт друг с другом? — спрашиваю я Джима.

— Я был уверен, что этого не будет, — отвечает он.

— Я тоже. Я не представляю себе, как мы могли бы оставаться в жизни друг друга после всего произошедшего.

— Мы слишком далеко зашли, чтобы думать о каких-либо контактах после разрыва.

— Я бы с большей охотой согласилась никогда тебя не видеть, чем перейти в разряд твоих друзей. Лучше вообще раствориться в воздухе. Или перестать дышать.

— Ну а если бы я умер?

— Если бы ты умер тогда, я пришла бы на твои похороны. Думаю что я бы искренне опечалилась и даже всплакнула бы, не скрывая слез.

— Почему?

— Потому что тяжело испытывать неприязнь к умершим.

Мы снова надолго замолкаем, потом без всякой причины начинаем смеяться.

13.10

— Даже не верится, что мы проговорили уже почти час, — говорю я Элисон. — Готов поспорить, что ты уже давным-давно порываешься уйти.

— Да нет, совсем нет. Мне действительно нравится говорить с тобой.

— Но тебе ведь надо идти?

— А тебе разве не надо?

— На сегодня у меня намечена одна работа на выезде, но это не так важно. А что у тебя?

— Мне не надо никуда идти.

— Может, выпьешь что-нибудь еще?

— Если можно, стакан белого вина, — говорит Элисон. — Сухого.

— Может, ты проголодалась? Я попрошу, чтобы принесли меню.

Элисон смеется:

— И мы что, будем вместе обедать, так? И тебе это не покажется странным?

— Понимаю, о чем ты. Тогда арахис? Ведь пакетик арахиса не вызовет кривотолков, согласна?

— Согласна. Арахис так арахис.

13.17

— Я, пока ходил в бар, подумал, — говорю я, возвращаясь с арахисом, белым вином и кружкой «Гиннесса», — с каким скептицизмом ты относилась ко всему в самом начале наших отношений.

— Неужели?! — удивленно восклицает Элисон.

— Да, именно так и было.

— Я ничего подобного за собой не замечала.

— Я даже больше скажу тебе, в самом начале наших с тобой отношений ты вела себя так, как будто ты была мужчиной, а не я. Признаюсь тебе до конца — хотя это и не легко, — в начале наших отношений именно я чувствовал себя совершенно беззащитным. Я так и не мог свыкнуться с тем, насколько твердой ты подчас можешь быть. Дело в том, что, когда мы начали встречаться, я в полном смысле слова боготворил тебя. Я никогда даже не подозревал, что со мной может быть такое. И вот в самом начале, в основном из-за того, что ты временами проявляла невероятную сдержанность, я прихожу к выводу, что ты требуешь к себе более уважительного отношения, чем любая из женщин, с которыми мне прежде доводилось иметь дело. Я думаю, что раньше у меня были женщины, которым я был не интересен, — наверняка в таком положении побывало большинство мужчин. Но вот заполучить женщину, которой ты интересен, но которая полностью контролирует свои чувства — это нечто совсем другое.

— Ты хочешь сказать, что многие женщины, общаясь с тобой, не контролировали свои чувства? Так вот почему тогда у тебя была репутация ненадежного ветреника.

— Да нет, я не о том. Я хочу сказать, что ты была… сдержанной. Так я тогда называл тебя. Сдержанной. Но, по мере того как углублялись наши отношения, твои защитные меры ослабевали. Сначала это мне нравилось, потому что свидетельствовало о том, что мы больше не играем в игры. Мы были равноправными, и наше желание развивать отношения было одинаковым. Дело в том, что, если любую точку нашей совместной жизни представить графически, отложив по вертикальной оси величину желания развивать отношения, а по горизонтальной оси — время, а затем соединить множество этих точек линией, моя линия будет, к примеру, синей, а твоя розовой…

— Розовой! — смеется Элисон. — Ты хочешь прочертить мою линию розовым? Да я терпеть не могу розовый цвет. Ты когда-нибудь видел на мне хоть что-нибудь розовое? Да ты просто неандерталец.

— Ну хорошо, какой цвет тебе милее?

— Зеленый.

— Хорошо, пусть будет зеленый. Так вот, в начале моя линия располагалась намного выше твоей, но по мере продолжения наших отношений обе линии — голубая и зеленая — пошли рядом. И расположились одна над другой. И такое положение сохранялось довольно продолжительное время, а затем, в то время как моя линия продолжала сохранять прежний характер движения, твоя начала резко взмывать вверх, как ракета, запущенная к Луне или куда-то в космос. Это было странно. Это вызвало какое-то непонятное замешательство.

— Я, в общем-то, не знаю, соглашаться с тобой или спорить, просто сейчас мне интересно, почему это тебя волнует?

— Да потому, что я чувствовал, что моя линия постоянно оставалась на одном уровне. Она не поднималась и не опускалась. Она не менялась во времени.

— Ну а твое предположение о том, что вначале твоя линия располагалась высоко, а моя много ниже — ты считаешь, что это плохо? Ведь ты же сказал, что боготворил меня, так почему вдруг расположение линий так резко изменилось?

— Я не знаю. Ну просто… просто… как бы это сказать… женщины понятия не имеют о том, что значит удерживать себя в определенных рамках, согласна? Они настолько категоричны, что просто ужас. Им подавай или все, или ничего, туда или сюда, снимай или надевай, наплевать на тебя или «Я готова посвятить свою жизнь тебе». Иногда обе крайности находят применение в зависимости от конкретных обстоятельств, а вот когда одна из этих крайностей в сильном избытке, тут уж прямая угроза рассудку мужчины.

— Послушай, Джим, ведь сам-то ты живое, дышащее, поедающее пищу, спящее и при этом наиболее полное воплощение типичного мужчины. Ты желаешь чего-то, когда его нет, а когда оно у тебя есть, тебе его не надо.

— Ну нет, тут ты неправа. Да, я желал того, чего у меня не было, а когда я получил это, то просто-напросто хотел, чтобы ты притворялась — не постоянно, а время от времени, — что тебе это тоже не нужно.

— Зачем?

— Чтобы напоминать мне.

— Напоминать тебе о чем?

— Напоминать мне…. ну… что я в тебя влюблен.

13.41

— Разве разлюбить кого-то — это преступление? — спрашивает Джим. — Когда мы говорили, что любим друг друга, я, в общем-то, уверен, что мы не кривили душой. Но ведь мы же говорили о том, что чувствовали именно в те самые моменты, верно? А разве можно предвидеть, что может произойти потом? Разве здесь нет элемента случайности? Разве это не смесь химии с непознанным? Почему мы были уверены в том, что наши чувства друг к другу останутся неизменными? Разве можно настоящую любовь заменить любовью по обязанности? Разве было бы лучше для нас, если бы мы притерпелись к изменившемуся положению и не расстались бы только потому, что дали друг другу обещание всегда быть вместе? Мы правильно сделали, что расстались и обеспечили себе возможность любить тех, кого хотим, вместо того чтобы любить — если можно так сказать — из чувства долга, разве нет? — Джим делает паузу и смеется: — Я задаю слишком много вопросов? Или я делаю это по привычке, а ты по привычке не возражаешь?

— Я не знаю ответа ни на один из них, — говорю я. — Да и вряд ли найдется тот, кто знает. Поэтому, я думаю, любовь — это самое сложное, самое острое и самое необъяснимое чувство. И все-таки без нее… как бы это сказать… вообще не стоит жить, согласен?

13.45

— Мне кажется, основные проблемы в наших отношениях возникли после того, как мы съехались и стали жить вместе, — говорит Элисон.

— Да, — соглашаюсь я. — Мы каким-то странным образом входили в традиционные роли семейной пары. Я хочу сказать — пойми меня правильно, — мы оба были взрослыми людьми и долгое время до этого жили самостоятельно. Я умею готовить. Я могу без напоминаний привести дом в порядок. Ты тоже способна делать это, и к тому же для тебя не проблема собрать мебель, покупаемую в разобранном виде.

— Правда, я не уверена, что из такой мебели получилось бы то, что надо, — инструкции по сборке всегда были для меня китайской грамотой.

— Для меня тоже. Но дело-то вовсе не в этом. Дело в том, что я постепенно забыл то, что знал и умел, и стал точно таким же, как мой папочка. — Я сделал паузу, чтобы отхлебнуть пива. — Я ведь никогда не просил тебя делать что-либо, но на втором году нашей совместной жизни ты взяла на себя и стирку, и глажение. А после этого я стал делать все то, что делал по дому мой папочка. Что-нибудь, связанное с механикой, — это мое. Что-нибудь, связанное с финансами, — это мое. Какие-либо практические дела — это тоже мое.

— Так почему это так сильно тебя беспокоит?

— Потому что… Да я и сам не знаю. Потому что я ожидал, что наши отношения будут совсем другими. Я вырос в мире, где женщины могли делать все и быть всем. При моей жизни на посту премьер-министра дольше всех пробыла Маргарет Тэтчер[64]. Везде, где я учился, нам толковали о равенстве полов. В школе у нас были уроки домоводства, на которых девочек обучали, как работать с деревом и металлом. Таков был мир, в котором я воспитывался. И я был слегка обескуражен, когда понял, что… ну, не знаю, как это объяснить.

— Я никогда и не считала тебя феминистом, — отвечает Элисон. — А стирала и гладила твои вещи потому, что любила тебя и мне хотелось делать для тебя все.

— Ты знаешь, я даже наблюдал за другими парнями с целью выяснить их отношение к подобным проблемам. А ты не почувствовала хотя бы слабого разочарования от этой перемены?

— Поначалу нет, — задумчиво отвечает Элисон. — Да и потом разочарование чувствовалось лишь иногда. Я испытывала двойственное чувство: с одной стороны, я тебя любила, а с другой — ощущала себя дурой, услуги которой принимаются как должное. Но раньше мне хотелось делать для тебя все. Мне хотелось быть нужной тебе. Никакое чувство в мире не сравнится с осознанием того, что ты нужна другому человеку.

— Все правильно. Именно так ты и поступала. Ты сделала себя незаменимой. Ты затыкала все дыры своим телом. Например, у меня пунктик: я постоянно забываю, у кого когда дни рождения, и не посылаю поздравительных открыток. А ты обладаешь каким-то шестым чувством, помогающим тебе помнить все эти даты, а посему ты стала покупать мне открытки, а потом стала еще и поздравления писать вместо меня, а мне только и оставалось, что поставить свою подпись, а уже потом ты стала не только покупать открытки и писать на них поздравления, но и расписываться вместо меня, копируя мою подпись. И вот я постепенно — как субъект, на которого нельзя положиться, — был полностью исключен из этого процесса.

— Ты знаешь, иногда меня тоже тревожила твоя неприспособленность. В этом неловко признаваться, но я делала это больше для сохранения собственной репутации. Хуже всего то, что, делая это, я дошла до такой стадии, когда мне опротивела эта писанина, а в придачу к ней и ты, причем все опротивело настолько, что я стала намеренно покупать самые нелепые и безобразные открытки. Ты, надеюсь, понимаешь, почему мне все это надоело. А ты и ухом не повел даже тогда, когда я послала твоей мамаше жуткую, безвкусную толстую открытку, да еще и с блестками.

— Если тебе это было так противно, то почему ты все-таки продолжала это делать?

— Да потому, что не было другого выбора: либо делать, либо не делать. Вернее, выбор был: или делать мне, или как попало делать тебе.

— В этом мне с тобой не сравниться. Ты начинала покупать рождественские открытки в середине октября. Как состязаться с тобой? Ведь мысль о том, что скоро Рождество, посещала мою голову, когда до Рождества оставалась всего пара-тройка дней.

15.09

— Глупо говорить об этом вслух, но ведь женщины совершенно не то, что мужчины, — объясняю я Элисон. — Понимаешь, мне всегда казалось, что различия между мужчинами и женщинами чисто внешние, а процессы мышления и все прочее у них одинаковое. И пока ты не поживешь с женщиной, ты не осознаешь, насколько сильны эти различия.

— Хочу спросить тебя вот о чем: что больше всего удивляло тебя в нашей совместной жизни?

— Твое нежелание быть на уровне.

— Что значит нежелание быть на уровне?

— Ну вот, например, с тех пор, как мы съехались, мы бог знает сколько времени жили без нормального телевизора.

— Так ты это называешь нежеланием быть на уровне? У нас был телевизор. И даже не один, а два.

— Да, но мой был маленький, а твой черно-белый, да и принимал он всего три канала.

— Понятно, теперь ты наезжаешь на меня из-за того, что у нас было два дерьмовых телевизора.

— Да не поэтому. Я, как ты говоришь, наезжаю на тебя потому, что ты столько времени мирилась с этим. Когда мы встретились, у тебя был видеоплеер размером с танк, у меня до переезда в Лондон не было даже CD-плеера. Все, что у тебя было, так это миллионы пленок с записями, полученными от друзей. Я не говорю, что это портило тебя. Я всего лишь хочу сказать, что не понимаю, как ты могла так жить.

— И ты заметил это только тогда, когда мы стали жить вместе? Но ведь ты же приезжал ко мне и мы были вместе почти все уикенды?

— Тогда это казалось старомодным и необычным, а потому привлекательным.

— Привлекательным?

— Если можно так выразиться.

Элисон замолчала, а помолчав, сказала:

— Я знаю. Я всегда чувствовала, что ты хочешь меня изменить.

— Вот это уже интересно. А мне казалось, что ты тоже хотела меня изменить.

— Ты действовал скрытно и ничему не ужасался. Ты, мне кажется, заострял внимание на мелочах. Ты, как мне представляется, был почти уверен в том, что мне без тебя не выжить. Ты полагал, что до того, как мы съехались и стали жить вместе, я жила так, как живут люди в странах третьего мира, а при нашей совместной жизни передо мной открылся современный мир. Если говорить метафорическим языком, то меня, по-твоему, можно было бы считать Индией колониальных времен. Ты, наверное, знаешь, что историки, описывая это время, любят распространяться о том, что Британия построила в Индии железные дороги и что бедные индусы должны быть благодарны нам за незаконную оккупацию их страны: ведь теперь они могут доехать до Калькутты за девять часов пятнадцать минут? То же самое было и с нами. Я постоянно чувствовала, как ты стараешься улучшить мою жизнь, прокладывая для меня железную дорогу, о чем я тебя никогда не просила.

— Ты можешь привести хоть один пример в подтверждение этого бреда про железную дорогу, — попросил я, смеясь.

— Сколько хочешь. Вспомни, с каким видом ты давал мне книги, диски, видеофильмы; ты делал это так, как будто выполнял взятое на себя обязательство просветить меня. Вот, пожалуйста, конкретный пример: ты подарил мне на Рождество видеокассету с фильмом «Дикая банда»[65]. Я ненавижу фильмы с насилием и вестерны.

— А я думал, он тебе понравился.

— Просто, по-твоему, он должен был мне понравиться. Точно так же, как, по-твоему, мне должны были понравиться романы Элмора Леонарда, «Симпсоны», телепрограмма «Быстрое шоу», группы «Стереолэб», «Северная душа» и еще бог знает какие книги, телепрограммы, музыкальные жанры, которые ты считал необходимыми для моего окультуривания. — Она рассмеялась. — Но если уж говорить начистоту, то ведь и я тоже пыталась тебя изменить. Ты, к примеру, помнишь эти страшные джинсы с обрезанными выше колен штанинами, в которых ты щеголял, когда мы в первый раз поехали вместе отдыхать? А ты помнишь, почему ты не надел их снова, когда мы ездили в Нью-Йорк?

— Я нигде не мог их найти. Они, наверное, пропали при переезде к тебе.

— Ошибаешься.

— Ты что, выкинула их? — спросил я и злобно посмотрел на нее.

Она утвердительно кивнула.

— Я выбросила невесть сколько твоего барахла, когда мы съезжались, а ты и не заметил. Годовые комплекты тележурналов за семидесятые годы, в которые ты ни разу не заглянул, — в «Оксфам». Всю обувь, которую ты сносил за все годы, но не решился выбросить, — в магазин Общества материальной поддержки исследовательских работ по борьбе с раком. Гитару без струн — племяннице Джейн, которой тринадцать лет. Если бы я не избавилась от половины хлама, который ты притащил из Бирмингема, нам надо было бы снимать многоэтажный дом, а не квартиру.

— В голове не укладывается, какой скрытной и неискренней ты была.

— Да, я была скрытной и неискренней, но я, по крайней мере, все делала тактично, причем исключительно для твоего же блага.

15.32

— Ну и когда же, по-твоему, наша жизнь дала трещину? — спрашиваю я.

— Как только мы поженились, — ничуть не колеблясь, отвечает Джим.

— Вижу, ты в этом уверен на сто процентов.

— Да нет, я не думаю, что причина только в этом, — говорит он. — Просто я думаю, что мы поторопились с женитьбой. Мне и тогда казалось, что мы делаем ошибку.

— Так почему ты тогда ничего не сказал? — спрашиваю я, глядя на него из-под нахмуренных бровей.

— Этот же вопрос я могу задать и тебе.

— Я была уверена, что женитьба еще больше соединит нас. По правде сказать, мне кажется, что мы слишком поспешили, когда стали жить вместе. Как много в твоей жизни осталось несделанного, если посмотреть на нее ретроспективно, а среди несделанного мною, вероятно, и то, что мне надо было все хорошо обдумать до того, как объявлять о своей готовности к такому серьезному шагу, как женитьба. Я думаю, мы с тобой оба — мастера создавать видимость порядка там, где все на самом деле рушится, — но это открылось мне лишь сейчас.

16.00

— Давай закажем еще что-нибудь выпить? — спрашиваю я Элисон.

— Нет, мне хватит, — отвечает она. — Может, мне сходить и принести что-нибудь тебе?

— Нет, мне тоже хватит.

— Ты уверен?

— Да, уверен.

— Может быть, еще арахиса? — спрашиваю я. — Твой пакетик уже пустой.

— Да нет, хватит. Я не люблю его в больших количествах.

— Я знаю, но мне нравится смотреть, как ты, съев все, что находится в пакете, облизываешь кончики пальцев и ими собираешь крошки со дна. В этом есть что-то ребяческое. Мне всегда представлялось, что, если бы у нас был ребенок, он делал бы то же самое.

Элисон смеется и, посмотрев на часы, говорит:

— Пожалуй, мне пора.

— Да, — вздыхаю я. — Пожалуй, мне тоже пора.

Элисон смотрит на меня с улыбкой:

— Все хорошо, да?

— Что именно?

— Мы хорошо провели день?

— Да, это точно.

Она встает, надевает пальто, а я тем временем допиваю остатки пива. Мы направляемся к выходу и видим, что снаружи дождь.

— Последний вопрос, — говорю я, когда мы, придерживая дверь, останавливаемся на пороге. — Тебе известно что-либо о Деймоне?

Элисон смеется:

— Перед тем как ответить на этот вопрос, я должна сделать признание. Два года после того, как мы с ним расстались, он посылал мне на День святого Валентина открытки с клятвами в вечной любви.

— И ты никогда не говорила мне об этом?

— Да все это глупости. Я просто не хотела тебя волновать.

— Но ты все-таки их хранила.

— Откуда ты знаешь, что я их хранила?

— Ты хранила их в коробке из-под обуви с наклейкой «Счета за коммунальные услуги». Однажды я натолкнулся на них, когда искал — не знаю, поверишь ли ты этому? — счета за коммунальные услуги.

— Но почему ты ничего не сказал об этом?

— А что я должен был сказать?

— Разве ты не почувствовал укола ревности?

— Ничуть. У меня была девушка, так? Я потерял ее, я имею в виду тебя. Но ведь все-таки мы же были вместе.

Элисон смеется, но смех ее какой-то неестественный.

— На этих открытках были клятвы в вечной любви. Но я думаю, что его вечная любовь приказала долго жить, поскольку с 1998 года открытки перестали приходить. Последний раз он дал знать о себе в апреле прошлого года, когда послал на адрес моих родителей приглашение почтить своим присутствием свадьбу Деймона Геста и Камиллы Форсайт. Я не поняла, зачем он приглашал меня, в особенности если принять во внимание, что мы не виделись ни разу, после того как расстались, но любопытство взяло верх, и мы с Маркусом пошли на свадьбу.

— Ну, и как все было? Деймон сильно изменился?

— Это была самая странная свадьба из всех, на которых мне довелось побывать. Он совершенно не изменился. Такой же симпатичный и милый. Он так и не преуспел в музыкальном бизнесе, о чем мечтал в молодости. Работает он во Французском банке. Но ты не поверишь, Камилла, на которой он женился, — копия я.

— Ты шутишь.

— Ну, за однояйцовых близнецов мы бы, конечно, не сошли, но за сестер — запросто. У нас одинакового цвета волосы, и рост у нас примерно одинаковый. Надень я на себя в тот день белое платье, даже Деймону стоило бы большого труда определить, где я, а где его невеста. Я не знала, куда деваться. Поверь, я действительно не знала, как быть и что делать. Но самое худшее произошло тогда, когда нас пригласили занять места за столом, и мы выстроились в очередь, чтобы пройти в обеденный зал. По пути туда нам предстояло поздравить невесту, жениха и их родню. Когда я пожимала новобрачным руки, челюсти у всей родни, как по команде, отвисли от изумления. Каждый задавал мне один и тот же вопрос: «А откуда вы знаете Деймона и Камиллу?», на который я, мобилизовав весь свой такт, отвечала: «Мы с Деймоном в одно и то же время учились в университете».

— Ты думаешь, он так и не забыл тебя?

— А он и не должен был забывать меня. Он просто нашел себе меня, но в улучшенном варианте.

— Почему ты думаешь, что в улучшенном?

— Потому что выбранный им вариант больше ни в кого не влюблялся.

16.10

— Я думаю, надо добираться до дому на такси, — говорю я Элисон. — Давай, если хочешь, я сначала подброшу тебя.

Она смеется:

— Да нет, я пойду пешком. Я ведь водостойкая.

Наступает неловкое молчание, и через несколько секунд Элисон говорит:

— Ну что ж, до свидания. — Она обнимает меня. — Мы хорошо провели время, спасибо тебе за это.

— А ты знаешь, может быть, если бы мы больше разговаривали друг с другом, когда жили вместе, все было бы нормально, — говорю я.

— Возможно, — отвечает она. — Но сегодняшний день был хорош тем, что напомнил те дни и всякие мелочи и моменты, связанные с прошлым. Мы не дорожим ими, когда сталкиваемся в повседневной жизни, ведь их такое множество. Но в них есть что-то особенное. И ты сознаешь, что они не вечны, но сознаешь это тогда, когда все кончено. Дело ведь не в том, сколько и чего каждый из нас объясняет своему партнеру, им все равно никогда до конца не понять, почему наши глупые шутки доставляли нам столько веселья; они никогда не поймут, почему — а все из-за тебя — я так и не согласилась идти на свидание с Маркусом в понедельник; они никогда не поймут, почему смерть Диско воспринимается как самое жуткое и страшное событие. Им не понять этого, так же как не понять ни одного из миллиона событий, произошедших в нашей жизни. Потому что они при них не присутствовали. Эти моменты являются уникальными только для нас. И подчас все это создает такое чувство, как будто все хорошо в этом мире, если ты знаешь, что рядом с тобой в этот момент находится еще кто-то.

— Так, как сейчас, — говорю я и, не раздумывая, целую ее, она целует меня.

Поцеловавшись, мы пристально глядим друг на друга. Я хочу сказать что-то, но не знаю что. Но еще до того, как я могу начать говорить, она прикладывает к моим губам указательный палец, печально качает головой и уходит прочь.

Часть восьмая

Шестнадцать часов до свадьбы Элисон

2003

Четверг, 13 февраля 2003 года

16.00 (по американскому времени)

22.00 (по британскому времени)

— Мы опаздываем на самолет.

Я смотрю на неподвижно стоящие автомобили, среди которых застрял наш желтый таксомотор, затем перевожу взгляд на водителя, который, кажется, уже перестал ждать чего-либо от жизни, затем гляжу на часы и после этого тяжко вздыхаю. Хелен права. Мы опаздываем на самолет. Попасть на другой самолет будет столь же трудно, как почесать ногой собственную задницу. Работники аэропорта — в особенности американского аэропорта — впадают в бешенство, если вы опаздываете на самолет. Они обращаются с вами так, как будто вы законченный идиот, задают миллион вопросов, выясняя, почему вы опоздали, и делают это так, как будто вы шестилетний ребенок.

— Думаю, ты права, — отвечаю я Хелен.

— И что мы будем делать?

— Ну а что мы можем сделать?

Хелен сердито смотрит на меня:

— Да что с тобой сегодня?

— Что-нибудь не так? — спрашиваю я.

— Я просто хочу знать, что с тобой?

Я несколько мгновений раздумываю, сказать ли Хелен правду. Ведь может же она, в конце концов, понять. Но для того чтобы она действительно поняла, я должен буду рассказать ей все. Абсолютно все, без прикрас и купюр. А захочет ли она слушать голую правду. Вероятнее всего, нет. Ну а потом, поменявшись ролями с Хелен, захочу ли я узнать о ней все без прикрас и купюр? Да нет, не захочу. Я всегда полагал, что можно привести массу примеров, во многих случаях подтверждающих правильность слов «блажен незнающий»[66]. Много раз и во многих ситуациях люди рассказывали мне о том, о чем я предпочел бы не знать. Лично я хочу говорить о том, чем заняты мои мысли, в особенности тогда, когда беспрерывная работа мозга не дает никаких результатов. Как, впрочем, и моя стратегия, которая заключалась в том, чтобы «удивить свою подружку поездкой в Чикаго, потратив кучу денег (чего ты, в общем-то, позволить себе не можешь) на то, чего сам не хочешь, надеясь скоро позабыть об этом».

Как ни тяжело это признавать, но единственный способ прогнать эти мысли — это поделиться ими с кем-нибудь. Но с кем? Ну уж ни в коем случае не с Хелен.

— Ты не испытываешь сожалений, скажи?

— Из-за чего?

— Из-за того, что мы стали жить вместе?

Я смеюсь.

— Уж не думаешь ли ты, что в мои злодейские планы входит просьба к моей девушке переехать ко мне только потому, что каждая секунда, проведенная вместе, мне ненавистна?

Хелен задумчиво кивает:

— Ты так молчалив и задумчив, вот я и подумала, что причина, должно быть, во мне.

Я целую Хелен, чтобы рассеять ее подозрения.

— Я же люблю тебя, и ты это знаешь.

Ее лицо расплывается в широкой улыбке.

— Шестой.

— Что?

— В шестой раз ты сказал мне, что любишь меня. Всего лишь в шестой.

— Что ты говоришь? А ты не ошибаешься?

— Нисколько. Впервые ты сказал это через три месяца после нашей встречи. Мы тогда стояли на станции Тоттхем-Корт-роуд на Северной линии, после того как провели вечер с Ником и его подружкой. Ты тогда обнял меня и произнес эти слова. Второй раз это случилось несколько недель спустя, когда мы были у меня и смотрели телевизор. В третий раз ты сказал мне это летом, когда мы поехали погулять в Клапам Коммон. В четвертый раз я услышала их, когда мы ездили к твоей маме и я уснула на диване. В пятый раз это произошло в понедельник в гостинице, после того как мы… И в шестой раз сейчас.

— А сколько раз ты сама говорила эти слова?

— Миллионы раз. Такая уж я.

— Я бы мог говорить эти слова чаще, но боюсь затаскать их.

— Только не думай, что я тебя осуждаю. Это просто результат моих наблюдений.

— Но ты хотела бы слышать их от меня чаще, скажи?

— Чтобы ты произносил их как дрессированный тюлень? — Хелен качает головой. — Нет. Мне как раз нравится, что ты не швыряешься ими. И те минуты, когда ты их произносишь, приобретают для меня особый смысл и особую значимость. К примеру, сейчас ты озадачил меня тем, что произнес их дважды в течение одной недели, и я думаю, нет ли тут какого-то особого смысла.

— Кроме того, что я тебя люблю?

Хелен улыбается:

— Я слишком уж копаюсь в себе и во всем, да?

— Чуть-чуть.

Хелен хохочет:

— Что смешного?

— То, как ты произнес «чуть-чуть». Мне очень нравится, как ты это произносишь. Обещай, что начиная с сегодняшнего дня ты будешь говорить мне эти слова каждый божий день.

— Буду стараться.

Некоторое время мы молчим, а потом Хелен обращается с вопросом к шоферу:

— Сколько нам еще ехать до О’Хэйр[67]?

— Уже недолго, — отвечает он. — Через несколько минут мы приедем.

Хелен поворачивается ко мне:

— Сколько времени остается до конца регистрации?

— Вагон и маленькая тележка, — говорю я и закрываю глаза. — Толкни меня, когда приедем.

16.10 (по американскому времени)

22.10 (по британскому времени)

Я и Хелен прибываем в аэропорт за несколько минут до окончания регистрации и сразу бросаемся к стойке, где регистрируются пассажиры нашего рейса. Перед нами стоят четыре группы людей; вокруг каждого из них громоздятся кучи предметов, которые в моем понимании являются багажными местами, а регистрацию проводят всего три сотрудника. Неожиданно мне в голову приходит мысль, что мы можем не поспеть к самолету и хорошо бы, чтобы люди, стоящие перед нами, вдруг поняли, что встали не в ту очередь. Когда до конца регистрации остается полторы минуты, нам подают знак подойти к стойке. Девушка в форме спрашивает нас:

— Вы сами паковали свой багаж? В вашем багаже нет предметов, принадлежащих не вам?

Все, кажется, проходит гладко до того самого мгновения, пока она, подавая нам билеты и паспорта, желает приятного полета.

— Э-э-э, прошу прощения, — говорю я, рассматривая посадочные талоны. — Вы, кажется, ошиблись. По этим талонам, — я протягиваю ей талоны, — мы с моей спутницей сидим не вместе.

— Все правильно, сэр.

— Но мы предварительно, еще до вылета из Англии, бронировали места. Мы указали в заявке, что наши места должны быть рядом в головном салоне около аварийного выхода и что одно место должно быть у прохода.

— Все правильно, сэр.

— Так почему мы оказались на местах, которые мы не заказывали?

— Все правильно, сэр. Эти места были вашими два часа назад. Должна вам сказать, что по правилам нашей компании мы вправе заменить предварительно заказанные места, если пассажиры, заказавшие их, не прибывают в аэропорт за полчаса до конца регистрации.

— Знаете, я что-то слабо понимаю ваши объяснения. Вы посадили на наши предварительно заказанные места кого-то другого?

— Все правильно, сэр.

Хелен понимает, что я могу взорваться и натворить бог знает чего, поэтому она тянет меня за рукав.

— Послушай, Джим, пойдем. Не стоит…

— Но мы же предварительно бронировали места.

— Да ну их.

— Хорошо, — говорю я, глядя из-под нахмуренных бровей на девушку за стойкой регистрации.

Она улыбается мне, в ее улыбке нет ни малейшей тени злорадства.

— Приятного полета, — снова произносит она.

— Как жаль, что так получилось, — говорю я Хелен по пути в накопитель на посадку.

— Ты здесь ни при чем.

— Даже не верится, — говорю я, снова рассматривая посадочные талоны. — Одно место 3В, второе 36В. И как нам быть? Дальше друг от друга эти придурки рассадить нас не могли.

— Джим, успокойся, а то ты на себя не похож, — просит Хелен. — Не переживай ты так из-за пустяка.

— Может, нам удастся поменяться местами с теми, кто будет сидеть рядом? — говорю я, не обращая внимания на ее увещевания.

— Дорогой мой, у нас места в середине ряда, — смеясь, отвечает Хелен. — Ну кто захочет сидеть в середине? — Помолчав немного, она вздыхает. — Я не думаю, что смогу доставить удовольствие сидящим справа и слева от меня. Сейчас в Англии одиннадцать часов вечера четверга, а когда мы прилетим домой, будет семь пятнадцать утра. Ведь мы целую ночь проведем без сна, если как следует не выспимся в полете. Поэтому я предлагаю, как только войдем в самолет и сядем на свои места, сразу попытаемся заснуть.

— Согласен, — неохотно отвечаю я. — Но боюсь, мне будет не заснуть, уж больно сильно я распсиховался.

23.00 (по британскому времени)

5.00 (по американскому времени)

Я сейчас в номере гостиницы «Большой орел» в Уорикшире. Лежу в кровати, держа в руках телефонную трубку, и неотрывно смотрю на свое свадебное платье. Меньше чем через двадцать четыре часа я вторично выйду замуж. Мне кажется, что изо всех людей, живущих на этой земле, мне сейчас больше всего хочется поговорить с моим женихом Маркусом. Однако сейчас это было бы совсем некстати.

Но меня это не останавливает; я набираю номер и жду.

— Маркус, — шепчу я в телефон, дождавшись его ответа, — это я.

— Это ты, Клер? Как рад, что ты звонишь.

— Кто это Кле… — Я останавливаюсь, поскольку до меня доходит, что меня разыграли.

Маркус закатывается звучным сочным хохотом:

— Ты лучше посмейся над этой женщиной по имени Клер. — Утром мы поженимся. Излишне говорить о том, Элисон, что я не могу смотреть ни на кого, кроме тебя. Поэтому никогда не относись серьезно к подобным выходкам. А в чем дело? Я думал, ты решила лечь спать пораньше? Не можешь заснуть?

— Не могу.

— Слишком волнуешься по поводу завтрашнего дня?

Я на секунду задумываюсь и, хотя понимаю, что это не тот ответ, которого он ждет, все-таки говорю:

— Да, наверное, поэтому.

— Ты пробовала считать овечек?

— Пробовала не только овечек, но и слонов, зебр, свиней, тушканчиков и даже медведей коала. Перед тем как начать считать, я попыталась напиться. Сначала выпила бутылку воды из мини-бара у себя в номере. Затем слабоалкогольное светлое пиво, ужасное на вкус. После этого я сделала себе двойной джин с тоником, чтобы уничтожить вкус этого проклятого пива, а джин-тоник запила двойной водкой с апельсиновым соком, затем выпила маленькую бутылочку «Бейлиса»[68], запила ее диет-колой, а под конец пропустила еще двойной джин-тоник.

— Ну, так в этом все и дело.

— В том, что я выпила?

— Алкоголь действует возбуждающе — и, выпив столько, ты не будешь спать всю ночь.

— Но я всегда сразу отрубаюсь, когда выпью. Это мой удел на всех вечеринках — Элисон засыпает в пабе после нескольких порций. Ты можешь вспомнить, чтобы хоть однажды я не заснула, выпив столько?

— После такого количества, как сейчас. Не помню.

— Так почему же я сейчас не могу заснуть? Я чувствую, что вот-вот заплачу. Может, ты придешь ко мне?

Маркус смеется:

— Поговорить с сильно выпившим собеседником?

— Нет, совсем нет, — торопливо отвечаю я. — Прости. Я сама не понимаю, что делаю. Я набрасываюсь на тебя, когда ты стараешься быть нежным со мной. Ну почему у тебя возникло желание жениться на такой особе, как я?

— Да потому, что я люблю тебя. Мне все в тебе нравится. И в особенности то, что ты звонишь мне, будишь меня, чтобы сказать, что тебе не уснуть. Именно этого я всегда и искал в женщинах.

— Почему ты всегда такой рассудительный?

— Не знаю. Думаю, это произошло естественным путем.

— Но ведь ты всегда и во всех случаях рассудительный, верно? У тебя никогда не бывает плохого настроения, и ты никогда не выходишь из себя по пустякам. Ты никогда не кричал на меня, не упрекал меня, не делал ничего, что является обычным в отношениях между людьми. Ты просто милый и нежный. Милый и нежный всегда, а я ничем не заслужила такого человека, как ты.

— Говори дальше, моя милая, ведь ты же знаешь, что, когда надо, я могу быть и настырным, и несговорчивым.

— Нет, не можешь, никогда не можешь. Ты никогда не был ни настырным, ни несговорчивым. Ты всегда милый и хороший. Ты помнишь в «Белоснежке» Уолта Диснея есть сцена, когда все животные помогают ей отмыться? Белоснежка становится настолько ослепительно прекрасной, что все животные буквально из кожи вон лезут, стараясь помочь ей. Вот так и ты, да, именно так ты и поступаешь. А я? О, я злобная королева с отравленным яблоком, болтающаяся где-то на заднем плане.

— Тебе, наверное, будет приятно узнать, что злобная королева, которую я нашел, очень и очень сексапильна.

— Так ты ко мне не придешь? — говорю я, стараясь придать своему голосу необходимую и уместную сейчас чувственность.

— А ты знаешь, что это плохая примета — провести с невестой ночь накануне свадьбы?

— Ты думаешь, нам грозит что-то плохое?

— Нет, я этого не говорю, — поспешно оправдывается он. — Я просто сказал, что это плохое предзнаменование для нас — провести вместе ночь накануне свадьбы. Понятное дело, что все это старушечьи сказки.

— Когда-нибудь я тоже стану старухой.

— А я все рано буду тебя любить, потому что стану твоим старым мужем.

— Ты точно будешь моим старым мужем?

— Уверен на сто процентов.

— И ты уверен, что любишь меня?

— Больше чем на сто десять процентов.

— Я тоже тебя люблю. Я люблю тебя так сильно, что не знаю, что с собой делать.

— Если ты хочешь, чтобы я пришел, я приду. Двадцать минут, и я у тебя.

— Нет, — решительно говорю я. — Ты прав. Обо мне не беспокойся. Я слегка перебрала, поэтому мне стыдно, да и волнуюсь — ведь утром свадьба… Мне просто хотелось с кем-нибудь поговорить.

— Ты, если хочешь, можешь говорить со мной хоть всю ночь, но, мне кажется, тебе надо поговорить с женщиной, которая знает тебя. Может быть, со своей мамой? Она же в соседнем номере?

Я пытаюсь представить себе, что говорю со своей мамой о том, что у меня на душе. И не могу представить себе этого. Проживи моя мама еще хоть миллион лет, ей не испытать ничего подобного.

— Мама спит, — отвечаю я через несколько секунд, — я только отца могу разбудить.

— А сестер?

Я пытаюсь представить себе, как я бужу Эмму для полуночного разговора. Даже когда мы были детьми, Эмма меньше всего подходила для того, чтобы быть собеседником в ночном разговоре, а сейчас, когда она обзавелась детьми, для нее нет ничего более желанного, чем сон. А моя младшая сестра… не думаю, она не очень похожа на человека, которому можно излить душу. Мне сейчас нужнее всего тот, кто мог бы меня выслушать, а Кэролайн всегда предпочитала говорить сама, а не слушать другого.

— Не думаю, что кто-либо из моей семьи мог бы мне сейчас помочь.

— А Джейн?

— Она еще в Лондоне и приедет только утром.

— А знаешь, — вдруг предлагает Маркус, — если ты не можешь поговорить ни с кем из твоей семьи, я иду к тебе и ты поговоришь со мной.

— Какой ты хороший, — отвечаю я, — но я обещаю тебе, что со мной все будет в порядке. Мне уже захотелось спать… Встретимся утром. Только не опаздывай, хорошо?

— Обо мне не думай, я прибуду вовремя. Думай о себе. Лично меня меньше всего волнуют люди, которые приехали сюда лишь для того, чтобы посмотреть, как я буду стоять рядом со своей невестой.

Я слабо засмеялась, а по моим щекам покатились слезы.

— Я люблю тебя, — говорю я, стараясь произнести эти слова так, как будто они идут от сердца. — Ты для меня дороже всего. Засыпай и спи крепко.

Я кладу трубку, склоняюсь к прикроватному столику, беру несколько салфеток, вытираю глаза, смачно сморкаясь, прочищаю нос. Зажав в кулаке салфетку, я сосредоточенно задумываюсь о том, что мне предстоит. Около девяти часов я должна буду позавтракать со всей семьей. На одиннадцать заказан парикмахер. Дружок Джейн, Джо, визажист-любитель, который поможет мне сделать макияж, приезжает в полдень, а сама свадебная церемония начнется в два часа. Время… Времени-то как раз и недостаточно. Мне необходимо больше. Больше. Потому что всего через несколько часов я стану замужней дамой.

7.22 (по американскому времени)

1.22 (14 февраля, пятница, по британскому времени)

Мы летим уже два часа. Недавно разносили арахис, бутылочки с прохладительными и алкогольными напитками. Собрали пустую посуду, стаканчики и обертки, и спокойная сонная тишина, которая обычно устанавливается во время перелета из одного часового пояса в другой, распространилась по всему салону. Большинство пассажиров, в том числе и я, сидели в темноте, закутав одеялами колени, и, оседлав головы пластмассовыми арками наушников, смотрели развлекательные телепередачи, перемежающиеся с выпусками новостей Си-эн-эн. Война. Смерть. Общение президента с народом. Странное праздничное настроение.

Я не сомкнул глаз, наверное, единственный из всех. Я знаю, что даже и пытаться не стоит, поскольку в голове роится такое множество мыслей. В некотором смысле мне повезло, что Хелен сидит так далеко от меня. Сиди она сейчас рядом, мне ничего не удалось бы от нее скрыть.

Я сижу в середине. Слева у окна сидит молодой англичанин двадцати с небольшим лет, на нем бейсбольная шапочка и толстая рубашка на теплой подкладке. Он, как только сел в свое кресло, сразу же натянул наушники от CD-плеера, лежавшего в рюкзаке, и уткнулся в экран с тетрисом. По другую сторону от меня, в кресле у прохода, где мечтал сидеть я, чтобы не поджимать под себя ноги, расположилась радушная дама средних лет со светло-каштановыми волосами. На ней джинсы, мохеровый свитер, а на ногах сандалии. Садясь на свое место, она приветливо улыбнулась мне и поздоровалась. В то же мгновение я подумал, что она меня заговорит, но она вынула из сумки толстенную книгу в мягкой обложке, включила лампу над головой и погрузилась в чтение. С того самого момента я не слышал от нее ни единого слова. До сего момента.

— «Говорящий попугай Паули».

Я ясно слышу эти слова даже через наушники, которыми закрыты мои уши. Я снимаю их и, обращаясь к даме, спрашиваю:

— Что?

— Ой, простите… я не хотела… так вышло. Я подняла голову от книги и увидела, что все не отрывают глаз от экранов. — Она кивком головы указала на телевизоры, висящие под потолком салона. — И я попыталась вспомнить последний фильм, который смотрела от начала до конца в самолете.

— И это был «Говорящий попугай Паули»?

— Я понимаю, это, конечно, смешно, но если уж я начинаю смотреть фильм, то обязательно досматриваю его до конца.

Я вежливо улыбаюсь и снова надеваю наушники, но замечаю боковым зрением, что женщина все еще смотрит на меня. Я снова снимаю наушники.

— Вы путешествуете по делу или ради собственного удовольствия? — спрашивает она.

— Сейчас? Ради собственного удовольствия.

— Я тоже. Мой давнишний друг переехал в 1974 году в Чикаго, и мы по очереди навещаем друг друга.

Я все понял. Дама хочет поговорить и ищет собеседника. Я собираюсь снова надеть наушники, но понимаю, что это будет грубой выходкой по отношению к ней. Для того чтобы не показаться невежливым, я спрашиваю, почему ее друг переехал в Чикаго, и это кладет начало длиннющему монологу всевозможных «за» и «против» скитаний по миру в поисках работы. После этого мы начинаем обсуждать домашние новости, это обсуждение переходит в еще более долгий разговор о книге, которую она сейчас читает, затем мы обсуждаем дисциплину в школах, которая сейчас сильно хромает и уже не та, что прежде.

Беседуя с дамой, я, однако, проникаюсь к ней расположением. С такими женщинами, как она, я сталкивался еще в школьные годы. Они считались крутыми мамашами, которые были неизменной принадлежностью крутых ребят. Они настолько сильно отличались от твоей собственной мамы, что вообще не были похожи на мам — к примеру, мама Кейт Реддик, с которой я учился в начальной школе: пригласив меня к ним на обед, позволила нам съесть десерт прежде самого обеда, чего никогда не могло бы быть в семье Оуэнов. Или мама Найджела Росса, с которым я учился в средней школе: ей каким-то образом удавалось сочетать не только слишком сильную привлекательность с надлежащим исполнением обязанностей матери, но и с тем, что она разрешала Найджелу затаскивать девочек к себе в спальню и закрывать дверь. Ты можешь по-настоящему оценить такое, если у тебя у самого мама вроде моей.

1.55 (по британскому времени)

7.55 (по американскому времени)

Чтобы не вводить окружающих в заблуждение и не притворяться, что я чудодейственным образом заснула, я решила включить в спальне свет. Я достаю книгу и кладу ее на прикроватный столик. Это «Гарри Поттер и тайная комната». Открываю ее на той странице, где закладка, и начинаю читать. Через несколько минут до меня доходит, что я практически не въезжаю в текст, мне нужно гораздо больше времени, чем обычно, чтобы я осознала прочитанное. Эта мысль поневоле подводит меня к размышлениям о том, как будут обстоять дела на работе. Интересно, кто будет работать с моими авторами во время моего медового месяца; эта мысль напоминает мне, что завтра утром я выхожу замуж, а именно по этой причине и не могу заснуть.

Я оглядываю номер, ища, чем бы заняться. Это обычный гостиничный номер, в котором ночевали тысячи бизнесменов и бизнесвумен. На стене у двери гладильный пресс для брюк фирмы «Корби», пользующейся дурной репутацией. Интересно, думаю я, гладил ли кто-нибудь в нем свои брюки. Направо маленький туалетный столик с зеркалом, рядом с ним кресло с красной обивкой и стол, на котором стоит маленький чайник и несколько чашек с блюдцами. Вот и все. Я сейчас приготовлю себе чашечку чаю, и все переменится к лучшему.

Я спрыгиваю с кровати и, направляясь к столу, надеваю халат. Беру чайник, иду с ним в ванную и наливаю воду. Ставлю чайник на подставку, включаю его и начинаю слушать, когда он засвистит и забулькает. Я придвигаю чашку с блюдцем и пакет сахара. Ну вот и новая проблема: во всех пакетиках на подносе кофе, шоколад, коричневый сахар, белый сахар, даже заменитель сахара, а вот чая нет. В обычной ситуации я не обратила бы ни малейшего внимания на подобное упущение. Большое дело, забыли положить пакетики с чаем, утешаю я себя, мир от этого не рухнет. Но ведь сейчас это в некотором смысле последняя соломинка. И мне теперь уже не заснуть. Никогда. И это не моя вина. В этом виновата гостиница. А конкретно тот служащий, который по небрежности забыл пополнить запас чайных пакетиков в моем номере.

Набираю номер вызова горничной, но никто не отвечает. Это злит меня всерьез.

«Это что, дело особой сложности приготовить среди ночи чашку чаю? — спрашиваю я себя, выбираясь из пижамы и натягивая одежду. — Да что они себе думают, эти безмозглые горничные отеля „Большой орел“, где с постояльцев дерут за номер огромные деньги, а пакетика чаю оставить в нем не удосужились? Да еще и горничные не отвечают на вызов. Если у них не хватает мозгов на то, чтобы оставить пакетики чаю в номерах, то как они, интересно, организуют и обслужат мое свадебное торжество? Вдруг забудут подать закуски? А гости, которые заказали рыбу, получат ли к ней в качестве гарнира вегетарианскую муссаку[69]? А вдруг невегетарианцам будет подана паровая рыба? А вегетарианцам вдруг подадут баранью ножку? И ведь наверняка никого из обслуги это не колышет».

И вот, одетая в джинсы, кроссовки (на босу ногу), в футболку Маркуса и толстый коричневый свитер, я на секунду задерживаюсь у зеркала, чтобы заколоть волосы, и стремительно выхожу из номера в поисках кого-либо, на кого можно накричать.

20.01 (по американскому времени)

2.01 (по британскому времени)

— Меня зовут Джим, — говорю я своей соседке. — Джим Оуэн.

— Очень приятно, а я Мэриан. Мэриан Маккарти. — Она берет с колен раскрытую книгу, закрывает ее и кладет в полиэтиленовый мешок, словно подавая мне сигнал, что все ее внимание теперь обращено ко мне. — Вы впервые побывали в Чикаго.

— Да, решил сделать сюрприз своей подружке.

— Что вы говорите! Вот здорово. А почему вы выбрали именно Чикаго?

— Моя подружка, когда ей было двадцать лет, проучилась год в Чикагском университете и с удовольствием вспоминает то время, хотя после этого ей там побывать не удавалось. Она все время говорила мне, что с удовольствием съездила бы в Чикаго, ну и я помог ее желаниям осуществиться. Мы целую неделю осматривали город и встречались с ее друзьями.

— Как это замечательно! — восклицает Мэриан. — А где сейчас ваша подружка?

Я показываю в переднюю часть салона:

— Она там. Мы не смогли сесть рядом.

— Ой, какая жалость. А вы знаете, я согласна пересесть, если хотите.

— У нее место в середине ряда, — объясняю я. — Вы же не захотите сидеть на этом месте… К тому же она сказала, что собирается спать во время перелета, мне этого, несмотря на все старания, не удалось.

— О?

— У меня что-то со сном.

— Нарушение суточного ритма?

— Я думаю, это началось еще до того, как мы прилетели в Штаты.

— Х-м-м, — качает головой Мэриан. — Позвольте спросить, кем вы работаете?

— Я бухгалтер.

— Это очень стрессовая работа?

— А какая работа не стрессовая?

Она улыбается.

— Ну а что еще происходит сейчас в вашей жизни? — Я смотрю на нее озадаченным взглядом. — Не подумайте, что меня разбирает любопытство, — просто я читала в одном журнале, что причиной бессонницы может быть стресс.

— Я думаю, что, возможно, это из-за работы, — отвечаю я.

— Вы не совсем уверены в этом. Может быть, дело в чем-то другом?

У меня вырывается нервный смешок.

— Возможная причина весьма странная, если можно так сказать.

— Да-да, — сочувственно кивает она. — Но когда что-либо странно, то это не всегда плохо, верно ведь? Кому понравится, если жизнь изо дня в день будет идти гладко, без малейших опасностей и потрясений? Вам наверняка нет? Мне тоже едва ли. Ну а касаясь вашей бессонницы… что-то вас мучит?

2.05 (по британскому времени)

20.05 (по американскому времени)

— Я хочу поговорить с администратором, — заявляю я решительно.

— Боюсь, в этом вопросе я не смогу вам помочь, — отвечает мужчина, стоящий за стойкой в вестибюле. — Я ночной портье. Администратор не появится раньше семи часов утра. Она очень милая леди и будет счастлива побеседовать с вами.

— Все это очень хорошо, но для меня это слабое утешение, — отвечаю я ему не раздумывая. Я раздражена, а когда в таком состоянии, вообще не задумываюсь о том, что говорю. Когда я в нормальном состоянии и в нормальных условиях, мое поведение имеет более цивилизованную форму. — Видите ли, порядки в вашей гостинице могут довести постояльцев до бешенства, — продолжаю я. — До полного бешенства. Я требую немедленной встречи с кем-либо, кто старше вас по должности.

— Понимаю, — говорит ночной портье. — Осмелюсь заметить, что по вашему виду легко догадаться, как сильно вы… сильно расстроены.

— Да, вы очень наблюдательны, — резко обрываю я его, но тут, словно очнувшись от сна, я чувствую ужасную неловкость оттого, что позволила себе грубо накричать на этого средних лет человека с приветливым лицом, осыпанным веснушками, и рыжими волосами, убеленными густой сединой. А что у него за акцент? Возможно, польский. Или русский? Словацкий? Похоже, какой-то из этих. От этого мне становится еще хуже. Ведь он вдали от родины, в чужой стране, а я веду себя с ним как невоспитанная деревенщина или футбольный хулиган. Нет вообще никакой причины кричать на этого беднягу, который наверняка не имеет никакого отношения к тем, в обязанности которых входит разносить пакетики с чаем по номерам.

— Позвольте спросить, что у вас за проблема? Может быть, я смогу вам помочь.

— Послушайте, мне очень жаль, прошу меня извинить.

Ночной портье смотрит на меня озадаченным взглядом:

— В чем вы извиняетесь?

— За то, что была груба с вами. Я не должна была говорить с вами в таком тоне. Не могу себе этого простить.

— Но вы, кажется, расстроены.

— Немного.

— А в чем причина?

— В мо… в моем номере не оказалось пакетиков с чаем.

Он понимающе кивает:

— Я заметил, что чай имеет особое значение для англичан… вы точно уверены в том, что ваша проблема заключается в отсутствии чайных пакетиков?

— Мне нужен был пакетик, чтобы заварить себе чашку чаю. Я не могла заснуть.

— От чая вы точно не заснете, в нем же кофеин.

— В чае что, много кофеина?

— Я помню, читал об этом в каком-то журнале.

Я смеюсь:

— Вы говорите ну в точности как мой жених. Он совсем недавно уверял меня, что все, что я пью для того, чтобы заснуть, в действительности только разгоняет сон.

Ночной портье улыбается:

— Так вы выходите замуж?

— Утром.

— И вы выходите замуж здесь?

— В Хэмптон-Сьют.

— Поздравляю вас, — говорит он, протягивая мне руку. Мне это кажется несколько странным, но я все-таки пожимаю ее. Его рука огромная, усыпанная веснушками, ладонь чуть липкая, но в ней чувствуется уверенная сила. — Вы будете очень счастливы, — ласковым голосом добавляет он.

— Откуда вы знаете?

— Да у меня просто чутье на такие вещи. А вы что, не верите, что будете счастливой?

Это простой вопрос. И конечно же, отвечая на него, не стоит плакать. Но слезы снова потекли из моих глаз уже во второй раз за последние полчаса. Одна за другой они, вытекая из уголков глаз, растекаются по щекам, огибая нос и рот, и когда я облизываю губы, то чувствую на языке их солоноватый вкус.

— Извините, — говорю я, отворачивая лицо от портье.

— Это я вас расстроил?

— Ну что вы, вы здесь ни при чем. Просто из-за своей глупости.

— У меня и в мыслях не было огорчать вас. Я просто хотел порадовать вас приятным разговором о свадьбе. — Стоило ему произнести слово «свадьба», как поток слез усилился десятикратно. — Но вижу, что от моих слов вам еще хуже.

— Нет, вы здесь ни при чем. Все дело во мне самой, — говорю я, стараясь унять слезы. — Не обращайте внимания, прошу вас. Если бы вы нашли где-нибудь пакетик чаю, я бы тут же поднялась к себе и оставила вас в покое.

— Нет, нет, нет. Я не могу дать вам пакетик, видя, что вы так расстроены. Я должен сам приготовить вам чай.

— Не стоит. Поверьте, со мной все в порядке. Мне неловко вас беспокоить.

— Ну что вы, это вовсе не беспокойство.

Некоторое время я смотрю в глаза ночного портье, в которых столько доброты и нежности ко мне, что мне хочется плакать еще больше.

— Я бы с удовольствием выпила чашку чаю с вами, — говорю я ему между всхлипываниями.

— Тогда подождите, пожалуйста, здесь, — отвечает он, — я вернусь через несколько минут.

20.10 (по американскому времени)

2.10 (по британскому времени)

Я смотрю на часы и высчитываю, сколько времени сейчас в Англии. Я не ощущаю ни малейших признаков усталости, и, несмотря на разговоры с Мэриан, моей голове не дает покоя все та же проблема.

— Это женщина, — отвечаю я. — Женщина, о которой я думаю постоянно.

— И это не ваша подружка?

Я отвечаю ей тихим голосом, почти шепотом:

— Нет, это не моя подружка.

— Вы постоянно видитесь с этой женщиной?

Инстинктивно я бросаю быстрый взгляд вперед, в ту сторону, где сидит Хелен.

— Нет… все очень сложно. Я был женат на этой женщине. Это была самая длительная связь в моей жизни. Но все рухнуло.

— А почему же вы сейчас о ней думаете?

— Если я скажу вам, что она завтра выходит замуж во второй раз, вы решите, что причина именно в этом, я прав? Но будете неправы, потому что, узнай я о том, что она собирается замуж хотя бы пару месяцев назад, меня бы это нисколько не тронуло. Я не переживал бы ни секунды.

— Так что же изменилось?

— Мы виделись с ней примерно месяц назад.

— Случайно?

— Она позвонила мне… и… я не могу в подробностях объяснять, что случилось… но могу лишь сказать, что наша встреча заронила мне в голову зерно сомнения. Я не уверен в том, что не совершил большой ошибки, позволив ей так просто уйти, когда мы расставались. И вот теперь, когда она завтра выходит замуж, меня одолевают сомнения. Я так и не знаю…

— А что именно так изменило ваше отношение? — спрашивает Мэриан, с интересом глядя на меня.

— Я могу сказать вам, но в моих объяснениях вы найдете мало смысла.

— Почему?

— Да потому что для этого вам надо знать все от начала до конца, как будто бы вы присутствовали при всем этом.

— Так почему бы вам не рассказать мне все? Нам лететь еще несколько часов. Вам не заснуть, а я люблю слушать.

— Вы знаете, это не совсем по мне. Я никогда никому не рассказываю о таких вещах.

— Это же просто беседа. Знаете, как говорят: «Проблема, которой поделился, уже проблема только наполовину». И кто знает, может быть, рассказывая мне об этой женщине…

— Элисон.

— Может быть, рассказывая мне об Элисон, вы яснее представите ситуацию самому себе.

У меня хватает выдержки, и я молчу, хотя то, что говорит она, не лишено смысла. К тому же я не вижу лучшего выхода, а она производит хорошее впечатление, поэтому я и решаюсь согласиться.

— Вы уверены, что вам не наскучит моя история? — спрашиваю я ее.

— Абсолютно уверена, что нет, — отвечает она. — Обожаю слушать истории.

Я покашливаю, прочищая горло.

— Ну хорошо, я расскажу вам нашу с Элисон историю.

2.15 (по британскому времени)

20.15 (по американскому времени)

Вот и чашки с чаем; та, что у меня в руках, наверное, лучшая из всех, что мне довелось выпить за всю свою жизнь. Во время этого неожиданного чаепития я узнаю кое-что о жизни ночного портье. Его зовут Анатолий, ему пятьдесят пять лет, а последние пять лет он живет в Уорике, куда переехал из Лондона. Сам он из Сибири, у него две взрослые дочери (одна, моя ровесница, живет в Москве, а младшая — в Оттаве); его бывшая жена осталась в Сибири. Мне нравится слушать его рассказ о жизни; сама манера говорить успокаивает. Я невольно чувствую, что, помимо ума и даже мудрости, в этом человеке есть что-то располагающее и вызывающее доверие.

— Вам не полегчало?

— Спасибо вам, мне намного лучше.

— А вы не устали?

Я смеюсь:

— Это, должно быть, благодаря чаю.

Анатолий тоже смеется, а потом его лицо вдруг становится серьезным.

— Вы не хотите рассказать мне, отчего вы плакали? Неужели из-за предстоящей свадьбы?

Я утвердительно киваю.

— Он что, недобрый человек?

— Он прелесть.

— Тогда вы его не любите?

— Очень люблю.

— Но?

Я улыбаюсь. Он прав. Все дело именно в «но».

— Все это сложно.

— В любви все всегда сложно, — отвечает Анатолий. — Такова уж любовь.

— А заснуть мне не дает то, что постоянно у меня в мыслях… или, возможно, если уж быть более точной, то надо сказать: тот, кто постоянно у меня в мыслях.

— Но это не тот человек, за которого вы завтра выходите замуж?

— Это человек из прошлого.

— Понятно.

— Понятно? — спрашиваю я. — Вам действительно понятно? Мне так непонятно. Мне вообще ничего непонятно.

— А этот, другой человек… вы его тоже любите?

— Не знаю.

— А он вас любит?

У меня вырывается короткий смешок:

— Этого я тоже не знаю. Он, вернее всего, меня не любит. Я могу сказать лишь, что около месяца назад я видела его впервые за те четыре года, которые мы, расставшись, прожили врозь, и что-то случилось… ну, что-то заставляет меня сомневаться. Как же я могу чувствовать себя уверенной, если люблю кого-то другого, а через несколько часов выхожу замуж? Это непорядочно по отношению к Маркусу. Никогда невозможно будет отделаться от чувства, что он — это не совсем то, что я хотела.

— Так почему бы вам не войти в контакт с тем человеком?

— Вечером или ночью? Я не могла. Да и как я могла бы решиться на такое? Ведь наутро моя свадьба.

— Но вы уверены, что у вас есть что сказать ему?

— Нет, он просто не выходит у меня из головы, только и всего. Понимаете, мы долгое время пробыли вместе. Это была самая продолжительная связь в моей жизни.

— А из-за чего вы расстались?

— На это трудно ответить, не рассказав вам обо всем.

Анатолий улыбается:

— Ну так и рассказывайте обо всем.

— Обо всем?

— А что, вам не заснуть. А я сижу здесь всю ночь. А вы ведь сказали, что хотите с кем-нибудь поговорить. Так в чем же дело?

— Вы, наверное… ну, не захотите слушать о том, что произошло между мной и моим бывшим мужем.

— Я же сказал вам, что хочу, — уверяет меня Анатолий, для большей убедительности вскинув брови.

— Правда?

— Ну конечно правда. Я сейчас приготовлю нам еще по чашке чаю, и вы расскажете мне все-все об этом человеке. Кстати, как его зовут?

— Джим, — отвечаю я. — Его зовут Джим.

21.15 (по американскому времени)

3.15 (по британскому времени)

— Вы не хотите перекусить? — наклоняется ко мне стюардесса.

— А что вы можете предложить? — спрашиваю я, хотя не больше чем двадцать секунд назад слышал, как она подробно отвечала Мэриан на этот же вопрос.

— Сырный рулет, рулет из тунца, ветчинный рулет.

— А какой сыр?

— Чеддер.

— Тогда мне, пожалуйста, ветчину, — говорю я.

Стюардесса подает мне поднос, затем снова повторяет всю процедуру моему соседу слева, потому что его уши все еще закрыты наушниками.

— Как ваш рулет? — спрашиваю я Мэриан, которая заказала тунца.

— Нормальный, — отвечает она. — Мне нравится, как кормят в самолетах. А как ваш рулет?

Я снимаю целлофановую обертку со своего рулета. У него такой же несчастный вид, как и у меня.

— Неаппетитный.

Мэриан смеется:

— Очень хорошо, раз еда такая плохая, то причина, из-за которой вам надо было бы прерывать свой рассказ, отпала сама собой.

3.17 (по британскому времени)

21.17 (по американскому времени)

— Такси по заказу Перкинсов, — объявляет высокий человек в очках и толстом сером свитере, прерывая своим появлением мой рассказ.

— Какой номер? — спрашивает Анатолий.

Таксист пожимает плечами, и Анатолию приходится искать заказчика такси по гостиничному компьютеру.

— Двенадцатый, — говорит он. — Сейчас позвоню им. — Он снимает трубку и набирает номер телефона. — Такси для вас прибыло, — говорит он, когда снимают трубку. Наступает долгое молчание, Анатолий ждет ответа. — Они говорят, что не заказывали такси, говорит он таксисту.

— Сейчас свяжусь с базой, — угрюмо отвечает таксист.

Анатолий улыбается мне, как бы извиняясь за то, что мой рассказ прервали. Вскоре снова появляется таксист.

— Это не Перкинсы заказывали такси, — говорит он. — Ходкинсы.

Анатолий тяжко вздыхает и снова повторяет процедуру поиска. На этот раз все нормально.

— Они сейчас спустятся.

— Я подожду в машине, — говорит таксист.

Анатолий поворачивается ко мне:

— Прошу прощения, что так вышло.

Я смеюсь:

— Мне нечего прощать. Вы же на работе.

— Мне все-таки неприятно, когда вас перебивают. Этим нарушается целостность рассказа.

— Ничего, — с улыбкой говорю я. — Так на чем мы остановились?

22.01 (по американскому времени)

4.01 (по британскому времени)

— Прошу прощения, — говорит парень, сидящий рядом, и мне приходится прерваться.

Я заметил одну любопытную вещь: что во время полетов наступает какое-то особое время, когда всеми пассажирами еп masse овладевает желание посетить сортир, как будто их мочевые пузыри работают в синхронном режиме. Я расстегиваю пристяжной ремень, Мэриан расстегивает свой, и мы оба выбираемся в проход, давая дорогу парню.

— Как хорошо, когда стоишь на ногах, — говорит Мэриан.

— Х-м-м, — рассеянно бормочу я, устремив взор вперед и стараясь углядеть Хелен.

— Высматриваете свою подружку?

Я утвердительно киваю.

— Я, вы знаете, чувствую себя немного виноватым из-за того, что рассказываю вам все это. Я хочу сказать, что сейчас вы знаете обо мне то, о чем Хелен и понятия не имеет.

— Мне кажется, вам следует воспринимать это так: чтобы ни случилось, наш с вами разговор ей только на пользу. Если вы решите остаться с ней, вы по крайней мере будете осознавать, что ваше решение обдуманно. Если вы решите, что вам нужна Элисон, то окажете Хелен огромную услугу, поскольку для нее будет намного лучше быть отвергнутой сейчас, нежели потом.

Я на мгновение задумался.

— Вы полагаете это неизбежным, я имею в виду то, что я ее брошу?

— Только в том случае, если вы любите кого-то другого.

Внезапно я почувствовал какую-то неловкость.

— Но я же люблю Хелен, понимаете… Пожалуй, пойду посмотрю, как она там.

Я иду по проходу к ряду, в котором сидит она, глядя поверх кресел и высматривая ее голову. Я не могу увидеть ее и, остановившись в проходе у ее ряда, понимаю почему: она крепко спит. Ее голова свесилась набок, а ноги закутаны пледом. Вид у нее абсолютно безмятежный. Ее соседка смотрит на меня с подозрением. Я растерянно и неловко улыбаюсь ей одной половиной лица и иду назад к своему месту.

4.07 (по британскому времени)

22.07 (по американскому времени)

— Может быть, еще чаю? — спрашивает Анатолий, когда я останавливаюсь, чтобы собраться с мыслями.

— Нет, спасибо, — отвечаю я.

— А я, с вашего позволения, выпью еще чашечку? — как бы извиняясь, спрашивает он.

— Господи, о чем разговор, конечно пейте, — говорю я, и он скрывается за дверью позади своей конторки.

Чтобы хоть чем-то отвлечься, я начинаю перелистывать бумаги, лежащие в корзине входящей почты, в поисках чего-нибудь интересного. Я просмотрела уже почти все бумаги, когда услышала позади себя чьи-то шаги.

— Привет, — говорит девушка, которой на вид едва-едва двадцать. — Скажите, мы можем получить ключ от восемнадцатого номера.

— Без проблем, — отвечаю я и, приподнявшись, снимаю ключ с доски. И в этот момент до меня доходит, что девушка, с которой я только что разговаривала, не одна.

— Элисон, это ты? — А это уже мой двоюродный брат Мартин. Он мой ровесник и работает адвокатом в Баркинге[70].

— Привет, — отвечаю я застенчиво. — Держу пари, ты полон недоумения и озадачен тем, что я делаю за стойкой портье в столь поздний час. — Я перевожу взгляд на девушку. — Привет, я двоюродная сестра Мартина. Надеюсь, что вы решили остановиться здесь, поскольку приехали на мою свадьбу, которая назначена на завтрашнее утро.

— Э-э… привет, — отвечает девушка. — Меня зовут Джессика, я девушка Мартина.

— Привет, очень рада нашей встрече. — Я поворачиваюсь к Мартину, лицо которого сильно нахмурилось. — Рада видеть тебя, Мартин. Ты отлично выглядишь.

— Спасибо, — отвечает он, все еще не осознавая происходящее. — А что ты делаешь за стойкой портье?

— В моем номере не оказалось чая, — объясняю я, — поэтому этот милый ночной портье, который минуту назад еще сидел здесь, приготовил мне чай, и с того времени мы с ним беседуем.

Мартин смеется. Я выхожу из-за стойки и целую его.

— Рад тебя видеть, — говорит он. — Поначалу ты меня слегка озадачила, только и всего. Мы были на обеде с друзьями, которых я не видел невесть сколько лет, поэтому и приехали так поздно. А сейчас нам только бы добраться до кровати. Ну пока, увидимся утром.

— Ну вот и я, — говорит Анатолий, появляясь из-за двери с двумя чашками чая. — Я все же приготовил чай и вам… — Он внезапно замолкает, увидев, что мы не одни.

— Анатолий, это мой двоюродный брат Мартин и его подружка Джессика. — И, обратившись к Мартину и Джессике, добавляю: — Мартин и Джессика, это Анатолий, ночной портье.

— Очень приятно, — говорят гости тусклыми голосами, а Мартин деланно зевает. — Ну, мы пошли.

— Они очень приятные люди, по крайней мере внешне, — говорит Анатолий.

— Да, но я думаю, сколько сплетен будет рассказано обо мне среди отцовой родни после этого… А, ерунда, так на чем мы остановились?

22.53 (по американскому времени)

4.53 (по британскому времени)

Я уже приготовился рассказывать Мэриан следующую часть свой саги, когда, подняв глаза, увидел Хелен, идущую по салону по направлению к нам.

— А вот и Хелен, — взволнованно говорю я, — моя подружка! Она идет к нам.

— С чего вы так разволновались? — спрашивает Мэриан. — У нее что, вместо ушей локаторы?

— Хороший вопрос, — говорю я, пытаясь скрыть волнение, хотя она приближается с каждой секундой. — О чем мы на самом деле говорили? Я скажу вам о чем. Вы просто сидели рядом со мной и спросили меня, который час, я ответил, и так, слово за слово, мы и разговорились. — Мэриан смеется. — Вы не должны смеяться, — говорю я ей. — Хелен узнает, что я заставил вас смеяться, и тогда… — Слишком поздно, чтобы заканчивать фразу, она уже здесь.

— Привет, малыш, — говорит она, останавливаясь в проходе. — Я проснулась от качки и подумала, что надо проведать тебя, а заодно и размять ноги.

— А я недавно подходил к тебе, но ты крепко спала.

Я замечаю, что Мэриан выжидающе смотрит на меня и ждет, когда же я ее представлю.

— Это Мэриан, — нерешительно говорю я.

— Ваш друг составил мне компанию, — объясняет Мэриан. — И теперь я знаю все о его жизни.

Хелен смеется, незаметно с хитринкой смотрит на меня, как будто хочет сказать: «О нет, ты наверняка навешал ей лапши на уши». Затем поворачивается к Мэриан и произносит:

— Могу поспорить, теперь вы знаете много больше, чем я…

К счастью, ее прерывает голос пилота из динамиков, приглашающий пассажиров занять свои места и пристегнуть ремни, поскольку ожидается более сильная болтанка.

— Ну я пойду, — говорит Хелен. Она целует меня, бормочет: — Извините, — и добавляет, обращаясь ко мне: — Потом приду снова.

Я с облегчением вздыхаю.

4.55 (по британскому времени)

22.55 (по американскому времени)

И снова рассказ обо мне и Джиме приходится прервать. Симпатичная молодая женщина в кремовом пальто неожиданно появляется перед стойкой портье. Рядом с ней стоит мужчина в синем пиджаке и коричневых брюках. Он значительно старше ее. Они оба смотрят на меня с любопытством, которое, по всей вероятности, вызвано тем, что я сижу на стуле за столом, который выглядит весьма неряшливо. Я улыбаюсь им, как бы говоря: «Занимайтесь своими делами», хотя меня саму тоже мучает любопытство, где и почему они так надолго задержались.

— Будьте добры, ключи от восьмого номера, — обращается ко мне молодая дама.

— Конечно, мадам, — отвечает Анатолий. Протягивая ключ, он желает им доброй ночи.

Пара бросает на меня последний взгляд, и оба хмурятся, как будто в моем присутствии здесь есть что-то предосудительное, но что именно, они не знают.

— Извините еще раз, — говорит Анатолий, садясь рядом. — Так на чем мы остановились?

— Какие могут быть извинения, — успокаиваю его я. — А что у них за история? Этот джентльмен по возрасту годится мне в дедушки. Чем он все это время занимался? Ведь уже утро.

— Хороший ночной портье знает, когда не стоит задавать вопросы, — говорит Анатолий, понимающе улыбаясь. — Ну так что…

23.13 (по американскому времени)

5.13 (но британскому времени)

— Горячее полотенце? — спрашивает стюардесса, снова прерывая мое повествование.

К счастью, я уже почти добрался до конца нашей с Элисон истории. Мэриан осталось лишь узнать о том, что происходило после того, как мы продали квартиру, и о нашей встрече, состоявшейся месяц назад.

— Нет, благодарю вас, — отвечаю я, но, видя, что Мэриан берет полотенце, я, сам не понимая почему, меняю свое решение. — Мне, пожалуйста, тоже, — говорю я стюардессе, когда она, зажав полотенце пластмассовыми щипцами, передает его сидящему рядом со мной парню. Она передает мне полотенце настолько обжигающе горячее, что я всем телом чувствую, как горит моя кожа на лице.

— Итак, теперь я полностью в курсе всего, что произошло? — спрашивает Мэриан.

— Не совсем, — отвечаю я. — Осталось еще одно, о чем мне следует рассказать вам, тогда вы поймете, почему я не могу спать и почему не могу логично мыслить. Собственно из-за этого я и рассказываю вам свою историю.

— Так что же случилось?

— Конечно, если пожелаете, я могу рассказать вам это со всеми подробностями, но если говорить о сути, то дело в следующем. Та самая кошка, которую я подарил Элисон десять лет назад, умерла, и Элисон позвонила мне, чтобы известить об этом. Я вместе с ней пошел в ветеринарную больницу, что называется за компанию, а потом мы зашли в паб, чтобы посидеть и выпить. И весь вечер, который мы провели в пабе за разговорами, меня не оставляло чувство, что, кроме нас с ней, в северной части Лондона никого больше нет; я чувствовал, что мы как бы вновь соединились и теперь связь между нами настолько прочная, как будто этих четырех лет раздельной жизни вообще не было. Прощаясь, мы поцеловались, и для нее, как мне кажется, это было лишь краткое касание губами, а для меня в этом поцелуе было все. Вот почему я не сплю. Я все еще люблю свою бывшую жену.

5.15 (по британскому времени)

23.15 (по американскому времени)

Сейчас мы с Анатолием на кухне отеля. Наряду с дежурством в обязанности ночного портье входит приготовление пищи, заказанной по ограниченному перечню блюд, доставляемых в номера. Пока он делает клубные сандвичи[71], заказанные в номер девять, я делаю для нас рулеты с ветчиной, которые мы съедим за столом портье. Я иду вместе с ним в номер, куда заказали сандвичи, а потом мы вместе возвращаемся в вестибюль. Я слышу, как снаружи поют птицы, хотя еще совсем темно. И я начинаю чувствовать усталость. Я начинаю волноваться, как я выдержу все, что должно быть днем. Я знаю, однако, что если лягу в постель сейчас, то тоже не засну. По крайней мере, до того, как расскажу Анатолию о причине, вызвавшей у меня такое сильное нарушение сна.

— Итак, на чем же мы остановились? — спрашивает Анатолий, когда мы садимся на стулья.

— Я думаю, что я практически уже все рассказала, все, кроме главного события — встречи с Джимом спустя четыре года после расставания; эта встреча закончилась поцелуем, который перевернул во мне все.

23.26 (по американскому времени)

5.26 (по британскому времени)

— Так что вы намерены делать? — спрашивает Мэриан, выслушав мой рассказ. — Вы пришли к выводу, что все еще любите ее. А если она выходит сегодня замуж, то у вас все-таки остался еще последний шанс.

— И что я должен делать? — задаю вопрос я, искоса глядя, как сосед справа поднимает оконную шторку. — Просить ее не выходить замуж за человека, с которым она живет счастливо? — Я замолкаю и бросаю взгляд на иллюминатор. — Смотрите, Мэриан, что на самом деле произошло. Мы с Элисон провели вместе несколько часов и расчувствовались из-за смерти нашей кошки.

— Но вы же ее поцеловали.

— Ну так что — это всего-навсего поцелуй. Не могу же я из-за какого-то поцелуя изменить свою жизнь. Сегодня Хелен намерена переехать ко мне. А я даже не представляю себе, что, выйдя из самолета, я тотчас же порву с Хелен и брошусь на всех парах в Уорикшир или куда-то еще, где она собирается выходить замуж, чтобы просить ее передумать лишь потому, что на меня в некотором роде нашло прозрение. Мэриан, я ведь живу не в Голливуде. Я живу в Ист-Финчли. А в Ист-Финчли подобные события не происходят.

— А может быть, как раз именно там они и должны происходить, — улыбаясь, отвечает Мэриан. — Кстати, сегодня День святого Валентина. Уж если подобные дела могут происходить в нашем мире, то день, придуманный специально для влюбленных, — самое подходящее время для этого.

Я уже почти открыл рот, чтобы ответить, но тут из динамиков раздается голос пилота. Он сообщает, что через двадцать минут мы приземляемся в Хитроу.

— Сожаление — это страшная вещь, — продолжает Мэриан. — Для меня нет ничего хуже, чем знать, что у тебя была возможность превратить печаль в радость, а ты ею не воспользовался.

Мы долго молчим. Я снова смотрю в иллюминатор и вдруг вижу первый луч солнца.

— Вы правы, — уныло соглашаюсь я. — Вы абсолютно правы. Но ко мне это не относится, не правда ли? Это относится к Элисон и к ее бракосочетанию. На ее предыдущем бракосочетании присутствовало всего три человека, из которых два были случайно приглашенными свидетелями, но все впоследствии закончилось разрывом. Сегодня она снова выходит замуж, но на этот раз все будет как положено. Я знаю это наверняка. А мужчина, за которого она выходит замуж, ее любит. В этом я больше чем уверен. А также и в том, что он ее никогда не оставит, — а это самое главное, и ничего не может быть главнее.

5.37 (по британскому времени)

23.37 (по американскому времени)

— Привет, Анатолий, — говорит одна из уборщиц, проходя по вестибюлю.

— Привет, Анна, — произносит он в ответ.

— Тебе долго еще тут торчать?

Он смотрит на часы позади него.

— Придется еще некоторое время потрудиться, — со смехом отвечает он. — Но я частенько подвожу часы вперед минуток эдак на пять.

— Смотри, чтобы тебя не застукали, ты понял? — также со смехом говорит Анна, входя через распашные двери в бар.

Анатолий поворачивается ко мне, в его глазах вопрос.

— Теперь, когда я рассказала вам все, — говорю я, — вы намереваетесь спросить меня, что я решила делать, так?

— Да, я думаю, вам и самой известно, что надо делать, — отвечает он. — Мне кажется, вы ждете лишь того, чтобы кто-нибудь подтолкнул вас к этому.

— Но я люблю Маркуса, — возражаю я.

Анатолий смеется:

— Ну так что? Я ведь не сказал, что вам следует делать, а вы решили, что я на стороне Джима. Именно поэтому мне кажется, что вы и сами знаете, что делать. Все, что вам надо, — это прислушаться к себе.

— Но с какой стати я должна потакать своему желанию сбежать отсюда со своим бывшим мужем из-за какого-то глупого поцелуя? Мы оформили официальный развод всего два года назад. Это же безумие. Я уверена, что у меня просто предсвадебный нервный срыв. Голова, оглушенная стрессом, способна на глупости. Ей ничего не стоит заставить вас думать и воспринимать события совсем не так, как в нормальном состоянии. — Я встаю и целую Анатолия в щеку. — Спасибо вам, что выслушали меня. Я не знаю, как вас и благодарить за это.

— Не стоит меня благодарить, — отвечает он. — Если говорить начистоту, то вы своим рассказом доставили мне большое удовольствие.

— Нет, это вы были столь добры с женщиной, которая переживает трудный момент. Я понимаю, это может показаться странным, тем более что вам после ночи необходимо поспать, но я думаю, вы не откажетесь прийти на мою свадьбу? Мне бы так хотелось видеть вас там, и вы будете более чем желанным гостем.

Анатолий отрицательно качает головой:

— Большое спасибо. Я был бы очень рад, но не могу. Надо ехать домой.

— Я понимаю.

— Я думаю, вы будете счастливы, независимо от того, какой выбор сделаете.

Я молча улыбаюсь ему и иду к лестнице, чтобы подняться к себе в номер.

Часть девятая

Один месяц спустя

2003

Суббота, 15 марта 2003 года

8.32

Я, расположившись на заднем сиденье таксомотора, еду к Элисон. Со дня ее свадьбы прошел уже месяц, и, хотя со дня смерти Диско я не видел ее и не слышал ничего о ней, сейчас я полагаю, что они уже вернулись домой из своего свадебного путешествия. Я надеюсь, что Элисон еще не отказалась от своей прежней привычки поваляться в постели утром в субботу. Я собираюсь вручить им свадебный подарок и таким образом поздравить их и пожелать им всего хорошего. Я уже решил, что, если они из вежливости предложат мне войти в дом, я откажусь. Я не хочу делать из своего визита событие. Просто хочу вручить подарок и откланяться, в особенности потому, что любые разговоры обязательно подведут к тому, что мне придется отвечать на вопросы типа «Ну, как жизнь?», а если отвечать на них, то придется сказать, что намного лучше, и поблагодарить за проявленный интерес ко мне.

Я и Хелен расстались. Произошло это в тот день, когда мы вернулись из Чикаго. Я вел себя не лучшим образом. И от этого мне было тошно. Но наше расставание, несомненно, правильный шаг. Я объяснил ей, что она достойна более совершенного спутника жизни, чем я. А она ответила, что ей не нужен никто лучше, чем я. Затем я объяснил ей, что даже если ей и не нужен никто лучше, чем я, то пусть он хотя бы не любит свою бывшую жену. Она уже подала заявку на освобождение квартиры, поэтому я разрешил ей пожить у меня, пока она не найдет, куда переехать. К счастью, ей удалось подыскать себе жилье уже через неделю, и с тех пор я ее не видел. Я не думаю, что она вновь объявится на моем горизонте, поскольку почти уверен в том, что всегда буду — по крайней мере, в ее памяти — человеком, бросившим свою подружку в День святого Валентина. Когда я рассказал Нику о том, что случилось, он посмотрел на меня как на ненормального и сказал: — Неужели ты не мог потерпеть хотя бы один день?

— Да пойми ты, — ответил я, — самое лучшее — это поступать правильно и не откладывать на потом.

Могу сказать, что он меня не понял, да и сам я не был уверен, правильно ли поступил. Я знал только одно: Мэриан была права. Пусть голливудские счастливые концы не венчают собой того, что происходит в Ист-Финчли, но мир был бы намного лучше, если было бы наоборот. Прилетев в Хитроу, я не прыгнул в такси и не приказал шоферу везти меня в Уорикшир затем, чтобы сорвать свадьбу, хотя внутренне сознавал, что должен был поступить именно так. И я абсолютно уверен в том, что, если бы ни одно из событий, произошедших в последние несколько месяцев (смерть Диско, наша встреча с Элисон и, что наиболее значимо, наш разговор в пабе), не случилось бы, я бы и сейчас пребывал с Хелен в счастье и покое. Я уверен, наша жизнь с ней была бы великолепной. Возможно, мы бы поженились и даже завели детей. Но все эти события произошли. И они изменили меня, и изменили окончательно и бесповоротно. Ведь с того момента, в день смерти Диско, когда мы с Элисон поцеловались, я уже знал, что самой большой ошибкой всей моей жизни было то, что я оставил ее. Лучше, чем Элисон, у меня в жизни никого не будет. И быть с кем-нибудь другим совершенно не то, что быть с ней.

9.05

— Вот этот дом слева, — говорю я шоферу такси и указываю рукой, куда ехать. Я выхожу из машины, проверяю, не забыл ли я свадебный подарок. — Вы можете подождать меня немного? — спрашиваю я водителя, а потом, посмотрев на счетчик, оставляю ему двадцатифунтовую банкноту. — Я всего на несколько минут. — Он кивает, выключает двигатель, достает и разворачивает «Дейли миррор».

Я начинаю напряженно думать о том, что мне предстоит, делаю глубокий вдох, подхожу к многоквартирному дому, в котором живет Элисон, и нажимаю на звонок. Мое сердце начинает тревожно биться, когда я представляю себе нашу первую встречу с Маркусом. Я размышляю о том, что он подумает, когда увидит на пороге бывшего мужа своей жены со свадебным подарком в руке, да к тому же спустя месяц после свадьбы. Я решил, что бесполезно размышлять об этом. Будь что будет.

— Кто там? — спрашивает по домофону знакомый женский голос.

— Привет, — отвечаю я. — Это Элисон?

— Нет, это Джейн, подруга Элисон. Она пошла за покупками. А кто вы? Мне знаком ваш голос.

— Да я так, по пустяковому делу, — говорю я поспешно, бросая затравленный взгляд на злополучный свадебный подарок, который сжимаю в руке. — Я, пожалуй, зайду в другой раз.

— Да нет, лучше сейчас, — слышу я голос за спиной.

Я поворачиваюсь и вижу Элисон, стоящую в нескольких метрах от меня. На ней красная спортивная куртка, выцветшие синие спортивные штаны, кроссовки и зеленая фетровая шляпа, бывшая новой в незапамятные времена.

— Как поживаешь? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечаю я. — А ты?

— Неплохо, — говорит она, улыбаясь мне, а потом опускает взгляд на свои спортивные брюки. — Прости, у меня, наверное, вид бездомного бродяга. Джейн приспичило омлет на завтрак, и мне пришлось выскочить в магазин за яйцами. — Она глазами показала на упаковку с яйцами, которую держала в руках. — Да и гостей я не жду.

— Да я, в общем-то, и не гость. — Я бросаю взгляд на такси. — Я даже и не зайду. Просто я пришел, чтобы пожелать вам с Маркусом всего наилучшего и вручить свой подарок.

Элисон улыбается:

— Джим, этого тебе делать как раз и не надо.

— Я знаю, — говорю я. — Но мне хотелось.

— Это то, что я думаю?

— Не знаю, — отвечаю я. — Смотря что, по-твоему, это может быть.

Элисон смотрит на коробку, и ее лицо озаряет широченная улыбка.

— Ну что, начнем размышлять логически? Первое, коробка, которую ты держишь в руках, из-под чипсов, и она проливает некоторый свет, если, конечно, ты не принес мне в подарок чипсы. Второе, то, что в коробке, как мне кажется, кто-то мечется, взывая о помощи. И третье… — Элисон раздумывает, что бы еще сказать, и вдруг начинает смеяться и плакать одновременно, чего никогда прежде с ней не бывало. — Прости, — говорит она. — Это потому, что я все еще страшно тоскую по Диско.

Медленными мелкими шажками Элисон приближается ко мне, она не решается заглянуть в коробку и увидеть, что там внутри. Когда она подходит настолько близко ко мне, что мы оказываемся стоящими лицом к лицу, я забираю у нее упаковку с яйцами и передаю ей коробку. Она ставит ее на землю, раскрывает верхние створки и смотрит внутрь.

— Ему всего восемь недель от роду, — говорю я, когда она вынимает из коробки черного как смоль котенка и прижимает его к себе. У котенка огромные зеленые глаза, которыми он пялится на Элисон, он громко мяукает, отчего его глаза, кажется, делаются еще больше. Я могу без малейшего колебания сказать, что любовь возникла между ними, как только они увидели друг друга.

— Он прелестный, — говорит Элисон, пытаясь удержать прижатое к груди извивающееся тельце, покрытое черной шерстью, и одновременно вытереть слезы со своих глаз. — Он просто великолепный. Но тебе действительно не стоило этого делать, Джим. Правда не стоило.

— Я знаю, — соглашаюсь я. — Мне просто хотелось сделать это. Я ведь знаю, как сильно ты любила Диско. И знаю, что Люси никогда не сможет заменить ее, но… понимаешь, она может стать для тебя кем-то другим, верно ведь? Она будет как бы означать начало нового.

Элисон улыбается сквозь слезы, все еще струящиеся из глаз.

— А кто такая Люси?

— Котенок.

— Но ты только что, говоря о ней, употреблял местоимение «он».

— Да, я знаю.

— Но если это мальчик, так почему его зовут Люси?

— Ну, ты же знаешь меня, — отвечаю я. — Я не горазд придумывать имена кошкам. Думаю, что вы с Маркусом придумаете более подходящее имя.

На лице Элисои появляется печальная улыбка, и мы некоторое время стоим в молчании.

— Если я возьму его, — вдруг нарушает молчание Элисон, — я ни за что на свете не назову его Люси. Ему больше подходит имя Гарри. Я думаю, так ты и должен будешь его называть. — Она поднимает на меня глаза и наши взгляды встречаются.

Даже прожив столько времени врозь, я и сейчас могу безошибочно понять по ее глазам, когда что-то не так, а может быть, об этом сообщает один из множества сигналов, которые ты способен воспринимать и расшифровывать, поскольку знаешь человека, от которого они исходят так же, как самого себя.

— В чем дело? — спрашиваю я. — Почему ты не можешь взять Гарри? У тебя уже есть котенок, да?

Она отрицательно качает головой.

— Так в чем дело?

— Я просто не могу взять его, вот и все, — говорит она и опускает Гарри в коробку, закрывает створки крышки и ставит коробку к моим ногам. — Прости, — продолжает она. — Мне очень жаль. — И направляется прочь от меня к двери своего дома.

— Я не понимаю, — говорю я ей вслед. — Я ведь пришел не затем, чтобы расстраивать тебя, поверь мне, Элисон. Я пришел с добрыми намерениями… не знаю… мне хочется сделать тебе что-нибудь приятное. Разве это такое уж преступление — сделать свадебный подарок своей бывшей жене.

Элисон поворачивается ко мне, в глазах у нее слезы.

— Даже если она и не вышла замуж…

— Что? — кричу я, не слыша из-за шума в ушах собственного голоса. — Но ведь ваша свадьба была назначена на День святого Валентина, верно? — Она кивает. — Так что же произошло?

Она в задумчивости пожимает плечами, а я молча собираюсь с силами для того, чтобы задать последний вопрос:

— Но вы все еще вместе?

— Это длинная история.

— Да? — говорю я. — Ну ты знаешь, у меня у самого тоже длинная история. Мы с Хелен расстались.

— Но мне кажется, ты говорил, что она именно то, что тебе нужно.

— Мы все, я думаю, ошибаемся, — отвечаю я, глядя на стоящую у моих ног коробку, в которой возится Гарри, стараясь вылезти наружу. — Кто больше, кто меньше. Но ведь такова жизнь, согласна? Никто из нас не безгрешен. И иногда требуется время на то, чтобы все расставить по местам, но в конце концов мы находим это время. — Я наклоняюсь к коробке, раскрываю ее и вынимаю Гарри. — Но была свадьба, или ее не было, — говорю я, подходя к Элисон, — длинная история или короткая, я хочу, чтобы ты взяла Гарри. Он твой. Глядя на вас обоих, я могу с уверенностью сказать, что это будет самая великая история любви, которая продлится не меньше десятилетия.

Элисон берет у меня котенка, прижимает его к груди и искоса смотрит на стоящее неподалеку такси.

— Не уезжай, — просит она тихим голосом.

— Я все еще не совсем понял, что произошло, — говорю я. — По дороге сюда я убеждал себя, что еду лишь затем, чтобы вручить тебе подарок и уйти. — Я, приблизившись к Элисон, целую ее в щеку. — Береги себя и будь счастлива. — Затем наклоняюсь к Гарри и шепчу ему на ушко: — Прошу тебя, смотри за ней в оба. А главное, не давай ей курить, потому что это ее когда-нибудь угробит.

— Не уходи, Джим, — останавливает Элисон меня на полдороге к такси.

— Да нет, Эл, мне лучше уйти, — отвечаю я.

— Не уходи, — просит Элисон смеясь. — Как я без тебя буду делать Джейн омлет?

Я смотрю на свои руки, в которых все еще держу упаковку с яйцами.

— Прости, — говорю я, направляясь к ней. — Совсем забыл.

— Чем не правдивая история, — говорит Элисон, принимая у меня упаковку.

Она глубоко вздыхает и театрально разводит руками.

— Ну неужели ты не видишь, что у меня заняты руки, — кивком она показывает на Гарри, который, вцепившись коготками в куртку Элисон, пытается карабкаться вверх. — Ты временами такой же безразличный и рассеянный, как все мужчины.

— А что мне делать?

— Помоги мне донести все это наверх, позавтракай со мной, а потом днем мы можем пойти в паб и поговорить об этих длинных историях, о которых мы оба упоминали.

— С удовольствием, — говорю я не совсем уверенно, — но ты же помнишь, что произошло, когда мы в последний раз встречались в пабе, чтобы просто поговорить.

— Помню, — отвечает она с хитрой улыбкой, а затем кладет Гарри в коробку, достает ключ из кармана куртки и открывает входную дверь.

Мои ноги словно приросли к земле.

— Так ты идешь или нет? — спрашивает она. Я смотрю на Элисон, потом на такси, потом снова на Элисон. Машу рукой таксисту и иду за ней в полной уверенности, что эти несколько шагов повернут всю мою жизнь в совершенно ином направлении.

В правильном направлении.

На этот раз.

О Романе

Он и она впервые встретились в университете и пронесли свое чувство через годы взросления. Казалось, их любовь не разрушат ни неловкость первых свиданий, ни устрашающие моменты знакомства с родителями, ни рутина совместной жизни. Но в один прекрасный день они расстаются.

И честно делят пополам кота, диван и квартиру.

И вот, три года спустя, случай вновь сводит их вместе…

Смешной и проникновенный роман.

INDEPENDENT

Майк Гейл нашел совершенно неразработанную жилу.

В его откровенных и ярких образах любой современный мужчина без труда узнает себя. Гейл — это просто издательская находка!

EVENING STANDARD

Полные светлой ностальгии произведения Гейла будут интересны как мужчинам, так и женщинам.

SHE

Примечания

1

Один из самых престижных мебельных магазинов в Лондоне.

2

Интернет-сайт для аукциона товаров.

3

Марка персонального компьютера.

4

Известная американская киноактриса.

5

Фильм американского режиссера Майкла Манна.

6

Фильм американского режиссера Джона By.

7

Фильм французского режиссера Люка Бессона.

8

Созвучно названию хита «Смит-диско-2000» группы «Красный Будда».

9

Секция предметов одежды и домашнего обихода, которые могут использоваться парами, живущими вместе.

10

Сеть магазинов одежды традиционного стиля и покроя для женщин и девушек.

11

Фармацевтическая компания, имеющая широкую сеть магазинов, в которых кроме лекарств продаются косметика, предметы личной гигиены и домашнего обихода.

12

Фильм американского режиссера Элиа Казана.

13

Гот, готка — представители молодежной субкультуры, узнаваемые по неряшливой черной одежде со множеством пряжек, темному макияжу и склонности к альтернативной депрессивной музыке.

14

Одно из зданий Бирмингемского университета, построенного на деньги четы Барберов, выпускников университета. В этом здании размещается картинная галерея.

15

Популярный телесериал о жизни одной семьи в Австралии (передается по Би-би-си пять раз в неделю).

16

Вид хобби, заключающийся в отслеживании поездов и записывании номеров локомотивов.

17

Организация помощи голодающим, имеющая сеть магазинов секонд-хенд, в которых продаются одежда, книги, предметы обихода, приносимые гражданами безвозмездно, а вырученные от продажи деньги идут на поддержание деятельности различных фондов и программ.

18

Все разом, гурьбой (фр.).

19

«Карлинг», «кастлмейн» — сорта пива.

20

Американский киноактер.

21

Известные американские киноактеры.

22

Город в Англии, административный центр графства Беркшир.

23

Триллер американского режиссера Мартина Скорцезе.

24

Фильм американского режиссера Ховарда Зейфа.

25

Американский киноактер.

26

Фильм американского режиссера Криса Колимбуса.

27

Фильм американского режиссера Ридли Скотта.

28

Фильм французского режиссера Жан-Жака Бейню.

29

Американский рок-музыкант.

30

Фамилия Деймона по-английски означает «гость».

31

Согласно английской куртуазной традиции количество крестов в конце письма означает степень влюбленности его автора в адресата.

32

На кельтском наречии означает «согласие, гармония».

33

Фильм американского режиссера Рода Дэниела.

34

Курорт на Канарских островах, расположен в центре Плайя-Бланка на первой линии пляжа.

35

Фильм американского режиссера Майка Ньюэлла.

36

Расчетная карта, которая, в отличие от кредитной, позволяет ее владельцу тратить только те деньга, которые он имеет на счете, не прибегая к кредитному заимствованию у банка.

37

Это слово имеет двойное значение: доминирующая женщина; женщина, являющаяся доминирующим сексуальным партнером в садомазохистских отношениях.

38

На месте преступления (иск. фр.).

39

26 декабря.

40

Без (фр.).

41

Персонаж древнегреческой мифологии, герой, покончивший жизнь самоубийством.

42

Популярный телесериал о повседневной жизни жителей одной из площадей в лондонском Ист-Энде.

43

Персонаж сериала «Звездные войны» в исполнении британского актера Питера Мейхью.

44

Кинокомедия английского режиссера Джона Дейвиса.

45

Популярная телеигра, в которой мужчина должен выбрать одну из трех девушек, которые скрыты от него, задавая три вопроса, на которые девушки отвечают.

46

Роман пакистанской писательницы Арундати Рой, удостоенный в Великобритании литературной премии «Букер-97».

47

Роман американского писателя Чарльза Фрезера, ставшего лауреатом Национальной книжной премии США 1997 г. за этот роман.

48

Многие в Англии, возможно в шутку, считают, что продажа нарезанного хлеба явилась самым гениальным открытием XX в.

49

Крупнейший универсальный магазин Лондона, расположенный на Оксфорд-стрит.

50

Лицо, которому поручено во время процедуры канонизации святого поддерживать сомнения в том, что усопший действительно совершал чудеса.

51

Выписка из бухгалтерских документов, счетов, ценных бумаг, составляемая агентом и подтверждающая финансовую состоятельность покупателя недвижимости.

52

Американский мультсериал, рассказывающий о приключениях одной семьи, глава которой — Хоумер, а Мардж — его супруга.

53

Шотландская песня на стихи Роберта Бернса, которой по традиции в Шотландии провожают старый год.

54

Некоторые фирмы вкладывают в пакеты с печеньем листочки с предсказаниями судьбы покупателя.

55

Американский телесериал.

56

Название сети фирменных продовольственных супермаркетов.

57

Популярный американский писатель и киносценарист; по его романам и сценариям поставлены фильмы «Вне поля зрения», «Достать коротышку», «Истребитель кошек», «Стик» и другие.

58

Улица в центральной части Лондона, на которой находится множество магазинов радиотелевизионной и акустической аппаратуры.

59

Живописный район гор и озер на северо-западе Англии.

60

Фильм американского режиссера Кэтрин Байгелоу (на российском видеорынке известен также под названием «На гребне волны»).

61

По западному семейному законодательству совместная опека предусматривает проживание детей попеременно с разведенными родителями.

62

Популярная в Великобритании рок-группа.

63

Американская актриса, известная по фильмам «Мамочка-маньяк», «Живодер», «Плакса».

64

Премьер-министр Великобритании с 1979 по 1990 г.

65

Фильм американского режиссера Сэма Пекипа, признанный величайшим вестерном.

66

Название и первые слова известной песни Рамонеса из альбома «Брэйн Дрейн».

67

Международный аэропорт в Чикаго.

68

Крем-ликер на основе ирландского виски, сливок, шоколада и верескового меда.

69

Блюдо, популярное на Балканах, состоящее из мяса, баклажанов и помидоров под сырным соусом.

70

Район Лондона.

71

Многослойный бутерброд с мясом, помидорами, салатом, майонезом.

Content

Майк Гейл
Развод

Благодарности

Часть первая Сейчас

Часть вторая Тогда: 1989–1993 годы

Часть третья Затем: 1994–1996 годы

Часть четвертая Затем: 1997 год

Часть пятая Затем: 1998 год

Часть шестая Затем: 1999 год

Часть седьмая Сейчас

Часть восьмая Шестнадцать часов до свадьбы Элисон

Часть девятая Один месяц спустя

О Романе

Примечания