Обиженный полтергейст

Рассказы

Алексей Константинович Смирнов

© Алексей Константинович Смирнов, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

В гостях у клоуна

Репортер держался подчеркнуто учтиво. И переигрывал. Он дважды без всякой нужды вскинул голову и так сверкнул очками, что выдал себя. Бесполезным движением он попытался отвлечься от копошения внутреннего ядовитого змея.

Пожилой ветеран эстрады взирал на его ужимки с обреченной невозмутимостью.

Дело происходило на даче. Шелестел грибной дождь, пахло почвой. Пели комары. Столик был накрыт на веранде. Маленький смешной чайник спрятался под смешной юбкой румяной тряпочной бабы, тоже смешной.

Репортер презирал пожилого клоуна за плоские шутки, надоевшие всей стране. Это был, разумеется, оборот речи. Страна любила клоуна. А не жаловал – репортер и его друзья.

– Пейте чай, – рассеянно пригласил хозяин, глядя в сторону.

Взор у клоуна был печальный, отчасти даже раздраженный. Репортера подташнивало от сытой хозяйской рожи с широкой пастью. Прошло пять минут, а поросячьи глазки, еще полвека назад полюбившиеся ценителям незатейливого юмора, успели ему опротиветь.

Репортер взял чашку. Клоун – тоже, не посмотрев. Мизинец машинально отставился, чтобы стало забавнее.

– Итак, об основах комического, – тяжело вымолвил патриарх массового юмора. – Вы, конечно, считаете меня старым дураком. А то еще циничным жуликом, который питается соками неразвитых масс.

– Ни в коем случае, – возмутился репортер пылко, но излишне поспешно.

– Да разве я не вижу, – вздохнул хозяин, роняя в чашку кружок лимона.

– Я признаю, что не вполне понимаю все это звукоподражание, – согласился тот. – Кнопки на стуле, шутки про водопроводчика. Но люди смеются. Мне это странно, и я хотел бы выйти за рамки обычного интервью. Если вы поделитесь тайной смешного, я постараюсь, чтобы вам не было стыдно прочесть о себе в нашей газете.

Клоун помолчал, созерцая ненастные дали, затем издал очередной вздох.

– Вы ведь очень молоды, – заметил он некстати.

Интервьюер пожал плечами. Да, он был молод. Из поколения «П», насчет которого его собеседник, кстати припомнить, постоянно шутил, к восторгу зала именуя поколением «Х» и «Ж».

– Как по-вашему, над чем смеются люди?

Чувствовалось, что клоуну мучительно скучно. В интервью он не видел никакого смысла и все, что собирался сообщить, рассказывал не однажды.

Репортер уперся пальцем в дужку очков, изобразил вдумчивую улыбку.

– Я думаю, над контрастом. Их веселит внезапное несоответствие.

– Согласен, – пасмурно кивнул комик. – Это понятно. Но что такое этот контраст?

Молодой человек задумался. Юморист словил комара, пожамкал его в кулаке, раскрыл ладонь, изучил, дунул, вытер о штаны.

– Противоречие между совершенным и несовершенным, – неуверенно сказал репортер.

Хозяин отмахнулся.

– Кнопка на стуле и ничего не подозревающий человек. Кто из них совершеннее?

– Кто из нас берет интервью? – терпеливо парировал газетчик.

Клоун пожевал губами. Он понимал, что хищная юность списывает его, как старую галошу.

– Вы рискуете выслушать небольшую лекцию. Не устанете? – Репортер снисходительно фыркнул, и клоун вперился взглядом в блокнот. – Никак, записывать собрались?

– Если не возражаете.

– Конечно, конечно. – Хозяин откинулся в парусиновом кресле. – Я потому спросил, что вряд ли это кого-то заинтересует. Впрочем, слушайте. Вот кнопка. Вот человек. Не зная о кнопке, человек на нее усаживается, и публика ликует. Вы говорите – контраст; в чем же контраст? В том, что это событие беспричинно. Из сущности акта усаживания никак не вытекает, что человек должен сесть на кнопку – наоборот.

Репортер перестал строчить.

– Какое же оно беспричинное? Кнопку подложили, человек не знал и сел на нее.

Клоун возвел очи горе.

– Это подоплека события. Она не отменяет того факта, что присаживание на стул исключает наличие кнопки. Но это грубейший пример, потому что контраст рукотворный. Над ним потешаются дети и недалекие взрослые, которые только осваивают юмор противоречия и учатся на элементарных примерах. Высший пилотаж – отыскание естественного контраста. Обнаружение противоречий, которых не может быть, однако они есть.

– Довольно витиевато, – заметил интервьюер, притоптывая ботинком.

Повеяло бездной.

– А я вас предупредил. Впрочем, дальше будет проще. Вы пейте чай, – пригласил клоун и пощелкал ногтем по чайнику. Тряпочная баба уже опрокинулась навзничь и пялилась в потолок.

– Мне еще ехать, – возразил газетчик.

– Ну, как хотите. Итак, перейдем к естественному контрасту. Возьмем какой-нибудь оксюморон – надеюсь, вам знакомо это слово? Так вот: пусть будет, скажем, «идиотская сосредоточенность». Вы не сердитесь, но именно этот контраст я читаю на вашем лице. С одной стороны – имеется идиот. С другой – состояние, подразумевающее интеллект. Несочетаемая пара, однако встречается сплошь и рядом. И людям смешно. Все еще не улавливаете, к чему я клоню?

Молодой человек, играя нагловатой улыбкой, пожал плечами и обошелся без слов. Хозяин согласно кивнул и впал на некоторое время в оцепенение, собираясь с мыслями. Затем заговорил в обещанном лекционном стиле.

– Писать смешное просто. Достаточно записывать то, что видишь, правильными словами. Впрочем, я не литератор, я артист… Я подвожу вас к идее, что люди смеются над чудом. Разве не чудом оказывается природное сосуществование двух неслиянных, но нераздельных явлений, которые не связаны причинно-следственным отношением? Глубокомысленный идиот невозможен, однако он существует и вызывает смех. Юмор, собственно, и есть Бог – кому еще заведовать чудесами? Человек улавливает в невозможном божественное присутствие и отзывается смехом. В Писании об этом кое-что есть. Например, история с апостолами, на которых сошла благодать, а окружающие решили, что те напились сладкого вина. Или Давид, беспричинно певший и плясавший перед Создателем…

Репортер улыбнулся.

– В народе бытует иное мнение о смехе без причины…

– Очень мудрое мнение, – подхватил клоун. – Ибо блаженны нищие духом. Бог есть веселье, способность к которому дарована всем. Молитвоблуды, на деле расположенные к сатанизму, отвергают смех и демонически желают исключительного личного опыта и персональной сохранности.

– Мне кажется, что в мире не так уж и весело, – заметил интервьюер.

– Это иллюзия, – возразил тот. – Между прочим, так называемый черный юмор наиболее близок к божественному, потому что попирает известно что, хотя сами мы в силу несовершенства, столкнувшись с попираемым на деле, смеяться не расположены.

– Да вы философ, – усмехнулся газетчик. – Кто бы мог подумать!

– Никто, – подхватил клоун. – Подумать, я вижу, вообще никто не может, а потому и не хочет. А тем временем даже опереточный злодей подсознательно признает божественность смеха. Он хохочет не потому, что ему смешно, а потому, что по недоумию наделяет себя божественными атрибутами.

Повисло молчание. Репортер давно перестал записывать и сидел, подперев голову ладонью.

– Да, необычно это все, – признал он в итоге. – Не ожидал. Вы и сами, выходит, бог. Хорошо. Тогда ответьте: если вы настолько тонко все понимаете, то почему у вас такие идиотские шутки? Вам, получается, подавай натуральные божественные чудеса, но рукотворную кнопку на стуле вы презираете – зачем же кладете?

Клоун впервые за все интервью приосанился и вроде как оживился.

– Я ждал, когда вы спросите. Мы приближаемся к парадоксу дзена, – он воздел смешно забинтованный палец. – Мои шутки ничуть не забавны, и смеяться над ними нет никакой причины – это ли не повод для смеха? Я собираю аншлаги… И знаете, что?

– Что?

– Вы все это время сидели на торте.

Интервьюер вскочил. Глянув под себя, он открыл, что и вправду раздавил маленький кремовый торт.

Клоун стал хохотать. Глаза у него выпучились, лицо побагровело. Полетела слюна, заплескали руки, затопотали слоновьи ножищи.

Репортер устремился прочь.

– Мудак, блядь, – бормотал он на ходу.

© май 2013

Уроборос

Сила Саныч клонировал маму.

Маминой волей было сожжение; Сила Саныч не перечил, когда долгими вечерами выслушивал маму: он собирался воспользоваться пеплом в смысле животворения. Пепел развеяли над рекой, это была вторая мамина воля. Сила Саныч не отчаивался: у него были мамины ногти. Пепла он не жалел, потому что ему объяснили: ничего не получится, пепел есть пепел, а ветер – ветер, и пепел к ветру, воля вольному. Ногти остригли перед сожжением, они слегка отросли за двое суток ожидания.

Маму выращивали не то восемь, не то десять месяцев.

Потом ее выдали Силе Санычу из белой комнаты, со словами: вот, мама.

Сила Саныч осторожно взял подноготную маму в руки. Она была сорока девяти сантиметров в длину. Мама ничем не напоминала пятидесятилетнего Силу Саныча, зато была его вылитой копией во младенчестве, когда новорожденного Силу Саныча выдали маме.

Мама плакала, но больше спала.

Сила Саныч понимал, что ее придется выкармливать, но ему все казалось, что нельзя так просто, как обыкновенное дитя; мама заслуживает большего, а вот чего именно – этого он никак не мог сообразить; ему рисовались какие-то грандиозные, сложные вещи, которые будет уместно и правильно проделывать над мамой. Ведь у него имелось к ней особенное отношение, определенное к выражению.

Со временем, когда наступила пора дать прикорм, он стал кормить ее мамой.

Сила Саныч, вырастив маму, замкнул некий цикл; кольцеобразность поступка пришлась ему по душе, и он постановил множить прочие кольца, наводняя циклами окружающий мир. Кольца снились ему, как химику Кекуле, увидевшему во сне бензол. Змей, закусивший собственный хвост, снился ему тоже. Сила Саныч догадывался, что это есть символ не только вечности, но и бренности; бессмертия, данного в неустанном самопоедании.

Он брал от мамы понемножку – изо рта, из ушей; соскабливал пилочкой. Выращивал на балконе овощи, скрещенные с мамой. В лаборатории, куда он обращался в этой связи, не возражали. Овощи росли как на дрожжах, и это нисколько не удивляло Силу Саныча, ибо мама животворила по определению. Он натирал овощи на терке, варил, себе – поджаривал. Он подарил лаборатории мамину слюну, разрешив использовать ее генетику в местном животноводстве; последнее расцвело, и Сила Саныч впоследствии, когда мама достаточно подросла, чтобы питаться животным белком, с удовольствием думал, что мама осталась мамой даже в мясопродуктах.

Первым словом, которое сказала мама, было «мама».

Сила Саныч научил ее и другим словам.

Покуда она росла, он вывел папиросы с мамиными генами, и время от времени курил маму. Еще он вывел специальные бактерии, тоже с мамиными генами, и они пожирали мусор. Больше всего на свете они любили пластмассу, новый сорт, с биологической составляющей в виде маминых генов. Он вводил себе мамин бактериофаг, когда простудился мутировавшими мусорными мамабактериями. А после этого ему вырастили еще одну маму, но по частям, для пересадки на место изношенных органов и частей мамы.

Когда мама выросла, Сила Саныч открыл ей, что она мама. К тому моменту он вырастил еще десять мам, так как всегда мечтал о большой семье.

Мама отнеслась к новости с пониманием. Она дала Силе Санычу слово, что когда он умрет, она тоже вырастит Силу Саныча. Дело тем временем приобрело размах, и в их семействе пили, ели, курили, носили и принимали только маму. В космосе ее выращивали вместе с дрожжами. Из нее гнали самогон. А на месте лаборатории мамотехнологии вырос небоскреб без вывески и за бетонным забором.

Тоскуя по Силе Санычу, когда он, как и предполагал заранее, умер, мама исполнила его волю и развеяла по ветру, пепел к пеплу и ветру. Предварительно она собрала его ногти в спичечный коробок, и в скором времени ей выдали Силу Саныча, сорок девять сантиметров в длину.

Мамы окружили его вниманием. Не прошло и года, как Сила Саныч был у каждой.

Теперь в мире вообще ничего больше нет, кроме мамы и Силы Саныча.

© ноябрь 2008

Dress Tease

– Надо же, что-то новое. Кто мог подумать?

– Хорош тупить. Ничего нового, это уже давно…

– Я знаю эту Варвару. Год назад на трассе стояла.

– А что ты забыл на трассе, что помнишь Варвару?

– Херасе клубешник. Насосала!

– Это ты сосешь.

– Господа, прошу предъявить приглашения.

– Два места у бассейна.

– Кабинет и кальян. Места лежачие.

– Вар-ва-ра! Вар-ва-ра!!..

Зал был набит до отказа. Растекался пар, плясали разноцветные музыкальные светопотоки; черные и белые смокинги медленно раздувались от абсента, мохито и текилы. Агрессивно пощелкивали бильярдные шары. Шлепались карты, клубился дым. Сигары тлели в фарфоровых зубах, сверкали монокли, в бассейне резвились нимфы, омываемые попеременно брютом и клико. Там и тут звучало сосредоточенное сопение, кокаиновые дорожки разбегались по черепам и растворялись в глазах. То и дело возникали единичные очаги рукоплесканий, кто-то свистел, а кто-то выкрикивал на разные лады: «Варвара! Варвара, сюда!»

Посреди зала высился шест. Конферансье жеманно кривлялся, подмигивал направо и налево, делал преувеличенные успокаивающие жесты. По чьей-то прихоти он был наряжен в полосатое трико дореволюционного силача. Закрученные черные усы соответствовали, набриолиненные волосы с прямым пробором – тоже.

Наконец конферансье сдался. Он уже битый час стимулировал публику, оттягивая коллективный оргазм; прелюдия угрожала запредельным торможением.

– Варвара! – лаконично объявил ведущий, когда этого никто не ждал.

Зал, на миг ошеломленный, хищно взревел.

Варваре было непонятно сколько лет. Гости заключали пари: одни говорили, что ей двадцать четыре, другие – что пятьдесят. Некто, вменяемый не вполне, божился и клялся, что ей всего семь и поставил на кон целое состояние.

Варвара выбежала обнаженной. Стати ее в равной мере притягивали и отталкивали. Все в ней выглядело избыточно совершенным; прекрасно зная об этом изъяне, танцовщица всячески компенсировала его отвратительными позами. Широко улыбаясь, она ходила вкруг шеста гусиным шагом; потом выпрямлялась и нагибалась поочередно по розе ветров, доводя откровенность зрелища до нестерпимого предела. Зал наполнился смехом и свистом, собравшиеся кричали:

– Хорош, Варвара! Сиськи убери! Жопу прикрой!

Варвара, кокетливо улыбаясь, прижалась к шесту, обняла его, вильнула кормой. Предметы ее туалета были заранее разбросаны в беспорядке. Вытянув ногу, она будто невзначай подцепила стринги – полоску триколора. Не отрываясь от шеста, она содрогнулась в неуловимой судороге, и стринги, как почудилось публике, сами собой вползли на литые бедра.

Зал заревел. Какой-то купчик полез на площадку и запустил под полоску багровую лапищу. Он вытащил стодолларовую купюру и победоносно взмахнул ею под одобрительные аплодисменты. Варвара застенчиво ежилась, прикрывала глаза; ступня ее тем временем подкрадывалась к трехцветному бюстгальтеру – такому же микроскопическому, так же раскрашенному в государственные цвета. Купчика оттащили; желающих было очень много. Под музыкальное крещендо Варвара дернула ногой и выполнила неуловимое движение руками. Бюстгальтер сел на место, а пара активных зрителей немедленно припала к нему и отлепилась с купюрами в двести евро. Варвара прошлась по площадке, и нескольким счастливцам удалось добыть из нее еще сколько-то денег.

Речитатив сменился. Теперь вместо «Варвары» кричали:

– Рос-си-я! Рос-си-я!

Гремели аплодисменты. Не прекращая танца, Варвара одевалась: трехцветная рубашка, трехцветный сарафан, трехцветный кокошник. Она взмотнула головой, и грива ее волшебным образом свилась в толстую косу. Среди публики наступили первые обмороки. Самые стойкие наседали, выхватывая из складок варвариного наряда все новые суммы, одна крупнее другой. Некто исхитрился выдернуть целую пачку, и Варвара, выказывая ему особое расположение, ненадолго сошла в зал и присела к победителю на колени.

– Варвара, вперед!

– Россия!

– Шу-бу! Шу-бу!

Словно сдаваясь, залившаяся румянцем Варвара стыдливым движением набросила себе на плечи колоссальную шубу. Песец был выкрашен в те же обязательные цвета. По залу пронесся стон, как если бы табун лошадей устремился на волю. Варвара махнула рукавом – и возникло озеро. Она махнула другим – и поплыли лебеди.

Зрители повскакивали с мест. Взрывались фейерверки, кавказские гости без устали палили в потолок. Апофеоз наступил, когда из соседнего зала, где развивалось аналогичное представление для дам, явился дюжий казак. Он там тоже только что оделся. В руках он держал устрашающий плакат: «Долой дрестиз! Защитим наших детей»

Под шквал рукоплесканий он обнял Варвару, и оба начали отплясывать канкан, высоко поднимая ноги.

© октябрь 2012

Господин очернитель

С женщинами Кальмару повезло: он стал импотентом сразу, после первого совокупления.

Ладный и статный лицом и фигурой, он взял себе обычай плеваться чернильной жижей. Кальмар и не брал бы такого обычая, но конь был дареный. Коня подарили в день совершеннолетия. Фамилия дарительницы была Судьба. Имени она не назвала, потому что не терпела панибратства.

Явились гости, хлопнули пробки. За столом царило веселье, местами успевшее перебродить в окаянное лихо. Горели огни.

На пятом тосте встал отец. Держа в руке седой от пены бокал, он попросил тишины, и стало ясно, что сейчас состоится дарственный акт, который отец откладывал до удобного, по его разумению, момента.

Подарок, судя по торжественным приготовлениям, обещал быть богатым.

И через две минуты Кальмар открыл, что в нем родилась способность отзываться чернильным плевком на добро. Это выяснилось, когда отец, обращаясь к нему по прежнему еще имени, вручил будущему Кальмару часы. Благодарный Кальмар, непроизвольно провернувшись на каблуке, обдал родителя едучей чернилой.

Выброс чернилы в такой неподходящий момент многие приписали случайному стечению обстоятельств. Впоследствии, годы спустя, стало ясно, что ничего случайного в этом не было. Состоялась закономерность, которая сама, разумеется, тоже могла показаться случайной, но так вольно думать лишь ленивым мечтателям, обреченным на пожизненный оптимизм.

А Кальмар, с того самого дня начиная, постепенно пришел к тому, что исторгал из себя черную жижу всякий раз, когда ему удавалось чего-то добиться, заполучить желаемое, осуществить мечту, найти правду.

Поэтому и с первой женщиной Кальмар, оказавшийся на высоте во всех интимных смыслах, рассчитался мгновенно, хотя она была хороша душой и вовсе не требовала особого расчета – денег там или подарков, ни-ни, сохрани Господь, всего только доброго отношения, да нежного слова: чего еще бабе нужно?

– Сволочь! Сволочь! Сволочь! – голосила женщина, прыгая в черной луже.

Тот, к тому времени успевший получить от людей несмываемое прозвище, пятился к двери, не пытаясь оправдаться. Кальмар уже знал, что, добившись своего, он обязательно выпустит вонючее чернильное облако. Каких-то пять минут назад в нем теплилась надежда на то, что это правило не будет распространяться на женщин, которые, в конце концов, тоже чего-то добивались и что-то получали.

И эта надежда не оправдалась.

Никто не мог понять, что с ним происходит. Доктор выписал ему замысловатый рецепт на лекарство, которое помогло, еще не будучи принятым: заранее благодарный Кальмар выпустил облако глубокой признательности, в котором скрылся огорошенный доктор.

Никто даже не знал, не успевал разглядеть, откуда появляется это чертово облако. Естественные догадки оказывались несостоятельными. Кальмар шел на многие и обременительные ухищрения; он кутался в зипуны и шарфы, надевал валенки, прятал лицо и как-то однажды застегнулся в памперс – все было без толку. Ему оставалось лишь мечтать о переезде в какую-нибудь правовую страну, где если кого и придется о чем-то просить, то много реже, а так все будет удаваться без просьб и ходатайств, во исполнение буквы закона. Где все подсчитано, где разного рода услуги оказываются не в одолжение, но в рутинном порядке, без тени добросердечия.

Но переезд виделся невозможной затеей.

Кальмару было некуда, не к кому и не на что ехать. Он работал в научном учреждении и был вынужден приноравливаться к благодарной жизни в государстве, где кумовство и разного рода покровительство процветали с седой старины.

Кальмар надеялся, что как-нибудь справится, ибо люди, как он считал, повсеместно предпочитают брать.

И с удивлением открыл, что эти самые люди, куда не ткнись, готовы удружить ближнему гораздо чаще, чем считают озлобленные мизантропы, клевещущие на человечество. Кальмара, правда, это повсеместное участие, как вынужденное, так и добровольное, не спасало. Напротив: широкая сеть формальных и неформальных благодеяний губила его. Человек, говоривший ему «будьте здоровы» после чиха, впоследствии горько раскаивался. Когда Кальмар сломал себе ногу и его заключили в гипс, он, ощутив благодарность к медикам, вновь опозорился, и его, в отместку, так и оставили лежать неумытым, под высыхающей коркой зловонных чернил. Соседи по палате, которых это соседство здорово раздражало, разрисовали ему гипс похабными рисунками, написали оскорбительные слова. Они глумились безбоязненно: Кальмар, как ни старался себя заставить, не испытывал благодарности за надругательство – а значит, не мог и обдать ликовавших недоброжелателей вразумляющей струей. Гнев же Кальмара был безопасен и смешон.

От него шарахались. Он получал отказ, о чем бы ни попросил.

Когда ему, как родному и еще доступному для вразумления, любезно подставляли в ответ на удар щеку и думали, что правила приличия не позволят нанести новый, то Кальмар и не бил никого, а снова плевал, попирая законы людского сожительства.

– Сколько ему ни сделай – все такой же гад! – озлились все.

И он превратился в вечного просителя, занудного и унылого. Он скулил, унижался и порывался падать ниц по смешным пустякам. Никто, за исключением редких несведущих людей, не хотел его ублажать.

Кальмар перестал справлять дни рождения, потому что боялся благодарить за подарки. Даже когда он держал рот на замке, благодарность била из него ключом. Приходя в магазин, Кальмар старался дать денег без сдачи, а если все-таки выходила сдача, не брал ее и быстро выкатывался вон. Часто случалось, что он остерегался забрать и саму покупку.

Он больше не сдавал посуду.

Он зарекся спрашивать у прохожих, который час.

Сберкасса завораживала нехорошим гипнозом, в ней предчувствовалось Чистилище.

Там было много старушечек – их всюду хватает; они все трогательные черепашечки в очках с мощными линзами; у них крапчатые лапки и жалобные глаза; они ничего не видят, ничего не знают и не понимают, все забывают и пишут не там, где надо; рассыпают рублики и копеечки, которые после не выцарапать из пластмассовой скользкой ямки; они вздыхают и полнятся смирением; им хочется в поликлинику, собес и церкву, чтобы попеть там всласть и признаться в тайном чревоугодии булочкой.

И внутренность Кальмара наполнялась сострадательным умилением, а его правая рука хотела всучить им денежку, накапать корвалолу, выписать квитанцию, да подчеркнуть в телепрограммке «Санту-Барбару». Но левая рука, не ведая настроений правой, судорожно рылась в кармане, надеясь, что где-то там, за дырявой подкладкой, затерялась граната лимонка.

Не находя гранаты, Кальмар вспоминал, что сам он, через минуту-другую, совершит нечто гораздо худшее, не сравнимое с пожилой суетой.

И он выходил, не сделав дела, но увы! всего не предусмотришь. Например, единожды в месяц ноги сами, исправно и помимо воли, доставляли Кальмара в учреждения, которые снабжали его газом, водой и светом. Он отмечался там привычной благодарностью за коммунальную услугу, за что не раз бывал бит охранниками. Кальмар отзывался даже на телевизионные поздравления с крупными праздниками, но только если его поздравляли частные лица, то есть более или менее искренние люди, которых выдернули из какой-нибудь радостной толпы. Официальным же поздравителям, облеченным властью, удавалось, как и всегда, остаться сухими и не запачкаться.

«Спасибо, сынок!» – сказала Кальмару немолодая женщина с пустыми помойными ведрами, которую он машинально придержал за локоть на скользкой мостовой. Ему пришлось не ограничиваться одним добрым делом и сделать новое: наполнить ведра чернилами.

Он постоянно портил людям настроение.

Однажды покупал арбуз.

– Вам повезло, вам девочка досталась, – сказала ему подавальщица с улыбкой, но громко и с привизгом. В ее представлении существовали арбузы-мальчики и арбузы-девочки.

Кальмар испортил все – арбузы, весы, прилавок. Он сорвал плащ, бросился подтирать. Его пожалели, посчитав за больного, и даже хотели утешить дыней, из-за которой все старания Кальмара пошли насмарку.

Был случай, когда он, отчаявшись, надумал приобрести репутацию хама. Набравшись смелости, Кальмар объявился в продуктовом магазине, где начал с порога кричать:

– Что тут у вас за дерьмо поналожено! Я хочу есть! Сервис, понимаете! Страна велика!

Крича, он плевался, но только слюной, капли которой своим натуральным видом вселяли в Кальмара надежду на благополучный исход.

Задуманное действие хамства удалось: ему швырнули батон и, на свое счастье, в негодовании отвернулись. Поэтому лицо не пострадало. Как только товар переместился в авоську Кальмара, из покупателя брызнуло. Он замарал не только прилавок и продавщицу, он ухитрился отдельно отметить даже чек, на котором синела надпись «Благодарим за покупку». Сам факт услуги, осуществившейся в швырянии батона, перевесил ее эмоциональную окраску; Кальмар, чуя скорую голодную смерть, поспешил скрыться.

С кассами у него вообще выходили сплошные конфузы. В кассе на службе, где Кальмар получал жалованье, для него завели специальную тряпку и ведро, так как он, стоило ему расписаться в ведомости, выдавал залп. Кассирша всякий раз шарахалась, хотя и была отгорожена от Кальмара и других, потенциально опасных личностей, пластиковой перегородкой. Ему же казалось, что недалек тот день, когда он, хотя бы и без печати зверя, и даже без начертания, не сможет уже больше ни покупать, ни продавать.

Кальмар устроился маляром, однако заявок было мало. Охотников до чернильного цвета можно было пересчитать по пальцам. К тому же для выполнения заявки приходилось удовлетворить какое-нибудь желание работника – ерунда, если вдуматься: поцеловать в щеку, дать конфету, но многих солидных людей, в том числе новоявленных бизнесменов, подобная форма организации труда раздражала.

Малярничал он недолго.

Наступил день, когда его побили особенно крепко, и Кальмар счел за лучшее выйти в отставку.

Он попытался выяснить, не принимают ли где чернильный продукт.

«Сдают же кровь, – рассуждал Кальмар. – Сдают даже…»

И он поеживался, так как вынужденное целомудрие породило в нем нездоровую стыдливость, не позволявшую даже в мыслях именовать интимные субстанции и предметы. «В общем, сдают всё», – успокаивал он себя, целенаправленно забывая о том, что все-таки не всё. В сладких мечтаниях его предприятие уже увенчивалось успехом. Ему мерещились целые фабрики, занятые переработкой диковинного сырья. Он видел себя обладателем льгот и выгодных документов, который вхож в сообщество чопорных Кавалеров, носителей и держателей почетных Орденов. Прозревая будущее, он уже вел себя, как если бы дело свершилось, и он уже ни за что и никому не был признателен и ни за что не платил – наоборот, все платили ему, причем по почте, с максимальной обезличенностью; товары доставляли на дом, а если услуги было не избежать, облачались в противочумные костюмы, в которых люди уже не люди, а жуткие чудища, каких и обмарать-то не жалко.

Но с донорского пункта Кальмара прогнали.

Хотя возможно, что он просто пристроился не в ту очередь.

Его прогнали даже из канцелярского магазина, где он порывался заполнять авторучки.

И положение Кальмара сделалось совсем никудышным.

От быстрой голодной смерти его спасло не чье-то счастливое наитие, но, скорее, эволюция, которая есть естественный ход событий. Спасение, хотя и временное, да и бывшее хуже гибели, явилось меленькими шажками, по чуть-чуть; метод противодействия Кальмару, родившейся в чьей-то сообразительной голове, распространялся поначалу медленно, пока молва о нем не достигла критической разговорной массы. Тогда обнаружилось, что все вдруг давно уже знают, как вести себя с Кальмаром, и он, если захочет, может вернуться в ряды своих сограждан, объединенных временем и пространством.

Однажды некто, имевший с ним дело, додумался уравновешивать благодеяние пакостью. Причем пакость полагалось делать сразу после, а еще лучше – в параллели с благодеянием: отдавить ногу, оскорбить личность, поразить в правах.

Пакости оказались действенным средством. Они помогали, хотя и не всегда. Кальмар, напарываясь на кулаки, убеждался в благотворности страдания. Самым трудным было соизмерить пользу, проистекавшую из доброго дела, с пользой грубого, но вынужденного окорота. Если первая превосходила вторую, то пакость не спасала, и благодетель шел мыться. Но если вторая превосходила первую, то все получалось удачно. Вывод был очевиден, и все Кальмарово окружение – вольное и невольное, близкое и далекое – стало вести себя в разумном соответствии с этим выводом.

На Кальмара посыпались неприятности.

Он вскоре настолько привык к ним, что одним выражением своего лица нарывался на новые и новые притеснения. В людях, в ту или иную секунду окружавших Кальмара, просыпалась животная интуиция. Даже вполне порядочные норовили толкнуть его, пихнуть, обсчитать, профилактически обозвать.

Со всех сторон он слышал то змеиное, то львиное «Заткнись!», причем говорившие зачастую не подозревали, насколько они точны и буквальны в своем оскорбительном, как им думалось, требовании.

Его били и грабили средь бела дня; ему отказывали в любой ерунде, им помыкали и командовали. Казалось, что Кальмар излучает нечто порочное – может быть, инфракрасное или ультрафиолетовое, но не только. Даже собаки и кошки держались с ним начеку.

Что до людей, познавших Кальмара, то эти действовали целенаправленно. Таких было много: окрестные продавцы и кассиры, дворники, вагоновожатые, почтальоны и врачи. Они выписывали Кальмару, допустим, справку, и тут же, не дожидаясь уже известного им ответного хода, плевали ему в лицо, ударяли по шее, ругали матерными словами. Кальмар воспринимал это с обреченным смирением. Он мог бы отправиться в другую поликлинику, сменить сберкассу, да и вообще переехать. Но он предпочитал иметь дело с уже привычными, знакомыми людьми. С ними он, худо-бедно, знал, чего ждать.

А то он, было дело, вызвал на дом неизвестных мастеров-слесарей, и те устроили ему кромешный тип-топ. Вампирил даже Быт. У Кальмара болело горло всякий раз, когда он включал пылесос – может, дуло? Бывало, что в сосисочном настроении он шшупал в пакете – много! А оказывалось, что там – огурцы.

Кутаясь в воротник и прячась от подозрительных взглядов, Кальмар бродил по улицам. Теперь он фонтанировал редко, и воздержание прескверно сказывалось на его здоровье. По-видимому, чернила где-то накапливались в нем, но выхода не получали. Они вели себя на манер фрейдовского Ид, обузданного строгим общественным Суперэго. В этих тисках визжало и дергалось «я» размером с хлебную крошку.

В мстительных грезах ему хотелось быть то Туркмен-Баши, то Хозяином Льда.

Очнувшись, он убеждался в том, что прожитая жизнь напоминает петли кишок, которые вывалились из распоротого, но поначалу плотно закупоренного животика, тугого и аккуратного; эти петли ложатся, являя миру от века задуманное, но временно существовавшее в потенциале, без реализации. И вот что, оказывается, находилось внутри, вот что было предрешено. Петли, лишенные среды обитания, обращаются в прах. Такая же судьба постигает мысли, мечты, сочинения – все, короче, что расползается, развертывается, покидая первоначальный бутон.

Чернила переполняли Кальмара. Они бродили в нем, клокотали; они рвались наружу. Но выход был запрещен. Враждебный мир не давал ему повода к изъявлению благодарности.

Поэтому наступил момент, когда чернила обратились против самого Кальмара.

Это произошло не без его сознательного участия. Кальмар давно подумывал оказать какую-нибудь услугу себе самому, и чем серьезнее эта услуга, тем будет лучше. Он надеялся захлебнуться. Но останавливал себя, понимая, что любую услугу такое хитро задуманное самоубийство сведет к нулю, перевесив благодеяние. Именно поэтому ему до сих пор удавалось есть, спать и вообще поддерживать в себе жизнь. Он рад был креститься, ибо такая услуга себе не шла ни в какое сравнение со всеми прочими. Но здесь его опередили родители. Благодаря чему он, лежа на смертном одре, воспользовался возможностью побеседовать с представителем духовенства.

А на одре Кальмар оказался по счастливому стечению обстоятельств.

Однажды утром он купил лотерейный билет. И ему – Кальмару, но потом и билету – сразу сделалось плохо.

Кальмар, оплеванный хамливой киоскершей, как раз отходил от окошка раздачи: билет был зажат в кулак. Внезапно закружилась голова, чернила хлынули в мозг. Билет выпал и помчался, гонимый ветром.

Кальмар моментально понял, что билет был выигрышный.

Нетвердо ступая, он доплелся до квартиры; вошел. «Много выиграл, – подумал Кальмар, потому что ему было очень плохо. – Наверное, холодильник».

Он посмотрел в зимнее окно: на востоке всходили галлюцинации.

Тогда Кальмар снял телефонную трубку. Телефон был единственным средством безнаказанно побеседовать с миром. По телефону бранились и хамили редко, разве только по въевшейся уже привычке. Многие знакомые были даже рады поговорить с Кальмаром, но – сохраняя дистанцию, не с глазу на глаз. Потому что в сердцах своих люди добры. Кальмар пожаловался этим людям на сильное недомогание. В трубке встревожились, предложили вызвать доктора, но Кальмар не желал видеть никаких докторов.

Тогда прислали попа.

Прислали, потому что это стало модно, а Кальмар успел выронить трубку и потерять сознание.

Его привели в сознание, чтобы он успел пообщаться с попом.

Батюшка, обеспокоенный состоянием Кальмара, спешил.

Он отпустил Кальмару грехи.

Кальмар, уже почти отошедший, успел выразить батюшке свою признательность.

Тот, мокрый, отскочил, заслоняясь крестом.

Это действие было лишним: Блудный сын оторвался от преследователей и быстро удалялся домой, в зеленую толщу забытых вод.

© январь 2003

Вечный двигатель

…Он ходит – брешет, ест – брешет…

…Возьмем для примера хоть одно такое выражение:

согнуть в бараний рог.

Что нужно сделать, чтобы выполнить эту угрозу?

Нужно перегнуть человека почти вчетверо, и притом так,

чтоб головой он упирался в живот,

и чтоб потом ноги через голову перекинулись бы на спину…

…Но, скажут мне, как же вы не понимаете,

что выражение «в бараний рог согнуть» есть выражение фигуральное?

Знаю я это, милостивые государи!

знаю, что это даже просто брех.

М. Е. Салтыков-Щедрин «Господа Ташкентцы»

Керю засекли в общественном привокзальном туалете, куда он пришел за тем же, за чем приходят обычные люди. Справив нужду, Керя возвысился интеллектом до анализа элементарных ощущений, после чего его действия стали несколько отличаться от поступков заурядных смертных. Дело в том, что сверхчеловеческие настроения, успешно перепрыгнув через стадию человеческих, без всякого на то основания определяли Керино поведение, сколько он себя помнил. Нет, он ни о чем таком даже не задумывался, так как думать не любил вообще, он просто сразу вел себя образом достойным, по его смутным догадкам, сверхличности. Итак, сперва он ознакомился с типичными образчиками сортирного граффити. Лейтмотивом был отчаянный, многократно повторенный призыв: «Я голубой. Приходи сюда в 22.00 10 августа». В некоторых вариантах это сообщение расцветало пышным цветом, украшенное многими важными подробностями с целью показать товар лицом, в других – сокращалось до самих по себе дат и часов, но суть не менялась. Остальные надписи сводились к напоминанию о существовании в природе половых органов.

Крохотные кнопки-наушники ласкали Керин слух металлической музыкой. Керя достал авторучку, приоткрыл рот и написал на стенке:«Я отсношаю все, что двигается, и выпью все, что жижей асфальту». Отступив на шаг, он убедился, что великое видится на расстоянии. С этой мыслью Керя, конечно, не был знаком, ему просто очень понравилось написанное. Тут некто сзади потрепал его по плечу, Керя быстро развернулся и увидел здоровенного мужика, одетого в бесформенную спецовку. Судя по выражению лица, мужик уже на протяжении какого-то времени пытался докричаться до Кери, но тот, завороженный лязгом листового железа, не расслышал.

– Что это ты здесь написал? – строго спросил озадаченный мужик.

– Чего надо?– Керя хорохорился, но, будучи трусом, с испугу позабыл избавиться от наушников.

Мужик нетерпеливо махнул рукой, схватил стальную тонкую полосочку – вместе с пучком волос, рванул.

– Что ты нацарапал на стенке, командир?

– А че надо-то?– крикнул Керя, чувствуя, что запросто может огрести люлей.

– Да ничего не надо, – мужик вдруг как-то успокоился. – Я тебя про надпись спросил.

Керя не знал, как поступить. С одной стороны, спокойствие мужика толкало его на законный, привычный акт агрессии. С другой стороны, бугай был тот еще. «Пидорас, – внезапно догадался Керя. – Клинья подбивает».

– Все пишут – мне и захотелось, – вяло объяснил Керя, ища возможности слинять куда подальше.

– Пиши, сколько влезет, – возразил мужик. – Я тебя не о том спрашиваю. Меня сам текст удивил.

– Чего в нем такого-то, в тексте, – Керя в искреннем непонимании пожал плечами.

– Ну, вот ты пишешь, что отсношаешь все, что двигается. Мне и непонятно. Я вот двигаюсь, например. И что?

«Точно пидорас, – ужаснулся Керя. – Пропал я, в натуре – сейчас он мне оформит».

– Ничего, – ответил он мужику дрогнувшим голосом.

– Как так – ничего? – мужик широко распахнул глаза. – На хрена ж тогда писать?

– Все пишут, я тоже написал, – с аргументацией у Кери было не слишком хорошо.

– Но ты ж другое написал, не то, что все, – напомнил мужик.

– Какая разница-то? – Керя бессмысленно топтался на месте, не находя выхода из создавшегося положения.

– Разница серьезная, – мужик погрозил ему пальцем. – Говорю ж тебе – я двигаюсь.

– Я не про вас, – Керя попробовал в меру способностей защититься.

– А почему я должен тебе верить? – удивился тот.– Ты же сам написал: «все, что двигается». Между прочим, двигается еще много чего. Двигаются люди, собаки, лошади, машины, поезда. Самолеты, ракеты, тектонические пласты. Растения, реки и воздушные массы тоже двигаются. Двигается вся планета целиком, и даже сама Вселенная не стоит на месте. Как же быть?

Если бы Кере было известно значение слова «демагог», то именно так он, без сомнения, назвал бы опасного собеседника. Но ему не пришлось в свое время обогатить свой словарный запас этим словом. Поэтому Керя наливался злостью и все больше убеждался в том, что здоровяк имеет на него виды и в настоящий момент плетет разную чушь, усыпляя бдительность и заговаривая зубы.

– Ты хоть знаешь, что мысль как таковая материальна? – мужик вздохнул. – Не понимаешь, конечно. Ну, представь себе, что она такая же, как колбаса, скажем, или кастрюля с супом. Все равно непонятно?

– Че ты гонишь-то, – буркнул Керя, глядя в пол.

– Может, пословицы тебе напомнить? Слово не воробей. Знаешь такую? Или вот: что написано пером – не вырубишь топором. Думаешь, народ – сплошные дураки?

– Народ-то причем? – не выдержал Керя. – Какого хрена ты ко мне пристал?

– Действительно, – вдруг опомнился мужик. – Чего ради, спрашивается? Ну, стало быть – точно не про меня?

– Сказал же, – кивнул Керя.

– Ну, слава Богу, – мучитель вдумчиво перекрестился. – И на том спасибо. Так что – ты сейчас, небось, пойдешь куда-нибудь?

Керя что-то невнятно пробормотал.

– А я ведь не простой мужик, – заявил неожиданно собеседник. Керя молчал, не зная, что на это сказать. – Впрочем, это не твоего ума дело. Я лишь только хочу тебя предупредить, что тебе не повезло.

– Как это – не повезло? – осведомился Керя подозрительно.

– Никак. Не повезло, и все, – отрезал мужик. – Ну, иди куда хотел. Задерживать не буду.

Не говоря ни слова, Керя скользнул мимо него бочком и, тяжело задышав, выпрыгнул на свободу. Он не собирался убегать, но против своей воли побежал, не разбирая дороги. Только через несколько минут он смог собраться с силами и оглянуться: никто его не преследовал. Керя перешел на быстрый шаг. Наушники болтались на шее, и что-то в них настойчиво, безумно пищало. Керя, не останавливаясь, сорвал их, сунул как попало в карман и начал искать какую-нибудь лавочку, где можно посидеть и собраться с мыслями. Как раз последнего делать не стоило: когда лавочка, наконец, была обнаружена и Керя сел на нее, прислушиваясь к боли от вырванных волос, явились мысли, и мысли странные, щедро окрашенные необычными страхами.

Самодовольный голубь спланировал на мелкий гравий дорожки прямо перед Керей. Он отряхнулся, заворковал и начал прохаживаться туда и обратно, делая вид, будто занят поисками съестного. Керя прикипел к месту, все возможные качества и характеристики голубя затмились в его сознании единственным фактом: глупая птица двигалась. Он чувствовал, что в настоящий момент движение как таковое является для него самой важной на свете вещью. Голубь притворялся, это было ясно и дураку. Чего он вдруг, ни с того, ни с сего, надумал ворковать? Поблизости не было никакой живности, за исключением Кери. Значит, это ради Кери распушилось голубиное жабо, тускло сверкающее бензиновыми красками?

Керя вскочил на ноги, и перепуганный голубь моментально взвился в небо – утешение сомнительное, ибо Керя ощутил в себе способность слышать непрекращающуюся музыку жизни, кипевшей в траве, зарослях кустарника, воздухе. Под тонким слоем земли с мягким шуршанием скользили влажные кольчатые черви с красноватой кожей. В лучах заходящего солнца роилась недолговечная мошкара, почти до невесомости легкая, охочая в последние часы своей жизни до всевозможных плотских утех. В листьях прятались пухлые воробьи, чирикавшие застенчиво и невинно. Керя вытер пот со лба и поспешил куда подальше от этого непристойного ужаса. «Сука, он меня загипнотизировал, – билось у него в голове. – Сучара, сучара, он меня заколдовал».

Вскоре начался город; первые же явления цивилизации едва не лишили Керю жизни: трамвай, кокетливо вильнув кормой, чуть было не швырнул его к устам второго, встречного, что из последних сил спешил на свидание. Керя, не помня себя, бегом пересек проезжую часть и втиснулся в старый автобус, где его сдавили жарким и душным кольцом. Пассажиры пробирались к выходу, шарили в карманах в поисках мелочи, чесались и поудобнее устраивались, однако для Кери вся их деятельность сводилась к недвусмысленному механическому трению о разные части его тела. Готовый расплакаться, он испытал невольное возбуждение, которое, увы, не сопровождалось обычным в таких случаях разгулом фантазии. Керя понял, что краснеет. Такого за ним не водилось; сквозь зубы он выматерился и стал отчаянно проталкиваться к дверям. Он проехал всего лишь одну остановку, но и ее оказалось достаточно, чтобы дать себе слово никогда впредь не ездить в общественном транспорте.

Стараясь не смотреть на выхлопные трубы автомобилей, порождавшие нежелательные ассоциации, Керя отправился домой пешком. Он умышленно выбирал самые темные, самые безлюдные переулки, с облегченным сердцем пересекал заболоченные пустыри, хотя даже в этих обойденных жизнью местах нет-нет, да находилось что-нибудь, способное передвигаться. На одном из пустырей Керя стал свидетелем собачьей свадьбы; при виде незнакомца партнеры как по команде прекратили свое занятие и выжидающе уставились на него. Стиснув кулаки, Керя степенно прошагал мимо них, помня, что от собак ни в коем случае нельзя убегать. Когда он смог вздохнуть спокойно, откуда-то вырулил маленький трактор с огромным ковшом и заинтересованно протарахтел в направлении Кериного дома. Керя вновь разволновался, и не зря: на подступах к дому он увидел, что распутная машина остановилась прямо напротив его подъезда и многозначительно попыхивает дымком. Подобно молнии ворвавшись в двери, он прыгнул в лифт и впился в кнопку неверным пальцем. Двери сомкнулись, лифт начал подъем. То, что лифт способен двигаться, дошло до Кери только когда лифт остановился между этажами. С оглушительным хлопком лопнула лампочка, в кабине стало темно. «О черт, – забормотал Керя. – Ты, придурок, какого хрена ты встал, давай поезжай.» Лифт не шевелился. Он определенно ждал каких-то Кериных действий, и застрявший в изнеможении опустился на пол, догадавшись. «Крыша поехала», – подумал Керя безнадежно и расстегнул штаны. Поскольку вовлечь саму кабину в сексуальные игры не было никакой возможности, Керя с великим трудом сосредоточился на каком-то абстрактном, слабо эротичном объекте и приступил к заведомо бесплодному занятию. Дело не клеилось, Керя взмок от напряжения, вызванный образ оказался нестойким и постоянно заменялся какими-то прессами, ходовыми частями непонятных механизмов, парящими птицами и падающими звездами. В конце концов пытка закончилась, и лифт, вздохнув с неподдельным человеческим удовлетворением, доставил Керю на нужный этаж. В пути пассажиру стало плохо: он представил, что с ним будет, если все прочие предметы, умеющие перемещаться, потребуют от него внимания в такой же форме.

Очутившись в квартире, Керя перво-наперво наглухо запер дверь, зашторил окна и принялся бродить в квартире, разыскивая признаки малейшей двигательной активности. Вспомнив об электронах из школьного курса физики, он отключил холодильник и погасил свет. С замиранием сердца щелкнул кнопкой телевизора и в панике отшатнулся: украинский фольклорный ансамбль лихо отплясывал национальный танец, усатый хохол в шароварах пошел вприсядку столь откровенно, что Керя обесточил прибор и повалился на кушетку. С улицы просачивался многообещающий шум троллейбусов и легковых автомобилей, в поднебесье застрекотал вертолет. «Этот-то откуда взялся, – Керя стиснул голову в ладонях. – Отродясь тут не летал». Скрипнул потолок: соседу сверху, похоже, не спалось, и он нарочно мерил свою комнату шагами – взад-вперед, взад-вперед. За стенкой отвернули кран, и полилась вода – сперва, как точно понял Керя, очень холодная, потом добавили горячей, и сделалась тепленькая, приятная, и так бы ей литься и литься всю жизнь, покуда не иссякнут истомившиеся резервуары водохранилища… Керя заскрипел зубами, нашел снотворные таблетки и проглотил одну за другой целых три штуки. Круглые колесики, сталкиваясь и отскакивая друг от дружки, покатились к желудку, порождая нестерпимое желание проникнуть в собственный нагретый, протяженный пищевод и там догнать шаловливые кругляшки, а после их… а после… с ними… Керя сидел, раскачиваясь, и глядел в темноту слепыми глазами, стараясь пореже моргать: короткое, упругое движение век деликатно напоминало, что оно, какое-никакое, но тоже движение, и склонно заявить свои права на должное отношение… в какой-то раз моргнув, когда уже не оставалось мочи терпеть, веки не разомкнулись, и Керя провалился в сон.

Наступившее утро ничем не смогло его утешить. Керя метался по квартире, будто в бреду. Он подумывал вызвать врача, но при одной только мысли об отверстиях в телефонном диске к горлу подступала тошнота. Решение тем временем напрашивалось само собой, и Керя, когда оно добралось наконец до самых тонких областей его запущенной коры, вылетел из дома, в чем был. Теперь ему стало поспокойнее, благо обозначилась какая-то цель. Он всей душой надеялся, что едва он только сотрет, соскоблит, зачирикает злополучную надпись, все встанет на свои места.

Керя несся столь стремительно, что его собственное высокоскоростное движение предохраняло его от влияния движений посторонних. Добежав, он распахнул державшуюся на честном слове дверь и бросился к исписанной стене. Надпись никуда не исчезла, и Керя, дрожа от нетерпения, уже полез за ручкой, когда взгляд его наткнулся на слова, которых прошлым вечером не было. После письменного Кериного обещания кто-то дописал: «Хорошо, приду. Вечный Двигатель». «Выебывается, падла», – подумал Керя, имея в виду вчерашнего фокусника. Он стал остервенело закрашивать слова: сначала – свои, затем – ответ нравоучительного урода. Получилось отменно: очень скоро сам черт не разобрал бы ни буквы в образовавшейся громадной кляксе. И не заставил себя ждать результат: внутри, на уровне солнечного сплетения, как будто немножечко отпустило, как будто стало малость полегче – пока не совсем еще легко, но лучше, право, лучше. Керя осторожно шагнул за порог и чуть не столкнулся с невысоким пожилым человеком – сильно сутулым, в очках, шляпе и с длинной рыжей бородой. В правой руке у него был такой же пожилой саквояж, в левой – старомодный черный зонт. Керя, ничего не говоря, пошел обратно в направлении города, старик увязался следом.

– К городу – мы ведь правильно идем, не так ли? – осведомился он, не делая вступлений.

– Ага, вон туда, – Керя, прислушиваясь к себе, ткнул пальцем в отдаленные жилые массивы.

– Прекрасно, – молвил старик скучающим голосом.– Есть время поговорить. Хотя, если вдуматься, то чего-чего, а времени всегда предостаточно.

– О чем еще говорить? – Керю передернуло. После вчерашнего он больше ни в каких разговорах участвовать не собирался.

– Таки странно, – отозвался спутник, совершенно между тем не удивляясь. – Встреча назначена, а говорить, оказывается, не о чем.

– Че ты лепишь, дед? – повысил голос Керя. – Я тебе стрелок не забивал.

– Я тоже был в свое время неосторожен, – поделился с ним дед, не обращая внимания на грубость. – Давным-давно, когда я сидел на пороге родного дома, мимо меня провели человека в терновом венке и с тяжелым, очень тяжелым крестом на плечах. Он попросил меня о чем-то – не помню сейчас, о чем, а я сказал ему в ответ: «Иди, иди». Тогда он двинулся дальше, а через несколько шагов обернулся и ответил: «И ты иди». С тех пор, в наказание за беспечно, бездумно произнесенную фразу мне нет покоя, и я иду.

– И этот мозги сношает, – бросил Керя куда-то в сторону.

– Да нет, молодой человек, – не согласился с ним старик.– Это только так кажется. Не вы ли не так давно ломали голову, кто бы это мог быть такой – Вечный Двигатель?

Керя ошарашенно уставился на незнакомца.

– Вечный Двигатель – это, в некотором смысле, лично я, – признался тот.– Я же – Вечный Жид. Может, слышали?

«Опять», – Керя мысленно охнул.

– Он же – «надейся-на-Бога», Эспера-Диос, он же – «ударивший Бога», Бутадеус, он же – Картафил, он же – Агасфер. Тогда мне было тридцать лет, и через каждую сотню лет я снова молодею и возвращаюсь к исходному возрасту. И продолжаю идти.

Керя вообще перестал понимать что бы то ни было и безвольно вышагивал, стараясь попадать в ногу со стариком.

– Так вот и тебе сказали, что тебе не повезло, – бубнил тот, не сбиваясь с ритма.

– А кто он такой?– вырвался вопрос у Кери, сильно мучившегося воспоминаниями о гипнотическом мужике.

– Понятия не имею, – пожал плечами старик. – Кто-то из тех, кто оказался там, где ему нужно и когда ему нужно. К чему тебе знать? На твое будущее это нисколько не повлияет.

– Что же на него повлияет? – задал Керя еще один вопрос.

– То, что ты начертал, – ответил Агасфер. – Как-никак, угрожаешь целую планету… как там у вас? трахнуть, вспомнил.

Керя, не забывший о вечерних кошмарах, почти выкрикнул, готовый поверить во все:

– Нет! не надо! Я не хотел планету, я не буду!..

– Тебе никто и не даст, – усмехнулся старик. – Планету трахнут другие. Но ты, к сожалению, выразил серьезные намерения, и это без внимания не осталось. С одной стороны, твоя заявка представляется всеобъемлющей. Но, как я уже сказал, планету, не говоря уж о Вселенной, тебе никто не вручит – больно жирно будет. С другой стороны, тебе решили предложить нечто универсальное – в соответствии с запросами. И остановились на мне. Видишь ли, я, по прошествии стольких лет, уже не совсем человек, а больше – легенда. Легенда, которая учит, что высшее благо и высшая кара идут рука об руку. Мне даровали бессмертие, которое, такое желанное для подавляющего большинства, обернулось проклятием. А наложенное проклятие обернулось высочайшим благом, потому что только благодаря ему я могу рассчитывать на полное, окончательное прощение. В этом заключается одно из самых важных свойств вечного движения – и я, Вечный Двигатель, являюсь его носителем. С определенными оговорками можно утверждать, что именно я – пускай во многом иносказательно – являюсь всем, что двигается. Так вот и было решено внушить тебе сильнейшее желание осеменить по причине врожденного человеческого идиотизма величайшую идею, запятнать ее твоим поганым семенем в надежде породить ублюдка, каких свет не видывал. Утешения ради скажу, что очень многие пытались сделать то же самое – правда, не в буквальном смысле – и потерпели неудачу. И у тебя, разумеется, ничего не получится, ибо овладеть мною ты не сможешь чисто технически – ведь я все время иду, как ты заметил. Не хочешь ли попробовать?

С возрастающим ужасом Керя понял, что да, он хочет, он зверски хочет осуществить это невозможное желание. Он попытался остановиться и открыл, что сделать этого не может – ноги перестали ему подчиняться и знай шагали себе дальше, не чувствуя усталости.

– Кроме того, – не умолкал старик, – такое решение отлично справлялось и со второй частью того, что ты грозился сделать.

Память у Кери была дрянная, он уж позабыл, что значилось под вторым номером, в чем и сознался.

– Ты похвалялся, будто выпьешь все, что жижее асфальту, – напомнил Агасфер. – Чаша, которую тебе предстоит испить, не идет, бесспорно, с асфальтом ни в какое сравнение. Впереди у нас долгий, очень долгий путь. Ты будешь использовать всевозможные хитроумные уловки, стараясь добиться своего, а я, дразня тебя всячески, развею в прах твои мечты. Ведь это очень просто – надо лишь все время идти, не останавливаясь – целую вечность.

– Но почему, почему именно я? – Керя взвыл и вцепился себе в волосы.

– А почему – я? – парировал старик.

Они шли, не снижая скорости, и покосившиеся телеграфные столбы вдоль дороги словно отшатывались от них, а неблагозвучные, варварские названия окрестных деревень, начертанные на щитах, точно отвечали специфике мест.

© август 1998

Вдох-выдох

Мите Калугину, а заодно уж – философу Бодрийару, которого он блестяще перевёл

Сайт засорился.

Личный сайт Виктора Тренке был вновь атакован вирусом.

Вместо текста, любезного Виктору, на экран приползло изображение бородатого жизнелюба в полосатых подштанниках. Жизнелюб страдал ожирением, но сам об этом не знал и выглядел удручающе бодрым; одновременно, расплываясь, он возбуждал воображение – именно возбуждал, не хуже заправской проститутки. Жизнелюб, казалось, с минуты на минуту заблеет. «Медоточивый баран» – вот как хотелось его определить.

Тренке стоило больших усилий не сблевать, и он машинально отключил звук – на всякий случай. Не дай Бог, и вправду затеет блеять. Вирус преследовал его упрямо, из программы в программу, из сайта в сайт, с печальной целеустремлённостью. Это был очень хитрый вирус, защищённый чёрт знает, чем – ничто его не брало, ничто не смогло совладать с кретинической улыбкой самовлюблённого идиота, который именовал себя не больше и не меньше, как «Матёрый Шехерезад». Псевдоним, достойный мастера.

Хвала Всевышнему – Виктор был дока на всякие штуки. Пощёлкав клавишами, он скинул урода в помойку – правда, не без ущерба для себя: что-то сбилось, и пришлось ознакомиться с последними известиями. Некто Выскребенцев, международный террорист, вышел через электрический утюг в Интернет и послал в барабанную полость губернатора убийственный ультразвук. Виктор покорно впитал эту жуть, за ней – вторую и третью, пока выпуск новостей не подошёл к концу. Сайт очистился, однако работать уже не хотелось, и Виктор заказал себе завтрак посредством электронной почты. Сбросив деньги на счёт ближайшей пиццерии, он всё же принудил себя вернуться обратно. Попытался перечитать написанное, старательно при этом игнорируя фрагментированную, ущербную физиономию Шехерезада, который, битый антивирусными программами, по-прежнему стремился влезть в его личную жизнь. Куски Шехерезада упрямо всплывали то в правом верхнем, то в левом нижнем углу экрана. Клок бороды прикрыл название недавно начатой статьи. Потом борода пропала, но зато оделся в подштанники эпиграф.

«Ну, посмотрим», – сказал себе Виктор и, вздохнув верблюжьим вздохом, нажал неизвестно на что – ему улыбнулась удача, он попал в яблочко: всё исчезло. Тренке помедлил, затем набросился на клавиатуру – поспешно, яростно, в надежде упредить настырную голую бороду. Это ему удалось: перед глазами чернел неповреждённый текст, покорный авторской воле. «Уровень цивилизации – это прежде всего уровень комфорта», – прочёл Виктор и выругался, потому что вдруг случился сервис, и роль велеречивых подштанников перешла к меню заказа: доставили пиццу и всё, что положено к ней. Пришлось вставать, расписываться, разбираться с банковскими счетами, и тому подобное. Когда формальности были улажены, Виктору уже не хотелось ни есть, ни работать. Он подсчитал в уме, сколько раз за сегодняшнее утро заставлял себя взяться за дело. Вроде бы трижды, но окончательной ясности не было. Возможно, больше; возможно – ежесекундно. Пришлось выбирать: уничтожив пиццу, Виктор Тренке уже наверняка не смог бы выжать из себя ни строчки. Он отпихнул от себя хрустнувшую коробку и впился взглядом в монитор: каким-то образом Шехерезад ухитрился пробиться снова. На сей раз бородач не стал тянуть кота за хвост и предложил себя с пылу и с жару:

«Я хочу быть с вами. Я хочу, чтобы вы знали обо мне абсолютно всё. Мне надоело быть анонимным, неизвестным составителем электронных сообщений; мне хочется войти в каждый дом и донести до хозяев пусть несовершенный, но в то же время неповторимый мир меня – бородатого, как видите вы на представленном снимке, в трогательных трусах, беззащитного, ранимого… Мне хочется сесть возле вашего очага, нашептать вам сказку о странных мыслях и чувствах… Таков ли я, каким представляюсь вам, о мои невидимые зрители? Я бессилен. Я не в состоянии ответить, отрезаннный сотнями миль… вы не знаете меня, но я упрям! О, как я упрям! Настанет день, и я ворвусь к вам почти во плоти, вы будете знать обо мне решительно всё, вплоть до дырок в трусах – тех самых, что сейчас на меня надеты…»

«Да, я тоже хочу ворваться», – подумал Виктор, против воли соглашаясь с вирусом. Перед умственным взором моментально предстали его собственные будущие, пока ненаписанные книги: в стальных переплётах, обтянутых свиной кожей – так некогда издавали «Майн Кампф», рассчитывая на вечную память.

Вирус, видя, что никто не препятствует его жизнедеятельности, спешил:

«Мне довелось путешествовать по равнинам Лос-Анжелеса, которые некогда бороздили волки и останки мамонтов… древняя пропасть медлительности, которая выказала себя в бесконечной геологии… это было бесконечное минеральное путешествие… Как известно, тишина – это не то, откуда убраны все звуки… Это не облака плывут в вышине, это мозг. Это чудесные актуальные следствия лучезарных симптомов успеха… Это наиболее тотальная поверхностность… апофеоз минеральности…»

Виктор порадовался, что не съел пиццу. Желудок втиснулся в глотку и порывался дальше, на выход. Создавалось впечатление, что Шехерезад элементарно гадит и старательно прячет это обстоятельство в витиеватых фразах. Неподготовленный читатель усмотрел бы в подобном лингвистическом дристе только бред, и ничего сверх бреда, но Тренке не повезло: он столько раз имел несчастье читать бесцеремонного Шехерезада, что начал кое в чём разбираться. В частности, в том, что речь шла, по всей вероятности, о каких-то личных впечатлениях последнего от путешествия невесть по каким пустыням и городам. Письма, так сказать, русского путешественника из пушки на Луну. Из Петербурга в Москву на пароходе «Биггль». Автор – Гамаюн Карамзинов, или Карамзин Гамаюнов, или Кармазин – как вам больше понравится. Виктор пытался разыскать писателя во плоти – безуспешно. Никто (и в этом не было ничего удивительного) нигде и никогда не слышал о Матёром Шехерезаде, равно как и о его странствиях по окрестностям Лос-Анжелеса. Так что неизвестно ещё, что за подштанники. Полуобнажённый гость казался порождением самой сети – такое предположение само по себе не могло быть новым: уж больно часто в бульварной литературе инфернальные призраки, более или менее страшные, или более или менее жалкие, подавались как творчество недальновидного человеческого гения. Однако Виктор не мог не испытывать известной доли благодарности к настырному гостю, ибо тот своей неуловимостью, своей безнаказанной навязчивостью подтверждал его собственные – Виктора – соображения. Яснее выражаясь, Тренке только о ему подобных и писал – вот только иллюстрация казалась чересчур карикатурной и потому оскорбительной.

Виктор не однажды задумывался: а сколько, собственно говоря, человек ознакомилось с его творчеством? Он сознавал, что подобный подсчёт невозможен, сеть есть сеть. На самом деле писателя знают и понимают (относительно), пока он ещё не успел выплеснуться в мир, потому что круг его читателей ограничен близкими людьми. Его знают и потому имеют приблизительное представление об устройстве его души, могут худо-бедно воспринять его идеи – это же он! это наш запевала – или наш тихоня – Женчик, Фунтик или Рудольф взял да и написал вдруг рассказ. Слёзы умиления, беззлобные усмешки, несоразмерные таланту восторги. Ну, валяй, наш даровитый Фунтик. Не станем скрывать – ты преизрядно удивил своих друзей, но твой чудаковатый – нет, мудаковатый – поступок не выходит за рамки. У каждого свой бзик, давай, кропай дальше, мы будем тебя хвалить – не жди, что слишком сильно, ровно столько, чтоб не обидеть. Откроем секрет: мы все, знаешь ли, писали понемногу… это пройдёт.

Но дело добром не кончается, процесс становится неуправляемым. И вот уж распечатку держит некто малознакомый, а вслед за ним – вообще чёрт знает, кто. Любопытно, какие мысли приходят им в головы? Возможно, им мерещится, что опус сей исторгнут лысым толстяком в бейсболке и солнцезащитных очках, тогда как на деле распечатку настучал осклизлыми щупальцами фантастический спрут, который укрылся в тайном месте и тихо радуется, что ловко водит за нос несведущую публику.

Тренке не мог отрешиться от подозрений, что сам он может отразиться в чьем-нибудь воображении подобным спрутом.

Вирус продолжал:

«Эйфорическая форма детерриторизации тела не может не быть актуальной в своих чудесных лучезарных следствиях. Это, если будет позволительно так выразиться, есть истинные перипетии в поле сексуальности… Когда ты плывёшь сквозь леска прямоугольных апельсинных растений, ты начинаешь понимать, что тишина – это не то, откуда убраны все шумы…»

Дойдя до этой фразы, Виктор окончательно раскис. Он сломался аккурат на «лесках» и дальше читал исключительно по инерции. Тексту Шехерезада служил фоном его личный, викторовский текст, ночами выстраданный, с которым были связаны большие надежды¦Виктору было отчаянно жаль своих абзацев и пробелов – их покрывала невозможная, непобедимая ахинея, они едва виднелись на периферии экрана. Он сидел неподвижно, утратив надежду и волю. Статья была почти готова, её оставалось только набить и отправить по назначанию; внутренний голос обнадёживал Виктора, нашёптывал ему, что на сей раз он добьётся задуманного. Его соображения оценят по достоинству, и тем самым сменится их форма: написанное перейдёт из электронного небытия в увесистый том – настоящую книгу, каких теперь остались единицы. И если бы не подштанники…

«Имя… вызывающее в сознании радиальную геометрию по краям льдов… На всех перекрёстках Лос-Анжелеса распевает кукушка электронных часов: такова пуританская обсессия. Отсюда – выражающее симпатию растягивание челюсти (улыбка, что ли? – подумал Тренке), отсюда – интроекция Божественной юрисдикции в повседневную дисциплину. Повсюду – оргия сервиса и товаров… заходы солнца – это гигантские радуги, которые по целому часу стоят в небе (за портвейном, не иначе). Подземная минеральность равнин одевает здесь поверхность в кристаллическую растительность…»

Тут Виктору пришла в голову сумасшедшая мысль: не всегда же были компьютеры! С чего он, собственно говоря, расстроился? Ну-ка, поищем… Он покопался в ящике стола, нашарил ручку с подсохшей пастой, придвинул к себе лист бумаги. Как же это делалось?… Чёрт побери, по-другому он раньше и не умел… и получалось! Экран светился, отвлекал от дела, и Виктор озлобленно выключил машину. И моментально ощутил абсолютное одиночество, бесповоротную отрезанность от жизни. Он остался наедине с самим собой, с листом бумаги на столе и с мыслями, которые, быть может, никогда не прорвутся в общедоступное информационное поле. Попробовал вывести первое слово – проклятье! Даже почерк изменился, буквы ложатся криво, будто пишет паралитик. Перо не поспевает за мыслью – то ли дело клавиши, с ними гораздо проще, мысль оформляется стремительно, готовая при лёгком касании кнопки уйти туда, куда ей и положено уйти – к другим мыслям, мыслям миллионов сочинителей, что сидят сейчас, прикипев к мониторам, и в исступлении кричат о себе невнимательному, занятому сотней взаимоисключающих задач миру. Есть такой Бобчинский, есть! Однако не стоит сдаваться так быстро, надо попробовать ещё. Самое главное – никаких заголовков. Начертанное заглавие порождает иллюзию завершённости процесса. Лучше так: параграф первый. Дьявол! – это тоже отсрочка, то же самодовольное топтание на месте. Наверно, следует переписать уже написанную фразу: «Уровень цивилизации – это прежде всего уровень комфорта». И от неё уже танцевать. Почувствовав себя уверенней, Виктор склонился над столом и быстро написал, что хотел. А прочитав – ужаснулся: что за чушь! При чём тут цивилизация? Какой, к чертям собачьим, комфорт? Разве об этом он собирался писать?

Он собирался написать… собирался написать… В голове завязалось унылое месиво. Виктор знал, что под толстым слоем предлогов и союзов снуют беспокойные рыбки-идеи, желая подобраться ближе к поверхности. Но бессвязный кисель мешал им это сделать. Взглянув на часы, Тренке увидел, что сидит уже сорок минут, а воз и ныне там. Закралось малодушное желание пройтись по клавишам, однако воспоминание о равнинах Лос-Анжелеса теперь пошло ему на пользу: Виктор вернулся к бумажному листу. И мало-помалу, по чуть-чуть, понемногу, он начал писать. Не слишком заботясь о стиле, с орфографическими ошибками, он закончил первую страницу, вторую, перешёл к третьей… На последней странице писал он, в частности, вот что:

«…Пришедшие ниоткуда сегодня возвращаются в никуда. Для нашего настоящего характерна неумолимая закономерность: всё, что более или менее значимо для человечества и более или менее ощутимо влияет на него, оказывается абсолютно анонимным и неопознаваемым. Развитие единой информационной сети, помноженное на гарантированный доступ в неё породило полную анонимность как творчества, так и всевозможных управленческих программ. И это сочетается с сомнительной ценностью самой информации, которая принципиально не может быть полностью достоверной. По-прежнему не зная истины, человек самозабвенно насыщает эфир своими неполноценными соображениями. Лишённый способности к телепатии, он изобрёл иной способ делиться мыслями с себе подобными. И не заметил, как окончательно подчинился толстой, непрошибаемой ментальной скорлупе, чья электронная бесплотная структура надёжно укутала планету.

Это – общеизвестные факты. Но что за ними стоит?

Я сижу за столом. Я пишу. И вот работа готова. Но откуда вдруг взялся страх, откуда неуверенность, боязнь несправедливой оценки? Чуждая, далёкая птица-рукопись оперилась и умчалась неизвестно куда. Кто-то вздумает судить о её создателе, имея перед глазами лишь её – каким предстанет автор в чужом сознании? Неизбежен вывод, что образ его будет искажён до неузнаваемости, поскольку написанное вынужденно лживо, несовершенно. Эта горькая истина известна каждому, кто хоть однажды приступал к подобному труду. Даже Шехерезад страдает – ему ужасно хочется проникнуть в дом к читателю лично, в подштанниках, что-то объяснить, что-то доказать…»

На мгновение Виктору стало жалко Шехерезада. В главном они были братьями. Как заметил Честертон, графоманов не бывает – бывают плохие и хорошие писатели, как бывают, например, плохие и хорошие художники, сапожники, инженеры. Любое творчество порождает нечто новое, небывшее – даже надпись на заборе. Не было же надписи! Обоим присущ глубинный страх перед отражением в постороннем мозгу. И если раньше оставалась возможность сжечь тираж неудавшейся книги, то теперь она напрочь утрачена. Слова растворялись в сети, как соль в воде, и сеть неслышно гудела, наливаясь чудовищным содержанием.

Виктор ошалело посмотрел на лист и вычеркнул Шехерезада. Он не собирался упоминать это имя в настоящем труде. И сюда пролез! Как он не заметил? Тревожно пробежав глазами написанное, Тренке успокоился: вирус появился в самом конце и ничего не успел испортить. В целом же вышло вполне недурно – против ожидания. И даже причины гордиться собой обнаружились – дескать, и так мы можем творить, и этак, и на корточках, и вприсядку. Есть ещё порох в пороховницах. Довольный собой, Виктор вспомнил, что пороху-то может и не хватить, снял крышку с коробки с пиццей, взял кусок и подошёл, жуя, к распахнутому окну. Долго глядел на книжную лавку для состоятельных людей, что находилась точно напротив. Виктора частенько посещала застенчивая мысль, что это может оказаться символичным. Многообещающее соседство. Он надолго оцепенел и вперил в кованые двери немигающий взор. День давно наступил, улица была полна прохожих, но ни один, сколько стоял Виктор, в лавку не заглянул. Не каждому были по карману роскошные металлические издания в свиных переплётах, их приобретали лишь богатые снобы и коллекционеры. «Неподалёку паслось стадо свиней…» – некстати вспомнил Виктор и помотал головой. Его не смущало, что книг почти никто не покупает, дело в признании, в заслуженном – хоть и относительном – бессмертии. Чести быть изданным в кованой обложке удостаивались лучшие из лучших, прошедшие в Интернете тщательный отбор. Специально созданный совет вылавливал крупицы золота из мощного потока бессвязной чепухи. Понимая в глубине души нелепость и суетность своих мечтаний о кожаной славе, Виктор не мог от них отказаться. Это было не в его власти.

Наконец он взглянул на часы и сказал себе, что если и дальше будет так вот стоять, то грёзы останутся грёзами. Отхлебнув минералки, он вернулся к столу и не без усилия взялся за ручку.

«…Давным-давно, когда человек ещё плохо выделял себя из окружающей среды и вёл себя соответственно, он подвергся воздействию легиона. Несметная рать безымянных демонов и бесов атаковала младенческое сознание и утвердилась в нём, именуясь в дальнейшем разумом. Основной аттрибут дьявола – полуправда, и человеческий разум способен только к ней. Иными словами, сатана сделал глубокий выдох, а человек вдохнул, усваивая при этом не кислород, а нечто значительно менее полезное для себя.

Отравленный дар переваривался на протяжении столетий. Человек готовился ответить, человек готовился разродиться ответным легионом ублюдочных идей, искажающих суть… Это напоминало тканевой обмен, окисление гемоглобина, пришедшего из воздуха в кровь. Нам выпало сомнительное счастье жить в эпоху великого выдоха: человечество возвращает хозяину готовый продукт. Человечество делает выдох. Безымянность вселившихся бесов переходит в анонимность управления и творчества. Из легиона в легион: сатана, сделавший в незапамятные времена выдох, теперь вдыхает – и наслаждается удушливым ароматом. Человек же, надышавшись, выдыхает; история – это время, и ничего больше; история – дыхательный цикл сатаны. Выдохнул, словно стопку выпил – вдохнул, занюхивая рукавом. А дальше… Финал очевиден: высочайший гнев, расправа с мятежным ангелом, голова с плеч, конец вселенной. Всемогущий Создатель возвращает себе перехваченную было инициативу».

…Очень некстати нахлынуло чувство беспомощности. Он чертыхнулся: ускользнула мысль. Как не вовремя! Виктор точно знал, что теперь уже не вернешь. И сразу стало пусто и муторно, и он с трудом удержался от того, чтобы не порвать в клочья уже написанное. Придя же в себя, обнаружил, что монитор уж снова светится вовсю и приглашает чем-нибудь себя заполнить. Значит, не заметил, как включил – уже привычка, уже впиталось в кровь и управляется спинным мозгом – хорошо, если высшими его отделами. Тренке вздохнул и решил разгрести электронные залежи почты. Он получал чертову пропасть сообщений и давно уже перестал их читать, сбрасывая в архив автоматически; между тем послания множились, копились в компьютерной памяти, и раз уж ничего путного не приходит в голову, то самое время почистить авгиевы конюшни. Вирус куда-то пропал – он, похоже, нарочно появлялся лишь в моменты истинного творчества; когда же предстояла скучная, грязная работа, отсыпался где-нибудь на винчестере.

Как и следовало ожидать, дерьма набралась целая куча. Виктор разделил письма на три категории: отзывы, предложения и шизявки. Если попадалось предложение, то он читал лишь первую строчку – все призывы были удручающе стереотипны. Конечно, предлагали намахнуть по маленькой – через сеть, и поболтать. Естественно, поступали сексуальные приглашения. В одном из писем очередной невидимка с ирландской фамилией О'вощ предлагал заняться любовью сразу с сотней ему подобных – таких вариантов Виктор боялся пуще огня. Тут уж точно не ведаешь, с какого рода тварью предстоит оргазм, и никакой виртуальный скафандр не поможет. Можешь нарваться именно на восьминога, пребывая в сладком убеждении, что где-то в непроглядной дали стучит по клавишам тоскующая нимфа. Предлагали сразиться в «Кармагеддон». Предлагали спеть сомнительные псалмы и гимны. Зазывали принять участие в мероприятиях, смысл которых был Виктору недоступен вообще.

…Это безликое безумие разбавлялось другим – отзывами и рецензиями. С ними Виктор был более внимателен: прочитывал до конца и вспоминал, что кое-какие уже читал раньше. Например, то, в котором ему (за что – неизвестно) выносила смертный приговор «Победоносная Армия Кавказских Кинжалов». Или то, в котором признавалось (пунктуация хромала) его духовное родство с Платоном, Бодлером, Буниным и Эдгаром Берроузом – сразу со всеми. Или… «мышь», накрытая ладонью Виктора, дернулась и замерла.

«…Ваши произведения незаурядны, – прочёл Тренке. – В них постоянно присутствует отталкивающая составляющая, но только это свойство и преобразуется в источник соблазна…»

Подобные похвальные слова – а это была похвала – летели к Виктору постоянно, отовсюду, и не было причины изымать из потока славословий эту одну хвалебную песнь, начисто лишённую оригинальности. Дело было не в содержании письма, дело было в подписи. Послание составил не какой-нибудь там Дист Бак Терриоз, оно оказалось подписано Матёрым Шехерезадом. Если разобраться, то и в этом факте ничего удивительного не усматривалось, но два обстоятельства настораживали. Во-первых, Виктор получил и (непонятно, почему) прочитал сообщение задолго до того, как вирус начал ему докучать. Во-вторых, необычно громкое, несуразное имя совершенно истёрлось из памяти Виктора.

Впрочем, не было большой беды и здесь. Ну, прочёл писака что-то из его сочинений; ну, выразил жалкий восторг. Ну, вздумал, наконец, впоследствии намозолить глаза, греясь надеждой, что заметят и запомнят надолго – Бобчинский. А что забыл – так мало ли что ещё забылось, Тренке вовсе не обязан держать в голове сведения о сумасшедших со всех концов света. Только оставался нюанс, третий момент: память Виктора вдруг приоткрыла сокровищницу, и всплыл Лос-Анжелес, а следом – электронные часы с кукушкой.

Вот это событие заставило почесать в затылке. Виктор хмыкнул и покачал головой: подозрительное совпадение!

Очень давно, на заре своей писательской деятельности, юный Тренке создал полудетективный рассказ, действие которого происходило в Лос-Анжелесе. С выбором места всё понятно: большинство приличных детективов шло с Запада, из США; молодому дарованию, делающему первые нетвёрдые шаги, простительно мелкое подражательство – настолько смешное теперь, что становилось не забавно, а неловко. Уже гораздо позднее, когда появилась сеть, он попросту слил туда всё, что написал за полтора десятка лет, после чего старался не вспоминать о былом убожестве. А вот кукушка¦рассказ про кукушку был закончен сравнительно недавно. Полумистическое-полуабсурдное озорство, пачкотня – история электронных часов, куда вмонтировали механическую птицу. Кукушка ни с того, ни с сего взялась вдруг нести яйца… в них завязалось неизвестное и недоброе… владелец часов не знал, как поступить… и т. д., и т. п. Да! Два совпадения, как известно, суть нечто большее, чем простая случайность.

Тем временем соскучившийся Шехерезад начал новое наступление. На сей раз Виктор усмотрел в его лице черты борца из цирка начала ХХ века. «Своевременно», – пробормотал Виктор и стал сосредоточенно вчитываться в осточертевшую галиматью. Минеральность… не облака, а мозг… перипетии в поле сексуальности… ¦апельсинные деревья… «У меня были апельсиновые», – автоматически поправил Шехерезада Виктор и тем признался во всём. Он покрылся испариной. Просматривать компьютерный архив не имело смысла – вирус и шагу ступить не давал. Придётся рыться в папках и коробках, проверять печатные экземпляры.

Этого, в общем-то, можно было не предпринимать, Тренке всё понял, но руки работали помимо сознания и лихорадочно копались в бумажной кипе. Рассудок сопротивлялся, но в то же время полнился отчаянием: правда была неумолима, а свидетельства, которые сейчас – через минуту, через миг – разлягутся на столе, добьют последние иллюзии. И свидетельства разлеглись: трактат, посвящённый повальной автоматизации, где жизненным процессам в ряде случаев приписывалась определённая «минеральность». В другом – тоже раннем – произведении Виктор весьма опрометчиво сравнивал облако с мозгом. Помнится, ему было просто лень искать подходящее сравнение, и он влепил первое попавшееся. Поле сексуальности – вот же оно, занимает почётное место среди разглагольствований о едином поле сознания. В нём, разумеется, возможны перипетии. Кушать подано – апельсиновое дерево: выросло, понимаете, в самом центре потрясённой берёзовой рощи, повинуясь натужному сюжету…

Виктор Тренке уставился на компьютер. Значит, всё-таки он! значит, всё-таки сбываются прогнозы, и оборзевший аппарат самостоятельно штампует всякий бред, предварительно надёргав из хозяйских работ бессмысленных цитат! Виктор не знал, радоваться ему или сокрушаться. С одной стороны получалось, что он своим творчеством нечаянно запустил новый, непобедимый пока ещё вирус, и тем обеспечил себе хлопоты и заботы. С другой – он получил самое верное, самое надёжное подтверждение своей гипотезе. Близится время, когда ментальный дубль, сотворённый человечеством, перестанет нуждаться в родителе и займётся устройством собственных дел, далёких от людских интересов. А фотография? А борода, а подштанники? Ерунда! это семечки для компьютерной графики. Но в его компьютере нет даже программы, которая могла бы создавать столь совершенные графические образы. Значит, скачал из сети без спросу, украл, и, может быть, что-нибудь стибрил ещё, и скоро применит – на горе владельцу и его почитателям. Уже применяет – в сообщениях Шехерезада имелись целые куски, которых Тренке точно никогда не писал, которые только в общем согласовывались с его соображениями. Чего греха таить – подсознательно Виктор давно подозревал подобное. Он начал подозревать, когда не преуспел в поисках отправителя сообщений – автора элементарным образом не существовало в природе.

Расколошматить машину? Виктор уныло взирал на бороду счастливого электрического беса. Нет – конечно, колошматить он не будет, но жёсткий диск придётся форматнуть. С вирусом сотрётся всё – и нужное, и ненужное, все программы, все файлы, архив… Безумно жалко. В конце концов Тренке решил не пороть горячку – возможно, выход ещё отыщется сам собой. Нет худа без добра: он может пойти прогуляться и лично, во плоти посетить литературное товарищество, членом которого он числился и куда направлял свои труды в первую очередь. Таких объединений существовало очень много: виртуальные литературные клубы с маститым гуру во главе. В них вершили суд, отделяли зёрна от плевел, продвигали талантливых, топтали бездарных. В конечном счёте именно от товарищества зависело, попадёшь ты в стальной переплёт, или не попадёшь. При сетевых контактах неизбежны накладки, и порой возникали забавные ситуации: ошибёшься с клубом, или компьютер напутает, и попадаешь с мистикой, скажем, к почвенникам… Какие случались разборки! Эфир кипел от ярости, сетевая перепалка переходила все границы русской ненормативной лексики… Как ни крути, а личный контакт необходим, с ним надёжнее. Виктор надел шляпу и плащ, вооружился старомодным зонтом, выключил Шехерезада (так он поневоле начал называть компьютер в целом) и вышел из квартиры.

Моросил дождь, Виктор недовольно поморщился. Он уже несколько дней не покидал дома, и широкая, тёмная от влаги улица его смутила. Мелькнула мысль, что так недолго и до агорафобии, боязни открытых пространств. К чёрту! Тренке раскрыл зонт, сделал несколько шагов и сам не понял, как очутился на противоположной стороне. Ему туда было совсем не нужно, но там находилась книжная лавка для богатых. Виктор не мог удержаться, и ноги сами подвели его к витрине, где за стеклом были выставлены образцы печатной продукции. Он стоял и зачарованно смотрел на пудовые собрания сочинений. Мысли переместились в область солнечного сплетения и встроились в пульсацию брюшной аорты – тук! тук! тук! В голове метались размытые, недоделанные картинки – белые манишки, фраки, бокалы с шампанским, трибуны, микрофоны, ослепительные вспышки фотоаппаратов. Дверь магазина распахнулась, вышел человек. Посторонний звук отвлёк внимание Тренке от фолиантов, он бросил взгляд на вышедшего, и ноги у него подкосились. Это был Шехерезад собственной персоной – правда, полностью одетый, и оттого выглядевший странно. Вид у него был важный и довольный.

Через секунду он перестал быть таким: ему заступили дорогу.

«Виктор Тренке, к вашим услугам», – Виктор слегка поклонился и схватил бородача за грудки.

«Что вы делаете, уважаемый? – вскрикнул испуганный вирус, обросший костями и мясом. – Что вам от меня нужно?»

«Сейчас узнаете, – отозвался Тренке голосом успокаивающим и зловещим. – Пройдёмте со мной, и вы всё поймёте».

Неизвестно, какой оборот приняла бы эта сцена, если бы Шехерезад не узнал писателя. Он облегчённо вздохнул, смекнув, что столь уважаемый человек навряд ли зарубит его топором и уж точно не разделает после этого в ванне, как свиную тушу.

«О Боже! – Шехерезад попытался улыбнуться. – Вы и в самом деле Тренке! Горжусь знакомством…»

«А я – не очень», – процедил сквозь зубы Виктор и поволок его через улицу. Втащил по лестнице на четвёртый этаж, втолкнул в прихожую, запер дверь и ключ опустил в карман. Не говоря ни слова, прошагал в кабинет, включил компьютер, дождался, пока знакомый образ завладеет экраном.

«Ну-с, я требую объяснений», – Виктор обернулся и увидел, что Шехерезад уже стоит у него за спиной и пялит глаза на монитор.

«Ах, вот вы о чём», – протянул Шехерезад, и лицо его сразу сделалось виноватым.

Тренке сел в кресло, закинул ногу на ногу.

«Именно об этом», – кивнул он и замолчал в ожидании ответа.

«Позвольте присесть», – попросил толстяк.

Виктор раздражённо пожал плечами и указал на свободный стул. Шехерезад сел на краешек и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, ослабил узел галстука.

«Видите ли, – произнёс он тихо, – очень хочется достучаться до людей. Вы писатель – несравненно, неизмеримо талантливее меня, вы поймёте. А я – что ж, я сознаю, что надежд у меня мало… кто я такой? Но остановиться я не в силах. Я тоже писатель, а Кларк – Артур Кларк – сказал однажды, что заставить писателя не писать способен только кольт сорок пятого калибра. Вот я и…»

Шехерезад опустил голову и смолк.

«Я не про то, – возразил ему Виктор. – По какому праву вы пользуетесь моими текстами?»

Толстяк изумлённо вытаращил глаза:

«Я? Вашими текстами? Помилуйте, я даже помыслить не мог…»

Виктор вскочил на ноги, схватил со стола пачку листов.

«Не могли? А это? А Лос-Анжелес? А кукушка? А поле сексуальности?»

Шехерезад продолжал таращить глаза и явно ничего не понимал. Тренке приступил к нему и склонился над гостем.

«Я могу продолжить список. Вы, словно сорока, таскаете всё, что блестит, сшиваете, как попало…»

Гость прижал руки к груди:

«Могу поклясться всем, что имею… Возможно, случайность? Я читал буквально всё, что вы написали, я ваш верный, преданный поклонник. Если что-то и проскочило, то я ведь не нарочно. Вы же знаете – засядет в мозгу, забудется, а после всплывает уже как своё собственное».

Виктор Тренке молча смотрел на него. Шехерезад заметался по комнате, не зная, чем искупить свою вину.

«Почему я не мог вас обнаружить?» – спросил Виктор устало и безнадёжно.

К тому на мгновение вернулось утраченное самодовольство.

«Я ведь компьютерщик по специальности, – подмигнул Шехерезад. – Не дело моей души, но кое-что умею. Могу объяснить…»

«Не надо, – отозвался Тренке. – Вы можете это убрать?» – он указал на подштанники.

«Сегодня же вечером, – с жаром закивал Шехерезад. – Даю вам честное слово…»

«Идите», – сказал Виктор.

«Что?»

«Ступайте отсюда, и поскорее. Если считаете себя обиженным, я признаю, что погорячился и теперь сожалею».

Шехерезад всплеснул руками.

«Господин Тренке, какие обиды! Это я у вас должен валяться в ногах¦»

«Идите, – повторил Виктор. – Всё в порядке. Что вверху, то и внизу. Я выдохнул, вы вдохнули. И не только вы. Много кто вдохнул; ваш ответный выдох принял форму вирусных подштанников, а у других¦кто знает, как я отразился там, далеко-далеко? Нет, не про нашу человечью честь сталь и кожа».

Шехерезад недоумевающе хлопал глазами.

«Если можно, поконкретнее», – предложил он осторожно.

«Это не поможет, – вздохнул Виктор Тренке. – Отправляйтесь по своим делам, и дышите глубже».

© июль – август 1999

Джинн тонет

Старческие вопли о помощи раздавались давно, но со спасательной станции только сейчас засекли колеблемую морем чалму, под которой разъехалась борода. Заметили в мощный бинокль и поначалу приняли за медузу.

Между тем, джинн находился в отчаянном положении. Сосуд, покалеченный временем и водяным столбом, лопнул, и джинна вышвырнуло на поверхность после тысячелетнего заточения.

– Джинн тонет! Джинн тонет! – взялся вопить старик.

Чалма наводила на тревожные мысли о неизбежном терроре, который вскоре и состоялся.

Ибо пляжники плотным кольцом окружили станцию, слыша одно: «Джин-тоник!» Солнце палило, и от подобной услуги не отказался бы никто.

Их заблуждение усугубил вдруг уверовавший спасатель, который вытянул палец и начал кричать на всю Калифорнию: «Джинн тонет!»

Джинн, из последних сил привлекая к себе внимание, наколдовал-таки теракт: осыпал жаждущих, словно манной небесной, вожделенными банками, которые охлаждались в космических льдах. Банки падали, пробивая отдыхающие черепа и мешаясь с дождем из жаб. Уровень террористической опасности вознесся в инфракрасную сферу.

К джинну, который ухватился за буй, помчался катер.

Район немедленно оцепили, но джинн соскользнул с буя и утонул. Жабы таяли на глазах и щеках, гулко лопались ложные банки. Вокруг суетились специально обученные роботы в масках и с полным набором прививок от вирусов и прочих болезней.

Береговая охрана блокировала залив. Запоздалые вертолеты сбрасывали на буй десятки спасательных кругов и жилетов, а растерянный катер кружил вокруг, не находя себе дела. В ход пошли водолазы с аквалангистами, они подняли тело джинна и, отворачивая носы, отбуксировали его в карету «Скорой помощи».

Карета, конечно, принадлежала военному ведомству.

Какой-то сержант хотел положить спасателю на плечо руку, но передумал.

– Ты молодец, – сказал он просто. – «Джинн тонет» – так ты кричал?

– Так, – уныло подтвердил спасатель.

– Мы разработаем специальную инструкцию на случай подобных диверсий, – пообещал сержант. – Мы вооружим тебя ракетницей…

– Да у меня есть, – отмахнулся тот.

Ему было досадно и жалко джинна, которого он, спасатель, не сумел спасти. «Я некомпетентен, – шептал спасатель, направляясь к ближайшему бару. – Я неудачник».

– Возможно, в наших руках крупная шишка, – в один голос заметили береговые охранники.

…В специально разбитом госпитале патологоанатом – не без пугливого смешка – произнес:

– Я впервые вскрываю джинна.

– Ой-ли? Убери одну букву и успокойся. Все будет ОК.

Джинна – мокрого, доисторического, с ногтями, загибавшимися в кольца столетий – уложили на секционный стол, откинули бороду на лицо и вскрыли обычным продольным разрезом.

Изо рта джинна выпал клочок бумаги, совсем размокший, с обрывками слов на трех языках. Удалось разобрать только подпись: «пятнадцатилетний капитан Грант».

Из остального джинна хлынула вода, и резчик по мясу отскочил, боясь заразы. Когда вода вытекла, вышел пар, а за паром – дым.

– Да в нем пусто! – воскликнул доктор.

Разрез затянулся, и джинн, помолодевший ровно на десять тысяч лет, уселся и свесил ноги.

– Меня зовут Тони, я бармен, – сказал он весело и подмигнул онемевшему доктору. – Выше голову, старина! Мне пора, но мы с тобой непременно увидимся. И вот что я тебе скажу, приятель, скажу по-дружески, – джинн подался к хирургу, и тот отшатнулся вторично. – Никогда не спорь, старик.

Джинн, заворачиваясь в простыню и разыскивая глазами чалму, повторил:

– Ни за какие коврижки, ни за какие блага. Да не соблазнят тебя ни зелья, ни гурии, ни предательские благовония. И вот еще что: никогда и ни за что не лезь в бутылку.

© сентябрь 2004

Пусть будут узоры

1

Узоры преследовали его всю жизнь. Не больше, чем кого-нибудь другого – просто он обращал внимание. Есть такая штука: избирательное внимание, когда во всëм усматривается и отовсюду слышится лишь то, что въелось в память, сделалось второй натурой. Так, зачастую врач, ловя обрывки чужих разговоров, к своей досаде постоянно слышит про анализы, лекарства и здоровье вообще. Так пользователь ПК, одуревший от сетки, воспринимает фразы, в которых поминаются провайдеры, эксплореры и материнские платы.

На самом деле только самые первые – и никакие последующие – узоры были достойны припоминания – те, что на обоях в детской слагались в нехитрый рисунок. Обыкновенные цветочки со звëздочками, фон – так себе, что-то желтовато-бежевое, качество в целом – ниже среднего. Четырëхлетний Глеб лежал на диване, повернувшись на правый бок, и немигающими глазами смотрел на эти обои. Ему совершенно не хотелось спать, но мнение Глеба насчет тихого часа мало кого волновало. После обеда детям положен дневной сон.

Глеб слюнил палец и принимался сперва потихоньку, потом – все яростнее тереть дешëвую бумагу. Мокрое пятнышко постепенно превращалось в уродливое бельмо, покрытое мелкими катышами. Он и сам не мог сказать, чего хотел добиться – возможно, стремился протереть стенку насквозь и, понимая, что все равно не справится с такой непосильной задачей, желал проверить, насколько всë-таки его хватит. Глеб добирался до сырого холодного камня, осторожно скоблил его коротко остриженным ногтем и признавал свое поражение.

Почему-то его занятие буквально выводило взрослых из себя. Ему многое прощали, от него многое терпели, но мириться с надругательством над обоями не мог никто из домашних. Его бранили, наказывали, лишали то одного, то другого, а с наступлением тихого часа история повторялась вновь. Со временем Глеб начал думать, что в мире не существует проступка более тяжкого, чем изготовление из обоев мокрой промокашки. Родители, таким образом, вполне успешно справились с нелегкой задачей: понятие греха было усвоено, грех был конкретный и понятный, а потому вся дальнейшая жизнь омрачалась тенью этого непростительного деяния. Однажды пригласили Деда Мороза; Глеб укрылся за шкафом и не вышел оттуда, покуда церемония не закончилась. Дед Мороз со строгим лицом дежурного педиатра сыграл на гармошке, не без помощи Снегурочки спел про ëлку, поставил возле шкафа игрушечный грузовик и ушел на кухню принять заслуженное подношение. Новый Год, если разобраться, – праздник для взрослых, повод порадоваться, что очередные триста шестьдесят пять дней чернухи и мерзости остались позади. Детский праздник – день рождения, поскольку только дети могут радоваться своему появлению на свет.

«Чего ты испугался? – спросили у Глеба позднее, когда дверь за гостями захлопнулась. – Это же Дед Мороз! Честное слово – нам даже неудобно перед ним. Он, должно быть, обиделся».

«Вот и Дед Мороз обиделся», – безнадëжно подумал Глеб и пожал плечами. К грузовику он не притронулся. Годы спустя он признался, что тогда его охватил необоримый страх: что, если Дед Мороз спросит его про обои? В смысле – зачем он их рвал?

В общем, Дед Мороз, оказалось, явился к нему с Черного Полюса – так в подобных случаях выражаются дипломированные психологи.

2

…Диван был старый, тот самый; узор – другой. Света настенного светильника хватало, чтобы ясно видеть две фигуры, отражëнные в зеркале на потолке. Зеркало было обычное, овальное, не для потолков предназначенное, но Диана уперлась рогом, и Глеб испортил потолок – вполголоса ругаясь, он приколотил зеркало, куда велели, а извëстка, пока он трудился, сыпалась в глаза и собиралась мутной взвесью в капельках пота. Телесный узор, образованный Дианой и им самим, не радовал Глеба. Слава Богу, Диана лежала отвернувшись, и то ли думала о чëм-то (скорее всего, ни о чëм), то ли успела заснуть. Иначе ему пришлось бы поддерживать тошнотворный разговор, обсуждая изгибы и извивы. Глеб, расслабленный, лежал на спине, курил и в мыслях говорил себе, что прекрасному лучше всего оставаться на некотором расстоянии от созерцателя.

– Прикури мне сигаретку, – пробормотала неподвижная Диана.

Не спится, чтоб ей пусто было. Глеб тяжело вздохнул, потянулся за пачкой. Тут ни с того, ни с сего залаял Джим: видно, прошëл за окном подгулявший полуночник.

– Молчать! – прикрикнул на него Глеб с неподдельным раздражением. Одно к одному – и тебе любовь-морковь, и тебе пес дурной заливается, когда не просят. Щëлкнул зажигалкой, с отвращением вдохнул болгарский дымок.

– Что-то не так? – Диана задала вопрос с напускным равнодушием. Она приподнялась на локте, приняла сигарету и взглянула на Глеба, слегка нахмурив брови.

– Все путëм, – соврал Глеб. – Подожди, я сейчас. Он спрыгнул с дивана, набросил халат и вышел в прихожую, не успев еще решить, куда пойдëт – в сортир или на кухню за водой. Мелочь продолжала докучать: столкнулся с матерью, которой тоже приспичило выйти именно сейчас – не иначе, караулила за дверью, дожидалась.

– Опять еë притащил, – беззвучно зашипела мать, и Глеб выбрал сортир.

Внутри, сидя на стульчаке, он что было сил хватил себя кулаком по колену. Нельзя. Это великий грех – такое отношение к людям. А ты – сволочь. Нет в тебе любви – делай вид, что есть. Никто не виноват в твоем уродстве. Всë на свете наполнено, пропитано Богом, и если ты не в состоянии этого ощутить, то не мешай другим жить и радоваться жизни. А ты против этой жизни брызжешь желчью, и Небеса, настанет час, с тобой разберутся. Не умножай же зла, держи в себе свой перебродивший яд.

– Вконец рехнулся, – бубнила мать из-за стены. – Связался с шалавой. За что мне это, Господи, на старости лет?

Трудное дело – удерживать яд, Глеба захлестнула горячая волна, и он привстал. Каким-то чудом сдержался, сел обратно и вызвал из памяти образ почти сорокалетней давности. Спору нет, в те времена он совсем по-другому относился к родителям. Светлого было много, даже с избытком; раскаяние не заставило себя ждать. Всë же не так! Он же знает, что дела обстоят иначе, что они видятся ему в черном свете – в действительности все без исключения добры и прекрасны, и не желают ему ничего, кроме блага. Его проблема – слепота, причем слепота некогда зрячего человека – самая ужасная ее разновидность. Насколько проще жить слепому от рождения, не знающему света, не понимающему цветов. Ведь он понимает умом, что мать та же самая, что в годы детства; ему ли не знать, сколь редкой красотой прекрасна Диана, и уж коль скоро она не в силах говорить ни о чем, кроме секса, то это нормально, в конце концов! это естественное поведение здорового человека, лишëнного комплексов. Что он, если разобраться, может подобным разговорам противопоставить? Всë тот же бесконечный яд?

– Ты там заснул?

– Оставь меня в покое! – гаркнул Глеб и услышал, как мать зашаркала к себе. Ему захотелось напиться, но он не умел напиваться и делал это за всю свою жизнь не более двух-трëх раз. Ну, тогда помереть. Вот было бы классно. Испустив очередной тяжëлый вздох, Глеб встал, спустил воду и с обречëнным видом вышел. Он твëрдо решил осадить Диану, если ей вздумается потребовать от него повтора. Без обиняков, по-мужски – сказано же кем-то, что трус не тот, кто боится оплошать перед женщиной, а тот, кто не способен ей сказать: «Знаешь, милая, достаточно».

– Убери отсюда одеяло, защечных дел мастер, – сказала Диана. – И без него тепло.

Она лежала с широко раскрытыми глазами, устремляя взгляд в потолок и призывая стекло в свидетели.

3

Он заснул вслед за ней, и последней мыслью перед сном было предвкушение нового дня, тоскливое предчувствие дальнейшей жизни и дальнейших действий. Он больше всего на свете любил ночь, в особенности – время от двух до четырëх часов, когда, проснувшись по какой-нибудь сатанинской причине, смотришь на часы и с облегчением видишь, что до рассвета ещë далеко.

Во сне он долго разъезжал по смутно знакомым холмам, и разные места, в которых ему случилось побывать давным-давно, располагались рядом, тогда как в реальности их разделяли сотни и тысячи километров. Покуда он странствовал, ему не встретилась ни одна живая душа, ибо вряд ли возможно назвать живыми душами людские стада, одновременно и близкие, и далëкие, окружавшие его со всех сторон. Ни одно лицо не выделялось в пестрой толпе, и Глеб катил совершенно один, в одиноком полуигрушечном вагончике, под горку и с горки. Однако стоило ему сойти на какой-то лужайке, как появился человек: невысокого роста, с неопределëнным морщинистым личиком, в заношенном полушубке и сдвинутом набекрень картузе. Человек сидел на пеньке и покуривал трубку. Было в нем что-то от местечкового еврея.

– Подбери камень, – сказал юродивый.

Глеб не помнил, что ответил – вероятно, задал уточняющий вопрос. Во всяком случае, такое допущение казалось не хуже какого-либо другого, потому что незнакомец зачем-то произнëс: «А ничего», и в следующий момент Глебу стал сниться уже совсем другой сон, ничем не запомнившийся.

Пробуждение состоялось точно по часам: в голову Глеба с течением лет незаметно встроился таймер, и он просыпался за полминуты до звонка будильника. В этот день ему, однако, никуда не нужно было идти; Глеб, уверенный, что Диана, узнай она о таком обстоятельстве, и шага за порог не сделает, наврал ей ещë накануне. Лежа смирно, он дождался звонка и незамедлительно стал еë будить. Сонная Диана не сразу разобралась, в чëм дело, и Глеб, еле сдерживаясь, всячески торопил и подгонял. Наконец до неë дошло; Диана встала и начала приводить себя в порядок – кошмарно медленно. Глеб положил себе пальцы на запястье: пульс не частил, но бился напряженно, с несвойственной ему силой.

– Я тебе нравлюсь? – стоя в одних туфлях, Диана закусила губу и повернулась на каблуках.

– Да, – ответил Глеб, и ответ был честным.

– М-м-м… – Диана приблизилась и опустилась перед ним на корточки.

Он понял, что если не сможет с собой совладать, то день полетит к чертям свинячьим, и отпрянул.

– Клянусь, мне некогда, – вымолвил он умоляюще. – В следующий раз. Оденься, не дразни меня.

– Следующего! Раза! Может! И! Не! Быть! – пропела Диана, распрямилась и пустилась вприпрыжку по комнате, включив на бегу музыку. Глеб уныло следил за еë перемещениями, через силу выдавливая восхищенную улыбку. Животное желание быстро угасло, и он хотел одного – чтобы подруга поскорее убралась из квартиры ко всем чертям. Ему хотелось побыть в одиночестве, а с матерью и отцом он как-нибудь справится. Может быть, даже заставит их вывести погулять надоеду Джима, который был замечательным псом, но его замечательность Глеб в настоящий момент тоже понимал не сердцем, а умом.

– Бог с тобой, – внезапно решила Диана. Ей понадобились какие-то полминуты, чтобы одеться, еще три-четыре ушли на скоростной грим. Она подцепила сумочку и застыла на пороге, молча рассматривая Глеба. Он вскочил и с досадой отметил, что сделал это слишком резво; провести Диану было невозможно, и прощальный поцелуй не состоялся. Глеб отворил дверь, осторожно выглянул в коридор – никого. Нетерпеливо махнул Диане рукой: дескать, путь свободен. Та быстро вышла; Глеб отомкнул замки, снял цепочку. Лязгнуло железо, и Диана перешла на лестничную площадку. Ни слова не говоря, она стала спускаться по лестнице.

– Погоди, – позвал Глеб шëпотом, но она не обернулась. «Никуда не денется», – подумал Глеб, мгновенно оценив сложившуюся обстановку. Он вернулся в комнату, запрокинул голову – с потолка, подобно летучей мыши, смотрело на него печальное, утомленное лицо.

…Квартира ожила: снова послышалось шарканье матери, закашлялся отец. Из кухни донеслось позвякиванье кастрюль, зашумела вода. Кашель приблизился, дверь в комнату Глеба распахнулась. Нарисовался батя – в спортивных штанах и в майке. Голова его мелко тряслась, губы были плотно сжаты.

– Вот что, парень, – начал он без предисловий. – Ты это брось. Ты мать в могилу сведëшь.

– Мне тридцать восемь лет, папаня, – скучным голосом сообщил Глеб.

– Ты язык-то придержи, – повысил голос папаня, и было ясно, что ещë чуть-чуть – и он начнет бить и крушить всë подряд. Очки сползли на кончик носа, на лысом черепе удобно устроился солнечный зайчик, на короткое время прорвавшийся сквозь тучи за окном. – Знаешь, что мне про неë говорили?

Глеб закатил глаза. Он понял, что договориться не удастся, и Джима выводить ему. Вот и замечательно, этим и займëмся. Он начал искать поводок, стараясь не слышать отцовские разглагольствования. Тот прекрасно знал, что лупит горохом о стенку, но остановиться не мог и продолжал выполнять родительский долг, постепенно приближаясь к визгу.

– Мудрый ты, папуля, – улыбнулся Глеб. Одна беда: у тебя, сдается мне, стоял всего однажды в жизни – в тот недобрый час, когда ты делал меня. И что ты можешь знать?

Отец запнулся и притих. Глеб, продолжая улыбаться, прицепил Джима и вышел из квартиры. То, что будет твориться за спиной, его не тревожило. Джим, плохо разбиравшийся в тонкостях людских отношений, восторженно натянул поводок. Язык у него вывалился, дыхание участилось. Вся собачья судьба, казалось, зависела от того, насколько скоро он окажется возле дерева и задерет на него лапу.

«Хорошо бы, тебя не было, – подумал Глеб. Или нет: пусть ты будешь, но где-то в отдалении, в полном здравии и порядке. Чтоб я это знал. А сам бы сидел себе на скамеечке и ни о чëм не думал. И был бы абсолютно спокоен, как скала».

Он отстегнул поводок, и пëс мгновенно умчался куда-то за помойку. Это совпадало с желаниями Глеба; хозяин сел, как и мечтал, на скамейку, достал папиросы и спички. Сентябрьское утро, тëплое и пасмурное, лениво просыпалось, готовясь перелиться в день.

Глеба обожгло: едва он занëс спичку над коробком, как вкрадчивый ночной голос напомнил ему, что он должен поднять камень. Камень же валялся рядом, под ногами, размером с детский кулачок, ничем не примечательный. Первой мыслью Глеба было его наподдать, но Глеб сидел, и потому полноценный пинок исключался. Собственно говоря, почему бы и не поднять? Ещë одно бессмысленное действие, каких миллион. Он подался вперëд, протянул руку, и камень лëг в ладонь. Справа зазвякало стекло; Глеб повернул голову и увидел, что рядом, на скамеечку, присаживается похмельный пенëк из недавнего сна. Нелепое создание уселось, в ногах у него, внутри целлофанового мешка, раскатились пустые пивные бутылки.

– Вот ты и нашëл философский камень, – заметил мужичонка, глядя прямо перед собой. – Что ж, с почином. Поздравляю, если не будет возражений.

Глеб понимал, что отвечать незнакомцу – полнейшая глупость, но как-то всë оно вязалось друг с другом – сон, камень, скамейка, Джим.

– Чего вы плетëте? – спросил он грубо.

Бродяга надсадно закашлялся, харкнул навозной слюной.

– Козлы всякие, – сказал он про что-то свое миролюбиво. – Ведь сами орали и орут: искать, искать! И не ищут. Че угодно делают, только не это.

Глеб решил не отвечать. Минут на пять его хватит, а после он встанет и уйдет сам.

– Книжек понаписали, трактатов, – сетовал прилипала. Глебу показалось, что слово «трактат» не должно содержаться в словарном запасе собирателя стеклотары. Значит, собиратель сумасшедший, из падших гуманитариев. То, что говорил мужичонка далее, укрепило Глеба в этом предположении.

– В ретортах – сера и ртуть, на столах – чертежи с пентаграммами. Адам Кадмон, да Тетраграмматон, ети их душу. А то еще расплодились мастера копаться в подсознании – дескать, камень – это метафора, иносказание. Дескать, суть – в обнаружении краеугольного камня внутри себя, химический брак разноначал. Дело-то в другом! Все же просто, как помидор.

– Ну, довольно, – перебил его Глеб, вставая. – Видно, нечем психов кормить, вот тебя и выпустили.

– Обои были дрянь, – не отставал вольноотпущенный псих. – Я бы на твоем месте их не слюнями растирал, а просто содрал бы совсем – и вся любовь.

Огорошенный Глеб сел обратно, разжал кулак и тупо уставился на камень.

– Я что хочу сказать, – мужичонка состроил гримасу, которая должна была, по его разумению, отражать мудрость, обретенную в тяжких муках и долгих скитаниях. – Некоторые вещи надо понимать буквально, как сказано. Поставлена задача: искать, значит, надо выйти на дорогу и примитивно, без задвигов и загибов, искать – как грибы. Или как детишки ищут желуди. Или как иголку в стогу сена. Я имею в виду: встань и иди. Только слишком это по-простецки, без подковырок, многим не нравится. Горд человек, любит ходить путями нехожеными.

Философ тяжело вздохнул, пошарил под ногами, осторожно поднял мешок.

– Стойте, стойте, – Глеб снова перешел на «вы». – Как вы узнали про обои? Кто вы такой?

Тот поднес к губам палец и с пошлой, манерной значительностью покачал головой. Глеб почувствовал себя героем скверного романа.

– В таком случае мне ваш камень не нужен, – сообщил он неуверенно. – Откуда мне знать? Вы, вон, мысли читаете. Может, и камень какой заговоренный, заряженный…

Бродяга поднялся со скамейки, огляделся и вместо ответа указал на стройный тополь с листвой, утомленной стареющей, пыльной зеленью.

– Красиво, правда? – спросил он у Глеба. – Чудо, а не дерево. Картинка. Поразмысли-ка над ней чуток. Сказав эти слова, мужичок отвернулся, поправил картуз и медленно побрел в волшебный край торговых павильонов.

4

Опустив камень в карман куртки, Глеб стал звать пса: «Джим! Джим!» Сосредоточенный Джим вылетел из зарослей акации и галопом понесся не к Глебу, а совсем в другую сторону. Разогнав безмозглую голубиную стаю, он притормозил, вывалил язык и поглядел на хозяина в ожидании оценки своих действий.

– Я тебе! – Глеб сказал это негромко, будто и не Джиму вовсе, будто следовал дурацкому, бессмысленному ритуалу – так оно, впрочем, и было. Предоставив пса самому себе, он перенес свое внимание на тополь. Тополь был и вправду замечательный: высокий, в расцвете сил, готовый к продолжительному безоблачному существованию. А невдалеке от него наблюдался еще один – посолиднее, поверженный на землю недавней грозой. Глеб обернулся, посмотрел, прищурясь, на свои окна, затем – снова на тополь, прикидывая расстояние. Да, все сходится: совершенное творение являлось источником опасности. Гроза была нешуточная, случись еще одна такая – и чудо природы врежется верхушкой точно в кухонное окно. Очередное подтверждение мысли, что сколько бы не было прекрасно прекрасное, разумнее созерцать его издалека. Пламя костра завораживает, но слишком близко подходить не стоит, и так – везде, во всем. Неплохо бы выйти вообще в какое-нибудь иное измерение и любоваться делами Божественных рук с безопасной дистанции, отстраненно и безучастно. В конце концов, любому может надоесть обжигаться. Жизнь как таковая – соблазнительный негаснущий огонь, и жадные до острых ощущений мотыльки летят, летят на свет.

У подножия тополя кто-то вырыл маленькую ямку – может быть, собака зарывала кость, может быть – ребятня играла в пиратов-разбойников и сооружала тайник. Глеб внезапно понял, что ему отчаянно хочется вложить камень в это углубление. «Башню свезло», – подумал он по этому поводу, вынул камень из кармана и положил в ямку. «Очень мудрый поступок. Пусть он тут и останется, и выкинем из головы сумасбродные россказни многоученого бомжа». Глеб отступил на пару шагов, в последний раз окинул взглядом дерево и пошел разыскивать Джима. Ловля пса заняла не менее пяти минут; когда Джим был пристегнут, Глеб поволок его домой, а пес сопротивлялся, как мог: упирался лапами в землю, пропахивая в ней жалкие бороздки, кусал поводок, наскакивал на хозяина, но его протесты были напрасны: нечего, нечего! Уже поднявшись на крыльцо, Глеб не удержался и опять поглядел на опасно-прекрасный тополь: на месте дерева образовался узор.

Не спуская с него глаз, Глеб нагнулся, нащупал застежку и отстегнул Джима. Тот возликовал и мигом унесся обратно, к одному ему известным сокровищам. Глеб медленно выпрямился и осторожно пошел к тому, что увидел.

Тополь остался тополем, но сделался как бы нарисованным на бумаге: будто некий коровий язык, истершийся в присказках, начисто слизнул третье измерение. И только теперь стало ясно, насколько лишним было это добавочное измерение, до какой степени надежно скрывало оно чудесную сущность растения. Это было дерево в себе, увиденное и воспроизведенное гениальным живописцем. Так мастера иконописи отслеживают лик за ликом бесконечно многообразную явленность одного-единственного святого – каждый переносит на доску что-то свое, лишь ему одному в достаточной полноте открывшееся. Сутью тополя оказался узор, в точности повторявший переплетения ветвей, мешанину листвы и даже солнечные блики, невозможные в пасмурный день. Глеб попытался обойти вокруг дерева в надежде уловить малейшие признаки материальности, раскрыть оптический обман, но всякий раз ствол являлся ему плоским. Это было изображение в чистом виде, лишенное даже микроскопических утолщений, которые неизбежны при рисовании реальными, на веществах основанными красками. В кроне дерева, несмотря на легкий ветер, прекратилось всякое движение, и шелеста листьев не было слышно. Исчезла и тень, хотя прозрачным растительный узор не стал. Особенно странной предстала ямка с мирно лежащим в ней камнем: она, окруженная бесплотными корнями, ничуть не изменилась, сохраняя глубину и ширину. И было понятно, что в нынешнем состоянии тополь уже не представляет никакой угрозы кухонному окну. Глеб протянул руку, коснулся ствола: кора как кора, слегка шершавая на ощупь, в мелких бугорках и выступах. Проведя ладонью вверх, он наткнулся на совершенно обычные сучки, при рассмотрении выглядевшие неровными пятнами. Впрочем, он ошибался: при внимательном анализе ощущений обнаруживалась некая незримая преграда, тончайший слой чего-то постороннего, расположившийся между рукой и объектом. Короче говоря, дерево никуда не делось, оно осталось прежним, но только приобрело новое качество в отношении восприятия Глеба. Оно жило само по себе, он – сам по себе.

В этой картине присутствовало нечто сомнительное, и в то же время Глеб ощущал облегчение, совесть его пребывала непотревоженной: ведь тополю ничего не сделалось, он ни капельки не пострадал, а просто приобрел желательные Глебу свойства. Он нагнулся, вынул камень из ямки и принялся ждать – что-то будет дальше? Перемен, однако, не произошло, нарисованный тополь оставался нарисованным. Отныне им можно было спокойно любоваться, не чувствуя при этом никакой ответственности за предмет восхищения. Близкий объект уподобился далеким звездам, при виде которых сердце наполняется печальным восторгом и чье влияние на земного наблюдателя практически не ощутимо, хотя и существует, если верить утверждениям некоторых ученых мужей.

Глеба охватило ликование, он подбросил камень на ладони, и тут же его пронзила мысль: что, если камень окажет на него такое же воздействие? Он, сколько мог, осмотрел себя с головы до пят, похлопал по плечам, бокам, бедрам – похоже, все на месте. Наверно, решил Глеб, обладатель камня не подвержен метаморфозам, имея в то же время власть преобразовывать мир – одновременно великолепный и опасный – в совершенное произведение искусства, в магический неподвижный узор, несущий радость в чистом виде, без примеси страха, без тени сожалений по поводу его несовершенства. Недолго думая, он быстрыми шагами приблизился к следующему дереву, на сей раз разлапистой лиственнице, положил камень в основании ствола и замер в ожидании. Он полагал, что изменения наступят постепенно, но они произошли в мгновение ока, всего лишь десяток-другой секунд спустя. Глеб принялся самозабвенно кружить по скверу, помещая находку то в одно, то в другое место, и все деревья по пути его следования застывали миражами, попутно раскрывая свою внутреннюю, до сих пор недоступную восприятию прелесть. На десятом или одиннадцатом дереве Глеб остановился, как вкопанный: он напрочь позабыл, что помимо него вокруг могут находиться и другие люди – неизвестно, как отнесутся посторонние к его необычному занятию. Очень скоро выяснилось, что никак: редкие прохожие равнодушно проходили мимо, не замечая вокруг себя ничего удивительного.

«Как странно, – подумал Глеб. – Одно из двух: либо они окончательно разучились воспринимать что-либо, кроме самих себя, либо все происходит лишь в моем воображении. В последнем случае получается, что меня одолевают иллюзии, и никакой остановки нет. Тополь рано или поздно рухнет, а затейливый узор обернется фикцией, самообманом».

Но в этот момент к нему подбежал, виляя хвостом, Джим, и Глеб схватил его за ошейник.

– Постой спокойно, дружище, – сказал Глеб и задумчиво повертел камень в пальцах, прикидывая, куда бы его приладить. Был бы намордник – дело решилось бы просто: положил бы, как в мешочек, однако Джим по праву слыл исключительно мирным, приветливым псом, и намордника ему не покупали. Подсунуть под ошейник? Выскользнет, как пить дать. Или нет? Попробовать, во всяком случае, стоило. Он оттянул ремешок, сколько мог, и прочно утвердил камень на собачьем загривке.

5

– Мама, мама, смотри – собачкин памятник!

Крохе лет пяти стоило немалых трудов притормозить мамашу, дебелый сонный инкубатор о двух ногах. Та, наконец, остановилась и внимательно всмотрелась в предмет, на который возбужденно указывала дочка. На белом заплывшем лице проступило настороженное недоумение. При первом же крике девчонки Глеб поспешил устраниться: он быстро отошел в сторону, закурил и сделал вид, будто ничто из окружающей действительности не имеет к нему отношения.

– Можно, я подойду потрогать? – в вопросе заранее звучало отчаяние.

Родительница хмурилась, не зная, как решить.

– Пошли отсюда, – приказала она в конце концов.

– Ну мама! – страшные ожидания полностью подтвердились, кроха топнула ногой.

– Я кому сказала!

Дети – они наблюдательные, все подмечают. Дождавшись, когда дочки-матери покинут двор, Глеб крадучись приблизился к Джиму и сделал попытку его приподнять, подсунув руку под брюхо. Джим не сдвинулся с места, подобный плоской деревянной лошадке, прочно загнанной в грунт для услады ребятишек. Немигающие собачьи глаза смотрели прямо на хозяина, в приоткрытой пасти окостенел язык. Хвост-пропеллер, застигнутый параличом в момент бешеной раскрутки, торчал под углом к основной телесной плоскости. Глебу стало очевидно, что пес так и останется во дворе. Рано или поздно он сделается предметом дискуссий, начнется паломничество ученых, а потому надо спешить. В конечном счете виновника вычислят, обложат, словно зверя, попытаются захватить, изолировать. Создадут резервацию, обнесут заборами и колючей проволокой. Что ж – придется их упредить, отхватить себе под санитарную зону как можно больший кусок пространства. Необходимо придумать способ обезопасить себя по возможности эффективно и быстро. Вряд ли ему удастся сделать узором весь мир, на это не хватит жизни, но часть мира, среду постоянного обитания, малую родину…

В последний раз бросив взгляд на дело рук своих, Глеб устремился домой. На ходу он придумывал убедительный рассказ про Джима – как он потерялся, какие меры будут приняты с целью розыска. Не стоило слишком напрягать мозги, поскольку врать придется недолго. Глеб ворвался в квартиру возбужденный, хлопнул дверью, в отчаянии швырнул поводок.

– Завтракать будешь?

Мать, вытирая руки посудным полотенцем, вышла в прихожую.

– А где собака?

– Представляешь, – затараторил Глеб, вращая глазами, – смылся! Только-только был рядом – и нет! На-ка, подержи…

Он сунул матери камень, и та машинально сгребла его в горсть.

– Так надо поискать! – она удивленно вскинула густые, колючие брови. – Что это за штука?

– Держи, не урони! – приказал Глеб вместо ответа. – И ради Бога – не клади никуда! Ну, хочешь, сунь в карман передника.

– Черт знает, что, – проворчала та, пожимая плечами. Она их так и не опустила, Глеб даже непроизвольно зажмурился. От матери остался только образ, и Глебу на миг померещился серебристый оклад. Камень выпал, со стуком ударился об пол и немного прокатился. Мать стояла неподвижно, с бессмысленным удивлением, увековеченном во взоре. Обойдя фигуру боком, Глеб перебрался в отцовскую комнату. Батя уже сидел на постели и совал босые ноги в шлепанцы: шум привлек его внимание, и он намеревался выяснить, что происходит. Глеб опустился рядом и положил на отцовские колени предусмотрительно подобранный камень.

– Батя, ты только не перебивай, – начал Глеб. – Это потрясная штука. Это… это… как бы тебе растолковать… м-м-м… – Он замычал, якобы расписываясь в неумении подобрать слова. Отец, от природы любопытный до чертиков, терпеливо ждал, готовый на время забыть недавнее оскорбление. – М-м-м… – не унимался Глеб. – В общем, иду я по тропинке, вижу – что-то странное валяется, вот-вот наступлю. Ты меня слушаешь? – Он задал этот вопрос просто так, хотя и знал наверняка, что уже никто его не слушает: ухо прежде разума отметило остановку хриплого старческого дыхания. Глеб чуть отодвинулся и посмотрел: ну, вот и все.

Он тихо встал и бесшумно вышел вон, прошел к себе, стараясь не касаться иконописной матушки. Очутившись в своей комнате, подошел к окну, осторожно отвел занавеску. Окно выходило на пустырь, Джима и деревьев видно не было – чтобы их узреть, надо отправляться на кухню, но Глеб почувствовал, что сейчас не может этого сделать. Поэтому он оставался стоять истуканом и жадно высматривал в пейзаже признаки нездорового оживления, паники, суеты… Снаружи, однако, было тихо и буднично. Глеб отвернулся.

Семейный альбом – вот на что это похоже, подумал он. Семейные альбомы он мог рассматривать часами, буквально сливаясь с черно-белыми жуками в черно-белом же янтаре. Ему никогда не надоедало вновь и вновь устанавливать внутреннюю связь с теми, кто ушел навсегда, или с теми, кто сами по себе пока еще находились рядышком, вживую, но те, кем они некогда были, переместились на картон – то глянцевый, то матовый. Они – и первые, и вторые – всегда находились под рукой, он мог вести с ними пространные беседы, лишенные подчас всяческого содержания – порой дело доходило до элементарных гласных звуков, и Глеб тогда останавливался, пребывая не в полном еще сознании, находясь в лишенном бытия промежутке между двумя мирами. Иначе, как сентиментальностью, такое не назовешь. И что же в сентиментальности ужасного? Всегда, стоит сбиться на сантименты, присоединяется непонятный стыд, возникает неловкость, желание сотворить некое хамство вопреки недавнему настроению. Видимо, с тем, кто любит жизнь настолько, что не смеет оказаться с нею лицом к лицу и вынужден ограничиваться созерцанием, полным грусти, не может быть по-другому. Да, он не в силах выносить все, что любит, в натуральном, трехмерном виде – пусть тогда будут узоры. Они не заговорят, не обидят, не ударят, но зато навсегда останутся при нем, под боком, готовые к безмолвному общению. Жаль, что в альбоме не будет Дианы, он бы выделил ей отдельную страницу. Но Диана, если и придет, то только вечером, а к вечеру в округе многое изменится. Скорее всего, она просто не осмелится дойти до квартиры. Он много бы дал за возможность увидеть ее обездвиженной, в неугасаемом сиянии внутренней красоты, ставшей наконец-то видимой.

Глеб не сразу понял, что в дверь звонят. Про себя он уже решил, что звуков больше не будет. Ступая все так же бесшумно, он прокрался в коридор и встал возле двери. Прислушался, и тут звонок ошпарил его снова.

– Кто здесь? – спросил Глеб встревоженно.

– Я, открой, – ответила из-за двери Диана. – Я серьги забыла.

Глеб смешался, он не мог поверить в свое везение.

– Хорошо, сейчас, – вымолвил он после паузы. – Очень кстати – у меня для тебя есть сюрприз. Только уговор: закрыть глаза и не открывать, пока не скажу.

Из-за двери донесся вздох. – Ладно, закрою, – послышался раздраженный голос. – Открывай скорее, я тороплюсь.

«Как же, торопишься ты», – подумал Глеб, и приотворил дверь. Диана, разумеется, пялилась на него во все глаза.

– Ты обещала, – возразил на это Глеб с невозможной суровостью.

Та просунула ногу в щель и зажмурилась. Глеб взял ее под руку и быстро провел мимо матери в комнату с зеркальным потолком.

– Можно смотреть? – спросила Диана, и в голосе ее прозвучало отчаянное желание поскорее ознакомиться с сюрпризом.

Глеб разрешил, та обвела взглядом комнату и разочарованно поджала губы.

– Погоди, не спеши, – Глеб слегка коснулся ее руки. – Имей хоть чуточку терпения. Раздевайся, иначе сюрприз отменяется.

– Все ты врешь! – воскликнула Диана. – Сказано же: я спешу, – и сразу стало ясно, что врет она. Глеб загадочно безмолвствовал, и Диана сдалась.

– Не ожидала, – протянула Диана, и покорно расстегнула юбку. – А где же святое семейство?

– Выгнал выгуливать пса, – Глеб молча смотрел, как она аккуратно складывает одежду на выцветший пуфик. Когда стриптиз состоялся, он осторожно толкнул ее в плечо, и Диана опрокинулась на спину, отразившись на потолке.

– Вот, – Глеб положил ей на грудь камень.

– Не поняла, – Диана взяла сюрприз и принялась сосредоточенно изучать. Лицо ее становилось все более хмурым.

– Конечно, так вот с ходу не поймешь, – согласился Глеб. – С виду простой булыжник, но в нем сокрыты замечательные свойства. Он превращает все, с чем соприкоснется – кроме своего хозяина – в узор. Узор уникальный, волшебный, какого не видывал свет. Я часто думал: как было бы здорово не трогать тебя, а просто находиться рядом и смотреть, как ты лежишь, унесшись мысленно в далекие края, полные соблазнов. Как было бы прекрасно не слышать тебя, и говорить самому – сколько влезет, до сухости во рту, до боли в языке. И сколько странного очарования таилось бы в пухлом гербарии, где ты сохранялась бы в виде хрупкого кленового листа, засохшего двести лет назад, но так и не растерявшего красок. Позволь же пригласить тебя в альбом – я обещаю посвятить тебе стихотворение и написать его рядом. Я прочту его вслух и раз, и другой, и третий, а ты останешься лежать, как лежишь сейчас, взирая на себя саму, в такой же степени нетленную, потому что отражение не может истлеть. Одно мне интересно: слышишь ли ты меня сейчас? довольна ли ты? какие рождаются – если рождаются вообще – идеи и мысли в твоей голове? Нравятся ли тебе твои волосы, отныне и навсегда оплетшие подушку бесплотной паутиной?

6

– Восхитительно! – так, с неподдельной искренностью, обратился поклонник, зашедший к художнику на огонек. – Особенно мне нравится вот эта, с человеком в центре. Как живой! Все, что вокруг, нереально, хоть и выписано с очевидной дотошностью, а он один – почти реален! Создается впечатление, что он сию же секунду шагнет в эту комнату.

Польщенный художник усмехнулся и посоветовал:

– Подальше, подальше отойдите! Разве вы не знаете, что картины не рассматривают, уткнувшись в них носом. Вы бы взяли еще микроскоп: тогда бы вам крупно повезло, вы увидели бы бугры, бороздки и массу прочих несовершенств Творения – хочется вам верить, что с большой буквы. Отойдите сюда. Вот так. Согласитесь – с этого места он гораздо живее!

– Совершенно верно.

© сентябрь 1999

Пора на дембель

Я лежу в шезлонге, закинув ногу на ногу; легкий ветер утешает мои обожженные щеки. Паром как будто застыл – он, в сущности, простая декорация. Плыть никуда не нужно, берег вырастет перед носом сам по себе, в положенный срок, а судоходный антураж лишь скрашивает ожидание. Палуба чуть покачивается, восторженно кричат какие-то птицы, сильно напоминающие чаек.

Может быть, я оставил на действительной службе частицу жизни. Возможно и другое – захватил частицу нежити на гражданку. Страх и восторг сплелись во мне, родив тревожное ожидание. Чтобы чем-то себя занять, я пишу эти строки. Сам не разберу – то ли оттягиваю миг долгожданного свидания с близкими, то ли приближаю его, отвлекаясь. Истина, разумеется, где-то здесь, в нейтральных водах, только на пароме долго не задержишься, надо определяться, ибо наш Верховный Главнокомандующий не любит полутонов. Ему подавай либо холодного, либо горячего, иначе изблюет из уст.

Итак, я убиваю время и описываю последний денек своей долгой, очень долгой службы. Но когда он, этот денек, наступил? Трудный вопрос; видимо – когда я проснулся, но это событие о времени ничего не скажет – тем более, что в отключке я валялся самую малость. То есть ночь для меня закончилась, а ночь – это когда спят и душевно витают над каким-то иным участком местной реальности, что ничуть не облегчает положения. Хрен не слаще редьки: еще неизвестно, где придется солонее. Горше, я хочу сказать. Когда не спишь, тогда пусть и жарко, и в пламени разных страстишек полыхаешь-не сгораешь день-деньской, но все же более или менее знаешь наперед, чего ожидать. А во сне, хоть там вокруг все то же самое, знакомое, почему-то начинается всякое «жамэ вю», то бишь «никогда не виденное». Стоишь перед той же опостылевшей выгребной ямой, словно в первый раз, словно ни разу не окунался с головкой и понятия не имеешь, как там, внутри, а впереди – целая жизнь. Вот в чем своеобразие ночных часов, в прочем же никакой разницы нет. Те из наших, кого терзают бессонницей, день ото дня не отличают. И кто сказал, что здесь у нас не хватает света? Этот пророк, несомненно, теперь свою ошибку уяснил: за его пустую болтовню, а больше – за неуемный интерес к проблеме как таковой, ему предписали переселиться в наши края и посмотреть, что к чему, если так сильно хочется. Вот такая, значит, получается ночь – светлая, горластая, трескучая от жара, она же – день.

На исходе ночи мы взялись за новичка. Новичок – понятие тоже условное. В новичках он ходит недолго: любой, к нам угодивший, немедленно проникается мыслью, что застрял в бесконечности. Неважно, сколько ты продержался; старожил ли ты, новобранец ли – вечность есть вечность, и привычные сроки ей не мерило. Она остается вечностью, даже если ее лишь пригубили, лишь смочили ею губы. Поэтому здесь как-то не принято делить личный состав на чижей, салаг, черпаков и дедов. Но все-таки, потехи ради, новичков выделяют. Они, уже вкусившие безвременья, уже простившиеся с надеждами и погруженные в родственную гниль, пока не успели разобраться в тонкостях и нюансах своего положения. Откровенно говоря, никаких нюансов нет, но именно этого они еще не заметили. Поэтому, из неизбежного эгоизма исходя, их на первых порах разыгрывают – сравнительно беззлобно, безобидно – до тех пор, пока те воспринимают происходящее как розыгрыш и не видят за шуткой беспощадного постоянства. Когда они начинают это понимать, розыгрыш, как ни в чем не бывало, продолжается. И в итоге оборачивается монотонным кошмаром, опостылевшей рутиной для самих шутников. Но и после этого ничего не меняется, и выходит так, что сомнительное удовольствие от жалкой каверзы возможно только в самый первый раз, когда перед тобой – новая фигура, свежая личность, не подозревающая, что Сизиф уже поплевал на ладони.

В конце концов бездарная шутка настолько укореняется в сознании жертвы, что плавно перемещается в сны, где обретает утраченную новизну и лишается реального аналога, а реальность тут же преподносит нечто новенькое, которое на поверку оказывается хорошо забытым старым.

В общем, мы, не мудрствуя, осторожно привязали к духовному прообразу гениталий духовный прообраз сапога. Новичок спал тревожным сном; мы без лишнего усердия размахнулись и метнули сей снаряд таким манером, что голенище шлепнуло по лицу – старая армейская забава. Спавший с воплем пробудился, возмущенно уставился на сапог и, уразумев, что перед ним такое, схватил его и, ослепленный яростью, запустил в нас – кротких и смиренных. Спросонья он не заметил веревки – в том и состояла шутка.

Мы невесело загоготали, наблюдая, как болевые ощущения в паху прилагаются к воздействию белого свирепого огня, что сразу, едва новенький проснулся, возобновил работу. Тлела, набираясь ума-разума, каждая клетка грешной эфирной субстанции. И личный червь – один из миллиона – конечно, не дремал: больше змей, чем червяк, подобие и порождение своего древнего и мудрого предка, он завертелся ужом на сковороде, кусая нервные узлы.

Должно напомнить, что это не так ужасно, как малюют. Вот, устрашится кто-нибудь: сказано всего ничего, а все уж нашпиговано ужасами. Но служба есть служба, чего-то подобного мы ждали – вот и получили. А вечности достаточно, чтобы привыкнуть ко многому, за свободу же полагается платить. Мы здесь не чаи распивать собрались, тут из любого лежебоки-белоручки в момент сделают настоящего человека – школа, обязательная для каждого. Могущий да вместит. Коли ты создан свободным отказаться от всего благотворного и жизнеутверждающего – откажись. Спорить бесполезно – от века начертан в высших сферах закон о всеобщей повинности. И, скажу прямо, лучше не отлынивать, не косить. Честное слово – не по душе мне так называемые альтернативные службы. Без них себя чувствуешь увереннее, а то еще затеряешься в буддийской нирване или окажешься в плену неорганических миров среди индейцев-толтеков – вот где, как рассказывают, полный абзац. Так что от заморских влияний и новшеств мы не в восторге – привыкли к здешним условиям: любая напасть умаляется, едва напомнишь себе, что ты – свободная личность, на костер и червяка согласился по внутренней склонности, ибо выбор – единственный поступок, где ты самостоятелен. Потому что дальнейшее, что бы ты ни выбрал, все от Верховного: и кущи райские, и адское пламя. Сильный, пытливый умом индивид выберет последнее, ибо в кущах неизбежно все равно окажется – рано или поздно. В этом – червь и скрежет зубовный: неотвратимость спасения.

Как-то забежал один субъект, считавший прежде, будто вечный червь и вечная скорбь ада – из-за вечного сознания отлученности от блага. Потом же только головой качал: как ошибался! Совсем наоборот: скрипят и стачиваются клыки с резцами при мысли о возвращении на гражданку, где уж не будет ни зла, ни выбора между ним и добром. И сами воспоминания о прошлых деяниях эфирных тел, о гордом отречении, о добровольно предпочтенном бичевании – все накопленное, нажитое постепенно померкнет, потускнеет вблизи от лучезарного Абсолюта.

Ведь человек, как сказано, сплошное зло, нет у него ничего своего, кроме возможности выбрать. Вот живет он, как может, не смыслит ни капли ни в себе, ни в своем создателе, и до того ему хреново, что только об одном и мечтает – попасть на Небеса. А раз мечтает, то, по милосердию Верховного, непременно попадет. Только в Небесах у него не останется личного, а будет лишь оболочка, которую Верховный заполнит благостным сиянием. И тому, во что превратится наш субъект, дадут понять, что все его земные мытарства и хлопоты – ничтожная суета, и нет ничего кроме Творца, а что от человеческой самости – то зло, своеволие, соблазн. Потому и не пустует преисподняя, в ней кто пуще других возлюбил себя самого – тот поглубже, а кто так себе, мелочь и шелуха, и даже Господни славные лучики худо-бедно улавливает – того к нам, на обычную действительную службу. Здесь все, в общем, неплохие ребята – их беда, что слишком самостоятельны и лучше будут строем ходить, чем образовывать сосуды под Божьи замыслы.

Но рано или поздно все потянутся вверх – иных заберут с потрохами, с грузом больной памяти, других поурежут в эманациях, самых же закоренелых обкорнают так, что останется от них только светлое зернышко, а все остальное, в чем смысл и суть их жизни, отправят на свалку. По мне, так этим даже легче. Лично я думаю о гражданке со страхом. Вот, дембельнусь, полечу в верха, где ждет не дождется любимая, уже свое отслужившая. Хлебнем мы нектара, сольемся в самозабвенный конгломерат под звуки ангельских арф – а дальше? Выйдешь, бывает, на плац и ловишь себя на мысли: а ведь, неровен час, станет мне жалко всего этого. Сколько здесь пережито, каждый уголек и к заднице приложен, и на зуб попробован! Смогу ли я после этого жить-поживать среди добропорядочных цивильных?

Был я как-то в увольнении, сгонял на Небеса – в самые, между прочим, нижние, несовершенные. Меня там приняли неплохо, так как сохранялось во мне помимо адского еще и другое, светлое начало. Правда, оно пребывало в черном теле – простите за каламбур. Погулял, поглазел по сторонам. Внешне, конечно, нас там всячески превозносят. Везде плакаты понатыканы с изображением героических сынов, которые в трудной обстановке доказывают, что нет ничего, кроме Создателя-Верховного. Ну, побродил по музеям и храмам, родителей навестил, да не застал папашу: говорят, он тоже покамест внизу, в духовном прообразе ресторана обжирается нечистотами. Зашел в Комитет матерей, что под председательством Пресвятой Богородицы, рассказал им о нашем житье-бытье – там только ахали да руки себе ломали. Обещали ходатайствовать перед Верховным – дескать, пускай поторопится с приказом. А я все думаю: ахают, восхищаются, соболезнуют, но не знают, не разумеют. Интересно, что было бы, сделай я кому-то на гражданке «велосипед»? или привязал бы тот же сапог? Те, кто дембельнулся, часто пишут нашим, что чувствуют себя чужаками на празднике жизни. Организуют всевозможные клубы и ветеранские общества, по праздникам упиваются в лежку и пугают гражданских. Большей частью им все прощают в память о тяжких веках испытаний, но если уж кто разойдется – препровождают вниз, но не в часть, а в зоновский прообраз, где полный беспредел. Однако многим того только и нужно, там они и остаются, и сидят, ожидая последнего суда, точимые червем грядущего прощения и поражения в правах.

Но вернемся к новичку. Поскольку он проснулся окончательно, я вздумал показать ему кое-что из адских достопримечательностей. По внешности новичка, которая в потустороннем мире вполне соответствует духу, было совершенно очевидно, что в миру он мыкался армейским политработником. Круг его интересов не представлялся, таким образом, чем-то непостижимым. Именно с политработы я и начал: привел его в кинозал, где круглосуточно крутили триллеры и садизм с мазохизмом хлестали через край. В зрительном зале царили мрак и смрад, на последнем ряду кого-то с резиновым скрипом драли, самозабвенно пыхтя от ненависти к партнеру и любви к собственной персоне. Я искоса поглядывал на своего спутника и отмечал, что зрелище любо ему: он протемнялся ликом и только поеживался от страстного пламени, жадно его пожиравшего, да отбивался от неугомонного червя. Поначалу все такие – я-то привык давным-давно, огонь мне не мешает, а с червем искупления мы даже пускаемся в разговоры. Он, бывает, злорадствует: вот, мол, дембельнешься – сожру тебя без остатка, а я отвечаю: так то когда еще будет, а пока помучайся, поскорби о моей пропащей душе, повертись голодным – ведь ты не насыщаешься вовек, и пока что ни крошки моего естества не пошло тебе впрок.

Досмотрев фильм, мы снова вышли на плац. Группа духов готовилась к отправке на учения: в земных пределах намечались большие маневры, и воины собирались пустить в ход весь арсенал адских нашептываний, подначек и провокаций. К нам подошел мой хороший приятель из старожилов, по имени Аластор. В мирском воплощении он, без сомнения, сделался бы отпетым дедом. Аластор угостил нас сигаретами и долго хохотал, когда те, едва мы поднесли угольки, взорвались и опалили нам шерсть. Дух сообщил, что вышел приказ оставить его на сверхсрочную, и все мое естество сочувственно отозвалось, наполнившись глубокой дружеской ненавистью – не без зависти. Скоро мы простились, он вернулся к своему взводу, а мы отправились дальше.

Посетили мы и медсанчасть, где выл, пребывая в шоковом состоянии, подземный бес, которого с целью демонстрации Господней любви вознесли в Небеса. Но любовь – вопреки расхожему мнению – проявилась не в вознесении, а в отправке его обратно, ибо в обществе ангелов бедолаге сделалось до того худо, что праведники не смогли этого снести. Посему бес был удостоен высшей милости – полного и окончательного водворения в привычный ад, но то был бес закоренелый, а нам подобного снисхождения ждать не приходилось. Червь не лгал, суля двуличным, совмещающим светлое и темное начала тварям, забвение грехов и утрату независимости. Бес между тем стонал и проклинал духовидца, ради прозрения которого Верховный выдернул его из родного пекла и подверг жесточайшей пытке – без этого, видите ли, духовидец не понимал, как это Господу не жаль в аду находящихся. Но теперь он знал, что Господу жаль, и даже очень, потому и держит их там, где им вполне вольготно и радостно.

Посмеявшись над бесом, чье лечение состояло в новых муках – его донимали подробными расспросами о Небесах, собирая якобы данные для истории болезни – мы проследовали в Коцит, морозное святилище преисподней, где хранилось боевое знамя и торчал навеки вмерзший в ледяной каток Люцифер. Там и сям шлялись экскурсанты, среди которых попадались и ангелы, охваченные ужасом и чуть живые от ядовитых миазмов. Объяснения давал древний, высохший демон, седой до последнего волоска. Он рассказывал, как в незапамятные времена Верховный лично посетил преисподнюю и вел себя в соответствии с им же заведенным правилом. Предельно унизившись среди людей, он по сошествии в ад повторил свой подвиг и обернулся лютым чудовищем – собственно, это и был Люцифер, ибо все возопили:«Как Ты упал, о Утренняя Звезда, как упал!» Далее последовало таинственное, божественное дело: оставаясь во льдах в сатанинском обличье, внушая бесам надежду и оптимизм, Создатель вознесся на Небеса и с той поры ухитрялся быть сразу в двух местах. Местные еретики утверждали, что Люцифер – обыкновенное чучело, манекен, лишенный личного бытия, но толпы паломников продолжали стекаться к мрачному капищу, черпая там веру в бессмертие адских пропастей. Экскурсовод бубнил заученный текст, автоматически тыча длинной указкой в особо примечательные органы Сатаны. В некотором отдалении стояла аккуратно застеленная койка с табличкой, извещавшей, что Верховный навечно зачислен в наше воинское формирование. Имя Создателя звучало на всех перекличках и смотрах, а кто-то из сверхсрочников неизменно рапортовал:«Отсутствует по причине благих намерений».

Вскоре мой подопечный заявил, что с него достаточно, он вполне пропитался адской реальностью, благо все увиденное не вызывает в нем отвращения – в жизни человеком он привык созерцать нечто подобное. Я украдкой подпалил ему гимнастерку и отпустил. Тут как раз возвратился Аластор, купаясь в лучах неподдельного, искреннего восторга. Разумеется, я сразу насторожился: счастливый демон не предвещает ничего хорошего. Так оно и вышло: Аластор показал мне приказ, строки которого сияли нестерпимым ослепительным светом. Из бумаги следовало, что мне пора на дембель. Кто-то на земле поставил за мое здравие свечку, и это решило дело. Между прочим, такая забота очень часто возмущает нашего брата. Иной раз все эти поминания сильно смахивают на выплату выкупа похитителям, тогда как похищенный давным-давно покоится в овраге с ножиком под ребром. Ну да Бог им судья – только тем и остается утешиться.

Итак, я прощен, и добрых моих качеств хватило, чтобы мне разрешилось проживать на какой-то небесной окраине. Там меня ждут почет и слава как обуздавшего порок, но в то же время – вечный укор за неистребимую к тому пороку склонность. По ночам мне будут сниться казармы, на ветровом стекле райского КАМаза я укреплю фотографию Люцифера, а в Хэллоуин, праздник нечисти, стану встречаться с однополчанами и вспоминать былое. Ведь в духовном мире существуют прообразы не только предметов и лиц, но также и ситуаций. Если где-нибудь под Воронежем приходит домой некий дембель, хлебнувший лиха, и после, протрезвев, не слишком вписывается в действительность, то положено быть и потустороннему аналогу такого события.

Будучи еще во плоти, я хорошо усвоил армейскую мудрость: лучший способ противодействовать хреновому приказу – хреново его выполнить. Шансов на успех, конечно, никаких – в лучшем случае отсрочка. Но главное – ввязаться, а там посмотрим. Кстати сказать, любители этого изречения, очутившись среди нас, остались ему верны. То и дело ввязываясь то в одно, то в другое, они снискали уважение, и к их желаниям отнеслись с пониманием: оставили на сверхсрочную и даже рекомендовали в адскую Академию. У них появилась возможность жить по интересам до самого Страшного Суда – червячьей победы.

Мне, естественно, было до них далеко, и я, не особенно изощряясь, решил сделаться самострелом. Поваляюсь в лазарете будто бы в стрессе от жуткой новости, пройду восстановительное лечение – авось, наверху успеют передумать, а то и забыть. Или, может быть, покруче разбушеваться? Чтобы сразу, если подфартит, не в лазарет, а в самый штрафбат. Лучшее, до чего я додумался, было пленение нашего командира, попытка захвата власти и последующий штурм Небес с применением полного набора зверств и соблазнов. Но я не учел, что в мире духов мысли одного немедленно делаются достоянием всех желающих. Меня скрутили и потащили на ковер к начальству, где с ходу начали орать, топать копытами и размахивать хвостами. Мне было сказано, что у меня пока нос не дорос идти войной на ангелов, что хрен я получу вместо лазарета, если вздумаю изображать контуженного божественной любовью, что засерям вроде меня в преисподней делать нечего – только даром из века в век пить из чаши казенного зла. Дескать, я давно на заметке, ибо уличен в предосудительном сочувствии некоторым райским квартирантам, и мне еще тысячелетие назад следовало наподдать коленом. Короче говоря, тема закрыта – собирай манатки и уматывай к своим.

Я не заслуживал таких оскорблений, так как умножал адское зло верой и правдой, от души. Но иначе и быть не могло – я бы сам, окажись на их месте, не упустил случая лишний раз причинить страдания ближнему. Моя карта была бита, я поплелся прочь паковать чемоданы.

Присев на койку, я разложил на ней бедняцкое личное имущество. Парадная форма – фуражка с черепом-кокардой, ремень с бляхой, украшенной пентаграммой, медали – за утопление спасающих, за безличное мужество, за отвагу при поджоге, за участие в малом Армагеддоне. Перелистал дембельский альбом с порнографическими рисунками и сортирными стихами. Подбросил на ладони пачку писем от возлюбленной: половина пришла из сопредельной преисподней, половина – из райской обители. К горлу подступил комок; адский пламень страстей разгорелся пуще прежнего, а червь спасения, ликуя, ввинтился в самое сердце. Позади скрипнула дверь: Аластор, ухмыляясь, стоял, привалившись к косяку, и ждал меня. Я собрался с остатками злобы и послал ему внушение, он приятно для меня удивился и отступил в тень. Я опустился на колени, обратился к западу и, глядя в пол, прочитал молитву:" Отче наш, который говорит с Сатаной, наводит ужас и ожесточает сердца. Зачем, создавши злое, ты топаешь ногами, что оно не доброе? Зачем не сделал нам поровну блага и лжи? Сам твердишь, что мы – тлен и прах, и не даешь свободы, ибо откуда она, когда злое – повсюду, а о вечно добром – одно лишь понятие? Зачем, всесильный, желая зла, творишь его чужими руками, а благо оставляешь в Себе? К чему наделил самостью, которая – ничто без Тебя и в то же время – вечный, неустранимый соблазн?»

Мои помыслы распространились по всей преисподней, и тысячи бесов различного звания их подхватили, начали вторить мне, воя и сокрушаясь, но тут же и радуясь, что мучается сосед. Аластор, потирая руки, подошел ко мне и взял за локоть. Я подхватил чемодан, встал и пошел из казармы. Меня отвели в адскую бухгалтерию, где торжественно не дали суточных и сухого пайка, в чем я затейливо, в соответствии с гордыней, расписался. Потом, с напускной наглостью, я попрощался, желая всем скорейшего суда, прощения, кастрации и вознесения в увечном, урезанном варианте на Небеса. Именно такое прощание полагалось по Уставу. Мне, тоже по Уставу, отвечали, что Верховный добр, что Он не допустит страдания многих миллионов бесов и, полный любви, откажется уничтожить милый их сердцу ад. Я козырнул, развернулся и был вознесен на вершину безжизненной скалы, скрывавшей под собою недра, отведенные преисподней. Вдалеке сверкала серебристая лента широкой реки, духовная толпа спешила на паром, уже готовый к переправе. В тех краях расстояния зачастую оказываются пустым звуком – в мгновение ока я перенесся на палубу. Проверив, на месте ли гостинцы – гашиш, марихуана, финский нож с наборной ручкой и маленькая граната, – я улегся в шезлонг. С тоской и надеждой я начал ждать, когда Небесный Град приблизится ко мне.

© февраль 1998

Сорбент

То, что Кретов-Полькин перепутал вселенную с активированным углем, было чистой случайностью.

Запуск отечественного коллайдера отмечался с большой помпой, и пресс-служба, где Кретов-Полькин отвечал за звуковое сопровождение видеоматериалов, отличилась особенно. Звукооператор помнил немногое – да и не слишком хотел вспоминать. Утром он желал двух вещей попеременно: либо выжить любой ценой, причем сию секунду и не позднее, либо умереть.

Он нарезался в хлам после короткого разговора с представителем администрации.

Тот подошел с бокалом в руке, приветственно отсалютовал, после чего с предельной осторожностью притянул Кретова-Полькина за галстук и доверительно произнес: «Сегодня праздник, мы веселимся. Но если вы хотя бы еще раз позволите себе такое музыкальное убожество в качестве саундтрека, я вышвырну вас на улицу. Лично мне больше хочется засунуть вас в агрегат».

В прошлом Кретов-Полькин занимался телерекламой, считал себя мастером дела, и обещание администратора стало для него сильнейшим оскорблением. Он так обиделся, что не помог даже кокаин. Он бродил меж гостей, выслушивая тосты за первоматерию, из которой образовалась вселенная и которая в малом объеме только что была получена искусственным путем. Она представляла собой кучку черных прессованных кругляшей, чрезвычайно напоминавших уголь. После запуска коллайдера ее обнаружили в герметичной камере, специально для этого предназначенной.

Дальнейшее мгновенно засекретили. Кретов-Полькин успел разобрать слова о бозонах и черных дырах. Дыры эти, как он понял, явились теперь в подручном доступе, предположительно безопасном для человека. Впрочем, насколько он знал, никто еще не осмелился сунуться в камеру и пощупать, что там такое. Когда какой-то академик заговорил о суперсимметричных моделях, Кретов-Полькин уже ничего не соображал. А утром он проснулся в состоянии жестокого отравления, вызванного, как минимум, десятком разных веществ. Алкоголь занимал среди них скромное, но почетное третье место.

Обнаружив на столике горстку черных таблеток, Кретов-Полькин не стал задумываться. Ему было предельно плохо. Он не помнил, водился ли дома сорбент – если нет, то таблетками мог снабдить его неизвестный доброжелатель. Да и не было разницы, что это за вещество. Похмельный стереотип подсказывал звуковику, что если осталась какая-то химия, то лучше ее принять, особенно если он накануне наглотался именно этой дряни. Поэтому Кретов-Полькин, весь истекая холодным потом и сотрясаясь, употребил сразу пять штук. При виде бутылки виски, которую он сперва не приметил, оформитель подумал, что поспешил и впал в ненужную панику, когда спасение было рядом. Впрочем, ничто не мешало ему запить сорбент. Он так и поступил.

Результат был мгновенный. Кретов-Полькин не только пришел в себя, но и вышел. Таблетированные черные дыры всосали яды, взамен подарив неземное блаженство. Он воспарил, а где-то в желудке расцвел ослепительный гладиолус. Такого с ним не случалось никогда; ни кокаин, ни коньяк, ни амфетамины не могли сравниться с черными таблетками. Мышление прояснилось настолько, что он моментально понял, обладателем чего внезапно стал, а потому немедленно ссыпал вселенную в пакет и положил в тайничок, где хранил разнообразные запрещенные средства, от которых сразу же и избавился. Отныне он намеревался поглощать миры и только миры. Спустя пять минут он нашел в ванной комнате еще одну горку, побольше. Третья обнаружилась в студии, четвертая – самая крупная – под кухонной раковиной, в соседстве с мусорным ведром. Кретов-Полькин смекнул уже, что столкнулся с побочным эффектом коллайдера, и теперь гадал, одному ли ему выпала такая удача или похожими таблетками засыпан весь подземный научно-исследовательский центр.

Не мешкая, он прибрал все. Рассовал по укромным местам, улегся на постель и начал ждать.

Сотрудники внутренней безопасности явились к нему через час.

– У вас все в порядке? – Главный, похожий на опасную гусеницу, выглядел озабоченным.

Кретов-Полькин заверил его, что лучше никогда и не было.

Второй агент, помявшись, решил поделиться:

– Происходят странные вещи. У генерального конструктора взорвался холодильник, пресс-секретарь нашел на полу фиолетовую лужу. Представитель администрации – я видел, вы давеча беседовали – пропал без следа. То же самое случилось с собакой охранника. А в четвертом павильоне выросла и сразу же расцвела яблоня.

Кретов-Полькин развел руками:

– Чудеса! Но у меня все в порядке. Мне даже обидно и завидно…

Когда посетители ушли, Кретов-Полькин повынимал таблетки из тайников и оценил общее количество. Блаженство сохранялось, градус его не менялся. От мысли, что это, быть может, останется навсегда, Кретову-Полькину стало немного жутко. Впрочем, часа через три он вернулся в обычное состояние без тени похмелья, и это позволило ему заняться нехитрой арифметикой. Он взвесил свое достояние, разделил на дозы и остался доволен итогом – разумеется, предварительным. Предстояли эксперименты. Кретов-Полькин решил повторить, но в этот раз ограничился одной таблеткой. К его полному восторгу, эффект оказался ничуть не меньшим и длился столько же, а потому, когда эйфория отступила, за окнами уже стоял вечер. Кретов-Полькин подошел к зеркалу и взъерошил себе волосы. От перспективы захватывало дух. Он чувствовал себя заново родившимся. Помимо прочего, у него отменно работал кишечник, чего не случалось уже давно, тем более после торжеств.

Он радостно улыбнулся при воспоминании о страхах, будораживших общественность. Дураки бредили концом света. Кретов-Полькин рассудил, что кому-то конец – администратору, например, а для кого-то – начало. Предназначение коллайдера мало его заботило; Кретов-Полькин считал, что аппарат потрудился достаточно и полностью себя оправдал в его частной судьбе. Он взял бритву и разрезал таблетку на четыре части. Подумав, отделил микроскопическую крошку, положил ее под язык, чтобы быстрее рассосалась, и вскоре изнеможенно откинулся. Накрыло вновь, и ничуть не хуже, так что он пришел к неизбежному и приятному выводуо независимости эффекта от дозы. Перспектива умножилась и превратилась в сад расходящихся тропок, одна из которых вела к ошеломляющему коммерческому успеху.

Дилер прибыл к полуночи. Он был изумлен, когда Кретов-Полькин рассмеялся ему в лицо и отказался от кокса.

– Зацени, – звуковик предъявил ему черную крошку на лезвии столового ножа.

Тот подозрительно покосился.

– Что это?

– Галактика в развес…

Дилер попробовал, а десятью минутами позже они заперлись на все замки и начали строить деловые планы.

– Идею прицепим бонусом…

– Какую идею?

– О мирах. Это же обалдеть, когда думаешь, что внутри тебя трудится целый космос, со звездами и планетами. Впитывает токсины, которых ты перебрал в кабаке.

– Никаких бонусов! За такое доплачивать надо. Не меньше, чем втрое… Представь, что там существуют высокоразвитые цивилизации, давным-давно превзошедшие нашу. У них богатая культура, наука, даже свой собственный Бог. А для меня они просто слабительное.

– И кайф.

– Ну и кайф, разумеется. В квадрате.

Дилер мечтательно возвел глаза к потолку.

– Как ты думаешь, сколько их там, в таблетке?

– Почем я знаю? Небось, миллиарды, и каждая в пяти измерениях. А жителям, допустим, известны только два или три. Они страдают, размышляют о своей миссии. А тут мы. Дать бы им знать!

– Да, это было вообще круто. Явить им Откровение. Может, еще и удастся! Машина, я вижу, пашет как зверь. Нас еще ждут сюрпризы.

Дилер пошевелил таблетки ножом.

– И догнаться не хочется, вот счастье.

– Нам придется быть с этим поосторожнее. Мы взорвем рынок.

Оба замолкли и напустили на себя серьезный вид. Если им удастся осуществить задуманное, то никому не понадобятся ни наркотики, ни алкоголь. А если получится проникнуть в структуру поглощаемое, то можно будет осваивать целые бренды: Воинственная Галактика, Безбожная Галактика, Антропоморфная, Ксеноморфная, Безжизненная, опять же Спиралевидная или Крабоподобная.

Кретов-Полькин сказал:

– Мое начальство, зуб даю, не додумается это употребить. Будут трястись над каждой унцией, изучать в микроскоп. Соберут комиссию по этике, подключат попов…

– Эти-то сразу поймут, что наркота, попы-то. Вмиг приберут к рукам.

Дилер согласился работать из десяти процентов. Он хотел сорок, но Кретов-Полькин расхохотался ему в лицо. Благодаря усвоенным вселенным смех получился искренним и добрым, да и дилер не сильно обиделся, понимая, что запросил лишнее.

– Не так уж они и врали насчет конца света, – заметил дилер, одеваясь в прихожей. – Ты только подумай, сколько таких концов уже наступило.

Он похлопал себя по животу.

Кретов-Полькин шутливо ткнул его туда же кулаком. Дилер притворно заголосил, изображая погибающие цивилизации. Натешившись, взглянул на часы, перевел взор на окно.

– А почему такая темень? Часы у меня, что ли, остановились?

– Зима на дворе, чудак-человек. Давно уже стемнело, – хозяин оглянулся.

Действительно, было слишком темно даже для зимней ночи. Кретов-Полькин пожал плечами, прошел мимо дилера и распахнул входную дверь. Сделав это, он отшатнулся.

За порогом, где всегда горело ласковое электричество и все было вылизано до блеска, теперь господствовал непроницаемый мрак. Тьма чуть подрагивала, напоминая сгустившийся порошок. Не помня себя, Кретов-Полькин простер дрожащую руку, и та увязла, как будто в сыром песке.

Позади него дилер попросил плачущим голосом:

– Скажи мне, что я сплю.

Кретов-Полькин, не отрываясь, таращился в черную стену, по которой медленно прокатывались невысокие волны. Потом песок загудел и вроде как настроился, после чего заговорил мелодичным нечеловеческим голосом:

– Слышите меня, Кретов-Полькин?

Тот только кивнул, не в силах молвить ни слова. Дилер в ужасе приплясывал у него за спиной.

– Кто это? Откуда он тебя знает?

– Выметайтесь, – продолжил голос. – И вы тоже, – он обратился к дилеру, не считаю нужным назвать его по имени. – До свидания.

Песок замолчал.

– Все же было хорошо, – пробормотал Кретов-Полькин. – Ко мне приходили люди.

– Это пока нас глотали, – зубы дилера клацали. – А теперь мы на месте. И какая-то тварь полетела от счастья на седьмое небо.

Словно услышав его, песок застыл, и рябь прекратилась.

Потом тьма вздохнула и перетекла за порог.

© февраль 2012

Таможня

– Будущее – вовсе не шарлатан, а декоратор, – удовлетворенно молвил Началов, высовываясь из окна и обозревая утренний двор.

Он ни к кому не обращался, двор был пуст, и дом был пуст.

Если вечер известен на неделю вперед, то и утро пропало, и не спасут никакие майские соловьи. А если вечер сулит неожиданности, то даже гадкое утро украсится приятным ожиданием.

И не важно, что это случается лишь в голове. Все случается в голове.

А нынче и утро засовестилось, как раз сегодня оно не было гадким. Казалось, что скамейки, качели, дорожки, кусты оробели и несколько сжались, разогреваемые солнцем. Солнце недавно взошло и глуповато пряталось за многоэтажкой, стояло там, как малое дитя, полагая, что никто его не видит.

Курился легкий туман, попискивали птицы. Утро с деликатной осторожностью заманивало и намекало, что неплохо бы остаться, не нужно никуда уезжать. Можно выйти и прогуляться – весьма не изобретательное утро, трогательное в своем убогом уповании.

Началов, не имея свидетелей, развел руками: решено.

Он поедет.

Без ностальгии не обойдется, но что за разлука без тоски? Если он передумает, то сразу же зашумят машины, каркнет ворона, во двор придет дрожащий человек с маленькой бутылочкой и сядет под окнами. А Началов отправится в булочную или в кино.

Между тем уехали уже многие, и продолжают уезжать, и ни один не вернулся. Даже в этом трудном решении ему не быть оригиналом, но тут ничего не попишешь.

Смерть явилась еще накануне и сидела на столе. Началов усмехнулся: никакая она не старуха, и нет у нее косы, и вообще она черт-те что, гоголевская невнятица, несуразность. Гора таблеток и кружка с водой.

– Ну-с, – обратился к Смерти Началов. – Я готов ехать.

Та громыхнула ядовитыми колесами, булькнула водой, важно поднялась на тонкие ножки. Преисполненная достоинства, надела китель, нарядилась в фуражку.

Она громко, как будто зал ожидания был полон, объявила:

– Прошу пройти на досмотр.

– У вас очень строгие таможенные правила, – подмигнул Началов. Смерть не ответила и надменно уставилась поверх Началова, рассматривая что-то за его правым плечом, видное ей одной.

Началов вздохнул.

– Так-таки ничего и нельзя пронести?

Фуражка качнулась:

– К сожалению. Это не разрешается.

Тот еще раз развел руками. Это входило в дурную привычку, еще немного – и он забьет ими, словно крылами, и попытается взлететь. Началов огляделся: да, хорошо бы прихватить это, и вон то, и еще вон то, но правила есть правила. Взгляд его упал на пухлый том, покрытый налетом пыли и непонятно когда исчерченный пальцем.

– Послушайте, – сказал Началов. – Я все-таки попросил бы вас. Вы видите эту книгу? Дело в том, что я ее еще не прочел, а собирался давно. И не собрался.

– Никак не могу, – возразил таможенник. – Вы же разумный человек. Вы сами знаете, что это невозможно.

– Да, но вы знаете больше. Может быть, как-то получится?

– Нет, не получится. Никакого багажа.

Началов задумался.

– Все таможенники одинаковы, – заметил он укоризненно. – Как же мне быть?

Собеседник бесстрастно молчал. Нечего было и думать сунуть ему на лапу.

– Знаете, что? – снова заговорил Началов после непродолжительного раздумья. – Мне это напоминает историю с лишней бутылкой водки. Таможенник ни в какую не соглашался ее пропустить, и путешественнику пришлось ее выпить прямо на таможне. И провезти эту вещь в себе.

Таможенник проявил некоторый интерес.

– И что же, он так и выпил целую бутылку, тот человек? – спросил он недоверчиво.

– А что ему оставалось делать? Другого выхода не было. Так что позвольте…

Глаза таможенника расширились, и брови взметнулись так, что фуражка съехала на затылок. Началов подобрал том, небрежно смахнул с него пыль, уселся в кресло и раскрыл книгу на середине.

Он счел нужным кое-что пояснить:

– Видите ли, это очень важный труд, фундаментальный. О жизни и смерти, о боге, о вере, о мироустройстве и предназначении человека. Я не могу уехать, не ознакомившись.

– Но вы же не сможете прочитать все.

– Конечно, – улыбнулся Началов. – Это же не бутылка. Но хотя бы часть.

Он просидел в кресле пятнадцать минут, потом захлопнул фолиант и встал.

– Ну, вот и готово, – сказал он бодро. – Теперь уже точно пора.

Таможенник впился в него острым взглядом, пытаясь проникнуть в череп и оценить содержимое, укрывшееся от досмотра.

– На месте у вас и это отберут, – пообещал он многозначительно.

Началов рассмеялся, подался вперед и похлопал его по плечу.

– Милый! Да ведь с бутылкой та же история. Что от нее останется? Одно воспоминание, и довольно неприятное.

Тот не стал затягивать разговор, снял фуражку и метнул ее в сторону. Сбросил китель, сделал глубокий вдох. Началов съел его, и выпил, и лег на кушетку, закрыл глаза. Декоратор схватился за кисть и начал поспешно перекрашиваться в настоящее; Началов не хотел видеть, что у него получится. Он немного боялся и мысленно пенял таможеннику за то, что тот по глупости пропускает такие опасные чувства.

© ноябрь 2006

Новое платье короля

Профессор сидел в кресле. Он как раз собирался завтракать и в домашней обстановке выглядел фигурой милейшей и трогательной. Он даже нацепил слюнявчик.

– Не угодно ли откушать? – спросил он у гостя, аккуратного и скромного молодого человека.

– Благодарю покорно, я сыт, – ответил тот.

– Ну, в таком случае прошу меня извинить, – и профессор схватил серебряную рюмку с яйцом. – А вы – вы присаживайтесь, присаживайтесь…

Молодой человек вежливо поблагодарил и опустился в кресло, скользнув равнодушным взглядом по массивным перстням, украшавшим профессорские пальцы. Профессор с благодушной миной принялся кокать яйцо.

– Мне ваше лицо знакомо, – объявил он, откладывая ложечку и поддевая скорлупу розовым ногтем. – Где бы я вас мог видеть?

– У вас хорошая память, – сказал с чувством молодой человек и слегка покраснел.

– На лекции… да, не иначе как на лекции… – продолжал профессор задумчиво.

– Это просто поразительно! – воскликнул гость. – Действительно, на лекции…

– Вот только – на которой? – и брови профессора сделали мостик, а любопытные глаза округлились.

– На которой вы демонстрировали маску, – подсказал молодой человек, вложив в подсказку всю дозу любезности, на какую он был способен.

– Ах, да, конечно! – просиял профессор. – Вы сидели в первом ряду…

– Верно…

– … и, не скрою, мне было очень занятно следить за вашей реакцией…

– Очень приятно слышать…

– И я искренне рад… м-да…

Какое-то время они обменивались комплиментами, пока как-то вдруг разом не замолчали. Профессор сделал выжидающее лицо и окунул ложечку в желток. Тяжело ударили часы.

– Так вот, профессор, – молвил молодой человек, чуть помедлив, – я не вполне согласен с вашей точкой зрения.

– Так! Очень забавно! Интересно будет послушать! – и профессор устроился поудобнее, готовясь насладиться.

Гость не спешил с ответом, собираясь с мыслями. Видно было, что его прежде всего волнует форма выражения несогласия.

Профессор снисходительно отвел глаза и позволил себе вспомнить упомянутую лекцию во всех подробностях. То, бесспорно, была одна из самых удачных лекций, просто блистательная лекция.

…Народу собралось много, и аудитория как нельзя лучше отвечала профессорским чаяниям. В основном присутствовали психопаты, истерики и прочие экзальтированные личности, помешанные на разного рода аномальных явлениях. Профессор, известный своим материалистическим и скептическим отношением к проблеме, казался им легкой добычей, и они жаждали назадавать побольше мудреных вопросов. Профессор посмеивался про себя. Он ненавидел психопатов и истериков и, в свою очередь, обожал наблюдать их, трепыхающихся, раздавленных научной логикой и неопровержимыми фактами. Он прямо-таки преображался на кафедре, руша и топча глупые иллюзии и беспочвенные верования.

Спрашивали обо всем. Профессор, с достоинством поигрывая очками, не пропустил ни одного выпада. Он объяснил, в частности, что более девяноста процентов наблюдений так называемых НЛО связано с чисто физическими феноменами, а все, что остается необъясненным, – тоже, разумеется, физический феномен, для понимания которого попросту не хватает научного багажа. Растолковывая истинную сущность экстрасенсов, он сообщил, что"экстра"в этих людях ничего нет и что они просто"хорошие"сенсы», – то есть имеют более низкий порог восприятия тепловых излучений и более высокую скорость анализа полученных данных. Он показал слайды, на которых были запечатлены останки «таинственно» исчезнувших в Бермудском треугольнике самолетов, обнаруженные спокойно ржавеющими на морском дне. И так далее. К концу лекции атмосфера в зале накалилась донельзя. Потесненные в своих убеждениях слушатели были готовы разорвать профессора в клочья. Они понятия не имели, какой сюрприз он припас на закуску.

Неожиданно для всех профессор сделал либеральный реверанс.

– Я материалист, – сказал он. – Я ученый. И как ученый я вынужден признать, что все же существуют некоторые вещи, которые не поддаются и вряд ли поддадутся научному объяснению.

С этими словами он открыл саквояж и извлек грубо слепленную глиняную маску с зияющими отверстиями на месте глаз, рта и носа.

– Эту маску мне подарил один тибетский мудрец, далеко продвинувшийся в изучении потусторонних тайн. Она представляет собой слепок с его собственного лица. Он зарядил эту маску силою духа, после чего она смогла в определенных условиях оказывать воздействие на окружающих. Сейчас мы выключим свет, я пущу запись древнетибетских заклинаний, а вы поделитесь после своими ощущениями. Должен предупредить уважаемую аудиторию, что тем, кто не склонен доверять чарам темного порядка, лучше покинуть зал.

Ни один человек не покинул зал, свет был потушен, и профессор включил запись. Из динамика послышалось монотонное дребезжание басовой струны. Мелодия – бурятского или вроде него – происхождения леденила кровь. Вскоре послышалась тарабарщина. Загробный голос торжественно вещал на незнакомом языке о таинственных делах. Преобладали звонкие согласные, а слова большей частью были односложными. На маску направили прожектор, и казалось, будто это она сама говорит, освещенная призрачным бледным огнем.

Профессор наблюдал. Многие в зале пребывали в прострации, иные усиленно сморкались, третьи вращали головами и делали странные вычурные жесты. Один из операторов вдруг выронил видеокамеру и поспешил на выход, заливаясь слезами. Временами возникали очаги беспричинного хохота, возбуждение росло.

Процедура длилась около пяти минут. Наконец профессор остановил ленту, попросил зажечь свет и предложил слушателям высказать свои соображения.

Впечатления от сеанса были самые разные. Кто-то, захлебываясь, признался в том, что ощутил мощное тепловое излучение, кто-то не сумел совладать со слезами, кто-то видел ангелов, а кто-то – и хороводы чертей.

Профессор подвел итог.

– Все это, – сказал он, и глаза его жестко сузились, – была игра, чушь и околесица. Я позволил себе разыграть вас, чтобы вы на собственной шкуре смогли убедиться в смехотворности ваших воззрений. Никакого мудреца я не знаю, маску вылепил сам, а на пленку начитал бессмысленный набор звукосочетаний. Теперь вы видите…

Возмущенный рев покрыл его слова. Многие, вскочив, кричали: «Это бессовестно! Как вы смеете обманывать публику!»– и прочее в том же роде, что профессору было милее лавины аплодисментов.

– Не знаю, не знаю, – приговаривал он сытым голосом, укладывая саквояж – Лекция окончена. Желаю всего наилучшего.

…Все эти события, изложение которых отняло у нас столько времени, пронеслись в сознании профессора за долю секунды. Теперь ему предстояло разделать гостя под орех, и лицо его волей-неволей утратило всякую трогательность. Он был готов к сражению.

– Нуте-с?

Ложечка дернулась, взбалтывая желток. Молодой человек поднял глаза.

– Видите ли, профессор… Все дело в том, что вы – неважно, какими мотивами вы руководствовались – произвели ряд действий. Этих действий никто до вас не совершал. Независимо от того, верите ли вы в сверхъестественные силы или нет, вы совершили вполне конкретные, осязаемые манипуляции: изготовили маску, погасили свет и выдали определенную информацию. Опять-таки неважно, была ли она изначально истинной…

– Люблю образованных молодых людей, – с удовольствием отметил профессор. – И с чем же вы, сударь мой, не согласны?

– Да знаете… – улыбнулся гость, пожимая плечами, – несогласия как такового, может быть, и нет… Суть в другом. Вот вам пример: человек, испытывающий внутреннюю тягу к Божеству, в конце концов изберет для себя ту религию, ту форму служения этому Божеству, которая больше подходит ему лично. Возможно, это будет Христос, возможно – Магомет или Будда… Вы ведь как атеист согласны с этим?

– При условии отрицания мною Божества как такового – конечно, – кивнул профессор, изучая собеседника.

– Отрицайте, кто же вам мешает… Но силы, силы-то, которые предрасполагают к поиску – они вполне реальны. Им зачастую лишь не хватает формы… обители, в которой они могут успокоиться… Вот я, например, отношу себя к служителям противоположного, темного начала. Я, если вам будет угодно, сатанист…

– Весьма рад, – профессор заерзал в кресле. Одно дело – обломать неврастеника, совсем другое – вразумить помешанного. Он машинально промокнул губы.

– Вы могли вкладывать в ваше детище сколь угодно большое количество идей, – продолжал гость, воодушевляясь. – Но вы, сами того не желая, создали нечто большее, нечто не бывшее до вас прежде… Я всегда с уважением относился к традиционным сатанинским обрядам – черным мессам, целованию козлиного зада и прочим вещам. Но это казалось как бы не моим… Форма не соответствовала моему внутреннему настрою. И вот я увидел вашу маску… – голос гостя задрожал. – Умоляю, профессор, отдайте ее мне! Тогда, в зале, я пережил, глядя на нее, чувство редкой гармонии. Имея ее в своем распоряжении, я мог бы вздохнуть свободно и полностью отдаться служению силам Тьмы. Мой идеал обрел единственно возможные для меня очертания… Видя вашу маску перед собой, я смогу беспрепятственно, в полном согласии с самим собой осуществлять наши ритуалы… Прошу вас, отдайте… я встану на колени…

– Боже вас упаси! – вскричал профессор, откидываясь в кресле. Кивком головы он указал на большой, красного дерева шкаф с застекленными дверцами, где хранились различные диковинки. Счастливый, что дешево отделался, профессор не пожалел бы и всего шкафа. – Она там, берите ее, она ваша! – И он негодующе принялся за яйцо.

Молодой человек вскочил. Сверкая глазами, он рванулся к шкафу, извлек свое сокровище и бережно водрузил его на журнальный столик.

– Так… – бормотал он. – Нет, вот так… Пусть взгляд падает под этим углом… Совершенство! Совершенство!

– Это так свойственно человеку, – с философским миролюбием заметил профессор. – Я имею в виду – осчастливить пустую идею материальной оболочкой.

– Конечно, – согласился молодой человек. – Это как новое платье… для короля, – он открыл свой чемоданчик и начал один за другим вынимать новенькие, сверкающие хирургические инструменты. Они были настолько острые, что один их блеск, казалось, опасен для роговицы не менее бритвы.

Профессор капнул желтком на слюнявчик. Глядя в его расширившиеся зрачки, гость произнес:

– Профессор, прошу вас, если вы мучаетесь мыслью, завопить вам сейчас или сделать это немного позже – не тяните, давайте сразу. Во-первых, дом ваш стоит на отшибе и ваших воплей никто не услышит, а во-вторых – лично мне они доставят большое удовольствие.

(с) апрель 1992

Уши под хреном

Наталье Погодиной

– Вам интересно мое мнение? Оно очевидно: апофеоз маразма.

Так высказался прозаик Глебовченко, давно причисленный к сонму литературных зубров. До зубра он не дотягивал сложением – скорее, вычитался из себя самого, взамен же рогов Глебовченко заточил себе отменные зубы. Впрочем, зубры словесности в ином не нуждаются.

– Да кто же спорит, – поморщился прозаик Ильин.

Глебовченко взвился:

– Ну так и что? Оно и будет продолжаться, любая глупость, которую придумает Правление?

– Да вы ее и придумали, – добродушно напомнил Финкельман.

– Ну так это же было в буфете, – прорычал Глебовченко. – Под очищенную! Вы, Финкельман, под нее тоже, небось, сплошные шедевры рожаете?

Грузный Финкельман усмехнулся. Все его шедевры остались в прошлом, и с некоторых пор он пил очищенную просто так.

Собрание накалилось. Новость заключалась в том, что некто – теперь, как неожиданно выяснилось, Михай Милаич Глебовченко – предложил устраивать творческие вечера для читателей, которым прочитанное не нравится.

Литератор Мухарев обрадовался настолько, что взревел:

– Да! И квоты! Квоты на каждого! Иной собирает по десять бенефисов за десять же дней! Дело надо исправить! И каждого, всех обязать единожды в году отчитаться…. Выступить перед теми, кому его писанина не по душе. А то понятное дело! нагонят друзей и попутчиков, жен и детей, декламируют и наслаждаются.

Про Глебовченко тогда забыли, а нынче вспомнили.

– Ваша идея, Михай Милаич?

Прозаик съежился в кресле. Зубы у него уже успели втянуться так высоко, что заломило в глазах.

– Ну, и пойдете у нас, как принято выражаться в судебной среде, паровозом. Одно выступление в год, с вас и начнем. Авторское чтение перед группой недоброжелателей.

– Но зачем?

– Да затем, – вмешалась секретарша, всем ведавшая и правившая, – что это пиар. Наш дом литературного творчества дышит на ладан. Вам показать отчетность?

Дородная поэтесса Ладонникова задышала:

– Я честно не понимаю, зачем приглашать тех, кому не нравится. Не нравится – не читай!

Секретарша погрозила ей пальцем:

– Нет! Вот им-то, может быть, и хочется приехать и выступить, а возможности нет! Они-то и нуждаются в трибуне!

Дело решилось. Литературному дому отчаянно недоставало связей с общественностью. Квоту ужесточили – по одному разгрому в сезон. Разрешили группу поддержки.

Мухарев крикнул:

– Не больше одного рыла на пятьдесят гостей!

– Да так и бывает…

– Это когда наоборот! Когда все рукоплещут, а вдруг приходит урод…

Обсудили рекламу. Финкельман пообещал телевидение.

Запретили помидоры и яйца.

Долго спорили, звать ли критиков. Постановили обтекаемо – уведомлять. Желающие найдутся. От участия домочадцев, естественно, отказались. И от присутствия прочих писателей и поэтов – тоже. Никто не хотел оказаться застигнутым в намечавшемся зале – потом же не подадут руки. Вот соболезновать на фуршет, которого никто не собирался отменять – это сколько угодно. Фуршет обсуждали особенно увлеченно, рассудив, что угощение соблазнит и дополнительно подстегнет недовольных читателей.

…Дальше началась угрюмая пьянка, на случай которой в прихожей специально висела доска объявлений с телефоном такси. Кеглем тот намного превосходил все остальные важные номера.

Ильин кривлялся:

– Ваш билетик первый, Михай Милаич! Книжечка-то уже сколько годиков как вышла?

Глебовченко остервенело затягивался в толстый шарф.

Ильин тасовал колоду карт – случалось баловаться после разборов, и даже, помимо бильярда, стояли столы.

– Выпала тебе, Михай Милаич, дальняя дорога…

– А я и прочту! – запальчиво огрызнулся Глебовченко. – Личные письма поклонников. Вот и выйдет очень славно.

– И поклонниц, – подхватил тот. – Главное – поклонниц. Тогда и жену приводи, черт с тобой…

…Литературное чтение состоялось через полтора месяца.

Время года не то поменялось, не то сохранилось, кто его разберет – на берегах-то Невы. Если что и стало теплее, то вещи. Накрапывал дождь, повсюду воцарилась гадость. По скверной погоде обошлись без афиши. Она и не понадобилась, народ прибывал хорошо. Публика рассаживалась в зале намного гуще, чем на обычных поэтических и прозаических чтениях.

Секретарша, хлопотавшая в банкетном зале, удивлялась:

– Неожиданный наплыв!

– Так это наши пустили слух, не понимаете? – Поэтесса Якина отложила разделочный нож. – Давились от хохота, обзванивали знакомых.

Стол уже ломился от яств, бутыли стояли строем. Посреди изготовилась к бою пятилитровая бутыль шотландского виски, поставленная в лафет. Коронным блюдом были объявлены свиные уши под хреном, доставленные из дорогого ресторана. Это были всем ушам уши. Их готовили четыре часа; приправили медом, хреном, тыквой, сметаной и чесноком. Добавили гвоздику и горошки, а сами уши обваляли в сухарях и потушили.

Банкетный зал был строго засекречен, и зрители сюда не допускались – до поры.

Правда, вошел Мухарев.

– Человек шестьдесят! – объявил он восторженно. – Аншлаг! Когда такое было?

– А вы-то, Андрей Николаевич, решились все-таки? Приехали?

– Так уши под хреном! Да я здесь посижу, я в зал не сяду.

…Тем временем из того самого зала уже донеслись первые одобрительные хлопки. И первые свистки. Там и вправду творилось неописуемое. Помещение, обычно вмещавшее человек пятнадцать немощных душ, любителей лирики отношений, было заполнено под завязку. На столе, возглавляемые микрофоном, сиротливо лежали книги Глебовченко. Тощие, в синих бумажных обложках, все они были озаглавлены лаконично: «Былое».

Из публики воскликнул какой-то дурак:

– А думы? Былое есть, а думы куда подевались?

– Да их не хватило…

– Их не было никогда…

– Плагиат, между прочим, тоже учитывайте…

– Нет! Теперь это называется постмодерном!

В простой читающей публике, явившейся с улицы, обозначалась глубокая и странная осведомленность в первоисточниках и направлениях.

Многие разглядывали задумчивые писательские портреты, украшавшие стены.

– Который тут юбиляр?

– Да кто его знает. Не на виду, знаете ли. И не на слуху.

– Наверное, вон тот, который воздух рубит ладонью…

– Нет, слишком молодой. Лучше этот, в очках, с подбородком в горсти…

– Грустный какой…

– Так о былом вспоминает…

Тут за стол взошел высоченный дебелый тип, выдернул микрофон и объявил вечер открытым. Каланча объяснил, что лично писатель Глебовченко прибудет с минуты на минуту, а покамест он примет удар на себя. Великан широко улыбнулся и пригласил задавать вопросы.

С последнего ряда крикнули:

– А почитайте нам что-нибудь!

– С удовольствием.

Великан подцепил «Былое», надел очки:

– «Наташа, обогащенная семимесячным животом, сидела на лестничном подоконнике. Глаза ее сузились в блаженные щелочки. Жених стоял на коленях, упершись лбом в лоно, так как подозревал, что ему туда тоже нужно, на переделку, но лоно уже было занято постояльцем – столь же несовершенным, как выяснилось потом. Все надо переделывать вовремя. По лестнице плыл предсвадебный сиреневый туман, в котором угадывалась летучая версия Агдама…»

Чтение прервалось, к сцене прорвался какой-то потрепанный мужичок с авоськой.

– Погодите, – язык у него слегка заплетался. – Вот вы – писатели. Вот вы о чем, собственно, пишете? Такой у меня вопрос.

Декламатор растерялся.

– Выведите его! – крикнул кто-то. – Он же пьяный.

Но в эту секунду распахнулась дверь, и вошли литературные критики – все на подбор, как один, отмеченные бородами и животами; похожие друг на друга; их было семь богатырей, и самый лютый вышагивал первым: в засаленной гриве седых волос.

– Вот и мы! Вот и мы! Приносим извинения…

Страшный предводитель отпихнул мужичка, сдернул со стола синее «Былое».

– Читаем наугад, – объявил он. – «Он так завыл, что я даже вытянулся в струну. Поднялся я на седьмой этаж.. А он все воет внизу. Я уж обед умял, а он так и воет. Я выгрузился на балкон с книжкой, сел на скамеечку, поглядываю вниз. И там этот юноша катается на ступенях лестницы, что супротив моего дома. Была там такая лестница, сбоку, с видом на набережную Невы. Орет и обеими руками зажимает яйца.»

Лютый критик отложил книжку, выдержал паузу.

– Кто орет и зажимает яйца, позвольте спросить? А? – Критик обвел притихший зал маленькими глазками. – Вид на набережную Невы? Это он орет?

Он отшвырнул «Былое».

– Я вам так скажу, господа, – заговорил предводитель. – Это никакая не литература. Четыре «я» в одном абзаце. Это записи на заборе, в лифте – не знаю. В женской версии это обычно бывает банно-прачечная проза. Она же – любовная. Я думаю, что мы сейчас проведем здесь короткую разъяснительную работу…

Все уже поняли, что критик где-то успел крепко выпить. Однако товарищи-критики сомкнулись стеной, и вскоре семь тучных пожрали семь тощих. Ровно столько экземпляров «Былого» было выложено на стол.

– Извольте, вот образчик каламбура: «Бадаламенти бодал ментов – просто ангел!»…

Критики гремели, и книги в их руках казались партитурами.

– «Оперативное вмешательство на кармане»!

– А вот и поэзия – почти! «Сантабарбара мелкого блядства»!

– «Эпоха борьбы за трезвости. Без пяти рублей два».

Порка длилась сорок минут.

После такого разбора собранию не осталось иного выхода, как перейти в банкетный зал к обещанному фуршету.

Там-то уже давно толпились взволнованные, изнемогавшие писатели и поэты.

– Ну же, ну? Как прошло?

– Да нормально, – лютый критик шагнул к столу, метя вилкой в ухо под хрен.

Секретарша, усиленная поэтессой Якиной, срывала голос:

– Друзья – наливайте же, наливайте! Давайте скорее, от сложных радостей – к простым… Каждый обслуживает себя сам…

Руки, клешни потянулись за ветчинными ломтями и языками. Хлынули жидкости.

Упитанного великана, открывшего вечер, притиснул к стене старичок:

– Ну вот нужны же такие мероприятия, согласитесь?

Старичок оказался пробивной.

– Конечно, отчего бы и нет…

– Но вот я, обычный читатель, дорвался до вас – так вы мне скажите все же, зачем вы все это написали?

Великан взмолился:

– Да я вообще ничего этого не писал! Я сразу же объявил!

Дед расстроился:

– Было шумно, я не расслышал. И далеко сидел. А где же тогда писатель Глебовченко?

– Да он нажрался вмертвую еще за час до начала! Явился первым. Его положили в подсобку, он там сейчас лежит и спит.

– А вы тогда кто?

– Я приглашенный тамада, всего-навсего. Дублер. Между прочим, фотограф и тамада – самые востребованные творческие профессии на рынке труда.

© октябрь 2011

Пленники фольклора

Мышка наконец прибежала.

Поиски мышей оказались непростым делом. В каждом углу, во всех альковах были расставлены мышеловки; скрывались они также под исполинскими, полуприсевшими на гнутых ножках комодами, и под литыми многоспальными кроватями, и в холодных рыцарских залах. Они попадались в жарких кухнях, в сырых ревматических ванных комнатах и даже на конюшне. Замок был захвачен мышеловками всех разновидностей, всех уровней сложности, с приманками и без приманок. Отовсюду то и дело слышались проклятья слуг, впотьмах наступавших на коварные машинки. Сложные переломы рук и ног были обычным явлением; иным же бедолагам случалось и шею свернуть, но ловушек никто из-за этого не выбрасывал. Напротив – серьёзно пострадавшего казнили какой-нибудь особенной казнью неторопливо, вдумчиво – чтоб другие были впредь аккуратнее, да и просто от скуки, благо пользы от несчастного слуги больше не ожидалось.

В сумрачных покоях воцарился ужасный запах сыра – сыр тоже был разбросан повсюду вперемежку с другими продуктами, которые исстари пользуются вниманием крыс и мышей. Всё это впустую, понапрасну гнило и разлагалось, однако сырный дух ухитрялся вобрать в себя прочие ароматы и при том не утратить своего мерзкого лидерства. Безудержно плодились тараканы, мокрицы, ядовитого цвета черви; сонно жужжали объевшиеся чёрные мухи; ступени каменных витых лестниц покрывались темной слизью, испарения сгущались в несвежий туман, который, казалось, вот-вот удастся разглядеть невольно сощуренными глазами.

Тщетные надежды! Проклятый крысолов увёл, как есть, всех крыс и мышей до последней. Он явился из неведомой земли, одетый в высокую шляпу, потёртый камзол и огромные грязные сапоги. Явился вслед за жалобным писком своей же дурацкой дудочки, в котором ровным счетом никто, кроме мышей, не услышал ничего волшебного. И земля отдала своих бессменных квартирантов – грызуны потянулись из дыр и нор сначала сотнями, затем – тысячами и сотнями тысяч. Вряд ли кто прежде догадывался, сколько этой дряни скопилось в сокрытых от глаза недрах: впору в обморок падать, настолько мощным оказался тот поток хвостов, серых лишайных спинок и прижатых ушей. Очень скоро, таким образом, зловещее королевство полностью лишилось подданных, незаменимых в любом зловещем деле.

А так всё удачно складывалось. Так хорошо шли дела. Иван-царевич если и не приветствовал перемены, то уж во всяком случае воспринял их спокойно, без паники. Ведь чудо свободно в своих проявлениях, и если угодно было ему, чуду, проявиться смешением мифов, оно имело на то законное право. Никем не была гарантирована незыблемость сказочного уклада. Главное то, что медведь примчался по первому требованию – что с того, что не тот. Дело своё он знал хорошо, грамотно вывернул дуб и поспешил обратно к брошенному коробу с пирожками и Машей внутри. Иван-царевич, крякнув, плюнул на ладони и взялся за ларец. Как и полагалось, выпорхнула утка; Иван-царевич повелительно свистнул, на зов прилетела послушная Серая Шейка. Мощным ударом плоского клюва она размозжила беглянке голову; в предсмертной родовой судороге утка исторгла яйцо, которое камнем полетело в морскую пучину. Когда Иван-царевич ступил на мокрый песок, там его уже поджидала Емелина щука. Преданно глядя на героя, она держала в пасти яйцо – не простое, а золотое.

Тут начались неприятности. Щука плеснула хвостом и уплыла по щучьему своему веленью, а Иван-царевич, предвкушая скорую расправу над врагом, тюкнул яйцом по гладкому, отполированному водами камню – совсем, как оказалось, зря, потому что яйцо и не думало разбиваться. Царский сын нахмурился, снёс яйцо на каменную плиту, выбрал булыжник поувесистей и припечатал находку как следует, по-русски. Не тут-то было – золотая сфера выскользнула из-под пресса и с силой ударила царевича по колену. Тот скривился от боли, сел на песок и остолбенело уставился на упрямое яйцо. Оно нахально отсвечивало, купаясь в лучах жаркого полуденного солнца. Не помогли и новые попытки, и самые изощрённые технические ухищрения Ивана тоже не возымели успеха. Отчаявшись, он снова начал призывать зачем-то медведя, утку, щуку, но помощнички, исполнив сомнительный долг, даже не откликнулись.

Иван-царевич не заметил, как наступил вечер. Ночевал путешественник в тёмной дубраве, под докучливое комариное пенье; c восходом же солнца, видя, что помощи ждать неоткуда, сунул яйцо в карман и отправился к замку Кащея. В замке, пусть до поры чужая и далёкая, пусть в неволе, но всё-таки жила и здравствовала Василиса Премудрая, и Иван-царевич очень надеялся получить от неё дельный совет.

До Кащеевой обители было рукой подать. Внешний вид строения не обманул ожиданий Ивана: готический стиль, мрачные мозаики окон, устрашающие идолы – в целом же всё опечатано печатями тлена и зла. Подъёмный мост опустился навстречу Ивану, отважный витязь прошёл надо рвом, кишевшим крокодилами, и поставил ногу на первую ступеньку бронированного крыльца. Дверь распахнулась, и на пороге возник хозяин замка собственной персоной. От Кащея исходил неистребимый запах камфоры. Нельзя сказать, что могущественный чародей производил слишком грозное впечатление – вероятно, ему не пошло на пользу бессмертие, и голова у волшебника работала уже не так хорошо, как в годы молодости. Достаточно того, что одет Кащей был в какую-то ветошь, сбоку болталась полицейского вида шашка, лысый череп венчала корона из золотой и серебряной фольги, а перстни давно потеряли блеск и поминутно сползали с исхудавших пальцев. На шее висела тяжёлая золотая цепь, и было видно, что вес её в скором будущем сделается для владельца неподъёмным. Глядя на незваного гостя, Кащей подозрительно пожевал губами.

– Зачем пожаловал? – осведомился он неприятно удивлённым тоном. Ивану показалось, что Кащей ждал с некоторых пор какого-то подвоха и вот теперь убеждался в справедливости своих опасений.

– Знаешь ли, что несу с собой кармане? – ответил Иван-царевич с неожиданным подвыванием, волнуясь.

– Надеюсь, что яйцо, – Кащей фыркнул. – Вопросом на вопрос отвечаешь – из русской ли ты сказки? И откуда этот выспренний тон?

Иван смешался.

– Ты угадал, бесовское отродье! Только в яйце том смерть твоя прячется!

Кащей нетерпеливо закатил глаза.

– О, порождения тьмы! Смерти-то мне и нужно. Чего ж ты ждёшь, окаянный? Или силушки нет переломить иголку?

Иван, насупясь, посмотрел на противника, помялся, затем махнул в отчаянии рукой, полез в карман и вынул золотое яйцо.

– Иголку сломаю с удовольствием, – буркнул он и побагровел от стыда. – Но вот яйцо твоё не бьётся.

Кащей недоверчиво покосился на путешественника:

– Что ты хочешь этим сказать?

Вместо ответа Иван-царевич простёр руку, выронил яйцо, и то с чарующим звоном ударилось о крыльцо.

Кащей тупо смотрел, как драгоценная игрушка, прыгая, скатилась на землю и укрылась под одиноким лопухом. Витязь проводил яйцо взглядом, перевёл глаза на Кащея и сжал рукоять меча. Злой волшебник понял всё без слов, разодрал одежду, являя Иванову взору веснушчатую старческую грудь, и жестом пригласил поразить врага ударом в самое сердце. Иван-царевич, хоть был не слишком крепок умом, догадался, что на победу рассчитывать нечего. Грудь Кащея испещряли чудовищные шрамы – следы многочисленных бессмысленных сражений. Вся надежда была на яйцо – и Кащей, что удивительно, тоже на него совершенно открыто надеялся.

– Сущеглупый бездельник! – прошипел колдун, подобно аспиду. – Где тебе знать тяготы бессмертия! Я ждал тебя целую вечность, хуля и понося магическую силу, которая тебя одного наделила властью подарить мне долгожданное забвение! Дня не проходит, чтоб я не взирал в тоске и скорби на дорогу – вдруг покажется румяный, здоровый дурак с ветром в голове и похотливыми устремлениями в сердце! Он будет держать в руках мою смерть. И вот я обманут, мечты мои рухнули – о, горе мне! О, недостойное смешение чудес! О, высший произвол!

С этими словами Кащей повалился на колени и начал биться головой о крыльцо. Шурша, свалилась игрушечная корона. Иван-царевич пребывал в полной растерянности и не представлял, что делать дальше. Хозяин замка стенал, заламывал руки, угрожал небу в тучах, плакал без слёз, сухим плачем – ничто не менялось: лежало под лопухом неподвижное яйцо, стоял столбом бестолковый Иван с опущенными руками, и вечность, готовая было сдать позиции, вновь утверждалась на неопределённо долгое время. Видя, что Кащей не собирается вставать, царевич осторожно перешагнул через него и углубился в мрачные палаты. Долго плутал он по лабиринту коридоров, переходов и лестниц, покуда – совершенно случайно – не оказался в горнице посветлее: там, в бесконечной печали, предавалась рукоделью Василиса Премудрая. При виде суженого она сразу бросила своё занятие и поспешила к нему навстречу.

– Сокол мой желанный! – начала Василиса, но Иван глядел себе под ноги и ковырял паркет носком сапога. – Что ты, милый, закручинился? – в голосе Василисы зазвучала тревога. – Али хворь какая напала? Утро вечера мудренее!

По поводу последнего у Ивана имелись известные сомнения, которыми он и поделился с невестой тут же, не теряя времени даром. Рассказ продолжался недолго, и к его концу прелестный лик возлюбленной омрачился. Василиса поджала губы и задумалась. Тут в обличии хищной птицы впорхнул убитый горем Кащей – перед лицом опасности он готов был позабыть на время старую вражду и принять участие в совете. Вернув свой истинный вид, чародей без сил опустился на широкую супружескую кровать, Василиса расположилась на троне (трон стоял в каждой комнате – даже в тех, где его присутствие казалось неуместным), а Иван-царевич отстегнул бесполезный меч и уселся на подоконник.

– Нет причин дивиться, – сказала Василиса нараспев. – Когда пришел невесть откуда бродяга-крысолов, я сразу поняла, что свершилось новое чудо и замыслы, положенные в основания прочих чудес, перемешались. Мы перешли в легенду, содержания которой не знаем.

– Никакого смысла, – поддакнул ей Кащей капризным голосом. – Сначала, недруги мои, уразумеем суть – тогда, небось, и выход отыщется.

Василиса Премудрая печально покачала головой.

– Как же нам его уразуметь? За чёрным лиходейством потерял ты, видать, рассудок! В Курочке Рябе – много ль смысла ты найдёшь?

Иван-царевич в разговор не вмешивался, так как по характеру был больше расположен к ратным подвигам, а в высокие, неясные материи вникать не стремился. Он, пока шло совещание, увлёкся войной с воронами, которые, будучи птицами мудрыми, тоже хотели послушать умные разговоры и порывались разместиться на подоконнике.

– Перемелется, – говорила Василиса убеждённо. – Если чудо чудом погоняет, то всё рано или поздно тем же чудом вернётся на круги своя.

– Ошибаешься, – возражал Кащей. – Нет для чудес ничего невозможного – стало быть, нет и закона. А по-твоему выходит, что есть. Ну, как не образуется?

Спор грозил затянуться. Вскоре стало ясно, что оба рассуждают о вещах, о которых не имеют ни малейшего представления. Это понял даже Иван-царевич – ему в конце концов изрядно надоели бесплодные словопрения.

– Вот что, – молвил он, не выдержав. – Образуется – не образуется, а жить-то надо сейчас. Неужто мы не разобьём какое-то жалкое яйцо? Нужно попробовать!

– Дело говоришь, – похвалила его Василиса Премудрая. – Под лежачий камень вода не течёт. Знал бы ты, как мне не терпится с тобой соединиться!

– Может, как-нибудь можно? – спросил осторожно Иван. Но Василиса строго покачала в ответ головой, а Кащей встрепенулся и не по-доброму сверкнул запавшими глазами.

…Приступили, не откладывая: Иван-царевич сбегал за яйцом, и Кащей проводил витязя в кузницу. В кузнице было от чего разбежаться глазам – наковальни, молоты, пилы, прессы, клещи, тиски и плавильные печи.

– Славно! – одобрил Иван. – С таким-то инструментом, да с Божьей помощью – управимся!

– Угу, – кивнул Кащей язвительно. – Если только яйцо не заговорённое.

– Посмотрим, – отозвался царевич бодро. Он положил яйцо на гладкую поверхность наковальни, выбрал молот потяжелее и с размаху опустил на каверзную штуковину. Молот отскочил – Иван едва удержал его в руках, иначе быть бы беде. Кащей, шаркая, подошёл поближе и стал внимательно рассматривать лунку, образовавшуюся в наковальне после удара. Яйцо лежало в лунке – целое и невредимое. Злой волшебник обречённо махнул рукой и пошел вон из кузницы. Иван-царевич сдаваться не желал – он зажал непокорный предмет в тиски, разложил все пилы, какие нашёл, и принялся за работу – да только лезвия, отменно прочные на вид, стирались в мгновение ока. Согнулось и звонко переломилось долото; отлетевший обломок чуть не угодил царевичу в лицо, но Иван успел вовремя отпрянуть. И неудачи преследовали царевича, за что бы он ни брался. Обессилев вконец, он оставил пустую затею и поплёлся обратно ни с чем.

Вновь собрались в Василисиной горнице. Старый колдун, хоть и ушёл из кузницы, заранее уверенный в провале предприятия, всё же, видно, тешил себя призраком какой-то надежды. Появление разгорячённого, унылого Ивана подкосило его окончательно. Василиса Премудрая тоже заметно расстроилась. Она побледнела, приложила руку к сердцу, но вскоре сумела себя обуздать и спокойно объявила:

– Знать, такая наша доля – придётся ждать.

– Ждать!! – завизжал Кащей, теряя самообладание. – Сколько ж мне ещё ждать, побери вас прах?!

Никто ему не ответил. Кащей забегал взад-вперед, цепляясь шашкой за домашнюю утварь. Василиса молвила, ни к кому в отдельности не обращаясь:

– Нам нужна мышка.

– Какая-такая мышка? – провыл Кащей и в исступлении хватил себя кулаком в грудь.

– Самая простая, серенькая мышка, – объяснила Василиса кротко, не обращая внимания на ярость своего тюремщика. – Которая бегает, машет хвостиком – понимаете?

– Я понял! – закричал восторженно Иван-царевич. – Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось!

– Где я возьму вам мышку, черт возьми? – проворчал Кащей. – Ах, неспроста приходил этот проклятущий крысолов! Он нарочно увёл всех мышей, потому что знал, как они нам понадобятся!

– Правильно глаголешь, – Василиса терпеливо вздохнула. – Конечно же, он знал. Я же говорила, что мы очутились в новой, неизвестной сказке. Кто-то продумал начало – мы-то и ведать не ведали, что оно уже началось. Верно, и конец придумает.

– Придумает! – проскрипел Кащей с горечью. – Знать бы, какой… Начало-то уж больно весёлое! Ну нет, я не намерен сидеть на печи и ждать паршивую мышь. Надо ее найти во что бы то ни стало – найти и изловить. Раз больше ничего не остаётся, пусть она бегает и машет хвостиком, пока не околеет.

Так появились в замке мышеловки. Каждый день их проверяли и, бранясь, пинали сапогами пустые ловушки. Мыши не шли. Пускаясь на разные штуки, Кащей даже выучился кое-как играть на дудочке, но звуки, которые он из неё извлекал, не имели над грызунами власти. Чародей применил колдовство, после чего неприятный, гнусавый напев дудочки стал приманивать жаб, дождевых червей, и даже пришла из-за морей-океанов диковинная ехидна – всё это не годилось. Испробовал Кащей своё могущество и по-иному: превратил в мышей парочку слуг, но напрасно – своенравное яйцо уворачивалось от ударов заколдованных хвостов. Тогда колдун призвал на помощь летучих мышей – их в замке было чрезвычайно много, буквально на каждом шагу висели они гроздьями, головами вниз, сохраняя в прохладной крови дремлющее бешенство. По части хвостов, однако, летучим мышам похвастать было нечем. Сотни раз они сбивали несчастное яйцо ударами перепончатых крыльев, но в неизменном яичном звоне слышалась только издевательская насмешка.

Иван-царевич остался жить в замке, чтоб всегда быть под рукой в случае чего. Не то придёт вдруг мышь, а героя – ищи-свищи, как ветра в поле, – нет уж! пусть пока живет. Он день-деньской бил баклуши, слонялся по замку, поминутно лез не в свои дела, а вскоре и вовсе залёг на печь, уподобляясь своему былинному собрату и от безделья делаясь всё больше на него похожим. А перемен пришлось ждать долго.

Унылые, бесславные годы потянулись один за другим. Кащей с каждым днём глупел, и у многих возникала надежда, что он, в согласии с изменившимися условиями, умрёт естественным путём, без помощи Ивана. Замок приходил в запустение, слуги разбегались кто куда, и никто не пытался их вернуть. Оставшихся – особенно, как уже говорилось, невинно пострадавших от мышеловок, – со скуки мучили, казнили и всячески надругались над мёртвыми телами. Даже Василиса Премудрая втянулась со временем в это занятие. Их отношения с Кащеем постепенно приняли очертания брака, заключённого по расчёту, и долгие годы совместного житья-бытья понемногу сгладили изначальные разногласия. У Кащея была богатая, уникальная в своём роде библиотека, и Василиса часами просиживала в обществе инкунабул, берестяных грамот и папирусов. Она частенько читала Кащею вслух – в основном, про Агасфера, поскольку волшебнику приятно было сознавать, что кому-то приходится ещё хуже, чем ему. Он, по крайней мере, знал, где искать свою смерть. Кругозор Василисы неуклонно расширялся, покуда увядала красота – пленница безобразно располнела, сделалась прожорлива и, наконец, заболела сахарным диабетом. С Иваном-царевичем они по-прежнему были недоступны друг для друга. Никто из троих не в силах был разрушить злые чары. На первых порах Иван сильно мучился, маялся и тосковал. Однако, с течением времени, внешний вид Василисы перестал разжигать в его сердце пламень, и Иван-царевич успокоился. Если бы кто теперь спросил его, что, собственно, он делает здесь, в этом замке, в откровенно сомнительном обществе, он не нашёлся бы с ответом. Лёжа на печке, он строил фантастические, принципиально неосуществимые планы, поглощал чугунки пшённой каши и выхлёбывал вёдра щей. Наступил день, когда царевич совсем перестал выходить к завтраку, обеду и ужину. А после вообще прекратил какие-либо хождения, предпочитая лежачий образ жизни.

Кащей, напротив, становился всё более деятельным. Проку от его активности было, впрочем, с гулькин нос. Однажды, в недобрый час, ему вообразилось, будто злополучное яйцо из чистого золота – вовсе не то яйцо, в котором спрятана волшебная игла. Благо заняться больше было нечем, он приступил к поискам другого, настоящего яйца, – и вот, оказавшись под нестерпимым Кащеевым игом, застонали окрестные деревни: было приказано доставлять в замок все до единого свежие яйца, сколько бы не нанесли работящие курицы. Кащей лично протыкал каждое яйцо вязальной спицей, а после неизменно сквернословил и плевался. Скопились целые горы без толку изуродованных яиц; в конце концов Кащей, выгнав Василису Премудрую из книгохранилища, усадил её за художественную роспись скорлупы. Размалёванные яйца, более не нужные, относили в подземный ледник, чтоб не портились. С приходом Пасхи их тащили в ближайшую церковь, освящали (с этим сложностей не случалось – ведь в яйцах не было найдено ничего, связанного с Кащеем – в том числе, правда, и его смерти) и раздаривали крестьянам. А яйца продолжали стекаться возами. Василиса, не справляясь с работой, протестовала, и местных жителей постигло новое горе – Кащей, не долго думая, по старой привычке наворовал девиц в большом количестве и отдал в услужение строптивой наложнице. Образовалась настоящая мастерская по росписи; красны девицы, лишенные мужского внимания, томились – Кащей по причине старческой немощи лишь бессильно скрежетал зубами, а Ивану-царевичу заменяли полноценную жизнь бесконечные праздные грёзы. Обманутые, забытые девицы дневали и ночевали в мастерской, предаваясь мечтаниям о наилучшем устройстве жизни. «Воистину, что-то новенькое… Отродясь не слыхивал подобной чуши. Подозрительные сказки, вредные», – бормотал Кащей, когда случалось ему подслушать нелепые фантазии.

…Не заметили, как потянулись юбилеи – пятьдесят лет Василисе, шестьдесят, семьдесят… Все действия, предпринятые с целью заполучить к себе мышей, утратили первоначальный смысл и выродились в выхолощенные ритуалы. Ежедневно проверялись мышеловки, ежедневно разбрасывались лакомства, но при этом все, похоже, и думать забыли, зачем это делается, и даже позабыли, как выглядит мышь как таковая. А вскоре забот и хлопот прибавилось: Василису разбил паралич, она слегла и лежала бессловесная, словно колода. Аппетит её сделался поистине ненасытным. Так как слуги, которых к тому времени ещё не успели казнить, разбежались кто куда, на хозяйстве остался сам Кащей. Стряпня его никуда не годилась, Василиса злобно мычала, отталкивая блюда здоровой рукой, приходилось готовить что-то особенное. Отвергнутую пищу Кащей относил Ивану-царевичу – тот съедал всё без остатка. Василиса Премудрая, насытившись, знаками требовала сказок, и Кащей, не балуя её разнообразием, заводил из вечера в вечер одно и то же: дед бил – не разбил, баба била – не разбила… Глаза Кащея светились безумием, руки дрожали, слова с каждым днем выговаривались всё труднее – сторонний слушатель, в конце концов, не смог бы разобрать ни слова, а Василиса догадывалась о содержании лишь по накатанным, отработанным интонациям.

Наступил день, когда припасы в замке кончились. Девицы – теперь уже особы весьма почтенного возраста – грозились устроить голодный бунт. Слез с печи недовольный Иван-царевич – слез и упал, запутавшись в многолетней седой бороде. Приподнималась на локте возмущённая Василиса, осыпая нерадивого Кащея словесной окрошкой. Мышь, которая невесть откуда прибежала, никто не замечал; оскорблённый зверёк сердито пищал, требуя себе пищи, путался под ногами; Иван с Кащеем швыряли в мышку, чем придётся. Так продолжалось до того момента, когда взгляд Ивана случайно упал на книгу сказок, раскрытую как раз на нужной странице. Бумагу покрывал толстый слой пыли, но сквозь последнюю ещё можно было различить картинку – там была нарисована мышь: как она бежит по столу, как машет вёртким хвостиком… Иван заревел диким рёвом, на шум прибежал Кащей и увидел, что убелённый сединами витязь стоит, раскачиваясь из стороны в сторону, и глаз не сводит с какой-то книжки. Иван принялся возбуждённо тыкать в страницу пальцем; до Кащея, наконец, дошло.

– Вот оно, – прошептал он невнятно. – Ужель дождусь, увижу мой конец воочию…

Кряхтя, Иван поспешил за яйцом. Оно каким-то чудом не потерялось в воцарившемся хаосе; царевич осторожно положил его на стол, отступил в дальний угол и замер, не дыша. Мышка, рассерженно ворча что-то мышиное, вскочила на стол как бы между делом и так же между делом, походя, будто выполняла некую второстепенную, не главную для себя работу, сбила яйцо на пол. Яйцо, упав, развалилось на две аккуратные половины; в одной из них, как в колыбельке, покоилась сверкающая острая игла.

Тут все заплакали – и дед, и баба.

Правда, плакали по разным причинам. Кащей плакал от радости – его давнее желание готово было вот-вот исполниться. Иван-царевич плакал о безвозвратно ушедших, впустую растраченных молодых годах. А Василиса Премудрая плакала в силу своего заболевания, потому что других поводов к слезам у неё не осталось – она давно уж перестала понимать происходящее вокруг и невольными слезами отвечала на всякое внешнее и внутреннее событие.

Откуда не возьмись, возникла в горнице курочка Ряба.

– Ко-ко! – закудахтала она самодовольно. – Не плачь, дед, не плачь, баба! Я снесу вам яичко новое, не золотое, а простое!

Но Кащей с Иваном, не сговариваясь, прыгнули на неё и в мгновение ока свернули бедовую, глупую голову.

© октябрь 1998

Рыба

Трифонов поставил Бобронову шах и мат в четыре с половиной хода. Половина повисла, потому что собственно физическое действие осталось незаконченным. Трифонов замахнулся ладьей, а Бобронов уже все понял и остановил его руку на пике движения по убийственной дуге.

Шелестели липы, кружилась пыль.

– Красивые шахматы, – пожаловался Бобронов, вставая.

– Уголовники делали, – старенький Трифонов оскалился железным ртом. – Вот где умельцы! Урка. Левша! Сторговались мы славно. Он дорого не взял, а им цены нет…

Бобронов топтался, не решаясь окончательно уйти.

– Ну, ступай! – весело велел ему Трифонов.

– Давай, шагай! – подхватили остальные шахматисты и зрители в шляпах, всего человека четыре или пять. – Правило есть правило!

Бобронов и сам понимал, что правило. Местность, где он проживал, то есть малая родина, делилась в смысле досуга на два уровня. Аристократия сражалась в шахматы, а чернь забивала козла. Бобронов метил в авторитеты, он мечтал выиграть интеллектуальную игру. Но разместившиеся под унтерденлипами гроссмейстеры разделывали его даже не шутя, а в порядке рабочего полуденного перекура.

Шахматисты завели жестокое правило. Аристократа, проигравшегося трижды, ссылали, он изгонялся в домино. Это напоминало гражданскую казнь. А мастера уровня Бобронова, вообще не способные ни к каким развивающим играм, допускались в качестве придворных шутов.

– Я такой же человек, как и вы, – бормотал Бобронов, семеня по тропинке, усыпанной свежевыпавшей листвой. – Мне попросту не везет.

Среди лип попадались дубы, и он наступал на желуди.

На выходе из сквера уже открывался прекрасный вид на двор, где вокруг стола сидели малопрестижные доминошники. Они колотили лапами по столешнице, перемежая удары отрывистыми бессодержательными выкриками.

– Ха! Ха! – дикие звуки напоминали стрельбу петардами.

Любому было понятно, что азартные игры подобного рода не вознесут в облака, не принесут положения, не выпрямят позвоночник и не расправят плечи.

Под столом стояла позорная бутылка с вином, жалкий удел, жребий посредственности. Бобронов медленно приближался к ристалищу, где его хорошо знали, всегда приветствовали и по-своему любили.

– Садись, сосед! – крикнул ему огромный человек, одетый в вытянутую майку навыпуск. – Снова продулся? Стакан Бобронову!

Из дома напротив за игрой наблюдали двое. По пояс обнаженные, татуированные звездами и куполами, они сидели возле окна во втором этаже, раскидывали картишки. Длинный и тощий, с синими эполетами на плечах выбрасывал карты, не забывая поглядывать во двор.

Партнер остановил его:

– Хватит, себе.

– Девятнадцать, – раскрылся тощий.

Партнер, фигура покрепче и вида совсем свирепого, бросил карты на стол:

– Восемнадцать.

– Не прет тебе, Рыба, – меланхолично заметил тощий, закуривая папиросу.

Крепыш опрокинул в себя стакан.

– Ну, ставлю его, – пробурчал он вроде как недовольно, но и равнодушно.

Бобронов присел на лавку, для него нарочно подвинулись. Игроки выбивали из рассохшегося дерева душу.

– ГусенИчные пошли!… гусенИчные!…

Вскоре Бобронова приняли в круг, и он ощутил себя элементом сообщества – пусть не того, в которое рвался, но все-таки не лишним человеком. Он повеселел и начал думать, что лучше быть первым в провинции, чем вторым в метрополии. Понижение в статусе сопровождалось повышением шансов.

Сосед Бобронова, разнорабочий из продуктового магазина, сидел уже крепко выпивший и вел запись.

Татуированный тощий тем временем высунулся в окно, присматриваясь к удаленному скверу, где жировала белая кость.

– Может, лучше оттуда?

– Не, – отозвался Рыба. – Я им шахматы продаю. Давай еще.

Тощий выдернул карту, Рыба принял, заглянул, задумался.

– Еще.

– Рыба! – донеслось со двора.

За столом оживились, сидящие задвигались, расположились под тупыми углами, чтобы лучше видеть, как Бобронов полезет под стол. Бобронов полез безропотно, встал под столом на четвереньки, заискивающе выглянул – готов.

– Козел! – удовлетворенно воскликнул огромный толстяк в майке.

Игроки застучали по столешнице в веселом ожесточении.

– Меее!… Меее!… Меее!… – закричал Бобронов из-под стола.

– Двадцать одно, – сказал тощий.

– Вот сука, – выругался Рыба и вышвырнул две десятки. – Не нравится мне что-то, как ты катаешь… Ну, ладно. Так которого завалить, козла?

– Меее!… – голосил Бобронов, незаметно увлекшийся и вошедший во вкус.

– Как договаривались, – отозвался катала. – Козлы на то и козлы, чтобы их мочить.

– И как валить? Тупо или сделать ему цыганочку с выходом?

Бобронов блеял, развлекая окрестности.

Тощий закатил глаза.

– Давай цыганочку. Зарядим ему по полной. Чтобы понимал, падла, что и к чему. И нам веселее будет.

© февраль 2011

Пищевая цепочка

Когда пельмени всплыли, на них проступили письмена.

Имя-Отчество пошуровал ложкой, поймал, присмотрелся. Чернильные строчки казались сплошными, так как буквы при кипячении почти слились. Имя-Отчество решил, что виновата упаковка: наверное, отпечатались технические характеристики. Состав, инструкция, противопоказания, пользовательское соглашение.

Хотя в глубине души Имя-Отчество понимал, что столкнулся с чем-то иным. Начертания проступили из глубины, выразив суть. Но думать на упаковку было спокойнее. Он не стал доставать ее из мусорного ведра, чтобы проверить. Имя-Отчество осторожно съел пельмени, в любую секунду готовый услышать живое попискивание. Съешь книгу, шептал ему невидимый ангел. В устах будет сладко, а в животе станет горько. Так и случилось, уже через полчаса. Имя-Отчество засел на толчке, и вскоре из-за двери понеслись вопросительные звуки.

Он решил какое-то время не прикасаться к пельменям и перейти на сосиски. Вечером Имя-Отчество поставил вариться две штуки; через пару минут они лопнули вдоль, раскрылись подобно развратным раковинам с жемчужной болезнью, но вместо жемчуга в них тоже явился текст. На сей раз Имя-Отчество сумел кое-что разобрать: сдержанные поздравления с чем-то, отчет о неких цифрах и обещание перспективы. На толчке он просидел без толку, так ничего и не дождавшись.

Имя-Отчество послал сосиски с пельменями к чертовой матери и перешел на картошку. Очистил первую, и начертания были под кожурой. Он взял увеличительное стекло, вчитался и понял лишь, что снова видит наброски к официальной речи. Страна, национальная гордость, стабильный рост и рост стабильности, несокрушимость духовной основы. Имя-Отчество прошелся ножом вторично, взял глубже. Выяснилось, что слова тяжами уходят вглубь, образуя чернильное ядро в сердцевине. Имя-Отчество поел картошки, и к вечеру весь заболел – в смысле боли, с головы до пят. Мышцы ныли, лицо горело, в суставах засели голодные мыши.

Он отправился сдать анализы.

– Очень много эозинофилов, – сказал ему доктор. – Типично для паразитарных инвазий.

– Попроще, пожалуйста, – попросил Имя-Отчество.

– Какие-то глисты, – объяснил тот. – Давайте возьмем биопсию.

От Имени-Отчества отрезали по кусочку, там и сям. Доктор оказался прав. Ткани Имени-Отчества были набиты личинками, вроде трихин.

– Весьма неприятно, – заметил доктор. – Такие вещи трудно лечить. Вы, дорогое Имя-Отчество, сделались по стечению обстоятельств Промежуточным Хозяином.

– Хозяином чего? – осведомился Имя-Отчество.

– Бог его знает, – пожал плечами доктор. – Я вижу такое впервые. Промежуточный Хозяин наполняется промежуточными формами. Потом его – как свинью, например, или какого кабана – съедает Окончательный Хозяин. И вот уже в нем паразит развивается в окончательную форму. Обычно это червяк, хорошо знакомый нам всем.

– Кто же меня, в таком рассуждении, съест? – тупо спросил Имя-Отчество.

– Этого я не скажу. Понятия не имею. Ситуация редкая. Опять же возьмем трихины – субъект, в котором они поселяются, со временем становится Хозяином не только Промежуточным, но и Окончательным. Особенно человек, ибо кому его есть? Разве что особенно повезет в лесу… Я предлагаю вам лечь в специализированную больницу.

Но Имя-Отчество не доехал до больницы. Он скончался у светофора, где некоторое время стояла машина. Так что вскоре Имя-Отчество сожгли, и из трубы повалил густой дым. Ветер разнес его далеко, и Фамилия, уловив аромат, вышел на балкон.

Служба охраны заняла позиции, движение перекрыли, центр города оцепили. Фамилия стоял, и ноздри его трепетали. Он дышал глубоко. Насытившись, Фамилия выполнил несколько приседаний и махов руками-ногами, после чего вернулся в покои.

Там он сел на постель, и сделал еще несколько вдохов. Выпучил глаза, разинул рот. Из гортани выскользнул и зазмеился к выходу огромный черный угорь. Придворный евнух привычно наступил ему на хвост богато расшитой туфлей. Подоспевшие повара рассекли угря катанами, нарубили его дольками, разложили на блюде и отнесли в Золотой Зал, где через пару часов предстояло начаться большому приему по случаю и поводу.

© январь 2013

Обиженный полтергейст

Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче,

что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти,

как бы в награду за непримеченную никем жизнь?»

Н. В. Гоголь. «Шинель»

За всю свою бесхитростную жизнь Ульян Самсонович Щелчков не обидел и мухи. Тишайший пенсионер, сорок лет проработавший геодезистом, он сразу же, едва отпраздновали его шестидесятилетний юбилей, вышел на пенсию – не потому, что тяготился работой, а просто так было положено по закону. Тут же он и овдовел, и остался один-одинёшенек среди оборотистых детей и шумных внуков. Семейство было дай Бог каждому – сын, невестка, внучата трех и двенадцати лет, перезрелая дочь на выданье – сущая кобыла, прости Господи, да в придачу еще парочка прожорливых персов. С мнением патриарха в семье считались мало, желания Ульяна Самсоновича учитывались не всегда. Он не гневался, оставался кроток и тошнотворно мудр, но одно законное право все же себе выбил: от рассвета до заката Ульян Самсонович смотрел телевизор. Смотрел все подряд, и ко всему проявлял интерес – его одинаково занимали как политические дебаты, так и «Угадай мелодию». Он, случалось, угадывал с четырех-пяти нот. Кроме Ульяна Самсоновича, в семье никто телевизор не жаловал, и куплен был прибор со скидкой, дешево, под Новый год, единственно в угоду старейшине. А если разобраться, то не в угоду, а чтоб не лез под веник. Ну, и для интерьера.

Ульян Самсонович заслуживал описания. Дело это достаточно неблагодарное, поскольку известно, что никакими описаниями полноценно воспроизвести человека или предмет невозможно. Это – во-первых, а во-вторых, для аттестации субъекта хватает зачастую какого-нибудь характерного для него высказывания, или кредо, или запомнившегося поступка. Но Щелчков не имел ни кредо, ни поступков в биографии – не говоря уж о сколько-то ценных высказываниях. Он был настолько невзрачен, что описание становится совершенно необходимым – иначе Ульян Самсонович может спокойно растаять в атмосфере наподобие облачка пара, и ничто не укажет на его существование в прошлом.

Так вот: лицом он походил на грушу, приболевшую желтухой. Любой человек на кого-то да похож, чаще всего – на какое-нибудь животное, по причине реинкарнаций. Похоже было что Ульян Самсонович в прежних своих воплощениях ни шкур, ни перьев не удостаивался. Скорее всего, он был именно грушей – переспелой, в почтенных бурых пятнышках, без следов – как и положено груше —растительности на кожуре. Росту был невысокого, не пузан, хоть и с брюшком, а короткие ножки становились по стойке буквы «Х» – но не заглавной, а маленькой. Одеваться любил без затей, в старые неброские вещи, проверенные временем – большей частью фланель и сатин мышиных оттенков. Правда, никогда не расставался с узким черным галстуком на резинке, с дешевой, потускневшей от старости булавкой; носил его дома, и в булочную, когда шел, не снимал. Пил переслащенный чай цвета вываренной морковки, в праздники – рюмку кагора. Еще владел поседевшей кепкой, зимними ботами на сварливых молниях и очками, обе дужки которых были аккуратно перебинтованы синей изолентой. В общем, даже намеренная, целенаправленная характеристика Щелчкова сводилась к трогательному и скучному перечислению его имущества.

Если бы, повторимся, не телевизор.

Бывает порой в человеке нечто безумное, нечто исключительное, которое Бог знает, зачем взялось. Так, например, вполне дебильная персона множит в уме миллионы на миллиарды. Или просыпается страсть к собирательству чего-то совершенно ненужного – при очевидной заурядности всех прочих качеств и устремлений. Далеко искать не надо – у самого Ульяна Самсоновича был в давних приятелях человек, с ума сходивший по всему, что касалось железных дорог. Сам он, разумеется, в жизни не имел к ним отношения, но это не мешало ему увешать паровозными чертежами все стены в доме, набить шкафы моделями и макетами, собрать уникальную библиотеку по железнодорожному делу. Только что поделать – бодливой корове Бог рогов не дает, и страстному коллекционеру за долгие годы честно прожитой жизни не выпало прокатиться дальше ближайшего пригорода.

А Ульян Самсонович испытывал нездоровый интерес к телевидению. Не к технической, в отличие от приятеля, стороне вопроса, и не к истории, был он классическим и идеальным потребителем телевещания. Он слушал все, что оно телевещало, и предавался этому занятию с первых лет появления бытовых телеприемников. Щелчков, взрастивший предприимчивое, деловое потомство, сам, когда был полон еще сил и здоровья, никогда не имел достаточно денег. В пятидесятые годы, как только он разжился, продав последнее, телевизором, который мало у кого водился, ему сперва не не верили и специально приходили посмотреть, так ли это.

Этот аппарат прослужил Щелчкову верой и правдой без малого сорок лет.

В девяносто четвертом году семья, наконец, обратила внимание, что с позиций евростандарта ископаемый предмет выглядит убого. Дед становился несносен, требуя тишины, чтобы расслышать умирающее бормотание долгожителя. И потому купили «Sony», тем самым разрешив сразу две проблемы: и патриарх успокоился, и гармония получилась.

Ульян Самсонович на удивление быстро разобрался с пультом дистанционного управления, и начался кошмар. Вставал старик рано, наполнял стакан в подстаканнике сладкой бурдой и принимался впитывать информацию. До прочих домашних забот ему не было ровным счетом никакого дела. Поначалу со Щелчковым воевали: убавляли звук, сгоняли с дивана, всячески урезонивали и предлагали заняться чем-нибудь другим. Но ни одна альтернатива не казалась Ульяну Самсоновичу достойной. В конце концов незамужняя дочка, владевшая монополией на стервозность, без долгих прений установила строгий лимит на просмотр. И телевизор стали просто выключать. Даже здесь Щелчков не смог изменить себе и закатить скандал, но не сумел и смириться: начал ныть и ворчать по поводу и без повода, что в итоге показалось гораздо несноснее телевещания. После двух недель изнурительной, вялой войны семья сдалась, и ворчание тут же прекратилось. Ульян Самсонович занял свое место на диване, в углу, то с первым, то со вторым персом на коленях, а домочадцы со временем перестали обращать внимание на звуковой фон, и даже привыкли к нему постепенно.

Щелчков не уступал ни толики отвоеванных прав: выбор программ бесповоротно оставался за ним, и в редких случаях, когда кому-то из домашних приходило в голову что-то посмотреть, полагалось испрашивать особого разрешения. Его писали на бумажке. Ульян Самсонович не делал исключения ни для Гоши-подростка, ценившего бокс, ни для трехлетнего Артура, полюбившего мультики. Бизнесменистый сын махнул на ящик рукой со дня покупки; невестка ежедневно, к полудню ближе, выклянчивала сериал, а строптивая дочь ни о чем не просила из принципа и старалась вообще не появляться в комнате, где круглосуточный полумрак содержал в себе неподвижного папу.

В общем, все кончилось миром, и в последние годы жизни Ульян Самсонович провел в комфорте, не замечая бега времени и не особенно следя за здоровьем. Последнее отомстило: и без того не богатырское, оно оказалось вдобавок подорвано непрерывным излучением; Щелчков серьезно захворал, но от больницы отказался наотрез, справедливо подозревая, что с телевизором там обстоит не лучшим образом. Лежал на диване средь персов, следил за «Новостями», машинально принимал заморские лекарства и умер незаметно, купаясь в теплом свете кинескопа.

Справедливости ради не будем преувеличивать и рассказывать сказки, будто страсть Ульяна Самсоновича зашла столь далеко, что он даже не заметил перехода из одного мира в следующий. Умирание – штука серьезная, запоминающаяся, случается не каждый день, и он, конечно, отвлекся. Все протекало в согласии с извечным порядком: закружилось, поболело, потемнело, вспомнилось прошлое; дальше – длинный туннель с ослепительным светом в конце. Из этой трубы перепуганный, потрясенный Щелчков вылетел в густой, беспросветный – если не читать тайного лучезарного источника – туман. Источник же сместился вправо и доброжелательно сообщил Ульяну Самсоновичу не оскорбляться словами. Но все равно породил положительную, не подкрепленную словами, однако юмористическую эмоцию. Но тот нисколько не утешился, проникаясь страшной догадкой, что оказался грубо выдернут из нагретой диванной вмятины и рискует, чего доброго, вовсе туда не вернуться. Ему поспешили сказать, что дела его не настолько безнадежны: знакомые очертания стульев, стола, комода и, конечно, электронного любимца начали проступать сквозь унылую мглу. Щелчков облегченно вздохнул и, не отдавая себе отчета в собственных действиях, устремился к насиженному месту. Но место было занято – опять-таки Щелчковым, который лежал, закрыв глаза и держа на груди обмякшую холодеющую ладонь. Покойник не властен помешать призраку сесть, но Ульян Самсонович по понятным причинам поднялся.

И он принялся бродить по комнате, берясь то за одно, то за другое, но всякий раз, как он хотел взять в руку чашку или пепельницу, те не отзывались на его прикосновения и с мест не двигались. За окном начинало светать (смерть наступила за полночь), и Щелчков со страхом ждал, что скоро встанет его семья и будет, конечно, несмотря на прошлую свою черствость, горевать и печалиться. Он все готов был отдать за возможность подать им хоть какой-нибудь знак, объяснить, что положение его, быть может, не так уж плохо – но у Щелчкова больше не было ничего, что он мог бы отдать. Крое того, он не знал, кому отдать, но в этом вопросе скоро наступила некоторая ясность.

Ульян Самсонович заметил, что вместе с ним по комнате уже какое-то время ходит незнакомый человек с прекрасным лицом и умным взглядом. Тот, едва увидел, что открыт, остановился и приветливо улыбнулся. Он протянул руку, коснулся плеча Ульяна Самсоновича (тут Щелчков обнаружил, что одет он так же, как и в жизни: мышиную фланель и галстук), и вот это его прикосновение в умершем отозвалось, но не так, как это обычно бывает при осязании. Наверное, тут всем заправляла какая-нибудь энергия. Человек изогнул бровь, сочувственно пожал плечами и сделал жест в сторону двери, ведшей в коридор. Ульян Семенович понял, что ему предлагают удалиться из комнаты, а то и из квартиры, и решительно отказался.

«Зачем мне куда-то с вами идти»? – спросил он, не улавливая звука своего голоса и зная одновременно, что говорит, и незнакомец все отлично слышит и понимает.

Прекраснолицый гость вздохнул, чуть потемнел лицом и отступил на шаг. Щелчков с демонстративным упрямством прошел в глубь комнаты и сел там на стул. Стул был придвинут к столу, сиденье находилось глубоко под столешницей, но хозяину это больше не мешало: он все равно уселся, истончившись брюшным прессом до толщины бумажного листа. Сев, Щелчков с отчаянием уставился в немое окно телеэкрана, которое светилось пестрым от мушек светом: ясное дело – телевизор ночью некому было выключить, и он работал себе, послушный уже несуществующему владыке; до начала же телепрограмм оставалось еще около часа.

Вокруг царила напряженная тишина. Ульян Самсонович скосил глаза и увидел, что незваный посетитель испарился. Но легче не стало, так как воздух – или что там было вместо воздуха – был полон неразборчивых, на уровне интуиции ощутимых предзнаменований чего-то грозного. Бесшумно отворилась дверь, вошла заспанная невестка. Зевая, она раздраженно выключила телевизор и пошевелила губами, вынося дежурное порицание. Вряд ли она ждала от Щелчкова ответа, ибо считала, что он просто спит, но что-то в его молчании показалось ей необычным. Она подошла поближе, склонилась… в ужасе и скорби Щелчков закрыл ладонями глаза. Но любопытство победило, он снова украдкой взглянул – и как раз вовремя: невестка всплеснула руками и – судя по разъехвшемуся рту, завывая – бросилась вон из комнаты.

Ульян Самсонович не мог усидеть на месте и поспешил за ней следом. Он стал свидетелем горестного пробуждения остальных – кроме внуков, которых решили избавить от созерцания покойника. В этот момент снова объявился красивый субъект Он мягко, но бесцеремонно развернул к себе Щелчкова лицом и с серьезным видом показал ему три пальца. Щелчков моментально понял, что тройка означает число дней, отпущенных ему на прощание с семейством. В глазах пришельца он прочел, что лучше бы ему было не задерживаться, а сразу же, сбросив груз воспоминаний и печали, отправиться, куда тот настоятельно зовет. Но Щелчков лишь сурово кивнул, и неизвестный, повернувшись, исчез вторично.

Следующим, что он увидел, была процедура, проделанная дочкой: та, оторвав кусок бинта, подвязала трупу нижнюю челюсть, а после этого, чтобы меньше расстраиваться, накрыла лежащего простыней. Сын с кем-то деловито, сдвинув брови, беседовал по мобильному телефону. Походе, он отдавал распоряжения и назначал какие-то встречи. Щелчков подавленно слонялся по квартире, заглядывая в детскую, безуспешно пробовал подоткнуть одеяло спавшему Артуру, с тем же успехом щекотал похрапывавшего Гошу. Получасом позже он заметил, как что-то мешает ему передвигаться; постепенно Щелчков, выясняя, что бы это могло быть, сосредоточил свое внимание на правой брючине, глянул вниз и обнаружил диковинное существо, которое исподтишка прицепилось к штанам и теперь волочилось следом. Существо, увидев, что его наконец-то заметили, проявило активность: выпростало из-под брюха закругленные, беспалые лапки, уперлось в пол и стало с силой тянуть Ульяна Самсоновича прочь из квартиры. Недолго думая, Ульян Самсонович пнул его ногой. Тварь оторвалась от пола, затрепетала, будто очутилась в невесомости, в воздухе, и начала таять, не выпуская брюк. Когда она растаяла окончательно, Щелчков увидел в ванной комнате новую фигуру. Поджарый, грязно одетый старикан, полупрозрачный в придачу, сидел, отвернувшись, с надменным видом на краешке ванны.

«Кто вы такой?» – спросил у него Щелчков, задерживаясь на пороге.

Старикан ничего не ответил. Так же молча выслушивал он и прочие вопросы, пока не счел за благо, насидевшись, удалиться. Ульян Самсонович не успел засечь, куда он скрылся. Зато сию секунду вырос перед ним очередной субъект – прекрасный, как и первый, ликом, но как-то уж чрезмерно прекрасный, до омерзения.

«Оставьте меня в покое», – попросил Щелчков.

Пришелец схватил его за ухо и резко дернул.

«Оставьте, вам сказано!» – взмолился тот, догадываясь, что совершенно бессилен что-либо противопоставить воле даже малейшего из местных жителей.

Но его недвусмысленное, явное противодействие сработало. Красавец выпустил Ульяна Самсоновича и состроил гримасу ненависти. Ульян Самсонович прочел в ней обещание разделаться с ним столь страшным способом, что ему было бы идти сейчас, но если нет, так нет, тем хуже для Щелчкова. Дед поплелся обратно, к дивану, встал у изголовья и долго рассматривал загадочные очертания: где подбородок, пытаясь вызвать в памяти вид собственных щек, подбородка и шеи. Тщетно! он все позабыл. Ничем не закончилась и попытка поглядеться в зеркало – его предусмотрительно завесили черной тканью. Щелчков подумал, что это, быть может, и хорошо – неизвестно еще, какое он там увидел бы страшилище.

Прибыли, наконец перевозчики; старшой скороговоркой известил хозяев о личной своей скорби и, подобно американскому копу, сообщил об их правах. «Если вы хотите нас отблагодарить, то это ваше право», – так он сказал дословно. Завязав по узлу на макушке и в ногах, посредники ловко подхватили Ульяна Самсоновича и с показательной бережностью вынесли вон. Домашние не видели, как они обращались с трупом после, и не желали про это думать, Щелчков проследовал за носильщиками на лестницу, оценил перемену в их поступи, едва затворилась за ними дверь, и наблюдать за дальнейшим ему расхотелось. Он вернулся в дом, и вдруг осознал, что ничего другого ему ни в этом, ни в каком ином мире не нужно, мгновенно расположился в привычном углу и в любимой позе. Закинув ногу на ногу, он по привычке потянулся к пульту, но, встретив пустоту под пальцами, сразу вспомнил, что отныне не имел возможности им пользоваться. Тогда он скрестил на груди руки, уперся подбородком в грудь и мрачно уставился перед собой, давая понять всем, кому это интересно, что ни на дюйм не намерен сдвигаться с отвоеванной позиции. К дивану осторожно приблизились персы и сели прямо напротив, глаз не сводя с неожиданно вернувшегося хозяина. Сын обратил на это внимание.

«Посмотри-ка на котов», – пригласил он жену, и та подошла, и некоторое время рассматривала застывшую пару.

«Может, видят чего», – сказала она в конце концов, и супруг кивнул, ибо выдался день, когда соглашаешься со многим, над чем посмеялся бы вчера и посмеешься завтра.

Щелчков сидел. Вернулся первый из гостей, ведя за собой лучезарное создание – то самое, с которым Ульян Самсонович встретился на вылете из трубы. Щелчков почувствовал, как нечто благожелательно, наполненное самыми лучшими побуждениями и сочувствием, призывает его откликнуться и, вероятно, совершить какие-то действия – то есть повести себя в итоге так, как совершенно не хотелось старику. Он продолжал сидеть, изучая матовый экран и не вступая с зазывалами в разговоры. Тогда в его голове сложилась мысль, внушенная либо кем-то из двоих, либо обоими сразу: если верить гостям, то его ждали в далеких сферах вне того места с тем, чтобы открыть Ульяну Самсоновичу его истинное имя, а также чтобы оценить его жизнь под именем человеческим.

«Я не хочу никуда уходить», – ответил Щелчков.

«Но ты должен!» – посетила его новая, весьма настойчивая мысль.

«Нет, – возразил Ульян Самсонович. – Я никому ничего не должен, потому что никого ни о чем не просил».

«Осел, божья лошадь, – сказал красивый незнакомец озабоченно. —Тебя удостоили дара жизни. И жилось тебе хорошо».

«Спасибо, – ответил дед, устраиваясь поудобнее на диване. – Но я про то ничего не знаю. Я родился и жил, и понятия не имел, что можно как-то иначе. И судить, хорошо это было или плохо, не могу».

«Если ты не отправишься с нами, придут другие», – покачал головой собеседник. На лице его читалась неподдельная тревога. Свет его бесформенного спутника слегка померк.

«Уже приходили и ушли, – сказал Ульян Самсонович. – Придут опять – скажу им то же самое».

Незнакомец помолчал. Потом спросил:

«Но чего же ты добиваешься?»

«Ничего. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, дома, смотреть телевизор. Больше мне ничего не нужно».

«Но ты же мертв!»– воскликнул тот на эти слова.

«Пусть» – спорить Щелчков не стал. – Я в жизни никому не причинил вреда – во всяком случае, умышленно. И делать меня мертвым не просил – как и живым. Это не мое дело. Если я могу выбирать, то я уже выбрал».

«Но ты не можешь выбирать!»

«Пока выбираю же», – пожал плечами Щелчков и прекратил бессмысленный торг, погрузившись в воспоминания о просмотренных передачах, раз уж был лишен удовольствия смотреть новые. Тем, что стало у него теперь вместо сердца, он уловил отлив благожелательности и заключил, что визитеры удалились. В то же время Ульян Самсонович сознавал: сил ему может не хватить, и вообще не до конца понятно, кому он противостоит. Естественно, он как мыслящий человек мог сделать известные предположения и оказался бы, по всей вероятности, неподалеку от истины. Но – именно неподалеку, а в областях, где предстояло ему отныне пребывать, расстояния понимаются совсем по-другому. Не дошел ты или сделал лишний шаг – все едино пропал.

Он не шевелился и ждал, пока кто-нибудь из родни не удосужится включить телевизор. Наконец, сообразил, что вряд ли домочадцы, к телевизору и так не приученные, прикипят к нему в день траура. Ульян Самсонович ужаснулся: как же мало знает человек о простейших помыслах и желаниях своих близких, стоит им шагнуть за грань и сделаться невидимыми! Как будто что-то может измениться настолько резко – можно ведь хотя бы предположить, что усопший родственник тоскует по недавней жизни и ищет способа хоть в чем-то следовать привычному укладу.

Тем не менее Ульян Самсонович принял решение не сходить с места и выжидать. Он хорошо понимал, что самое трудное – впереди, и не хотел сдаваться из-за пустяков. Собственно говоря, ничего кошмарного не случилось. До сих пор ему удавалось сохранить лицо, никто его не тронул – ухо с брючиной в расчет можно было не брать. И, едва он все это сам себе проговорил, вернулся отвратительный красавец.

Он выглядел иначе, и о том, что это именно он, Щелчков догадался, сам не зная как. Ульян Самсонович увидел, что недавний образчик красоты преобразовался в личность, которая внешне была если и не похожа на самого Щелчкова, то, во всяком случае, занимала с ним одну ступеньку на лестнице совершенства. Голова не грушей, но тоже чем-то; нескладный корпус, бутылочки-ножки, да грабельки ручки. Ульян Самсонович, однако, убедился лишний раз, сколь обманчива внешность – убедился благодаря зловещим, но сладостным телепатическим волнам, исходившим от призрака.

«Думаешь просидеть тут вечно?» – без предисловий осведомился урод.

Щелчков не счел нужным ему ответить.

«Но вечно так не будет, – заметил с издевкой гость. – Рано или поздно твое семейство перемрет, телевизор отправится в утиль, а дом – на слом. Сотня-другая лет, даже меньше – и все. И что ты будешь тогда делать?»

«Поживем – увидим», – ответил старик, отлично понимая абсурдность своих слов.

«Где ты поживешь? Что ты увидишь? – схватился за голову призрак. – Ты даже не представляешь, что тебя ждет, если ты здесь останешься».

«Зато здесь все мое, – повторил Щелчков упрямо. – Ничего другого я не знаю и не желаю знать. Еще раз повторяю: я хочу сидеть дома и смотреть телевизор».

«Телевизор, – это, конечно, здорово, – согласился гость с коварными интонациями. – Что, в таком случае, ты скажешь на это?»

И в сознании Ульяна Самсоновича родился образ гигантского стереоскопического телевизора, способного передавать запахи, нежные чувства и рассчитанного на десять тысяч каналов. Щелчков по первости встрепенулся, но тут же смекнул, что его искушают. Проклятый демон не стал тратить время на яства, ундин и злато-серебро, прекрасно зная, что основная страсть покойника не в них. Он понимал, что все царства мира тот тоже отвергнет. Он показал Ульяну Самсоновичу то единственное, что могло ему быть интересно. И Щелчков равнодушно отвел свой внутренний взор от химерического великолепия.

«Я хочу быть дома, – повторил он настойчиво.– Это мой дом, мой телевизор. Мне не нужен никакой другой, даже бриллиантовый».

«Но ты погибнешь! – не сдержался призрак, треща по швам от негодования. В его подмышках и паху образовались бездонные пустоты. – – Не к лицу мне просить за противника, но ты просто обязан отправиться хоть с кем-то! Не хочешь со мной – черт с тобою, ступай с первым; я тебя, если надо, везде достану – не такая ты, думаю, будешь важная птица. Но если ты останешься, где сидишь, ты будешь потерян для всех и банально исчезнешь! Ты даже не сможешь подвергнуться реинкарнации!»

«Знаешь, что? – предложил пенсионер. – Пошел ты нахрен».

Пожав плечами, искуситель стремительно вылетел в окно, за которым сонно утверждался пасмурный день. Демона сменил хранитель, который на сей раз явился не с одним лучезарным существом, а с целым их роем.

«Пойдем! – позвал он жалобно. – Тебя сейчас отпевают. Разе ты не слышишь? Лучше времени не найти».

«Я уже все сказал, – отказался Щелчков. – Меня против моей воли выдернули из налаженной, мирной жизни. И я ничего не хочу».

«Но человек не создан для того, чтобы сидеть и смотреть телевизор!»

«Не знаю про человека, – ответил на это старик, – а что до меня, то я не создан ни для рая, ни для ада. Может быть, это ошибка, и никто для них не создан. Лично я, надеюсь, создан для вещей, которые намного меньше».

«Через два с половиной часа тебя начнут рвать на части, – предупредил его хранитель. – И помочь тебе будет гораздо труднее. Обиднее всего то, что тебе все равно придется покинуть землю и предстать перед Создателем».

«Ваша сила, – кивнул Щелчков. – Только моего согласия вы не дождетесь».

И его оставили в покое.

…Потом были поминки. Тело Ульяна Самсоновича сгорело, сам он сидел на своем законном месте. Прямо на Ульяне Самсоновиче восседала грузная родственница со стороны невестки. Она утирала слезы, пожирала салат с майонезом и знать не знала, что занятый ею участок диван был уже давно забронирован предметом ее поминального аппетита. Щелчков, хоть и не чувствовал веса родственницы, был ей отчасти благодарен, ибо шел третий день, и он ощущал себя все более и более невесомым. Дело шло к тому, что скоро он не сможет удержаться в квартире, оторвется и отправится на обещанные мытарства.

«Говорят, что три дня они еще здесь», – сказала невестка, которую как потянуло на мистику, так и не отпустило.

Все посмотрели на рюмку наполненную водкой и прикрытую ломтиком черного хлеба. Из-под водки следил за столом фотографический портрет Щелчкова – молодого и не вполне еще лысого, в экипировке геодезиста. А Ульян Самсонович изменил своему обыкновению довольствоваться кагором – ему вдруг отчаянно захотелось выпить всерьез. Выскользнув из-под африканского зада, он склонился над разоренным столом и припал губами к краешку рюмки, чуть-чуть выступавшему из-под хлебной корки. И – великое дело! – он различил волшебнейший, потусторонний запах спирта. Выпить не получилось, но Щелчков помнил, что водке стоять еще целых тридцать семь дней, и за это время он, может статься, сумеет напитаться испаряющимися молекулами.

Тут какой-то добродетельный человек включил, наконец, телевизор, и Ульян Самсонович забыл про все на свете – точнее, отогнал невеселые мысли и сосредоточился на певце с обрубком микрофона в окольцованной лапище. Он не слышал, как поет и говорит земной мир, но ему хватало простого изображения. И он смотрел любимый телевизор до полуночи, когда наевшаяся, повеселевшая пьянь расползлась по домам, и телевизор погас – в доме готовились спать.

Ульян Самсонович опять остался в одиночестве, в темноте, и молча следил, как ползают по стенам огни автомобильных фар.

…С наступлением утра его выдернули – он даже не увидел, кто – и увлекли не вверх, не вниз, не вправо, не влево, и даже не косо, а куда-то в центр. И с каждым рывком слетала с Ульяна Самсоновича всяческая шелуха – фланель, сатин, галстук на резиночке, стекла очков, урожайные щеки. Затем уравнение его существ лишилось неизвестной величины – икса коротеньких ног, и вот уже неизвестно, что или кто мчится, а может быть, сжимается в центр самого себя. Лишаясь атрибутов – имени, отчества, возраста, – Ульян Самсонович чувствовал, как возрастает в нем трепет; он не вел счета дням и думал порой, что вот она какая – вечность. Но тут же вспоминал, что вечность стабильна и монолитна, в ней нет места прибавлению и ущербу, а страх его все усиливался, и, значит, до вечности было еще далеко.

Будучи совсем уже близким к источнику страха, Ульян Самсонович помнил немногое. Его то жгло, то вымораживало, то согревало отеческой любовью; Щелчков смиренно сносил и одно, и другое, и третье. Он начал понимать, что так здесь принято, положено, а поскольку был всегда дисциплинированным и законопослушным, безропотно подчинялся. Он не мог вызвать в памяти дня своего смиренного выхода на пенсию, но чувствовал, что происходящее не противоречит его прошлому опыту и существует в согласии с его основными жизненными принципами.

В конце пути его ослепило. Ласковый и грозный голос прогремел со всех сторон:

«Как же мы поступим с твоей гордостью?» и назвал имя, которого Ульян Самсонович не мог воспроизвести, но знал доподлинно, что это и есть его настоящее, истинное название.

«Верните мне мое», – попросил Ульян Самсонович у голоса.

«У тебя не может быть ничего твоего!» – крикнул тот столь громко, что на короткий миг Ульяна Самсоновича не стало совсем.

«Хочу к телевизору», – сказал Щелчков, глядя вниз в разверзшуюся бездну.

«Иди», – молвил голос откуда-то изнутри Щелчкова, и свет со страхом перестали существовать, а Ульян Самсонович подумал последней мыслью, что вот идет человек на Страшный Суд,, как будто в поликлинику – сдавать анализы, и боится, и думает, что у него найдут рак, но на поверку выходит, что ничего особенного и нет, пустяки.

Между тем на высотах с которых он был низринут, состоялся скорый совет, и неизвестно, кто и с кем на нем советовался. Однако решение вынесли простое: предоставить упрямца, как и подобных ему самородков, себе самому, и даровать ему из милости и жалости возможность влачить то существование, какое только и былому позволительно в нынешнем состоянии. И Щелчков возвратился туда, откуда начинал восхождение к вершинам инобытия; возвратился без памяти и формы, злой на судьбу и полный неосознанной ненависти ко всему, что не он и так или иначе пытается на него воздействовать.

…Когда со дна кончины Ульяна Самсоновича истек третий месяц, семье пришлось пригласить священника – кропить помещение. Стучало повсюду – под комодом, под софой, под ванной. Срывались со стен и вдребезги разбивались портреты и пейзажи, воспламенились плюшевые игрушки в детской, вылетали пробки, исчезали документы и деньги. Служитель культа замахнулся богатырским замахом и послал в невидимку первый транш освященных обжигающих брызг, но в туже секунду с потолка, из-под лепного украшения сорвалась ответная молния, шаровая, и от нее у батюшки обуглилась десница. Святой отец, угодивший в засаду, завыл и выронил кропило. Сей же миг влетевший в комнату точильный брусок рассек ему левую бровь; одновременно до окаменевших свидетелей донесся шум воды, которая сама по себе хлынула из кухонного крана. Бормоча молитвы и баюкая изувеченную руку, священнослужитель стал отступать. Уже с лестничной площадки он посоветовал обратиться к некоему старцу, который в свое время прославился в экзорцизме невиданными успехами. Рекомендацию выслушали без энтузиазма: старец жил в такой глуши, что добраться до него было практически невозможно. Полтергейст между тем продолжал бушевать, распахивая двери шкафов м вываливая на пол постельное белье. Что-то с силой билось в газовых трубах, мигал свет, хлопала створка форточки. До смерти напуганный сначала батюшкой, а после – неугомонным привидением, пустился в рев Артур. Даже Гоша был бледен, как полотно, и вжался в самый Безопасный, как ему думалось, угол. Но его достало и там. Вода закапала вдруг с потолка, сперва – по капле, потом полилась, как из худого сита.

Стало очевидно, что на дом свалилась беда – и нешуточная. Съезжать с квартиры не хотелось, а и полной уверенности в том, что это в будущем надежно защитит ее от полтергейста, в семье не было. Пригласили экстрасенса.

Тот пришел с лозой и рамкой, принес амулеты, курения и молодые травы. Походив взад-вперед по комнатам, гость более или менее точно оценил энергетическую обстановку и сообщил:

«Скорее всего, здесь беснуется ваш дедушка. Ему что-то от вас нужно, но он не может объяснить, что, и потому сердится».

«Папа? – недоверчиво переспросила дочь. – Но он же умер, чем мы можем ему помочь?»

«Этого я не знаю», – вздохнул специалист.

Молчавший до сих пор Гоша вдруг попросил:

«Давайте включим телевизор».

Его не сразу поняли, а когда дошло, то вспомнили сразу, что в редкие часы, когда телевизор бывал в работе, потусторонние бесчинства прекращались.

«Попробуйте», – не стал возражать экстрасенс.

Сын Ульяна Самсоновича нервно тюкнул в кнопку на пульте. Экран расцвел; передавали выпуск новостей, и в комнате зазвучали автоматные очереди. А люди, окружившие телевизор, с замиранием сердца внимали не им, а наступившей тишине. В квартире воцарился мир, и невестка невольно бросила взгляд на диван, боясь увидеть в углу загипнотизированного деда.

– …Он там, конечно же, был», – Ульян Самсонович сидел и в целом дружелюбно препирался с дымным бесформенным духом ростом в кулак.

«Я же говорил тебе, что рано или поздно включу его, – победным тоном отвечал Щелчков. – Ну, пришлось поторкаться – память-то уже не та. Забыл, понимаешь как это делается».

Поверженный оппонент сумрачно впитывал световую информацию с экрана.

«Не забыть бы заново», – беспокоился старик.

Ни о каких неприятностях, причиненных людям в ходе его поисков выключателя, Щелчков не подозревал. Он видел только телевизор и какие-то другие субстанции; они, как он с некоторых пор воображал, имели к телевизору самое непосредственное отношение. О том, что он сам что-то ломает и портит, что мешает людям и пугает их, Ульян Самсонович не думал. Он вообще не догадывался, что в мире существуют люди. Его покинули ненависть и злоба, так как ненавидеть больше было некого. Ему казалось, что он попал в мудреную аппаратную комнату, где находится самая важная вещь на свете. Ее надо заставить работать – во что бы то ни стало. Они были созданы друг для друга. И про то, что в незапамятные времена пришлось ему соприкоснуться с адом и раем, Щелчков вспоминал очень редко, потому что обе эти области уготованы лишь тем, в ком их существование возбуждает нездоровый интерес.

© декабрь 1998 – январь 1999

Методом тыка

Гомартели придержал посетителя за локоть.

– Как оно происходит? – спросил он, будто спохватившись. При встрече с непонимающим взглядом клиента он пояснил, кося глазами в сторону цветной татуировки: – Ну, вот это.

У клиента – рыжеволосого байкера лет двадцати – был синдром иммунодефицита, приобретенный по милости рецидивирующего гомосексуализма. Байкер знал о скорой своей смерти и нисколько не сокрушался. Его заботил лишь случайный застой в предстательной железе, который Гомартели – пользуясь перчаткой, разумеется, – успешно устранил посредством массажа.

– Рыбка, что ли? – оскалился байкер.

– Рыб, он, – кивнул Гомартели.

– Шутка, шалость, – байкер пожал плечами. – Больно было! Краска, техника… Тоже, что ли, хочешь?

Гомартели выставил ладони и улыбнулся:

– Нэт! Маи иголочки – уум! – он поцеловал кончики пальцев. – Сохрани Господь!

Клиент, оттопыривая губу, полюбовался разноцветной рыбкой, украшавшей его левое плечо. Он почесал джинсовый шов, врезавшийся в ложбинку на заду, и снисходительно сообщил:

– Больно, конечно. Но чего не сделаешь ради? Верно, генацвале?

– Очень верно, – кивнул Гомартели.

Байкер шутливо козырнул и вышел из частного кабинета Гомартели. Доктор покачал головой, размышляя о рыбке. Его чрезвычайно интересовало все, касавшееся кожи и путей ее прокалывания. Частный характер кабинета вынуждал его не ограничиваться акупунктурой, и Гомартели практиковал массаж всех мыслимых разновидностей, мануальную терапию, иридодиагностику и психоанализ. Правда, иглоукалывание оставалось его коньком. Не в силах расстаться с любимым занятием даже дома, он имел своеобразное хобби, но об этом – ниже.

Почесав сизый подбородок, Гомартели махнул на что-то рукой и выглянул в коридор. Там одиноко сидела напряженная, перепуганная особа лет сорока. Гомартели старался оборудовать предбанник по возможности роскошно, не скупясь на безвкусные бра, приглушенную классическую музыку и журнальный столик с последними выпусками «Космополитена». Поклонившись, он сделал приглашающий жест.

Женщина встала, смерила взглядом низенького, подобострастного кавказца, содержащего в круглом брюшке месячный запас пещерной похоти. По гостье было видно, что, захоти Гомартели разгрузиться, она отважится на это без лишних споров и торгов, но думать будет о своем, навязчивом и тайном. Доктор суетливо посторонился, пациентка быстро вошла в кабинет и остановилась, не зная, куда сесть. Ей пришлось выбирать между симпатичной, ситчиком обтянутой кушеткой и неуютным офисным стулом, поставленным в опасной близости от врачебного стола. В кабинете курились благовония, на столе лежал солидный том, озаглавленный: «Космическое сознание». В конце концов женщина сочла стул менее двусмысленным и села, крепко сдвинув ноги и даже подвернув их кзади, под сиденье. От взгляда Гомартели не укрылось ничего, доктор чуть заметно улыбнулся и занял свое место, уважая страхи пациентки и стараясь на первых порах держаться от нее как можно дальше.

– Что с вашей печенью? – спросил он в лоб.

Та слегка опешила и нервно заозиралась, словно печень, пока она шла по кабинету, ухитрилась вывалиться и куда-то закатилась. Гомартели был абсолютно невозмутим. Он отлично знал, что полные женщины, как правило, страдают от более или менее серьезных заболеваний печени. А если нет, то начинают страдать сразу же после лобового вопроса. Промах исключался, доктор разил наверняка и давал понять, что все-все-все ему заранее известно. Это способствует контакту, повышает рейтинг, вызывает доверие, располагает к откровенности, порождает интерес, пробуждает желание.

– Мне два месяца назад сказали, что у меня повышен билирубин, – призналась женщина, чуть заикаясь.

– Вот! – Гомартели едва не перепутал и не выставил со значением средний палец вместо указательного, но вовремя спохватился.

– А что такое? – отпрянула та.

– Печень! – доктор воздел руки. – Камбынат здоровья! Вам известно, мая дарагая, какой у человека самий грязный орган?

Женщина слабо улыбнулась.

– Душа, – ответила она то ли слышанное, то ли читанное где-то.

Гомартели нахмурился. Он не жаловал чересчур умных и прытких.

– Дюша! Дюша – не орган! Я говорю про орган, а не про дюша!

– Я уже догадалась, что печень, – кивнула пациентка. – Я об этом уже слышала. Только меня беспокоит не она, а шея. Хрустит, болит, и по утрам очень кружится голова.

Тут Гомартели кое о чем вспомнил и мысленно обругал себя собакой. За женщину, сидевшую перед ним, очень долго и многословно просил его коллега-земляк – не далее, как вчерашним вечером. Он же, увлеченный домашним хобби, слушал невнимательно, абстрактно крякал и каркал в трубку, обещая помочь всем мыслимым и немыслимым, после чего, естественно, о разговоре забыл. От печеночной темы, равно как и от дальнейшего проникновения в глубинный интим организма пришлось отказаться. Впрочем, Гомартели не слишком расстроился. Он сделал вид, что помнит решительно все.

– Я знаю, вы пришли поставить иголочки. Мне звонили. Давно болит шей?

На лице пациентки обозначилась отчаянная решимость.

– Вы меня извините, пожалуйста, доктор, но боюсь, что я еще не готова на это пойти.

И Гомартели снова выругался – опять про себя, но не в свой адрес, а в ее. Чертова кукла! Шуба на тридцать тонн гринов, а она чего-то жмется! Ведь ясно, что жалко денег. Когда опытный Гомартели слышит, что кто-то к чему-то не готов, ему сразу становится ясно, в чем дело. Однако на сей раз он слегка ошибся, причина заминки заключалась в другом. Она была не такая уж небывалая, эта причина, – просто встречалась реже прочих.

– Мне сказали, что действие иглоукалывания до сих пор не до конца изучено, – заговорила клиентка быстро и взволнованно. Сразу стало видно, что мучавшая ее тема обрела словесное выражение, и дама спешит, желая сбросить с плеч непосильную ношу. – Его даже считают волшебством, и многие целители не рекомендуют к нему прибегать. Потому что мы можем нечаянно повредить нашей карме, вызвать цепную реакцию, и даже близкие люди могут пострадать…

Гомартели покровительственно улыбнулся.

– И это всо?

– В общем-то, да, – снова кивнула посетительница.

– Тогда я вам отвэчу, – заявил Гомартели торжественно. – Видите это? – он показал на «Космическое сознание», лежавшее на столе мирно, но всегда готовое ввязаться в бой. – Здэсь говорится, что у нас есть астралный двойник. Его нэ видно, но он окутывает нас, как палто. А его окутывает еще одын, а потом – еще.

Женщина подобралась и слушала чрезвычайно внимательно. Все, что касалось невидимых сил, возбуждало в ней великий интерес.

– И вот, – Гомартели вышел из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, заложа ручки за спину, – когда нэздоров двойник… или тройник, его нэдуг отражается на органызме. Как ему помочь? – он резко остановился, подался вперед и впился в пациентку пронзительным взором.

– Как? – повторила за ним та, млея от близости к тайнам.

Гомартели опять пошел по кабинету, включив на ходу тихую музыку, но не классическую, а буддистскую.

– Очень просто, – ответил он, разговаривая как бы с самим собой. – Двойник связан с тэлом через многие и многие энэргэтические пучки. Энэргия, попадая в тэло через точки, растэкается по нэвидимым каналам. Прокалывая кожу и дэйствуя на точки, мы воздэйствуем на болного двойника и лэчим его.

– Но вдруг мы ему навредим? – разволновалась женщина снова.

– Нэ навредим, – обиделся Гомартели.

Пациентка замолчала, поджала губы и уставилась на доктора.

– Очень нэ навредим, – твердил Гомартели, прохаживаясь.

– Ну, хорошо, – сдалась женщина. – Если вы гарантируете, что мне это не опасно…

– Очень гарантирую, – закивал тот и пошел к шкафчику с инструментами. Он вынул пробирочки со стерильными иглами различной длины, ушные кнопки, маленький игольчатый молоток, миниатюрные конусы, слепленные из молодой полыни.

– Раздэвайтесь, пожалуйста, ложитесь на кушетку, – пригласил Гомартели, и пациентка взялась за пуговицы. Музыка сделалась громче, а свет, как ей показалось, слегка потускнел. Доктор, пока она освобождалась от одежд, мыл руки, протирал их спиртом, гремел лотками и железными коробочками.

– Готово? – спросил он, оборачиваясь.

Пациентка, съежившись, несмотря на жару в кабинете, сидела на краешке кушетки. Гомартели одобрительно вскинул брови, но тут же сдвинул их обратно, вспомнив о коллеге-земляке.

– Лягте, лягте! – велел он строго. – Сэйчас мы сдэлаем мэй-хуа…

– Что сделаем? – встревоженно переспросила женщина.

– Да мэй-хуа. Я постучу вас этим молоточком по ногам. Там проходит мэрэдыан печени… А после мы сдэлаем дзю по почкам… Знаете, что такой дзю?

Пациентка не знала.

– Дзю, – объяснил Гомартели, помахивая молоточком, – это прогрэвание точек полынными конусами. Конус ставится на точку и поджигается… Полынь должен быть свэжий, июньский… В начале лэта я всэгда выезжаю на природу, в особое мэсто… и там собираю полынь. Одын мешок, второй, третий…

– А ожога не будет? – женщина, похоже, забыла про астральные тайны и сосредоточилась на бренной материи.

– Ни в коем случае, – успокоил ее Гомартели, ставя конусы на точки. Он вынул спички, поджег каждый по очереди и отступил на шаг, любуясь картиной. Больная лежала, не смея шелохнуться; дымилась сухая трава, подмигивали тлеющие угольки.

Доктор раскупорил пробирки, вынул иголки. Склонившись над женщиной, он принялся бормотать:

– Мы возьмем точечку бай-хуэй по меридиану печени… и точку сюе-хай… и да-хэн… а после – инь-лин-цюань…

Так, приговаривая, он ловко вкручивал иглы в намеченные участки, получая нескрываемое удовольствие от самого процесса. Потом присел на стул и начал осторожно подкручивать каждую иглу по очереди: сначала – шесть вращений против часовой стрелки, потом – девять по ходу. А кое-какие иглы, торчавшие не под углом, а вертикально, он не крутил и лишь пощелкивал по ним аккуратным ногтем.

Пятью минутами позже он обнаружил, что женщина спит. Гомартели, будучи порядочным и честным человеком, решил не пользоваться этим обстоятельством и продолжал трудиться, тихонько напевая под нос «Сулико».

* * *

Доктор закончил работу к шести часам вечера. Пациентка, довольная и счастливая, заплатила за десять сеансов вперед, и Гомартели, прощаясь, почтительно приложился к ее руке, над которой колдовал десятью минутами раньше. Когда она ушла, иглотерапевт бросил взгляд на часы и начал убирать инструменты. У него было превосходное настроение.

Гомартели надел пальто, шапку пирожком, затянул пояс, огляделся – не забыл ли что выключить. Вышел в коридор, запер кабинет и резво побежал по лестнице, спеша домой. На улице крякнул, ошпаренный январским морозом, достал из кармана ключи от машины. Он уже собрался отпереть дверцу, когда ему козырнули и предложили показать документы.

Гомартели мрачно поднял голову. Справа возвышался румяный милицейский сержант с автоматом через плечо, а чуть подальше – еще один, молодой и худосочный.

– Пожалуйста! – Гомартели полез во внутренний карман за паспортом, но его немедленно ударили дубинкой по спине.

– Руки на машину! – рыкнул милиционер. – Ноги на ширину плеч!

Доктор повиновался. Сержант быстро обшарил его карманы, вынул паспорт, а заодно и бумажник.

– В чем я виноват? – подал голос Гомартели, уткнувшийся носом в родной «фиат».

– Увидишь, морда, – отозвался сержант, копаясь в бумажнике. Он нашел, наконец, гонорар, но с изъятием не спешил. Ответил его напарник:

– Больно ты похож на одну крысу. Тут по соседству взрывчатку заложили в почтовый ящик. Не твоя ли работа?

– Зачем так говоришь? – возмутился Гомартели. – Я живу в Пэтэрбурге двадцать четыре года! У меня есть прописка!

– Сейчас не будет, – пообещал сержант, берясь за паспорт и делая вид, будто вот-вот порвет его в клочья. – Ну что, пройдем в отдэлэние? – передразнил он доктора.

– Нэ надо в отдэлэние, уважаемый, – быстро ответил Гомартели. – Давай договоримся, как люди.

Мент усмехнулся.

– Ты, что ли, человек? Ну, попробуй.

Гомартели скосил глаза.

– Там, в бумажнике… возьми, сколько надо.

– Взятка, да? – сержант вскинул брови. Он снова вытянул задержанного дубинкой по хребту, и Гомартели ойкнул.

– Ишь, черножопый, – хмыкнул милиционер. – Капусты-то немерено! А коренное население голодает, дрожит по углам… – Он выдернул купюры, засунул в карман, швырнул на капот пустой бумажник и паспорт. – Проваливай! Благодари Бога, что на нас напоролся – другие вообще убили бы.

Худосочный, что было сил, хватил своей дубинкой по автомобилю и пошел, не прощаясь, следом за старшим. Гомартели нырнул в салон и трясущимися руками включил зажигание.

– Ай, шакал! – шептал он, белея от ярости. – Ну, шакал! Погоди, генацвале, ты меня скоро узнаешь…

«Фиат» рванул с места и вылетел на проспект. Гомартели сжимал баранку до боли в суставах и пытался сообразить, где находится ближайший канцелярский магазин – или, на худой конец, «Детский мир». Нужный ему товар мог оказаться либо там, либо там.

«Детский мир» попался первым. Гомартели выскочил из машины, ворвался в магазин.

– У вас есть пластилин? – спросил он, тяжело дыша, у приветливой продавщицы.

– Конечно, есть, – кивнула та услужливо. – Вам какой нужен?

Гомартели зловеще улыбнулся.

– Самый большой коробка.

Продавщица отошла, полезла в большущий шкаф со всякой всячиной и вернулась с пластилином.

– Вот самая большая. Подойдет?

Улыбка на лице Гомартели разрослась до зверского оскала.

– Очень подойдет! – Не в силах удержаться, он добавил: – У меня, знаете ли, есть ма-а-ленькое увлечение…

И доктор сложил в щепотку пальцы, показывая, насколько его увлечение маленькое.

Продавщица ласково улыбнулась в ответ.

…Держа пластилин под мышкой, Гомартели вернулся в машину.

– Сдэлаем куколку, – приговаривал он, покуда мчался по ярко освещенным улицам. – Куколку, куколку… куколку, куколку…

Со стороны могло показаться, что доктор кого-то заботливо баюкает.

Дома он быстро разделся и даже отказал себе, поглощенный задуманным, в ужине. Он полез в комод и после недолгих поисков нашел несколько лоскутков серого, синего, белого и красного цветов. Вооружился ножницами и принялся кроить, высовывая язык и щуря глаза.

– Куколку сдэлаем, – не прекращал он сюсюкать, дрожа от мстительного восторга.

Гомартели раскрыл коробку, разложил на газетном листе куски пластилина и приступил к работе. Он оказался поистине талантливым скульптором: через двадцать минут перед ним лежали две обнаженные фигурки, очень похожие на милиционеров. Но Гомартели не успокоился, пока не обрядил их в наспех скроенные мундиры с фуражками. Ноги милиционеров он обул в сапоги, а в руку каждому вложил по дубинке. И даже волос из зубной щетки настриг, а конце работы совсем расщедрился и вылепил два маленьких пистолета в кобуре.

Гомартели удовлетворенно рассматривал то, что у него получилось.

– Ну-с, – пропел он елейным голосом, – начинаем.

В руках у него сверкнули спицы.

– Бай-хуэй, – прокомментировал доктор, и с маху вонзил одну из них в первую фигурку. – Сюе-хай… инь-линь-цюань… – Гомартели начал втыкать остальные, одну за одной. Комната наполнилась шепотом: – Гао-хуан-шу… кунь-лунь… цзин-гу… фу-тун-гу…

Доктор работал.

© февраль 2000

Мощи

Дети съехались на дачу.

Когда к середине июня вся их компания была в сборе, они решили обследовать запретное место: чердак, где не надеялись, конечно, найти сундуки с сокровищами или спугнуть привидение. Они полезли туда просто так, из упрямого любопытства и своеволия, потому что им не разрешали этого делать. Но все получилось, как в сказке: явились и кипы рухляди, и скрипы, и стоны, и шорохи, и, как это ни удивительно – привидение.

На самом деле то был скелет, забытый в шкафу какой-то прабабушкой. Статный и ладный, в изъеденном молью костюме, он вывалился, едва ребятня отворила скрипучую дверцу. По полу покатился цилиндр; с шейных, обглоданных вечностью позвонков, соскользнула бабочка-галстук и тут же скрылась, потому что это был настоящий, живой мотылек, случайно залетевший в гардеробную усыпальницу и теперь торопившийся по своим суточным, но для него судьбоносным, делам. В скелете – в том, как он повалился —сохранилась военная выправка, по которой можно было судить, что он только вышел в отставку – и мигом угодил в злополучный шкаф.

В оживших скелетах нет ничего загадочного. Это тот же человек, только его стало намного меньше – и что же он сделает? чем займется? Скорее всего, какими-нибудь обыденными делами, но он быстро столкнется с недоступностью былых радостей. И как же ему в этом случае не крушить все подряд, и не стращать разочарованно и мстительно все живое? Скелету бы в церковь сходить, да назваться мощами и потолкаться там – авось, заработает хоть какое внимание, побывает на экспертизе, и были бы кости, а мясо нарастет. Но он поступит сугубо по-человечески: все сокрушит, уляжется в койку, отвернется к стенке и будет скрипеть зубами. Всего этого от скелетов ждут заранее, и потому остерегаются их на кладбищах; сжигают, закапывают и распихивают по шкафам.

Возможен ли, впрочем, добрый скелет?

Вполне.

Тот скелет, о котором идет речь, при жизни был очень добропорядочным и благородным человеком. Не обнаружив в себе достаточного офицерского бесчестия, чтобы скомпрометировать прабабушку, которая слыла особой легкомысленной и непостоянной в привязанностях, он сразу спрятался в шкаф, когда по лестнице загремели шаги не то ее мужа, не то его старшего по званию.

Теперь же внуки и правнуки той особы, окопавшиеся на даче, принялись рыться в старых архивах и письмах, посетили краеведческий музей, изучили местные хроники, ибо тамошняя земля славилась древней библиотекой под властью полупомешанного учителя литературы. Так и вышло, что им удалось установить личность покойного, а самим превратиться в настоящих следопытов неопределенной окраски.

И вот былого офицера, десятилетиями исправно, как на часах, стоявшего в шкафу – его, который был не чета современным ходокам, что выпали бы из этого шкафа как были, в семейных трусах, при первых звуках трубного гнева – похоронили, как положено, на сельском кладбище, по христианскому обряду.

Своим благородством и верностью скелет сохранил себе толику активного бытия. И по ночам, особенно в канун всех святых, он выбирался из-под плиты и присаживался рядом, внимательно изучая эмаль с коричневой фотографией. Последнюю раскопали дотошные людопыты, и было особенно следопытно взирать на дату рождения с последующим прочерком и знаком вопроса. С фотографии смотрел насупленный кавалер с подкрученными усами, но добрыми – по всей вероятности, карими – глазами, при воротничке и фуражке, а из-под погона струился, теряясь на границе овала, аксельбант. «Вот я какой был», – обращался скелет к местному сброду, но кладбищенское отребье, чьи души так и не нашли упокоения, духовно разложилось и не ценило прошлого, и ничего о нем не помнило – какие-то обрубки и ошметки, воображая себя сущностями, ползали наподобие гусениц, не обращая на новенького никакого внимания. Эти черви, недоразложившиеся призраки, продолжали судачить о житейской чепухе, которая уже не имела к ним никакого отношения.

Тогда скелет решил, что ему не обязательно укладываться на место. Но злобствовать не захотел. «Зачем? – подумал он. – Ведь мне ничего и не надо».

И начал творить всяческое добро, насмерть запугивая тех, кому покровительствовал, и совершая прочие бескорыстные благодеяния.

Однако же, странствуя, скелет наткнулся на очень упертого не то евангелиста, не то свидетеля Иеговы, ненадолго покинувшего Сторожевую Башню ради пешего дозора.

– А что это ты, скелет, вдруг добренький? – прищурился проповедник.

– С чего мне гневаться? Я все раздал, мне ничего не нужно – вот я и говорю: оставьте все и ступайте за мной!

– Нет, не все! – возразил проповедник, багровея лицом и прочей плотью. – А как же череп? А тазовый пояс?

Он размахнулся, ударил скелет в самое темя, и тот рассыпался в прах.

– Вот теперь все, – довольно молвил проповедник. – Теперь можно и за тобой, но только не сейчас, а в назначенный срок.

Ибо любая глубинная мудрость, будь она хоть какого вероисповедания, гласит, что идти, кто бы тебя ни позвал за собой, полагается к непостижимому абсолюту, в котором и затеряться приятно.

(c) 2004

Найди меня

1

Если перемены – пусть самые диковинные – происходят не сразу, но хоть сколько-то постепенно, их часто не замечают. Иной раз руки чешутся врезать по тыкве, чтобы тупой, сонный осел изволил очнуться и задуматься над гримасами мироздания. Гриша Ф. нуждался и решил пуститься в коммерцию. Замысел созрел незаметно для Гриши, а когда созрел, Гриша не удивился. Идея показалась ему естественной и разумной. Всего несколько лет назад ему стало бы стыдно от таких мыслей, не исключено, что он даже испугался бы.

Гриша Ф. придумал закупить в магазине десяток бутылочек пивка и пойти на ближайший импровизированный рынок, каких в последнее время развелось видимо-невидимо. Старинный друг Гриши Боря Лошаков – ныне отец Борис – утверждал шутливо, будто имя им – легион. Гриша Ф. пришел на рынок с нехитрым желанием: он хотел перепродать пивко. Он рассчитывал, что возможные покупатели вместе с ним разделят радость изумления перед маленьким чудом: только что пивко стоило сорок восемь рублей – и вот оно уже продается за семьдесят пять.

Тут некто невидимый и могущественный, у которого так и чесались руки настучать сонным ослам по тыквам, двинулся в наступление.

Мы мало что знаем про второе зрение, а потому и не станем утверждать, будто оно вдруг открылось. Может быть, просто улучшилось зрение первое. До Гриши дошло, что он оказался в дикой, чреватой многими неожиданностями ситуации. И в любой другой точке родного, до недавних пор привычного города он мог бы попасть в ситуацию похожую.

Еще совсем недавно, утром еще, Гриша в упор не замечал изобильных рынков, лагерями раскинувшихся близ станций метро. Изо дня в день он, и не по одному разу, пробегал, озабоченный чем-то смутным, мимо сияющих ларьков, продрогших бабушек с разным хламом на продажу, всякой темной шушеры, погруженной в негромкое обсуждение каких-то фантастических дел, – пробегал и мыслями парил в некотором возвышении над диковинным вселенским базаром, успевшим за короткое время пустить мощные корни. Но стоило ему самому окунуться в непривычную базарную действительность, как Гриша сразу смекнул, что вокруг, оказывается, творится что-то необычное.

Вечер наступил уже давно, порывы ветра качали гирлянды разноцветных лампочек. Сутулые зимние тени, поспешно выдыхая белый парок, текли сквозь базар куда-то прочь. Повсюду толклись, топтались маленькие группки в ожидании чего-то, кое-где полыхали костры, вокруг которых никто не грелся. Временами вспархивали, рассыпаясь и треща, пакеты искр. Из двух залитых светом ларьков друг против друга неслись бестолковые песни. От того, что песни накладывались одна на одну, слушатель только выигрывал: он, во всяком случае, получал скромную дозу тайны при попытке уловить замешанный на двух бессмыслицах смысл. Шныряла деловитая малышня, кормившаяся неясным воробьиным промыслом; то и дело малышня растворялась во мраке позади ларьков. Ее повадки позволяли думать, что там, за ларьками, воробьи оборачиваются стервятниками. Опухшие бабы в платках и тулупах молчаливо переминались, словно заводные изваяния с кончающимся заводом. В руках они держали плохую водку и хороший портвейн. Никто вокруг особенно не шумел, если не обращать внимания на музыкальные ларьки. Пивом торговали немногие. Гриша Ф. расположился в сторонке, водрузив сетку на тележку-«проститутку», в прошлом – вместилище мороженого. К Грише подошел вежливый молодой человек в пальто, под которым четко вырисовывался округлый живот.

«Здравствуйте, – сказал молодой человек, глядя через Гришино плечо. – Меня зовут Александр. А вас?»

«Григорий», – ответил Гриша чужим голосом.

«Как вы себя чувствуете, как здоровье? – продолжал молодой человек предельно корректно. Не получив ответа, он, будучи, конечно, воспитанным малым, перевел разговор на интересную для собеседника тему: – Торгуете пивом? И почем сегодня? Успешно ли?»

Шагах в трех от них остановились двое пацанов. Один шмыгнул пунцовым носом и коротко, вопросительно мотнул головой в сторону Гриши Ф. и молодого человека. Второй дернул его за рукав: «Ты что, дурак? Это вообще она, понял?»

«Вы мне не ответили про свое здоровье, – с легким нажимом, укоризненно, заметил молодой человек. – Вот у меня – хорошее. А у вас какое?»

«Что, нельзя торговать?» – спросил Гриша.

«Почему же, можно, – удивился молодой человек, равнодушно поглядывая по сторонам. – Только не тебе. Ты понял, козел, с-сука такая, – вдруг вперился он взглядом в Гришу. – Ты, баран, паскуда, ты слышишь меня, тварь? – шипел он, а Гриша в это время непонимающе рассматривал изящные золотые серьги в ушах молодого человека. – Я убью тебя, если еще раз здесь увижу, ты понял?» – сказав так, молодой человек подцепил сетку с десятком бутылочек пивка, резко развернулся и зашагал прочь. Гриша не шелохнулся. Молодой человек дошел до расположившегося неподалеку чудища, рожденного зимней тьмой. То был грязный монстр, сидевший в инвалидной коляске и что-то бубнивший без умолку. Голова его в седых космах оставалась непокрытой, несмотря на стужу. Черный ком шапки валялся в ногах, вернее, в колесах, благо ноги отсутствовали. При виде молодого человека безногий оживился, начал жестикулировать и убеждать, но язык плохо его слушался, и нельзя было разобрать ни слова.

«Гуляй, Кащей, – сказал молодой человек. – На, пей! – Он достал бутылку пивка, откупорил, протянул калеке. – Жри, я сказал!»

Инвалид восторженно впился в бутылку, и покуда он глотал – а длилось это недолго, – молодой человек распечатал вторую и держал ее наготове. «Молодец, – похвалил он, едва бутылка опустела. – Действуй!» – он протянул вторую.

Кащей не посмел возразить, да поначалу и не хотел. На третьей, однако, дозе он заметно сбавил темп на пятой – начал давиться; к тому же мороз не дремал: пиво стекленело, густело мелким льдом. Изверг оставался неумолим; на восьмой бутылке Кащей испытал острую резь в кишках и принялся икать. Когда последняя, десятая бутылка медленно запрокинулась запотевшим донцем, первая настойчиво попросилась на выход.

Неожиданно речь Кащея стала внятной.

«Командир! – взревел он, не теряя молитвенного подобострастия. – Нету силушки! Свези отлить-то!»

«Как – нет силушки? – ухмылялся молодой человек. – В яйце твоя силушка, Кащей!» – Он вдруг проворно вцепился Кащею куда – то в низ живота.

«О! О! – восклицал Кащей, крепясь и изнемогая. – Нету мочи терпеть!»

Молодой человек зашел сзади, толкнул коляску ногой. Та лениво покатилась на ледяную тропку; поток прохожих немедленно раздвоился, обтекая вопившего инвалида с флангов. «Ох, не позорьте, люди добрые! Неловко же при народе!»

Наконец из-под него потекло. Гриша Ф., подавшись вперед, смотрел на одинокую безногую фигуру на колесах, сочащуюся прозрачной водой, внезапно притихшую в скромных облачках пара.

Какие-то низкорослые призраки возникли ниоткуда и укатили коляску. Гриша очнулся и понял, что страшно замерз. Черт его знает, сколько он простоял, следя за бесплатным и поучительным представлением для начинающих предпринимателей. Одно было ясно: час поздний, многие торговые точки прикрылись жестяными щитами, и оттого заметно поубавилось света. Смолкла и музыка. Людской поток таял на глазах, испарилась малышня, канул в неизвестность двойственный молодой человек. Ветер набрал силу. В лицо Грише сыпануло мелким снегом, Гриша побрел зачем-то к одинокому костру. Тот полыхал себе, словно и не нуждался ни в людях, ни в топливе. Гриша вытянул руки, присел на корточки. Согревшись немного, он закурил и стерег костер еще некоторое время, то и дело подбрасывая в огонь мелкий мусор. Когда он, словно некто провел рукой пред его глазами, оторвался от завораживающей пляски пламени, кругом не было видно ни души. Торговцы разъехались по малинам, станция метро тупо светилась, не в силах дождаться своего закрытия. Ветер, уверенный, что это он, устрашающий, разогнал скопище людей, ликовал все неистовее, толчками зовя бесполезные бессонные лампочные гирлянды разделить с ним радость победы. Поземка закручивалась в малохольные смерчики, в мутно-черном небе с трудом угадывалось что-то рваное, летящее неизвестно зачем. Гриша втянул голову в плечи и поспешил к павильону метро, сиявшему неживым светом.

Не доходя до станции совсем чуть-чуть, в сторонке собралась группа людей в незнакомых синих шинелях и кокетливых, нелепо миниатюрных фуражках с чудными кокардами. Гриша замедлил свой торопливый шаг, почти что бег. Несколько человек взяли наизготовку огромные трубы, коротышка с укутанным в шарф лицом исподтишка опробовал здоровенный барабан. Отрывистое глухое буханье быстро растворилось в настороженной тишине.

Высокий тип, под шинелью которого угадывался знакомый уже округлый живот, шагнул, извлек из-за спины бумажный рулон, развернул его и остался стоять, как вкопанный. Громадные синие буквы, уродливо завиваясь, гласили: «Армия Спасения».

Когда Гриша приблизился к оркестру, грянула музыка. Чужой, нездешний гимн разнесся по притихшим окрестностям. Музыканты фальшивили с важным и сосредоточенным видом. Девица с уложенными косами выступила вперед и вручила Грише листовку. Гриша машинально взял бумагу и прочел те же два слова: «Армия Спасения».

Те, кто не имел инструментов, затянули песню. Гриша прислушался, но так и не сумел разобрать, кто, кого и от чего намеревается спасать. Гимн, однако, звучал весьма самоуверенно, с глуповатой наглостью. Гриша Ф. увидел себя со стороны: жалкая, продрогшая фигурка, застигнутая чарами музицирующих недоумков, вообразивших себе невесть что. Неуютно, одиноко жить в городе, от которого осталось одно только имя. Право, не стоило просыпаться ради такого открытия.

2

Отец Борис работал в маленькой церквушке на окраине. Он так и говорил: «Я работаю в такой-то церкви». Во время служб церквушка никогда не пустовала, народу собиралось изрядно, а отец Борис был один за все про все. По штату ему не выделили ни дьячка, ни певчих, он являлся единоличным хозяином храма и довольствовался энтузиастами, которых поставляла паства. Всегда находились желающие почитать Псалтирь, несколько человек вызвались петь, кое-кто помогал с уборкой – короче, церковь помаленьку скрипела. Как и в других церквях, здесь проводила чуть ли не все свое время стайка богомольных черных старушек. Они давно уже почитали себя неживыми и терпеливо считали дни в ожидании формального упокоения.

В тот день отец Борис, отслужив службу, вышел на задний двор набрать по какой-то надобности из колонки воды. Неподалеку резвились мальчишки. При виде попа они сгрудились в кучку и принялись его поддразнивать, кривляться, показывать языки. «Надо бы им погрозить», – подумал отец Борис. Но тут же он поймал себя на мысли, что в своих действиях стремится подражать лубочным седобородым старцам, укоряющим на пороге святости бездумную молодежь. Поэтому отец Борис, сам еще мужчина молодой, никак не отреагировал и вернулся в церковь.

Внутри было уже пусто. У входа скукожилась в вековой дреме неприметная бабулька. Никто не мог уследить, откуда она берется и куда пропадает. Другая – расторопная, с нахмуренными бровями – деловито счищала с подсвечников воск. Отец Борис проследовал в бедный алтарь. В алтаре его ожидал сюрприз.

Медленно опустившись на колени, отец Борис стал внимательно всматриваться в предмет, которого – он готов был взять на душу грех и побожиться – не было во время службы. Предмет выглядел совершенно незнакомым и не будил никаких ассоциаций. Отец Борис был уверен, что никогда прежде ему не доводилось сталкиваться с чем-либо похожим. Он не мог определить ни природу предмета, ни назначение.

«Ксения!» – позвал отец Борис, распрямляясь. Работящая старушка засеменила к алтарю. «Ты, Ксения, ничего сюда не клала?» – cтрого вопросил отец Борис, и старушка испуганно закрестилась в ответ. «И не заходил сюда никто?» – продолжал допрос тот, не спеша вдаваться в объяснения. Одна только возможность посещения алтаря кем бы то ни было повергла Ксению в полный ужас. «Ладно», – отец Борис махнул на старушку рукой, оглянулся и, убедившись, что предмет лежит, как лежал, направился ко второй рабе Божьей, клевавшей носом возле входных дверей. «Бабушка Евдокия! – позвал он нерешительно. – Бабушка Евдокия!» Бабушка, продолжая клевать, что-то негромко и безысходно заскулила, и отец Борис разгневался сам на себя: что за нелепость пришла ему в голову? Думать на бабушку Евдокию было попросту смешно.

Он вернулся в алтарь и снова преклонил колена. Предмет – продолговатый и обтекаемый, размером с небольшую дыньку – имел неопределенный цвет: вроде изжелта-зеленый, а вроде и розоватый. Он казался сделанным из какого-то эластичного материала. У отца Бориса появилось ощущение, будто предмет живой. Если здорово напрячь зрение, то чудилась легкая зыбь, далекое подобие волнообразной игры теней, и это почему-то создавало впечатление одушевленности. Чем бы, во всяком случае, предмет ни был, ему не полагалось находиться в алтаре. «Собственно, почему я так в этом уверен?» – подумал отец Борис. Он раздобыл какую-то тряпку, осторожно взял ею предмет, завернул и отнес в служебное помещение. На ощупь предмет оказался довольно плотным, весил немного, других же сведений о свойствах предмета отец Борис сквозь тряпку получить не смог. Он запер комнатушку, переоделся и отправился домой обедать, решив забрать находку домой после вечерней службы. «Пусть полежит покуда», – бормотал отец Борис. По пути он старался сочинить для случившегося разумное объяснение. Вариантов нашлось с избытком, иные из них лишь с большой натяжкой можно было отнести к разумным, и мы не будем их перечислять.

Когда он возвратился в церковь, слегка утомленный трапезой, то первым делом проверил, на месте ли подкидыш. Предмет никуда не делся, и никаких новых неожиданностей не прибавилось. Его вид снова соблазнил отца Бориса пуститься в расплывчатые спекуляции, так что даже вечернюю службу он отслужил механически. Непонятная штука лишила его душевного покоя. Внутреннее негодование росло. Была минута, когда отец Борис готов был расценить появление предмета как дьявольское наваждение, имеющее целью сбить его с праведного пути. Отметим справедливости ради, что он тут же сделал прямо противоположное допущение, которое повергло его едва ли не в большую тревогу. В общем, он еле дотерпел до конца службы.

Наконец, когда последние прихожане, урвав торопливое благословение, удалились, отец Борис забрал предмет из подсобки и, чуть помявшись, запихал в портфель. Спеша домой, он внимательно прислушивался к своим ощущениям, пытаясь выделить какие-нибудь перемены, и несколько раз ему померещилось, что он и вправду испытывает нечто необычное. «Самовнушение», – обрывал он себя строго, и необычность улетучивалась.

Дома он оделся в спортивный костюм, выпил на кухоньке чаю. Потом прошел в комнату, очистил стол от всевозможного хлама, расстелил чистую скатерть и сверху положил предмет. Теперь, когда находка, готовая к изучению, мирно покоилась на столе, отец Борис окончательно растерялся. Он совершенно не представлял, что делать дальше. Мысленно он предполагал следующие шаги: рассмотреть предмет в лупу, разрезать его хлебным ножом, бросить в воду, подогреть на плите. Ни один из этих вариантов отца Бориса не вдохновил. Он побаивался предмета. Бог его знает, что это за дрянь! При мысли о Боге отец Борис дернул плечом. Он стал прохаживаться вокруг стола, не сводя с предмета глаз. Штуковину нашли в алтаре. Священнику естественно заподозрить, что предмет, обнаруженный в алтаре, ниспослан свыше. Никакого мистического опыта у отца Бориса не было. Он признался себе, что совсем не верит в привет свыше, адресованный лично ему. Отцу Борису нравилось работать священником, он получал от своей деятельности удовольствие. Он смиренно выполнял свои обязанности и не мечтал подпрыгнуть выше головы. Он был начитанным, умным человеком, который ждет от Всевышнего не чего-то конкретного, а так, вообще. Но деваться было некуда. Вздохнув, отец Борис продолжил внутренний монолог: итак, от Бога. Ведь все от Бога! И ничто не начало быть, что не от Него начало быть. Даже если эта, допустим, штука – с другой планеты. Из другого измерения. Из параллельного мира. Это совершенно не важно, как обозвать место, откуда она появилась, но если она есть – значит, она существует с Божьего ведома. Отец Борис не заметил, как начал разглагольствовать вслух. Бог же, впрочем, способен ввести во искушение, а то и просто обмануть. И если Он обманывает, то что же такое лежит на столе? Отец Борис ущипнул себя за руку, заведомо ничего не ожидая от этого поступка. Предмет спокойно лежал. Что-то в нем настораживало, внушало тревогу. Что-то в нем чувствовалось угрожающее. В очередной раз отцу Борису показалось, будто нечто неуловимое проскользнуло по гладкой поверхности, он снова принялся мучительно всматриваться в диковинку, но тщетно. Всякая вещь – от Бога, подумал он. А перейдет ли она в подчинение к черту – зависит от человека. Важен вложенный смысл, отношение. Именно смысла и не было в находке отца Бориса. Он догадывался, что предмет изготовлен не людьми – если его вообще кто-нибудь изготавливал. Эта мысль возникла сразу, еще при первом свидании в алтаре.

«Так я ничего не добьюсь, – вздохнул священник. – Коли Всевышнему стало угодно наполнить меня сомнениями, Он может торжествовать». Отец Борис помедлил и неожиданным, быстрым движением ткнул предмет. Едва только палец дотронулся до подозрительно безмятежной штуковины, отец Борис испытал сильнейшую боль в кисти и дико заорал, отскакивая прочь. Опыт приумножался. Становилось ясно, что от предмета можно ждать неприятностей. Сомнения отца Бориса в божественности найденыша усилились. Как бы ни было мало ему известно о Боге, он понимал, что Бог личный, Бог Авраама, Исаака и Иакова не всегда общается со своими чадами на манер няньки в яслях, Он может взяться за кнут и сделать больно. Но опасные свойства предмета по-прежнему ничего не проясняли и не давали повода усмотреть в себе некий знак, пусть и поданный свыше столь немилосердным способом. Испытанная отцом Борисом боль не имела никакого смысла. Она не только не развеяла сумбур и сумятицу, но еще больше запутала его мысли. Она осталась болью как таковой, в чистом виде, самой по себе. Такими шутками естественнее было бы забавляться нечистому.

«Лежит нечто, – раздраженно подумал отец Борис. – Лежит нечто, вполне материальное на вид и на ощупь, невесть откуда и зачем взявшееся. И я, не последний из людей по уму, не в состоянии сказать о нем ничего определенного. У меня нет даже отправной точки для рассуждений. Нет никаких критериев оценки». При мысли о полной своей беспомощности отец Борис ожесточился сердцем. «Критерий найдем», – пообещал он предмету зловеще. Сходив на кухню за ножиком, он спросил с ехидцей: «Ты по-прежнему молчишь?» Предмет лежал, храня надменное спокойствие. «Ты не оставляешь мне выбора, – развел руками отец Борис. – Воображаешь, будто ты вещь в себе. Ты избрал не лучший путь, если ты живой и вообще можешь избирать что-либо. Но дабы совесть моя осталась чиста, я вкратце познакомлю тебя с тем, чему надлежит быть. Сперва, – отец Борис строго повертел ножом, – я попробую разрезать тебя пополам. Независимо от того, удастся мне это сделать или нет, вторым пунктом стоит погружение в воду. Надо думать, ты догадываешься, что за водой последует пламень. И коль скоро после всех перечисленных действий я все также не буду располагать никакой информацией о тебе, я прочту над тобой молитву. Если не поможет и молитва, то я тогда – да простит мне Господь! – прочту ее повторно, но задом наперед, как делают это приспешники дьявола: может быть, это произведет на тебя впечатление. Коли нет – придумаю что-нибудь еще». Отец Борис выждал немного, затем перекрестился и начал резать предмет, словно булку. Возражений со стороны подопытного материала не последовало. Отец Борис преуспел. Нож был острый, и вскорости предмета стало два. Половинки ничем, кроме размеров, не отличались от целого. Поверхность среза выглядела точно так же, как и наружная.

«Я не шучу, – пригрозил отец Борис. – Я гордый. Ты думаешь, я отдам тебя ученым? Чтоб они понаписали горы ерунды, ничего не поняв? Нет, ошибаешься. Мне стыдно терпеть поражение в единоборстве с каким-то неизвестным, но примитивным, по всей вероятности, явлением природы».

Отцу Борису сделалось весело. Напевая что-то застольное, он завернул откромсанную половинку в тряпицу и пошел в ванную. Зашумела вода. Донесся озабоченный голос отца Бориса: «Сперва испробуем холодную». Позже, после непродолжительного молчания, половинку утешили: «Имей в виду, святая вода у меня тоже наличествует. Но с ней повременим».

Предмет мужественно вытерпел все испытания. Лишь поджаривание на плите возбудило в нем некие волны, интуитивно воспринятые отцом Борисом как опасное недовольство. Тот пошел на сделку с совестью: испугавшись неясной угрозы, сказал себе, что проба огнем длилась достаточно долго и жарить предмет дальше нет надобности.

Когда молитвы, прочитанные как спереди назад, так и задом наперед, не дали эффекта, инквизитор задумался. В дверь позвонили.

3

Возвращаясь домой, Гриша Ф. еще не раз сталкивался с воинами «Армии Спасения». Казалось, что Армия, незаметно расползшаяся из каких-то щелей, заполонила город. В пустынных переходах метро слонялось без дела особенно много ее солдат. Повсюду виднелись плакаты с нелепыми призывами, мелькали листовки. Все это имело отчетливый религиозный привкус, разве что не удавалось понять, какую именно конфессию Армия представляет.

В почти безлюдном вагоне Гриша обнаружил роспись на стеклах дверей. Те же странные, неопределенные заявления типа «Возрадуемся», «Придите к нам» и «Армия Спасения – оплот мира, труда и спасения». «Как же я проморгал, – недоумевал Гриша. – Ведь не сегодня же они народились». Впрочем, он проморгал немало других вещей, прямо-таки бросавшихся в глаза. Нынешним вечером он имел удовольствие в том удостовериться. Как ему удавалось жить и не замечать, что мир, разрывая привычные связи, разваливается на куски и из трещин тянет чем-то фантастическим и диким? Гриша рассеянно побрел по вагону, читая надписи на дверях и листовки на окнах. Среди них попадалось много документов иного содержания, не относившихся к деятельности «Армии Спасения». Куцая афишка приглашала на встречу с посланцем далекой звезды. Встреча назначалась в Доме культуры. Инопланетянин не иначе, как поиздержался в пути и теперь хотел заработать на обратный билет. Еще одна афиша предупреждала о лекции заслуженного колдуна из глубинки. Колдун славился победами над ведьмами, вампирами, зомби… что такое? Гриша непонимающе помотал головой и стал читать дальше: киборгами, терминаторами, дилерами, независимыми дистрибьюторами маркетинга, черепашками-ниндзя… Гриша восторженно захохотал, а поезд тем временем успел доехать до нужной станции. Гриша, хохоча, покинул вагон и тут же налетел на типа в синей шинели.

«Много званых, мало избранных», – проворчал тип, одной рукой протягивая Грише листовку «Армии Спасения», а другой – картонную коробку для пожертвований.

«Ладно, ладно, – отозвался Гриша, проходя мимо. – Жулье чертово». Он поспешил к выходу и вскоре без особых приключений попал домой.

В Гришиной квартире царил родной, привычный бедлам. Доступ в нее киборгам, зомби и вампирам был закрыт наглухо. Гриша взглянул на часы: далеко за полночь. Он включил телевизор и не спеша переоделся в домашнее. Экран плавно зажегся, и Гриша получил шанс ознакомиться с рекламой проповедей всемирно известного евангелиста Билла Хадджи-Хоггерти. Гриша чертыхнулся с досады: нигде спасу нет, даже его дом-крепость штурмуют оборзевшие пришельцы. Он с тоской посмотрел на придавленные стеклом письменного стола детские, школьные фотографии, фотографии времен студенчества, перевел взгляд на книжные полки, на потемневшие обои, отслужившие календари. «Где это все?» – спросил он с горечью и снова уставился в телевизор. Рекламы уже не было, она сменилась заставкой передачи «Найди меня». По экрану плыли дурацкие одноклеточные сердца-рожицы, излучавшие беспричинный, желудочный восторг. Потом началась сама передача, и на Гришу вылился ушат такого разудалого, неслыханного примитива, что у него разболелся живот. Зубы заломило от негодования и стыда, даже стал подергиваться, не спросясь, какой-то мускул на плече. Гриша хотел переменить программу, но звонок в дверь помешал ему это сделать.

«Кто еще?» – испуганно подумал Гриша и побежал в прихожую. «Кто там?» – спросил он неуверенно и заглянул, изогнувшись, в глазок, но на лестнице царствовала темнота, и он ничего не мог разглядеть.

«Сосед, открой», – буркнул из-за двери голос плотника, живущего напротив. Услышав эти слова, Гриша перешел к полуосознанным действиям, ибо включилось его омерзительное, бестолковое раболепие – оно у Гриши всегда почему-то включалось при контактах с пролетариями, особенно с люмпенами. Гриша мог часами, угодливо смеясь, выслушивать пьяную болтовню соседа-плотника о нюансах работы его, плотника, недопившего организма, о правительстве, которое он, плотник, давно уже для себя сверг и уничтожил автоматной, от живота пущенной очередью, и так далее; о чем бы ни вздумалось потолковать хмельному придурку возле парадного, Гриша с подобострастной вежливостью останавливался, вникал, кивал и яростно проклинал себя самого, стоило плотнику милостиво его отпустить.

Гриша Ф. отворил, но плотник входить не стал, пропуская вперед двух мужчин в шинелях и фуражках. В первом из них потрясенный Гриша узнал молодого Александра – того, что на базаре догуливал последние дни своей беременности.

«Армия Спасения», – отрекомендовался второй, тоже высокий, но незапоминающийся. Молодой человек Александр молчал.

«Ну, – подал голос плотник, – я пошел. Вы тут сами уже».

«Да, конечно, – кивнул, обернувшись, синий солдат. Как только плотник растворился во мраке, он немедленно обратился к Грише: – Ну, пойдемте».

«Куда? – обмер Гриша. – Что вам от меня надо?»

«Начинается», – бесстрастно заметил Александр. Второй, не теряя времени, схватил Гришу Ф. за руку и рывком выдернул из квартиры. Александр тут же, словно клещами, впился в другой локоть Гриши, и они быстро потащили его вниз, на улицу. Все развивалось стремительно. Гришу парализовало от ужаса – чего от него и добивались. «Надо, надо кричать», – мыслил Гриша в отчаянии. Но покуда он раскидывал, как бы крикнуть поэффектнее, его увлекли в повидавший виды «жигуль». «Почему не „Волга“, не „воронок“, в конце концов?» – мелькнуло в Гришином сознании. За рулем, аршин слопав, восседал третий солдат проклятой Армии. Форменная шинель была ему явно велика; кисти рук не просматривались, и руль, казалось, удерживался касанием широких рукавов.

«Объяснитесь, ради Бога», – прошептал Гриша безнадежно, когда машина тронулась. Гриша, обедая, прочел много страшных мемуаров на лагерную тему и понимал, что, когда уж очутился он в салоне машины, протестовать бесполезно.

«Вы, небось, полагаете, вас в лагерь везут, – откликнулся молодой человек Александр. – Мне чисто по-человечески любопытно – почему? Неужели за вами водится что-то эдакое, посерьезнее пива? Или вам померещился военный переворот? Спешу вас успокоить: власть у нас прежняя, и даже крепче, чем может показаться. И даже если переворот, неужто вы считаете себя столь важной птицей, что за вами немедленно, в первые часы катаклизма приехали повстанцы?» – Александр, сидевший по правую руку от Гриши, покачал головой, вынул старинный портсигар, закурил. «В вашем положении вредно», – едва не ляпнул Гриша, но вовремя сдержался.

«Нет, – продолжил Александр, протяжно выдувая дым. – Мы просто сделаем что-нибудь с вашей головой».

В ожидании разъяснений Гриша напряг слух, но его спутники молчали. Александр курил, поглядывая в замерзшее оконце; второй, обмякший словно куль, жарко дышал и сидел, неподвижный, слева от Гриши.

«Я не совсем вас понял», – сказал Гриша дрожащим голосом.

«Немудрено, – ответил Александр. – Я попрошу вас успокоиться и внимательно слушать то, что вам говорят. Я сказал: „что-нибудь“. Если бы я был в силах сказать конкретнее, я бы это сделал».

«Но… – Гриша не находил слов. – Вы разговариваете со мной так, будто сейчас происходит что-то само собой разумеющееся! Имею я право знать, в конце-то концов?»

«Нет, – возразил Александр так быстро, что слово наложилось на последний слог Гришиной тирады. – Не имеете никакого права».

«Но голова-то моя! – вскричал Гриша почти гневно. – Вы не только не смеете делать с нею что-то секретное, вы вообще не можете ничего с нею сделать без мое…» – тут сидевший кулем слева ожил и с силой ударил кулаком в Гришино темя. Роль куля перешла к Грише, а Александр деликатно прощупал его поредевший пульс и безмятежно отвернулся.

Гриша ненадолго пришел в себя, когда машина затормозила возле большого, но в целом ничем не примечательного здания. Он был уверен, что видел это здание раньше, но то ли по причине недавней травмы, то ли по вине ночной тьмы не мог узнать знакомое место. Гришу, плохо соображающего и совсем не сопротивляющегося, вытянули из машины и подвели к парадному входу. Там уже ждал их четвертый незнакомец – невысокий, ясно – в шинели, укутанный лицом в шарф. Он с готовностью засеменил навстречу Грише, а похитители тем временем держали Гришу под локти. Невысокий, застыв перед ними, потупил глаза и быстро-быстро, негромко забормотал что-то неразборчивое, оттеняя в то же время интонацией то тему увещевания, то укоризны, то назидания. Примерно на тридцатой секунде общения Гриша отключился вторично.

4

С утра было 37,4. «Началось!» – оборвалось сердце у Гриши Ф. За сердце он и схватился, ожидая других, более грозных знаков, но то продолжало себе стучать – чуть быстрее, чем следовало, но и только. Как многие мужчины, подкошенные внезапной и непонятной хворью, Гриша тревожился за судьбу двух наиболее важных органов. Итак, он проверил, как умел, первый и теперь поплелся в туалет рассматривать второй. На задворках сознания жила мысль о полной нелепости этих действий, ибо дело, в действительности, было в голове, с которой что-нибудь сделали. К тому же зачем рассматривать ценный орган в туалете, если, кроме Гриши, в квартире никого нет? Но Гриша продолжал действовать на манер автомата и добросовестно изучил, согбенный на стульчаке, все, что имел.

Завершив осмотр, он взялся за градусник. Тут же стало ясно, что градусник никуда не годится. Серебристый столбик ртути не был сплошным. В двух местах он прерывался и оборачивался пунктиром, а значит, и веры ему быть не могло. Неисправность прибора Гришу не утешила, наоборот. Гриша разъярился и швырнул термометр на пол. Он снова вернулся к тому, с чего начал. У него не было ни малейшей опоры. Он не мог зацепиться даже за жалкое повышение температуры. Он, как ни лез из кожи, не смог отыскать в себе ни малейшего изъяна, оставленного ночью Александром и его бандой. Ему так и не удалось выяснить, что же именно проделали с его головой ночные мерзавцы.

Он вообще ничего не мог сказать о каких бы то ни было их действиях с той минуты, когда жуткий коротышка заболтал его до потери сознания. Гриша очнулся около полутора часов назад в своей постели, одетый в домашнее, как и уезжал. Входная дверь оказалась запертой, свет был потушен. А разбудили его пьяные вопли соседа-плотника, ночевавшего на лестничной площадке и тоже проснувшегося. «У ва-а-шего крыльца-а… – исполнял плотник, – не взбякнет… килоко-ольчик…» «Будто и не было ничего, – подумалось Грише. – Может, и впрямь не было?» Но страшные события отпечатались в памяти несомненной явью. И в течение всех полутора часов Гриша лежал и прислушивался к тревожным изменениям в обмене веществ, караулил галлюцинации, казавшиеся ему вполне возможными после сомнительных трюков с человеческой головой, вслушивался в предутреннюю тишину. И не получал знака.

Лежа в постели, он, конечно, в первую очередь тщательно ощупал череп и лицо, но не нашел ничего нового. Чтобы поглядеться в зеркало, пришлось вставать, он долго не отваживался, но все-таки встал и снова лег после этого, не увидев в знакомом лике подозрительных перемен. Так и лежал, покуда не пришла бездарная мысль измерить температуру.

А теперь Гриша хватался за всевозможные предположения, дичайшие и несуразные, но старания его были тщетны. На какой-то миг его мучения чуть-чуть облегчились наплывом чудовищной ярости и столь же сильной жалости к себе самому. Гриша вспомнил виденный как-то анатомический атлас с рисунками черепа, мозговых оболочек, сосудов и самого мозга, сложного и ранимого образования. Еще тогда он пережил жутковатое чувство незащищенности при виде всех этих жалких костей – тонкой стеночки между драгоценным Гришей и окружающим миром, полным пакости. И вот нынче, со всеми чешуйчатыми косточками, со всеми зубастыми шовчиками, пульсирующими сосудиками и легкотканными сеточками оболочек какая-то сволочь осмелилась «что-нибудьсделать». Гриша едва не разревелся. Разве для этого рос, развивался, делился на камеры напористый шалун – мозговой пузырь-эмбрион? Разве на чью-то потеху чертили свою хитрую географию уютные бороздки? Неужто себе на погибель прятался от напастей старичок-мозжечок, укрывшийся в любимом чуланчике под надежным наметом?

Утерев скупую слезу, Гриша приказал себе: «Спокойнее. Не будем чураться логики, попробуем ею воспользоваться». И это разумное решение оказалось наихудшим. Хотя Гриша и не мог похвастаться безупречным владением логикой, его способностей хватило для крайне неприятных выводов.

Отсутствие видимых повреждений говорило о воздействии более тонкого характера. По всему выходило, что изменения касались структуры Гришиной личности.

Однако он чувствовал себя прежним, не изменившимся. Тогдашний, знакомый Гриша, вполне возможно, и заметил бы в Грише обновленном что-то необычное. Но Грише теперешнему сравнивать было гораздо труднее, ибо то, что он считал своим «я» до прискорбных событий, внешне вполне плавно перетекло в его настоящее «я». И никакой разницы между собой прежним и собой нынешним Гриша не видел. Но кто мог поручиться, что преступные злодеи не лишили Гришу способности правильно сравнивать и оценивать, не исказили, наконец, его память о себе? Заслуживала внимания и другая возможность: «Армия Спасения» вообще ничего не делала с Гришиной головой, ставя себе одну задачу: посеять в Грише сомнения, смутить неизвестностью – сделано что-нибудь или все осталось по-старому? А подобное сомнение само по себе может произвести в человеке разные сдвиги и в таком случае тоже является загадочным «чем-нибудь», которое с Гришей все-таки сделали.

Оставалась последняя надежда: следы тонкой операции на мозге скрыты Гришиной пышной шевелюрой. Он обрился наголо. Он достаточно поработал ножницами и безопасной бритвой, чтобы убедиться в целости и сохранности черепа – если не считать тех ранений, что он сам себе, брея голову впервые в жизни, нанес. С помощью бритвы электрической он избавился от последних уродливых островков щетины, залепленных подсыхающей мыльной пеной. Гриша долго морщился, шлифуя бугристую, изрезанную поверхность.

«Может быть, они подселили в меня личинку инопланетного монстра, – фантазировал Гриша. – Киборга. Зомби. Как в кино. И монстр разовьется не сразу, а постепенно. Может, он уже сейчас развивается, а я не чувствую. И мне придется обрастать в полнолуние шерстью, выть дурным голосом и кусать сограждан. А потом меня сразит знаменитый колдун. Но возможно и другое: например, каким-нибудь излучением они разрушили в моем мозгу неизвестные душевные структуры – центр совести, предположим. Или центр творчества. Вырезали фантазию, как в той книжке. Или что еще. Подобную процедуру они собираются проделать с каждым. Вмонтируют, допустим, центр беспрекословного повиновения. А потом захватят власть и будут управлять».

На раздумья такого содержания он пустил целый день. Гриша пытался рассуждать спокойно, рассуждать неистово, пробовал также прогнать всякие мысли и воспринять действительность интуитивно, пробовал заснуть, выпил две рюмки водки, занимался мастурбацией – все напрасно.

«Мне не с чем сравнить, – ужаснулся Гриша и провел дрожащим пальцем по безумному лицу. – Я не знаю, кто я».

Глубоким вечером, утеплив лысый череп огромной мохнатой шапкой, Гриша отправился за советом к Боре Лошакову, ныне – отцу Борису.

5

Пока он шел, разум его частично отключился, и повсеместная кутерьма атаковала подсознание. Гриша не видел, но глаза и мозг фиксировали и запоминали. Солдаты «Армии Спасения» шатались по улицам. Кое-где выросли схожие с погаными грибами палатки с уже какими-то новыми, незнакомыми деятелями внутри – явно не из Армии, но тоже переполненными мутным, неясным мессианством. Они одевались в длинные белые балахоны и сосредоточенно водили хороводы, твердя бессмысленные фразы. Тревога, страх настойчиво ломились в двери, но Гриша, зацикленный на словах «мне не с чем сравнить», повторял эти слова снова и снова, тупо, до исчезновения последних крупиц смысла.

Отец Борис был дома. Гриша Ф. застал его сидящим перед экраном телевизора. По экрану плыли одноклеточные сердца-рожицы. Передачу повторяли. Лицо у отца Бориса было каменное. Он смотрел передачу внимательно, как будто смирился и нес заслуженное наказание. Отец Борис приветствовал Гришу сдержанно, витая где-то далеко. Он на время задержал взгляд на бритой Гришиной голове, но комментировать увиденное не стал.

«Боря, мне поговорить нужно, – сказал Гриша. – Я решил сразу к тебе. Боюсь, что наука мне не поможет».

«Вероятно, твои чаяния напрасны, – отозвался отец Борис, не отрываясь от экрана. – С недавних пор во мне поселились сомнения. Похоже, я сделался профнепригодным».

«Может статься, это нормально для служителя культа, – возразил Гриша осторожно. – Хотя зачем я вообще что-то говорю? Мои слова, судя по всему, больше не имеют веса. Я начал сомневаться в своем праве высказываться о чем бы то ни было, потому что не знаю толком, кто именно это высказывает».

«Неужели? – вежливо сказал отец Борис. – Странно, но твои речи меня немного успокаивают. Если случившееся с тобой достаточно серьезно, мы забавным образом дополним друг друга».

…Когда Гриша, волнуясь, закончил свою повесть, отец Борис поинтересовался: «Как они выглядели?»

Содрогнувшись, Гриша описал Александра и его спутников. Священник оживился, ему почудилась надежда.

«Они приходили ко мне, – сообщил он. – Во всяком случае, э т о т, с брюхом. Вошли так развязно, бесцеремонно. Я не приглашал их дальше порога, но они и не спрашивали. Все время над чем-то хохотали. Второй что-то жевал. Прошли в комнату, забрали э т о. Не твоего ума дело, дурак, – так они выразились. Не стали ничего объяснять, тут же ушли, давясь от смеха. И дверь не затворили», – отец Борис разволновался.

«Что они забрали?» – не понял Гриша.

«Э т о. Я не могу описать. Нашел в алтаре штуковину и хотел разобраться, что это такое. Никогда прежде ничего подобного не встречал. Можешь себе вообразить абсолютно непонятный, ни на что не похожий предмет? Пальцем ткнешь – больно. Кропил святой водой – ноль эмоций».

Он кипятился все сильнее, и Грише пришлось его прервать и успокоить. Немного придя в себя, отец Борис глубоко вздохнул и какое-то время молчал, изучая свои руки. Потом он пожал плечами и изложил суть дела в деталях. Услышанное подействовало на Гришу Ф. благодатно. «Вот что значит – священник, – подумал он. – Раз – и помог, пускай и не так, как я ожидал. Теперь мне легче. Я больше не одинок».

Отец Борис подытожил: «Теперь мы и вправду дополняем друг друга в наших печалях. Ты не можешь разобраться в себе, а я – в окружающем мире. Наши визитеры не вызывают во мне чувства симпатии, но нет тем не менее худа без добра. Кем бы они ни были, какие бы цели ни преследовали, им удалось поставить нас на место».

«Согнать нас с места, ты хочешь сказать», – поправил Гриша.

«Пусть так, какая разница», – согласился отец Борис.

Гриша поколебался, потом с опасливым смешком предположил: «Как ты думаешь, та штука, которую ты нашел… может быть, она была у меня в голове?»

«Время не совпадает», – сказал священник.

«Тогда, может, ее, наоборот, – не вынули, а вставили в мою голову?»

Отец Борис недоверчиво посмотрел на Гришу.

«Вряд ли, – молвил он. – И если только кусочек. Иначе из тебя пришлось бы выпустить последние мозги, да и тогда не влезла бы».

«Жаль, – пригорюнился Гриша, раскачиваясь на стуле. – По мне, так лучше бы так. Хоть какая-то ясность».

«Ничего наша ясность не стоит, – заявил отец Борис с ожесточением. – Это банально, об этом много написано. Правда, на собственном опыте я убедился в этом факте впервые. Никакая уверенность не имеет под собой почвы. Разве ты не слыхал о людях, которые, развивая в себе особое зрение, видели изнанку вещей и открывали, что у них, допустим, не две ноги, а восемьдесят две?»

«Ой, батюшка, – Гриша Ф. поглядел на него с невеселой усмешкой. – Не к лицу вам такие речи. На проповеди, небось, иначе поете».

«Да, грешен. Что с того? Уверенность – не следствие наших личных заслуг, здесь дело во внутренней расположенности. Верить – дело вкуса, если угодно. Моя находка показала мне, насколько я ничтожен, но верить я не перестал, так как мне нравится верить. Иным ближе отчаяние. Вера и отчаяние – два полюса нашего настроения. Кому что естественнее. Ты пришел за советом? Изволь, получи: доверяй своим глазам. Но если нет внутренней склонности верить, советы бессмысленны».

«Ну-ка, постой, – перебил его Гриша. Беседуя, они упустили из виду телеэкран, где между тем начинали разворачиваться любопытные события. – Ты посмотри! Это же он!»

И в самом деле – из телевизора на них, улыбаясь, взирало ухоженное лицо Александра. Через секунду камера подалась назад, и в поле зрения возник стол, за которым и сидел Александр в обществе своего товарища, знакомого как Грише, так и отцу Борису. Оба были в шинелях, фуражки брошены на стол. Что-то бесконечно веселило обоих, они еле сдерживали смех. Напарнику Александра было и проще, и труднее: он жевал.

«Приветствуем вас, телезрители, – обратился Александр с экрана. – Нам тут дали эфирное время, и мы рады воспользоваться случаем сообщить вам вот что: начинается полная хренота».

Второй глотнул, скорчил серьезное лицо и сказал: «Короче, без паники. Просим всех сохранять спокойствие – целее будете, не поддаваться на провокации, ну и… сами, в общем, знаете. Так, в целом, все будет ничего».

Александр поманил пальцем, и к столу приблизился перетрусивший мужичонка, державшийся, однако, не без убогого достоинства.

«Маленькое интервью, – объявил Александр. – Этот субъект подал нищему по кличке Кащей милостыню в размере трех рублей. Нас его поступок заинтриговал, и мы пригласили сего человека в студию для разъяснений. Поскольку он явно не оратор, я задам наводящий вопрос: вы верующий?»

«Ну, – буркнул гость программы, переминаясь с ноги на ногу, – допустим».

«Хороший ответ, – похвалил Александр. – Именно допустим. Вы, значит, думаете, что Господь Бог наградит вас за благородный порыв?»

«Хер его знает», – осторожно пожал плечами мужичонка.

«Благодарю вас за содержательную беседу! – воскликнул Александр. – Можете идти. На этом наша передача заканчивается. Что? – он повернулся к жевуну. Тот протягивал ему телефонную трубку. – Але? – Какое-то время он слушал, затем швырнул трубку на стол и озабоченно произнес: – Нам тут в студию звонят, спрашивают… так что еще минутку внимания. Получается, нас недопоняли. Поясняем для кретинов: вся полнота власти в городе переходит в руки „Армии Спасения“. Ждите дальнейших распоряжений. Принципы, на которых должны базироваться ваши действия, были в основном изложены в начале передачи. Все, до скорого, отбой».

Камера ненадолго задержала взор на осиротевшем столе и отключилась. Экран погас. Отец Борис несколько раз щелкнул кнопкой, подергал вилку, но изображения не было. Он растерянно повернулся к Грише Ф. и о чем-то спросил, но тот не ответил. Гриша застыл, как сидел, выпучив глаза.

«Эй», – отец Борис робко похлопал его по плечу.

«Телецентр, – еле слышно прошептал Гриша. – Точно, это был телецентр. Место, в которое меня возили».

«Телецентр? – тихо переспросил отец Борис. – Но зачем?»

«Точно, я вспомнил», – повторял Гриша, не обращая внимания на друга. Отец Борис поежился и нервно огляделся. Он чувствовал, как что-то ползет, наступает со всех сторон, как беззвучно падают и перемещаются какие-то невидимые конструкции. Выглянув в окно, он увидел ночь. Сверкнула немая белая вспышка, окрасившись на излете в умирающий багровый цвет – то лопнул невесть отчего уличный фонарь. Что-то глухо, монотонно гудело вдали – возможно, завод. Несколько зыбких, размытых фигур стремительно пересекли улицу и скрылись в проходном дворе.

«Пошли», – мрачно сказал Гриша.

Отец Борис обнаружил, что стоит одетый, готовый к выходу.

«К телецентру, – уточнил Гриша, упреждая вопрос отца Бориса. – Довольно с меня. Я им этого так не оставлю».

После секундного замешательства священник бросил: «Погоди» – и подошел к маленькому иконостасу. В течение нескольких минут он деловито крестился, отбивал поклоны и что-то бормотал. Затем вооружился большим тяжелым крестом.

«Надо поймать машину», – предложил он.

Гриша мотнул головой.

«Пешком, – и он визгливо хихикнул. – Никаких машин. Наездился по гроб жизни».

6

Улица перед телецентром оказалась заполненной людьми. Толпа колыхалась, то в одном, то в другом месте раздавалось безумное пение, внезапно обрывавшееся. Кто-то жег костер. Виднелись дикие, чуждые знамена, напоминавшие о давно ушедших и забытых временах угрюмых бородачей. Гриша заметил нескольких человек, обритых наголо. Попадались и служители церкви: некоторые из них, грозно сдвинув брови, утробно проповедовали что-то страшное. Отец Борис смотрелся рядом с ними зеленым шалопаем. Даже миряне цыкали на него, бесцельно бродившего в толпе и не знающего, к чему приложить свой крест. Наконец улица огласилась звериным воем: «Давай их сюда!»

Толпа подхватывала, гремела: «Давай! Давай! А ну выходи! Живьем спалим, дьяволы!»

«Раком подвесим!» – вопил кто-то неприметный.

Сверху неожиданно ударил столб света: зажегся прожектор, за ним второй. Лучи несколько раз метнулись в стороны, скрещиваясь и примериваясь. Потом сверху же раздался громовой голос: «Граждане! Настоятельно прошу вас угомониться! Прошу успокоиться! Изложите ваши требования в должном порядке!»

«А-а-а?!» – осклабилась толпа со свирепой издевкой, готовая взорваться вся как есть. Замелькали стальные прутья, велосипедные цепи.

«Граждане, в чем дело? – надрывался голос. – Объясните наконец, что произошло? Зачем вы здесь? Кто вас позвал? Кто вас обидел? Клянусь вам, тут какое-то недоразумение!»

В окне на втором этаже, прямо по центру, вспыхнул свет. Створки медленно распахнулись, и собравшиеся увидели силуэт хорошо известного и многими в городе уважаемого человека. Силуэт поднял руки, призывая к тишине. Не все его послушались, но гул немного стих. Человек поднес к губам мегафон:

«Я попрошу вас взять себя в руки, – произнес человек авторитетно и веско. – Я попрошу одного или нескольких представителей от митинга проследовать в здание и внятно изложить причины вашего недовольства. Руководство телевидения и радио в недоумении. На наш взгляд, за последние несколько дней в эфир не давался ни один материал, способный вызвать такую бурю. Но вам придется осознать, что вы ничего не добьетесь бессвязными выкриками и беспочвенными оскорблениями».

«Армию! – послышались голоса. – Давай сюда Армию!»

«Власти захотели? – вторили другие. – Не бойтесь, нас не проведешь!»

Человек в окне смешался.

«Армию? – спросил он ошарашенно. – Какую армию? Командующий военным округом…» – конец фразы потонул в галдеже, набравшем прежнюю силу.

«Не забивайте баки! – кричали. – Спасения! „Армию Спасения!“ Пусть покажутся! В отставку командующего! Долой округ!»

«Ничего не понимаю, – сказал уважаемый человек кому-то, стоявшему сзади. Он снова поднял мегафон: – Граждане! Соотечественники! Руководство не знает, о какой „Армии Спасения“ идет речь. Мы не сможем удовлетворить ваше любопытство, если наш диалог будет и дальше вестись в подобном ключе. Прошу представителей войти в здание телецентра, мы готовы их выслушать. Все».

Спикер, подтверждая свое «все», решительно рубанул рукой воздух и отступил вглубь. Сразу сомкнулись шторы. Толпа волновалась, начались жаркие дискуссии. Различные группировки стремились выдвинуть своих кандидатов в представители, последним пришлось нелегко, двоим даже досталось чем-то тяжелым. Серьезных увечий, впрочем, не было. Наконец, пять человек, яростно подталкиваемые в спины, с отблесками пламени костра на лицах поднялись по ступеням и, отдав на ходу последние распоряжения провожающим, скрылись внутри здания. Воцарилась напряженная тишина. В той тишине уже витал дух грядущего разочарования, ибо многим давно хотелось бить и крушить, а побоище откладывалось.

Время шло. Кто-то распустил слух, будто представители коварно захвачены врагом и теперь, люто замордованные, готовятся расстаться с жизнью. Но власти не дремали. Не успел слух исполниться убедительности, как один из делегатов на мгновение возник в окне и успокаивающе помахал народу. Эта малость переломила ситуацию. Напряжение спало, прозвучали первые негромкие шутки, умолкли и в недоверчивом молчании расхаживали взад-вперед неистовые священнослужители. Когда двери телецентра вновь распахнулись и делегаты, живые и обласканные, появились на пороге – да не одни, весь цвет телерадиокомпании вышел следом за ними к общественности, – люди обступили крыльцо и затихли. «Все в порядке», – шепотом бросил правому флангу один из представителей, упреждая речи более солидных лиц, и развел руками, как бы извиняясь. Городской авторитет тем временем уверенно шагнул вперед.

«Граждане! – возвестил он весело и дружелюбно. – Произошло непонятное недоразумение. Руководство телевидения никогда не давало эфирное время пресловутой „Армии Спасения“. Мы сами в растерянности и не можем взять в толк, каким образом на экранах отдельных – подчеркиваю, отдельных! – телезрителей оказались люди, столь безответственно вас взволновавшие. Более того, телевидение готово всеми имеющимися средствами доказать вам, что в указанные часы транслировался повтор развлекательной программы „Найди меня“. Мое личное мнение таково: группа злоумышленников, не выявленных пока хулиганов, изыскала каким-то способом возможность прорваться в эфир и дестабилизировать обстановку. Мы тем более в недоумении, что действия их носят характер примитивной, глупой шутки. Если вас не убедили мои слова – что ж, мы готовы пригласить в здание телецентра всех желающих. Пусть они сами убедятся: все структурные подразделения функционируют нормально, никакой „Армии Спасения“ на телевидении нет, обстановка в городе и стране контролируется».

Толпа удивленно бухтела. Многие в раздражении шли уже прочь, сплевывая на ходу и посылая всех к черту. Кто-то от нечего делать пинал тлеющие доски, разоряя костер. Другие, не желавшие верить, что дело окончилось пшиком, бестолково стояли возле крыльца и бездумно прислушивались к обрывкам высокой беседы, принимавшей все более задушевный характер. Желающих обыскать здание не нашлось, уходили восвояси священники, каждый – в сопровождении небольшой группки людей, и продолжали что-то говорить, а преданное стадо внимательно слушало. Тем, кто слишком разгорелся от собственной удали, пришлось очнуться от дурмана, и теперь они мерзли вдвойне. Улица пустела на глазах, погасли прожекторы, захлопнулись двери. Далекое монотонное гудение слилось с неподвижной стужей, сковавшей город.

7

«Этого не может быть», – медленно проговорил отец Борис, глядя в землю. Они притаились в темном закоулке, за телефонной будкой и наблюдали за притихшим телецентром.

Гриша Ф. согласно кивнул.

«Нас проверяют, – сказал отец Борис. – Господи, о чем я. Какая самоуверенность, будь она неладна».

Гриша сверлил глазами темный прямоугольник двери.

Отец Борис сорвал перчатки и принялся дышать на застывшие кулаки. Налетел ветер, начали слезиться глаза. Он поднес руки горстями ко рту, и от горячего пара растаяли на миг мелкие льдинки в бороде и усах.

Гриша крадучись двинулся вперед. Он не оглядывался на отца Бориса, словно потеряв уже всякий интерес к другу и не волнуясь, идет ли тот следом или задал стрекача. Отец Борис догнал его и зашагал рядом.

«Как ты думаешь, что там внутри?» – спросил Гриша. Это были первые слова, произнесенные им с минуты появления у телецентра.

«Неправомочный вопрос», – возразил отец Борис, отдуваясь, хотя шли они медленно.

«Ну а все-таки? – настаивал Гриша. – Ты же сам рассказывал про склонность. Только верой и тому подобное?»

Отец Борис ничего на это не ответил.

Они замешкались у двери, не смея сделать последний шаг. Вдалеке с воем раскрутилась спираль сирены и быстро угасла, спеша кому-то на помощь или на погибель. Взглянув друг на друга, они вдруг – оба одинаково криво – усмехнулись и положили пальцы на дверную ручку.

Дверь отворилась бесшумно.

В вестибюле было сумрачно. Никем не остановленные, они, посовещавшись шепотом, отправились в правое крыло. Вытертая ковровая дорожка гасила и без того чуть слышный звук их шагов. Людей не было; Гриша толкнул одну из дверей, но та оказалась запертой. Создавалось впечатление, что в здании не просто пусто, в нем никогда никого больше не будет. Тускло отсвечивали застекленные стенды, сквозь стекла слепо глядели неразличимые, почерневшие групповые портреты. В конце коридора обнаружился узкий проход налево. Темнота не позволяла рассмотреть, что там делается, в этом проходе. Гриша и отец Борис продолжили путь на цыпочках и шли удивительно долго, держа руки вытянутыми вперед. Когда вспыхнул свет, Гриша чуть не упал, споткнувшись о крепившую дорожку стальную скобу. Отец Борис налетел на него, отпрянул, жмурясь и прикрывая глаза ладонью.

Они дошли до самого конца длинного коридорчика, коридорчик заканчивался слепо, тупиком. В тупике стоял неказистый стол со сложенной вчетверо и подсунутой под одну из ножек бумажкой. За столом сидел плотник, сосед Гриши, необычно трезвый и сосредоточенный.

«Не просто плотник», – подумал Гриша зачем-то.

«Все-таки пришли, – сказал плотник, вставая. – Добре. Александр!» – позвал он.

Сбоку распахнулась дверь, на которую они поначалу не обратили внимания. Вышел молодой человек Александр, подтянутый и серьезный. Он был одет в спортивный костюм и кроссовки. Живот исчез. Краем уха Гриша уловил, что откуда-то издалека еле слышно доносится детское мяуканье.

«Я, признаться, этого ждал, – сказал Александр приветливо. – Позвольте вас поздравить. Прошу минутку подождать, – он снова ненадолго скрылся в комнате, а когда вернулся, в руках у него были две конторские тетради. Гриша успел заметить, что на обложке одной из них синим фломастером было выведено слово „действие“. – Распишитесь тут скоренько», – предложил Александр, разворачивая сперва одну, а потом вторую тетрадь на чистой странице.

Гриша Ф. медленно приблизился к столу, поискал глазами ручку. «Надеюсь, не кровью?» – оскалился он тоскливо. «Чушь какая», – поморщился Александр и вручил ему карандаш. Гриша неуклюже расписался. Отец Борис последовал его примеру, сжимая другой, вспотевшей рукой нагревшийся крест.

«Все, порядок, – довольно сказал Александр. – Можете идти. Хотя постойте. Сувенир на память», – он порылся за пазухой, достал какую-то бумагу и подал Грише. Гриша расправил листок, прочел. Патент на право торговли пивом. Трехмесячный.

«Продолжайте ваше путешествие, – Александр ступил вперед и сделал приглашающий жест. – Я вас провожу».

Они покорно прошли за ним в помещение, оказавшееся проходным, перебрались в незнакомый коридор.

«И долго нам путешествовать?» – осведомился отец Борис.

«Ну не знаю, – удивленно вскинул брови Александр, продолжая идти. – Может быть, сорок лет. Может – сорок дней».

Они остановились. Перед ними была очередная – последняя на их пути – запертая дверь.

«Вы – Бог?» – спросил отец Борис.

Александр ответил:

«Ага. А ты – дурак».

«Что там, за дверью?» – подал голос Гриша.

«О! – закатил глаза Александр. – Реки – вот такой ширины! Горы – вот такой глубины! Крокодилы, бегемоты. Обезьяны, кашалоты. Библейские пустыни с барханами, верблюдами и бедуинами. Выметайтесь».

Он наподдал дверь. Гриша и отец Борис очутились снаружи, и дверь глухо стукнула позади.

Они стояли по другую сторону здания. Пустынная улица лежала перед ними, наполненная ледяной ночью. Слева – замороженный садик, правее – светофор, бредивший желтым светом. Короче – город как город.

(с) март-май 1993

Любой дурак

Посвящается Марку Хьюзу,

Дику Маркони, Дэвиду Катцину,

Исраэлю Кляйну, бабушке Мими

и Валерию Гаврилихину

От автора

Публикуемое ниже произведение не подлежит прочтению дистрибьюторами компании «Гербалайф». Ввиду своей потенциальной опасности для компании оно также не рекомендуется лицам, которые в компании «Гербалайф» не числятся, так как может повлиять на их выбор и удержать от подписания контракта. Поскольку население земного шара делится на тех, кто сотрудничает с «Гербалайф», и тех, кто этого еще не делает, круг возможных читателей резко сужается. Если учесть, что сам автор неизбежно должен находиться в одной из этих групп, то и написание подобной вещи как таковое является поступком предосудительным.

1

Тим опаздывал, но удержаться не мог и остановился: страсти на набережной бушевали вовсю. Несколько православных священников с оскорбленным видом о чем-то переговаривались, их окружала небольшая толпа, там и сям торчали знамена, хоругви, штандарты, а то и просто шесты с фанерными щитами, наподобие дворницких лопат. Преобладали черные и желтые краски. Верховодил невзрачный мужичок с черепашьим лицом, в очках. Прохожие, ставшие свидетелями его святого гнева, невольно замедляли шаг и в недоумении останавливались. Он буквально бросался на тяжелую безразличную цепь, словно она и только она мешала ему пуститься вплавь, сипел в мегафон, сорвав уже голос совершенно, проклятья и угрозы. В любую секунду он рисковал умереть. Толпа напряженно шумела, иногда кто-то взлаивал, и силы мужичка умножались. В общем, большому, чистенькому теплоходу крупно повезло. Ему нечасто оказывали подобный прием, и пассажиры наслаждались экзотикой. «Евангелисты прибыли, – сообразил Тим. – Миссионеры». Мужичка душили ругательства. Нечистая сила выползла на палубу и, ощущая себя в полной безопасности, с интересом следила за бесплатным спектаклем. Вдруг самый матерый из попов вострубил что-то грозное, и бесновавшуюся моську утянули за рукав в толпу, где она сгинула без следа. Началась служба. «Наш бронепоезд, – пробормотал Тим себе под нос. – Демонстрация мощи, растудыть». На палубе оживленно щебетали, кое-кто прицелился в матушку-Русь объективами фото и видеокамер. Тим очнулся и поспешил прочь, ибо консерваторы уже бросали косые взгляды на его гербалайфный значок. Он не подозревал, что в доме, куда он направлялся, ему приготовили сюрприз.

Теплая компания, поджидавшая Тима, тоже не упустила случая поглазеть на хлеб-соль в честь вражеского десанта. Все, как ни были пьяны, прильнули к окнам, выходившим на набережную. Впрочем, зрелище быстро наскучило, и возобновились разговоры.

– Как вши какие-то, ей-богу! – негодовал Румянцев. – И лезут, и лезут… медом тут намазано, что ли?

– Ну уж и медом, – сказал Осетров. – Нет, не медом… Это все одно к одному. Еще одна шобла легко копируемых лидеров. Очередная разновидность. И у наших лидер нашелся – видал? Тоже нехитрый пример для подражания…

– Тима надо в их компанию…

Толстый Копосов, не однажды оскорбленный бессердечными гербалайфщиками, начал кричать:

– Не говорите мне о нем! Он совсем рехнулся! Он же поехал! Он все время жрет эту дрянь – худеет! Его невозможно слушать, у него изо рта слюна летит! И еще хочет, чтобы его копировали.

– Дурное дело нехитрое…

– Точно, любой дурак слижет. Только нет дураков.

– Чтобы заработать миллион, надо создать религию, – изрек Румянцев, разливая водку. – Кто-то сказал, не помню…

– Чудо, а не религия, – отозвался Осетров. – Все едят, худеют, другие тоже хотят, им продают, все богатеют… Делай с нами, делай как мы…

– Лидеров развелось, однако…

– Социальный заказ, – кивнул Осетров. – Вон, еще один! – он мотнул головой в сторону телевизора. Слегка сомлевший Президент удивленно бурчал что-то не вполне грамотное. – Легко копируемый лидер.

– Куда легче! – Румянцев опрокинул рюмку. – Оп! И вся копия!

…Тем временем Тим, не чуя беды, поднимался по лестнице через две, а то и через три ступеньки. В сей негостеприимный, как в дальнейшем выяснилось, дом его привела оригинальная затея с любовными письмами. Тим выискивал в газетах брачные объявления, помещенные полными, истосковавшимися по любви женщинами («беляночка-пухляночка ждет морячка»), и рассылал им предложения купить продукты «Гербалайф» и похудеть. Торговля не шла. Объявления давались анонимно, и в один прекрасный день Тим нарвался на их общую с Осетровым знакомую – неприлично толстую и нервную особу. Обиженная невеста нажаловалась Осетрову, и тот, облегченно вздохнув, расцвел.

– Попался, – изрек он разнеженно. – Что ж, звони ему и приглашай в гости. Вот по этому адресу. Только обмотай трубку платком, чтоб голос не узнал. Дальше – моя забота…

…Тим остановился перед дверью, прочистил нос, пригладил ладонью волосы, смахнул с пиджака перхоть. После этого глубоко вздохнул, расплылся в бодрой улыбке и позвонил.

Через несколько минут агент, задыхаясь от ярости, вылетел из квартиры и устремился вниз по лестнице. Лютая обида сочилась первыми пока еще скудными, вымученными каплями. «Сука какая!» – изумленно выкашливал Тим. Позади, за дверью, гоготали и рыкали на все лады. Когда вероломный жених добежал до первого этажа, дверь наверху снова распахнулась. Невеста – бородатый пьяный Осетров в подвенечном платье – с восторженным ревом запустила в Тима туго набитым мешком. «1 миллион СКВ» – таково было содержание корявой надписи, украшавшей мешок, но Тим, хорошо зная Осетрова, не рискнул заглядывать внутрь. Он выскочил на набережную и быстро зашагал куда подальше от проклятого дома. Солнечное утро померкло, мир прикинулся майей, и Тим, воплощенный хаос, продвигался, ничуть ему не вредя. Когда же Тим немного остыл, город начал осторожно, с опаской, материализоваться обратно. Гроза прошла стороной. Тим принялся тихонько костерить Городихина, так как именно Городихин соблазнил в свое время Тима столь неблагодарной работенкой. Городихин производил впечатление человека, твердо стоящего на земле. Он, конечно, считался легко копируемым лидером. «Кто хочет изменить свою жизнь? – гремел Городихин со сцены. – Кто считает, что он стоит дороже? Кто хочет узнать, как войти в нашу компанию?» Подмастерья дружно ревели. Ведущая, перебивая Городихина, тыкала в него трясущимся пальцем и вопила: «Этот человек точно знает, что нужно делать и как войти!» Тим, заурядный киномеханик без средств к существованию, остался после презентации и спросил. А потом и вошел.

И сейчас, злой и обиженный, Тим не сознавал, что ноги несут его опять же к Городихину в поисках защиты и справедливости. Спонсор, каким бы ни был прохвостом, оставался спонсором, с которого предстояло еще многое и многое скопировать.

По пути в офис Тиму встретилось множество других легко копируемых лидеров. Таковыми считали себя продавцы канадских игрушечных пианино, несгибаемые мормоны, понурые сайентологи Церкви Хаббарда, бритые солнечные кришнаиты. Евангелисты, пресытившись радушием православных ополченцев, тоже поплевали на руки и взялись за работу. В руках у Тима оказалась тощая брошюрка «Иисус и твой организм». Книжица отправилась в помойку. Тим рассеянно шагал вперед и думал уже о другом: утренние неприятности вызвали к жизни целый поток печальных ассоциаций. Особенно огорчали страшные сны, припомнившиеся вдруг почему-то все сразу. Эти сны превратились в последнее время в настоящее бедствие. Тим и так уже всерьез подумывал бросить работу в кинобудке, потому что здорово устал от созерцания бесконечной вереницы страшилищ и гадов на широком экране. Но к галактическим монстрам все чаще стали примешиваться политические и религиозные деятели, а то и вообще неизвестные, но чем-то неуловимым претендующие на значительность типы, – все это посещало Тима в сновидениях. Тут подоспел и нынешний сон – казалось, забытый, но надо же! вполне жизнеспособный. В этом сне Тим стоял возле памятника Кирову и вручал ему листовку с приглашением отведать напитков «Гербалайф» в коктейль-холле. Сразу после этого Тим увидел себя в прихожей собственной квартиры. «Ты звал меня на ужин», – сообщил ему Каменный гость, перетаптываясь на пороге. Широко улыбаясь, Киров вышиб косяк, шагнул в коридор и протянул ладонь, зеленую от птичьего помета… дальнейшего Тим не помнил.

«Сон-то вещий, с четверга на пятницу», – ужаснулся Тим. Склонный к депрессиям и суевериям, он окончательно раскис. Отцепился значок с призывом «Хочешь быть о’кей – спроси меня, как», и Тим долго, злобно возился с иглой, оттопыривая губу и роняя на пряжку ремня капельки слюны. Мимо прошла неприступного вида девица в длинной зеленой куртке-балахоне. Тим проводил ее взглядом. На спине по-английски было написано: «Сволочь, не спрашивай меня ни о чем».

2

Городихин сидел за столом с видом праведника, смиренно ждущего чуть запаздывающих ангелов с похвальной грамотой от Творца. Назойливый, верткий, в цепкости своей подобный клещу, имел он с последним и какое-то внешнее, скорее ощущаемое, чем распознаваемое глазом сходство. Особая втянутость черт его лица сочеталась с готовностью укусить и насосаться.

В углу, в кресле развалился возмущенный Гия. Отчаянно взмахивая рукой, он подавался вперед и кричал в телефонную трубку:

– Ты жить хочэшь, или нэт? У тэбя палтара сантымэтра злых падкожных шлаков!

Настроение у Тима тотчас улучшилось. Он громко шмыгнул носом и поздоровался с Городихиным за руку.

– Нет проблем, – бодро сообщил Городихин. Этой фразой он пользовался в любой жизненной ситуации. Самый тучный клиент мгновенно умалялся до приличествующих уровню беседы размеров.

Сзади послышались шаги. Дверь отворилась, и в офис вошел еще один работник, Шлема Гросс – и гордость, и головная боль Городихина. По мнению последнего, башка Шлемы была излишне забита всякой ерундой, мешающей процветанию. Впрочем, не всегда: Шлема, всеядный мистик, подписал контракт, как только Городихин убедил его в энергетической ценности питания «Гербалайф»со складов Земли Обетованной. Городихин тогда долго расшаркивался, бегал вокруг коробки с лозой, поминал ни к селу ни к городу католических и православных святых, но Шлема спокойно сожрал все это, не подавился и засучил рукава. Работал он как бешеный.

– В городе появился Иисус Христос, – объявил Шлема, не здороваясь. Он швырнул портфель в угол и, покраснев от натуги, принялся дергать узел галстука.

Гия, мрачнее тучи, встал. Выражением лица он смахивал на героя с обложки книги под названием «Устранитель неприятностей». Было видно, что с целью устранения ему предстоит учинить неприятностей гораздо больше.

– Нэ взял, казел, – пожаловался он и пошел к выходу.

– Слышали? – повторил Шлема. – Иисус Христос в городе.

– Вах! – Гия презрительно дернул плечом, похлопал Шлему по спине и ушел.

– Нет проблем, – автоматически среагировал Городихин и чуть смешался. Он почувствовал, что помянутое Шлемой лицо умалению не подлежит.

– Я видел, – подал голос Тим. – Целый пароход христов. Приплыли делиться опытом.

– Ясненько, – озабоченно вздохнул Городихин, показывая, что он ставит на проблеме крест и хочет перейти к вопросам более важным. Но Шлема думал иначе.

– Все не так просто, – молвил он зловеще и, поджав губы, уставился на Тима. – Я как-никак сумею отличить клоунов от объекта их дурацкого передразнивания.

Тиму не хотелось приступать к работе, и он был рад случаю потрепаться. Он расположился в покинутом Гией кресле и закурил. Городихину не хотелось лезть в эзотерику, это не сулило процветания. Но и говорить с Гроссом как с помешанным тоже не следовало. Стреляный воробей мог оскорбиться, хлопнуть дверью, лишиться таким образом новой порции примеров для легкого копирования и тем в перспективе нанести Городихину ущерб.

– Шлема, – спросил Городихин вкрадчиво, елейным голосом, – а почему ты, собственно, решил, что все обстоит именно так, а не иначе?

– Факты! – Шлема взмахнул руками. – Ты же ценишь факты? Так вот фактов у меня выше крыши.

Городихин нервно почесал щеку.

– Что же это за факты? – осведомился он осторожно.

Шлема терпеливо, с чувством собственного достоинства стал объяснять:

– Человек средних лет, ничего особенного, в пиджачке, ходит по улицам и… – Шлема на миг сделал паузу и загнул первый палец.

– Легко копируемый лидер, – кивнул Городихин, – это несложно, я тоже могу так вот выйти и сказать, что я – Иисус Христос. – Видимо, что-то призрачное, нечто в перспективе вероятное промелькнуло перед мысленным взором Городихина. Глаза его на секунду стали прозрачными. Тим прыснул. Шлема побагровел.

– Ты думаешь, я дурак? – спросил он. – Я не дурак, – Шлема начал торопиться, загибая пальцы. – От него что-то исходит, я стоял совсем близко и почувствовал. На ладонях – следы гвоздей. Но главное, понятно, – чудеса.

– Вот люди работают! – Городихин развернулся к Тиму. – Это лишний раз подтверждает правильность нашего курса. Самое важное – дать людям то, чего они хотят. Если им хочется чудес – обязательно найдется человек, который предложит чудо. А специфика нашей работы в том, что никто не знает, что надо хотеть наш продукт.

Тим снова приуныл.

– С чудесами проще, – промямлил он. – Может, пустить слух, будто продукт заряжен Чумаком… помнишь, на базаре заколдованными дынями торговали?

Шлема наконец взорвался:

– Вы настолько тупы, что даже на прибыль готовы начхать, стоит заговорить о чем-то лично вам непонятном! Черт возьми, да у этого типа альбомы с фотографиями не хуже ваших! Тоже мне – «было брюхо – нету брюха». У него – десятки, сотни исцелений! В глазах рябит! Костыли бросают пачками, а кроме костылей – очки, парики, вставные челюсти, слуховые аппараты! Я уж молчу о снижении веса. Уж про это я и говорить не стану!

Городихин смотрел на Шлему с недоверием.

– Методик много, – изрек он серьезным тоном. – Что-то кому-то всегда помогает. Но наш продукт…

– Да иди ты! – отмахнулся Шлема Гросс. – Лично я уверен, что этот субъект – больше, чем человек. Говорю вам, от него волны плывут. Но черт с этим, вам все равно не интересно. Тогда уразумейте одно: мы имеем уникальный коммерческий случай вступить в контакт с очевидно незаурядной личностью, и возможность такую упускать глупо.

– Так за чем же дело стало? – весело удивился Городихин. – Побеседуй с ним, подпиши в свою бригаду или продай продукт.

– Угу, – кивнул Шлема. – И я о том. Но от закавыки никуда не деться. На мой мистицизм вам тыщу раз наплевать – и ладно. Но есть отличная от нуля вероятность, что я не ошибаюсь. А это означает, что нам, следуя нашему же принципу, предстоит исходить из худшего. Стало быть – я затем и пришел – мы должны выработать стратегию и тактику исходя из предположения, что человек этот – Бог.

В офисе воцарилась тишина. Тим вдруг ужаснулся: «Чем я тут занимаюсь?» Городихин какое-то время сидел неподвижно, затем притянул к себе пачку сигарет и вытянул одну зубами.

– Проблема, – констатировал он с удивлением возницы, дорогу которому перегородило бревно. Тим едва не подпрыгнул от неожиданности.

– Ну, слава Богу, – сказал Шлема ядовито. – Наконец-то. Теперь можно и потолковать.

– Нет проблем, есть задачи, – Тим, копируя лидера, предложил расширенный вариант емкого городихинского приветствия.

– Это само собой, – согласился Городихин. – Как бы там ни было, задачи надо обрисовать. А выбор у нас, как обычно, небогатый: либо подписать в фирму, либо продать продукт.

– То есть подписать Бога или продать Богу, – удовлетворенно подытожил Шлема.

– Мне это даже нравится, – вдруг оживился Городихин. – Помечтать и пофантазировать всегда полезно, развивает воображение. – Лицо его вновь стало деловым. Городихин словно потянулся всеми видимыми и невидимыми органами, в том числе кровососущими, размял их, расправил и привел в рабочее состояние. – Коль скоро – пусть даже в качестве упражнения – нам удастся выработать линию поведения при контакте с Богом, со всеми смертными проблем не будет вообще. Сам факт подобной тренировки можно сделать предметом продажи и разбирать на бизнес-школах. Дистрибьютор, продавший что-либо Богу, способен продать что угодно кому угодно.

– Но с чего бы Богу захотеть работать в фирме или покупать продукт? – усомнился Тим. – Работы ему и так хватит, а нужно ли ему есть что-то в принципе – это вопрос.

Городихин выставил ладонь:

– Секундочку. Давайте не будем сваливать все в одну кучу, – он достал лист фирменной бумаги, расчистил место на столе. – Сначала надо определить цели и выгоды, потом – плюсы и минусы. Захочет или не захочет – это вопрос второстепенный. Сперва разберемся, зачем хотим всего этого мы, – он занес над листом карандаш. – Итак, возможность первая: мы продаем. Допустим, Бог приобрел наш продукт, начал есть и получил результат. Что произойдет дальше?

– Как мы обеспечим контроль за соблюдением программы? – спросил Тим. – Будем звонить по телефону? Но куда?

– Технический вопрос, – отмахнулся Городихин. – Нет проблем. Можно договориться о встречах на нейтральной территории. В холле «Невского Паласа», в конце концов. Туда всех пускают. Или у него на дому, неважно. Я повторяю вопрос: что произойдет дальше?

– Ну ясно, ясно, – сказал Шлема нетерпеливо. Он оперся руками о край стола и заглядывал в лист. – Он расскажет Церквям, апостолам, себе накупит под завязку…

Городихин сиял – не столько от правдоподобия прогнозов, сколько от упоения самим процессом.

– Это тот случай, когда одна продажа может взорвать бизнес!

– Еще в свиней превратит, – Тим смутно помнил, что прецеденты были.

– Кстати, да, – увлеченно подхватил Шлема. – Это вполне возможный исход.

– Это вас превратит, – возразил Городихин ласково и надменно. – Со мной шутки плохи. Ведь надо уметь! Надо сперва подружиться с клиентом! Надо выяснить все его проблемы! Надо узнать, чего он хочет конкретно…

– Чего он хочет, чего он хочет, – буркнул Шлема. – Сказать тебе?

– Ладно, технический вопрос, – поморщился Городихин. – Нет проблем. Вообще, не будем настроены негативно. Вот ты, Тим, ты зачем вспомнил про свиней? Этот вопрос – он что, поможет тебе процветать?

– Давай дальше, – замял Тим опасную тему. – Как подписывать будем?

– Подпись, – с готовностью кивнул Городихин. – Тут все совсем просто. Вы представляете, какую организацию сможет создать под вашим началом Бог? Если пересчитать всех христиан на земном шаре… короче, ясненько. И мы должны продемонстрировать ему…

– Я об этом сам скажу, – перебил его Шлема. – Я все же считаю, что начинать надо с вербовки, а не с продажи. Вопрос о свиньях с повестки дня не снят. К тому же казус с торговцами в храме…

– Нет проблем! – Городихин, самоустраняясь, поспешно вскинул руки и опрокинул флажок с «вечным триппером» – зеленым трилистником «Гербалайф». – Твой агент, тебе и решать.

– Мой? – поднял брови Шлема. – Я еще подумаю…

– Хорошо, оставим, – Городихин опять схватил карандаш. – Теперь вторая часть проблемы… то есть задачи. Захочет ли он и сможет ли он?

– Вот тут у меня есть кое-какие мысли, – сказал Шлема важно. – Начнем со «сможет ли». Обычно мы исходим из посылки, что работать у нас сумеет любой дурак. Что касается лидерства…

– И я об этом хотел, – встрял Городихин. – В сущности, Иисус Христос – кто он такой? Легко копируемый лидер, что нам и требуется…

– Ну уж и легко, – протянул Тим. – Что-то мало кому удается.

– Как и у нас, – согласился спонсор. – Надо много работать над собой. Есть продукт, носить значок, говорить с людьми. Между прочим, не сложнее десяти заповедей.

– Мы отвлеклись, – сказал Шлема раздраженно. – Мы собирались выяснить, зачем Богу наша фирма. Вопрос мотивации очень важен. Так вот: во-первых, мы делаем из людей бедных и больных людей богатых и здоровых. Это вполне достойно. Во-вторых, предположение, будто компания «Гербалайф» существует вне Божьего замысла, смехотворно. Вне Его замысла не существует ничего. А в третьих, Иисус Христос унизился до принятия человеческого облика, идя на жертву, и тем самым согласился на определенные правила игры. В этом положении ему не след гнушаться работой агента и относиться к компании свысока. Работал же он плотником – так и у нас работают плотники, и ничего такого в этом нет.

Городихин, одобрительно кивая, рисовал плюс за плюсом.

Шлема Гросс налил из графина воды, выпил и продолжил:

– Теперь переходим к продаже продукта. Прежде всего, в самом акте продажи ничего постыдного нет. Если Бог соглашается принять на себя грехи мира, то участие в торговой операции – не самый тяжкий из них. Конечно, никто не собирается продавать в храмах и других табуированных местах.

Городихин с полуосознанным сожалением шмыгнул носом.

– Нужен ли Богу продукт? Бог являет собой совершенное единство двух начал. И если человеческое начало ничем не отличается от нашего, для поддержания его в совершенстве продукт необходим точно так же, как и всем остальным. Вино он пьет, хлеб ест… значит? Если он пьет вино, почему бы ему не выпить сок алоэ? Это раз. Два: будучи копируемым (оставим вопрос «легко-нелегко» открытым) лидером, он вынужден подавать пример бережного отношения к плоти. Бесспорно, сам по себе Бог в состоянии силою Духа очистить свой организм от шлаков и без «Гербалайф», – (Городихин вскинулся) – однако его последователям, испытывающим недостаток благодати, такая поддержка крайне нужна. Тем более, что наш продукт прекрасно сочетается с постами и может заинтересовать самых строгих аскетов. Ну и наконец… я понимаю, что дело это темное, но мы хорошо знаем, что с воплотившимся Богом в нашем мире могут произойти разные неприятности… мне хочется верить, что общее укрепление сил организма способно отчасти укрепить способность к воскресению, отладить механизм его плотского аспекта…

Тим, не слишком образованный, и то с трудом переварил «механизм плотского аспекта», а Городихин ничего не заметил. Ему уже все было ясно, Шлема проявил недюжинные способности, и в его, Городихина, дальнейшем участии нужды не было. Птенец оперился, спонсор изготовился получать дивиденды, причем напрочь позабыл, о правде ли, о вымысле шел разговор. Бизнес развивался, и все прочее не играло роли. Оставался непутевый Тим.

– Учись! – кивнул Городихин на мистика. – Ну что ты сделал за сегодня? Что?

Тим насупился, хотел было рассказать, но промолчал.

– Хоть Святого Петра подпиши, что ли, – пошутил руководитель. – До двадцатого числа. И тогда… увидишь, что будет тогда. Твой бизнес взорвется, и нет проблем.

3

Бизнес взорвался, но не совсем так, как рассчитывал Тим. Городихин загнал Тима в жопу. Он надоумил его закупить товара на сумму, которую тот боялся назвать самому себе, и теперь Тим не знал, куда девать всю эту прорву. Сон испортился совершенно. Разбуженный очередным кошмаром, Тим просыпался: родная, мирная, домашняя тьма окружала его, и торопливо, бесшумно лопались последние нити, связывавшие явь со сновидением. Клочья сна таяли где-то внизу, в бездне, а удержанные разумом трофеи нельзя было назвать богатыми. Тиму запоминались длинные руки Городихина, тянувшиеся к нему из пропасти, модно одетый Иисус с лицом Асахары, вдруг обернувшийся женихом и невестой сразу, и свадьба справлялась на миссионерском теплоходе. Памятник Кирову стоял на палубе.

Со времени совещания в офисе прошло около двух недель, и вот в одну из тревожных ночей Тим, видя, что уж близится утро, пил на кухне чай, читал старые газеты, сверял приход и расход. В голове проплывали какие-то размытые огни, мелькали обрывки цитат и округлых, выверенных, ничего не значащих фраз. Воображение отказывалось работать, и очень хотелось каких-нибудь – неважно, каких – событий. Хотелось что-то разорвать, кому-то врезать, куда-то вырваться. Тим рассеянно покрутил колесико настройки приемника, напоролся на разудалого диктора; тот явно что-то прихлебывал в паузах между пулеметными заявлениями. Тим послушал об аресте Асахары, о пришествии Иисуса, о наказании евангелистов плетьми, о поедателе внутренностей из города Колпино, о кулачном поединке Президента с неизвестным, пожелавшим занять ту же должность, и о последнем эротическом клипе некоего Петюши Аналова, любимца люберецких фанов. Часы показывали полшестого утра, когда в квартиру, предварив свое появление истеричным звонком, влетел Шлема Гросс. Он выглядел совершенно сумасшедшим, метался, сбивал стулья и кричал нечто бессвязное. Тим не сразу уяснил, что Шлема хочет что-то взять взаймы.

– Берет! Срочно!.. сколько есть! – Шлема описывал круги и, казалось, обращался не к Тиму, а к кому-то другому, невидимому и вдобавок постоянно меняющему свое местонахождение. – Сейчас же! до среды…

Наконец Тиму удалось разобрать, что Иисус-таки покупает у Шлемы продукт, с полным пониманием отнесся к перспективе сотрудничества и предложил оформить все это незамедлительно. В придачу он заказал много всякой всячины для апостолов – стало же таковыми к моменту переговоров без малого шестьдесят человек. Но денег у Иисуса как назло оказалось в обрез, и Шлеме срочно нужно одолжить у Тима как можно больше продукта. Тим слушал Шлему с досадой: было ему и завидно, и страшно – ну как не вернет?

– Ладно, будет тебе, – поморщился он. Шлема схватил чайник для заварки и стал пить из носика. – Я тебе дам продукт.

– Ты ж меня знаешь, – Тиму почудилось, будто Шлема сию секунду бухнется ему в ноги. В Шлеминых глазах светились признательность, обожание, подобострастие и все остальное того же рода, в степени откровенно недопустимой.

– Да как же ты понесешь? – спохватился Тим с тайной надеждой, что это препятствие избавит его от необходимости что-то одалживать. Однако Шлема был настроен решительно. Тим, помимо закупленной партии, лишился двух бездонных баулов. Шлема, пунцовый и потный, набил их банками и коробками, забрав все подчистую, а Тим неодобрительно наблюдал. Шлема забрал даже личный, недоеденный продукт Тима, и на душе заимодателя, взиравшего со страхом, было муторно.

В назначенную среду Шлемы не оказалось дома. В четверг положение не изменилось.

В пятницу он ненадолго объявился. На законный вопрос Тима Шлема ответил загадочной, подозрительной фразой «Бог дал, Бог и взял». И, сказав так, пропал снова – на сей раз надолго.

В субботу вечером люди из осведомленных кругов сообщили Тиму, что Шлема, будучи рукоположен в апостолы, передал Иисусу все свое движимое и недвижимое имущество, сжег семейные фотографии, сбрил волосы и съел документы.

Наступил период затишья и отчаяния. Бандиты включили счетчик, и Тим, чтобы с ними расплатиться, поменял квартирку на комнатку. На этой операции он потерял еще немного денег, ибо пил дней двенадцать без просыпу. На новоселье явился Городихин с новейшей информацией о планах фирмы, и Тим выставил его за дверь. Он познал глубины черной меланхолии, и сны становились все ярче и ужаснее. Хороводы смутно знакомых лиц запугивали его рваными, путаными путанами-ночами, и каждый сон таил в себе неясный, но категорический императив. По пробуждении сохранялось чувство, что Тима куда-то зовут, велят что-то сделать и следующей ночью начнут все сызнова. Финал же сна обычно не имел никакой логической связи с основным содержанием. Доконали Тима сырые пельмени, приснившиеся как-то под утро. Они были перламутровые, прозрачные, мелкие и живые. Он знал, что раздави их кто-нибудь, они заскрипят и запищат, а когда проснулся, долго разглядывал пальцы в поисках налипшей муки. Эти пельмени не шли у него из головы несколько недель.

Вскоре общее положение дел немножко прояснилось. Сначала до Тима дошли известия о судьбе Шлемы. Шлему арестовали при попытке взрыва в трамвае пластиковой бомбы. Он хранил ее в целлофановом пакете фирмы «Вавилон «и, перед диверсионным актом непосредственно, назвался ангелом и объявил о своем намерении сорвать пятую печать. После этого заявления деятельность его была немедленно пресечена. Примерно то же самое случилось с рядом других апостолов, чьи планы шли вразрез с уголовным кодексом. Эту информацию передал по радио все тот же диктор, и он же чуть позже рассказал о задержании самого Иисуса, которого сняли с поезда где-то совсем далеко, в последний момент, и еще немного – он оказался бы вне досягаемости, что, впрочем, не имело никакого отношения к сверхъестественным явлениям.

…Однажды вечером Тим сделал случайное открытие. Он торчал в своей будке, пил пиво, сеанс шел своим ходом. В зале сидело человек восемь, на экране что-то серое в пупырышках с ревом пожирало все, что двигалось. Вдруг лента оборвалась, экран ослеп, кто-то в зале застенчиво свистнул и, не найдя поддержки у толпы за отсутствием последней, утих. Тим ловко поправил дело, чудище к общему удовольствию вернулось в зал, но Тим, заряжая аппарат, успел заметить нечто необычное. Он обнаружил кадр, запечатлевший лицо, которое избежало чревонаполнительных забав чудовища, ибо не имело никакого отношения к фильму. Когда сеанс закончился, Тим отыскал лупу и начал изучать ленту сантиметр за сантиметром.

Полночь была не за горами, а Тим исследовал только половину фильма. Он даже не был удивлен, скорее – опечален. Посторонний кадр содержал в себе бородатую, косоглазую рожу Асахары. В принципе ничего невероятного здесь не было. Тим уже читал об успехах следователей по делу секты АУМ, обнаруживших скрытое изображение легко копируемого лидера в японских мультфильмах. «Теперь понятно, с какой радости мне снилась эта харя», – подумал Тим. Он продолжил работу в поисках новых двадцать пятых кадров, и очень скоро наткнулся на Будду, затем – на Иисуса Христа в исполнении самых разных лиц. Пару раз попались Городихин, Хаббард и Марк Хьюз, несколько чаще встречались Президент и спикеры. Вельзевул, Чумак и малоизвестный депутат от двадцатого избирательного округа были представлены бедно, зато куда меньше скромности оказалось у Кришны, Мавроди, Кривоногова и Марии Дэви Христос. Глаза Тима устали, и вскоре он перестал вести лидерам счет. Когда обнаружились Фантомас, Павел Глоба и районный психотерапевт, Тим махнул рукой, запер будку и отправился прочь. Было темно, сыро, и свет фонарей казался тяжелым от влаги.

Тим завернул в круглосуточную рюмочную, работавшую на износ. Внутри неудовлетворенные жизнью люди облегчали работу воображения. Им ничто не мешало отождествлять себя с различными легко копируемыми лидерами, чаще всего – с самими собой. Какой-то коротышка быстренько пристроился рядом, и завязался у них дурацкий, бессмысленный разговор.

– Я – специалист по теории вероятности, – с жаром втолковывал коротышка. – Два высших образования – мое почтение.

Тим кивал, соглашался и время от времени отлучался за добавкой.

– Вам ведь хочется чего-то невероятного, правда? – не унимался собеседник. – А происходят почему-то сплошь вероятные, скучные события. Так вот я – именно тот, кто может научить вас добиться невероятного.

– Вы, часом, не легко копируемый лидер? – поинтересовался Тим. – Вроде я вас недавно видел… буквально полчаса назад.

Человечек не понял, но спорить не стал.

– Точно, – обрадовался он. – Копировать меня очень легко. Я… постойте, куда вы? – вскричал он, видя, что Тим готов распрощаться. – Задержитесь на минутку, мы выпьем еще, и я вам кое-что объясню. – Он вцепился в рукав Тима мертвой хваткой. – Вы просто не имеете права уйти! Ведь вы хотите подняться над обыденностью? Воспарить на крылах? Ну скажите, признайтесь!

– Хочу, – сказал Тим. – Но…

– Оставьте ваши «но»! – перебил его коротышка ликующе. – Вам повезло. Вы встретились с нужным человеком. Все элементарно. Смотрите: основная масса людей, и имя ей – серость, поступает более или менее вероятным, предсказуемым образом, и с ними случаются только вероятные, предсказуемые вещи. Между тем есть и те, кто буквально притягивает чудеса, обретает крылья, сказочно богатеет, – но таких – единицы. Поэтому чем больше вопреки теории вероятности мы будем поступать, тем больше будет вероятность редких, чудесных, необычных событий. Когда мы создадим удивительные условия – последуют удивительные результаты.

– Опять ничего конкретного, – с горечью произнес Тим.

Незнакомец прижал руки к груди и проникновенно ответил:

– Разумеется, я не могу обещать ничего конкретного. Откуда мне знать, как будет выглядеть наше невероятное? но оно неизбежно. Доверьтесь мне, пошлите к чертям логику, и вы увидите, что произойдет.

Тим долго размышлял, потом выпил и медленно вытер губы.

– И с чего же вы думаете начать? – спросил он после долгой паузы. Хотя, если признаться честно, ему было все равно.

– О, ничего хитрого, – залопотал коротышка. – Мы выберем одну из множества непредсказуемых линий поведения и начнем действовать по законам абсурда. Ну, например… большими, нелепыми скачками мы отправляемся в путешествие через город в надежде достичь в конечном счете штата Калифорния. Там мы вступим в законный брак. Планировать дальнейшее не имеет смысла, потому что наших действий вполне достаточно, чтобы породить массу невероятных ситуаций. Главное – не сидеть сложа руки, и тогда обязательно что-то произойдет. Рано или поздно мы приблизимся к границам чудес. Кто знает – может быть, они уже начались?

…В ту ночь редкие прохожие вжимались, охваченные страхом, в стены домов и ныряли в подворотни при виде двух странных фигур – повыше ростом и пониже. Кривляясь, ломаясь и изгибаясь на манер шаманов, попирая отраженный свет сырых мостовых, они гигантскими прыжками продвигались к восточной окраине города.

© май – октябрь 1995

© сентябрь 2004

Королевские капли

– Купите капли датского короля, – осенило врачиху. Она даже вытаращила глаза. – Очень эффективно. Я вам совершенно точно говорю.

Блонов, студент-филолог, огромный и нескладный, слышал ее речи из кухни. Он сидел угрюмый и остановившимся взглядом смотрел в ноябрьское окно. Перед ним дымился свежезаваренный чай без сахара. Блонов сыпал заварку прямо в кружку и заливал кипятком.. На поверхности после этого плавали чаинки, которые его раздражали, но Блонов пил все равно.

Врачиха поплыла в прихожую, где с неожиданным проворством натянула вместительное пальто с меховым воротником. Она испарилась в мгновение ока, и Блонов облегченно вздохнул. Все шло своим чередом, проблема постепенно разрешалась. Он не терпел суеты и паники, тогда как вчера в квартире поселились со всеми удобствами именно паника с суетой. У Блонова заболел племянник. Он кашлял, чихал, сморкался, пылал жаром и жаловался на боли в правом ухе. Сестра совсем рехнулась и бегала взад-вперед, напуганная непонятно чем. Великое дело – человек простудился. От свояка, естественно, толку не было, он валялся пьяный с утра. Блонова сердило все: заполошная сестра, хворый племянник и ни на что не годный собутыльник-родственник, с которым, не припаси тот бутылку в сортире, можно было бы очень неплохо выйти и прогуляться до угла. Кроме того, приближалась сессия, и Блонов не желал к ней готовиться. Ему предстояло прочесть Шекспира, Шелли, Стерна, Дефо, Уайльда и так далее, а он вместо всего этого хотел пить пиво и спать.

Когда сестра нарисовалась в кухне, Блонов молча посмотрел на нее и взялся за кружку с чаем. Тут ему улыбнулись звезды.

– Прогуляйся в аптеку, – велела сестра, морща лоб. Блонов догадался, что караул: у нее мигрень. – Купишь капли датского короля. И пулей обратно.

Она не слишком жаловала брата, который занимал чересчур много места, отличался завидным аппетитом, дружил с ее мужем и не приносил ровным счетом никакой пользы.

Блонов с деланным равнодушием зевнул и поднялся.

– Давай, схожу, – пробасил он глухим басом. – Денег-то дай.

Деньги у Блонова были, хотя и немного. Но он не собирался в этом признаваться.

Сестра полезла в кошелек.

– Кто их знает, сколько они стоят, – пробормотала она недовольно. – Я их с детства не видела.

Она подала Блонову две десятки.

– Надеюсь, этого хватит, – сказала сестра не без торжества. Сумма была небольшая, много не выкроишь.

– У нас закрыто, – на ходу придумал Блонов. – Надо ехать в центр.

– Ну и съезди! – закричала сестра. – А на сдачу купишь мне анальгин. Тебе понятно?

– Ага, – брат вразвалочку заковылял к выходу. Быстро оделся, украдкой проверил потайной карман – там все было замечательно. Поспешно, покуда сестра не передумала, вышел за дверь и резво сбежал по ступенькам. Унылый двор наполнил его непутевую душу предосудительным ликованием. Блонов провел пятерней по макушке, приласкал ежик рыжеватых волос и двинулся в сторону проспекта. Там, на углу, действительно была аптека, и Блонов планировал честно приобрести в ней таблетки и капли, а после – немножко погулять. Но его нехитрый вымысел преобразовался в жизненную правду: дверь аптеки оказалась на замке. Блонов ругнулся и вздохнул: ему не хотелось никаких поисков. Он-то надеялся быстренько сделать дело и, утомившись от трудов, развлечься с посильной умеренностью – не тут-то было. Придется ехать на кудыкину гору.

Он постоял, прикидывая, куда направить стопы, и стопы сами направились к ближайшей клоаке, сочетавшей в себе домовую кухню с недорогой рюмочной. Внутри стеклянных холодильников-прилавков покоились зловещие полуфабрикаты. Свояк однажды предположил, что учредители рюмочной создали ее специально для диких животных, которые закусывают сырым. Блонов, припомнив эти слова, одобрительно кивнул и не стал закусывать вовсе. Он выпил стакан разбавленной сивухи и вернулся, разнеженный, на улицу. Денег у него оставалось еще достаточно, и Блонов продолжил свое увлекательное путешествие. До следующей аптеки было десять-пятнадцать минут пешего хода. Блонов радовался порученному делу, ему хотелось подвига во имя семьи. Покупка капель, не подкрепленная напитками, едва ли тянула на подвиг, но подкрепившийся уже Блонов воображал себя рыцарем, который ищет Святой Грааль.

Грааль, однако, не давался в руки. Капель в аптеке не оказалось.

Блонов нахмурился и озабоченно выпил пива. Положение осложнялось, он напряг свою память, умственно воссоздавая местную географию. Еще одна аптека размещалась в подземном переходе, что возле метро. Блонов с сомнением потоптался на месте. В переходе – он был совершенно в этом уверен – торговали дорогими западными снадобьями. Капель датского короля там не держали отродясь. Но для очистки совести стоило заглянуть и туда, так что Блонов с решительным видом нырнул в подземелье.

Его подозрения подтвердились: капель и микстур в аптеке было до потолка, вот только о датском короле никто не слыхивал и слушать не хотел. Мало того: на доброго, грузного, рассеянного Блонова посмотрели там с высокомерным презрением. Ему захотелось махнуть на все рукой и возвратиться, несолоно хлебавши, пред очи сестры. Кислое дело! Сестру, когда та приходила в гневное состояние, боялись все. Ее даже старались не звать к телефону. Внезапно Блонов вспомнил и хлопнул себя по лбу: он напрочь позабыл про аптеку на канале, а до канала, как известно, рукой подать. Ну, не совсем рукой, не самый ближний свет, но чего не сделаешь для родного племянника!

Поскольку путь предстоял далекий, Блонов навестил одно маленькое кафе. Выйдя оттуда, он решил поехать на трамвае. Ему захотелось сидеть, и трамвай казался наилучшим местом для этого занятия. Потому что если не в трамвае, так на скамейке, где недолго и замерзнуть, а тогда придется снова греться, и рано или поздно он вступит в контакт с кем-нибудь из единомышленников, а это – полная труба.

На счастье Блонова, трамвай подлетел моментально. Он уселся с великим комфортом, подпер кулаком подбородок и стал благожелательно следить за домиками, пролетавшими снаружи. Поездка завершилась до обидного быстро; Блонов бы так, будь его воля, ехал и ехал до самой Японии или Парижа. Но трамвайные пути кончались гораздо ближе. Канал встретил его сырым порывистым ветром, Блонов снова пощупал ежик и пожалел, что вышел без шапки. Но вот и аптека, скорее внутрь, в лекарственное тепло.

– Капли датского короля у вас есть? – спросил он мрачно, не ожидая ничего доброго.

Раз не ожидал, значит, и не будет.

– Сто лет не видели, – улыбнулась полная девушка. – Возьмите «Доктор Мом»!

Блонов покосился на ценник.

– А в других аптеках?

Девушка пожала плечами и назвала два адреса.

– Это далеко? – Блонов поглубже засунул руки в карманы и нахохлился, словно гигантский воробей.

– Остановки три, – последовал ответ.

Блонову не хотелось выходить на улицу, на ветер. Он вспомнил про анальгин.

– Вот анальгину дайте мне, – сказал он сокрушенно. – Одну упаковку.

Девушка кивнула, выложила таблетки на прилавок, взяла десять рублей.

– У меня нет мелочи, – призналась она, порывшись в кассе. – Может, возьмете что-нибудь еще? Пипеток, капель в нос…

Блонов покрутил головой.

– Не, не надо пипеток.

– Возьмите презерватив, – засмеялась девушка.

Блонов вскинул брови: дожили, гондоны на сдачу! Но гадкий чертик, проглоченный в кафе заодно с непонятным напитком, успел шепнуть ему, что надо брать. И Блонов, ответно смеясь, сграбастал презерватив и выкатился обратно на набережную. «Вряд ли капли стоят дороже десятки, -думал он. – Еще и останется. А гондоном я их рассмешу».

Он поднял воротник и заспешил по набережной. Чем дальше он уходил от аптеки, тем менее забавной казалась ему история с сомнительной сдачей. В какой-то момент он чуть не выбросил пакетик в речку, но удержался и обещал себе хранить молчание. В конце концов, вещь нужная, на что-нибудь, да сгодится. Можно, на худой конец, научить племянника: вбухать воды и бросить с балкона.

Район был сволочной, не обеспеченный милыми подвальчиками и погребками. Блонов продрог, его настроение портилось с каждым шагом. Добравшись до первой из указанных девушкой аптек, он замер на пороге и обвел помещение взглядом, слушая внутренний голос. Иногда ему удавалось угадать, повезет или не повезет. Но тут и гадать не пришлось: голос сразу предупредил, что не повезет, и – не повезло. Капель датского короля не было.

У Блонова засосало под ложечкой. Он исподлобья посмотрел на настенные часы и выругался в сердцах: время шло к обеду. Даже если он вернется с победой, выволочки не избежать. Что за доля такая собачья! Будто свет сошелся клином на этих чертовых каплях. Тоже, великое светило посоветовало – глупая клуша, пузатая. Покудахтала, поквохтала – и за порог. А люди пусть страдают. Может, и впрямь чего другого купить? Ну, не «Доктора Мом», разумеется, есть же микстуры попроще.

Блонов понимал, что все его доводы не стоят ломаного гроша. Суд будет скор и свиреп. Надо идти. В отчаянии он осмотрелся по сторонам и – о волшебство! – увидел спасительную дверь. Через пять минут, согревшийся и отчасти смирившийся с судьбой, он вновь шагал по мокрым каменным плитам. По счету получалась пятая… или четвертая? нет, пятая аптека. Интересно, сколько их в городе вообще? Вероятно, много.

В пятой аптеке его подкараулило новое фиаско.

«С меня довольно, – подумал Блонов. – И денег осталось мало. Надо же мне еще разок отметиться на углу!»

Он побрел назад, стараясь искусственно возбудить в себе гнев и возмущение невыполнимым заданием. Лучшая защита – нападение. Если дорогая сестрица позволит себе выйти за рамки, он попросту сбежит из дома. Да нет – он сбежит оттуда в любом случае! Вот же! Вот мудрое решение! Зайти на секунду, вручить анальгин, собрать пустую посуду и дернуть, заткнув уши, куда подальше. Так он и поступит, черт подери.

Глаза Блонова утратили человеческое выражение и приобрели сходство с линзами робота. Сведя к переносице выцветшие брови, он быстро шел к трамвайной остановке. Он так спешил, что срезал угол, и в результате очутился в примитивном лабиринте коротких переулков. И неожиданно наткнулся на старомодную, добротную дверь красного дерева. Чугунные завитушки обрамляли вывеску, на которой слово «Аптека» было начертано готическим шрифтом.

Разинув рот, Блонов завороженно уставился на витрину. В ней были выставлены предметы, имевшие весьма отдаленное отношение к аптечному делу. Средневековые глобусы, древние ветхие книги, чучела крокодилов и хищных птиц. Пожелтевшие, прохудившиеся полотнища с изображениями циркулей, звезд, планет и бригантин.

Блонов, любивший фантастику, почувствовал, что за дверью его ждут чудеса. Таинственные лавки, полные волшебства, кочевали из романа в роман. С главным героем, стоило ему проникнуть внутрь, обязательно случалось что-то необыкновенное. Поэтому Блонов, не задумываясь, толкнул дверь и удовлетворенно прослушал звон колокольчика: в книжках все писали правильно, и волшебных лавок без колокольчиков не бывает.

В аптеке царил полумрак, что тоже полностью соответствовало представлениям Блонова о чудесном. Пыль, тишина, очертания загадочных предметов, паутина с плесенью. И аптекарь возник подходящий: хитрый дедулька с крючковатым носом, в круглой шапочке, пенсне и жилетке.

– Что угодно молодому человеку? – осведомился дедулька вкрадчивым голосом.

Блонов окинул взглядом прилавок и не нашел там привычных упаковок с дорогими импортными средствами. Напротив: он увидел множество склянок с мутным, выдержанным содержимым.

– Нет ли у вас капель датского короля? Полгорода обошел, и все впустую.

Старикашка изумленно всплеснул руками:

– Так уж и датского короля? Прямо сразу?

Блонов, все больше ощущая себя странником, забредшим в сказочную страну, с достоинством кивнул:

– Чего там откладывать! Выкладывай, старик. Коли есть!

Он даже заговорил по-сказочному – так ему, во всяком случае, казалось.

Аптекарь покачал головой.

– Смелый, храбрый молодой человек! Ну, ничего не поделаешь, придется вам помочь. Раз уж вам понадобились эти капли, вы их получите. Дедушка сделает все, что в его силах.

Блонов, изображая уже не странствующего героя, а неизвестно что, надменно усмехнулся. Он решил не унижаться до ответа.

– Отважный, отважный путешественник, – бормотал дедулька, копаясь в шкафчике.

Рыцарь скрестил на груди руки и принялся нетерпеливо притоптывать ногой.

Аптекарь, наконец, нашарил небольшой пузырек темного, толстого стекла и сдул с него пыль. К горлышку была привязана бумажка с надписью латинскими буквами.

– Благоволите принять из рук ничтожного раба. Подобного псу, на брюхе скулящему…

– Сколько я должен заплатить? – спросил Блонов, неловко вертя пузырек в толстых пальцах.

– Десять рублей пятьдесят копеек, – с готовностью объяснил дедулька. Блонов с неудовольствием поморщился. Он предпочел бы услышать цену в пиастрах или дублонах, но тут же смекнул, что ни тех, ни других у него не водится, и не стал капризничать. Правда, на грешную землю он волей-неволей вернулся и решил, что дома ему лучше помалкивать о своих похождениях. Пришлось отдать десятку, да еще добавить полтинник из личных сбережений.

Старикашка перегнулся через прилавок.

– Осмелюсь спросить у героя, – прошептал он заискивающе, – кому предназначается это снадобье?

– Племяннику, – буркнул Блонов, пряча пузырек в карман.

– Племяннику! – ахнул аптекарь, округляя глаза. – Да-да, славный, прозорливый дядюшка!

Блонов подумал, что пришло время убираться.

– Спасибо, – проговорил он и чертыхнулся, ощутив, как по его физиономии ни к селу, ни к городу расползается глупая улыбка.

– Великая честь, – возразил на это дедулька, склоняясь в поклоне. Пенсне слетело с его переносицы и повисло на цепочке. Пока он его ловил, Блонов, пятясь, добрался до двери и вышел вон. И только что пережитое приключение вдруг подернулось туманной дымкой. Ноги вынесли Блонова к трамвайному кольцу, втолкнули в вагон, и он, ошарашенно глядя перед собой, доехал до точки, откуда выступил в поход тремя часами раньше. Шагнув на землю, он завернул на секундочку в услужливое кафе, где его уже ни о чем не спрашивали, а сразу налили, после чего как-то незаметно оказался дома. Кряхтя, он принялся стаскивать с себя уличную обувь, потерял равновесие и упал на одно колено.

– Ах, скотина, – послышалось у него над головой. Блонов поднял глаза и встретился с пристальным взглядом кобры.

– Че такое-то, – пробулькал он себе под нос, запуская руки в карманы. Спеша оправдаться, он протянул сестре таблетки и пузырек. Та, буквально вырвав покупки, молча удалилась в свою комнату.

«Все под контролем», – заверил Блонов сам себя и вырулил в кухню. Устроился, расставив ноги-столбы, за столом, отхлебнул холодного чаю.

– Мне надо готовиться, – сказал он сестре угрожающим тоном и придвинул поближе томик Шекспира. Сестра издевательски рассмеялась, взяла столовую ложку и оставила Блонова в покое. Тот расслабился. «В самом деле, надо же и почитать», – рассудил он умиротворенно и раскрыл книгу.

«Гамлет, принц датский», – прочел с неохотой Блонов. Он уже читал Гамлета, но это было так давно, что помнил он мало. Вздохнув, стал читать с самого начала.

Входная дверь захлопнулась: сестра, напоив племянника каплями, куда-то сбежала. Отлично, без нее дышится легче. Свояк спал. Блонов погрузился в чтение и скоро, вопреки собственным ожиданиям, увлекся. Его сильно захватил конфликт между Гамлетом и его дядей. Блонов невольно спроецировал прочитанное на свою персону и порадовался, что уж у него-то с племянником отношения лучше некуда.

Но, чем дальше он читал, тем тревожнее ему делалось. Какая-то неуловимая мысль упорно точила его неуклюжую душу. Блонов огляделся, принюхался: ничто нигде не горело, газом не пахло, в дверь не скреблись. Покрутив головой, он засопел и вернулся к книге. Чем дальше он читал, тем больше холодел.

«… Когда я спал в саду,

Как то обычно делал пополудни,

Мой мирный час твой дядя подстерег

С проклятым соком белены в сосудце

И тихо мне в преддверия ушей

Влил прокажающий настой…»

«Минуточку, – подумал Блонов. – Влил настой в преддверия ушей. Зачем? " Мысли кружились, дразнясь и меняясь местами: принц датский, король датский, принц датский, король датский. Дядя влил настой и сделался датским королем. Капель датского короля не сыщешь днем с огнем.

Блонов медленно встал и прислушался. В квартире было очень тихо. Необъяснимо тихо. Обильно пропотев, Блонов на цыпочках, не слушающимися ногами двинулся в сторону спальни. Он просто хотел проверить, не сбилось ли у племянника одеяло.

© декабрь 1999

Изгнание ангела

Он жил затворником, был живописцем.

Вечерами бродил по пустой полумертвой квартире – потому полумертвой, что жил в ней один только зверь, большой черный кот, а сам он не считал, что живет.

Кота же считал вроде как половиной полноценного существа, но они были большие друзья, и кот всегда съедал больше, чем живописец.

Ему – живописцу – всегда было темно и холодно.

Ему редко звонили, у него редко бывали.

Время от времени он устраивал небольшие выставки. На людях он преображался: шутил, блистал, проворачивался на каблуках и чуть не плясал; иногда напивался вдрызг, и начинались недельные запои.

Его картины нравились многим, но покупали их от случая к случаю, под особое настроение или под водочку.

Однажды вечером, когда он бродил из комнаты в комнату бирюк бирюком – небритый, немытый, помятый, не ел ничего и не пил, и даже не приближался к холсту, раздался телефонный звонок.

У его мобильника были отвратительные позывные. Однажды он попробовал заказать новую мелодию, да мелодия не пришла, а деньги все куда-то испарились.

Он захотел взглянуть на номер, но прочитал непривычное: «номера нет». Кто-то прятался от него.

– Да, слушаю, – сказал он мобильнику.

После короткой паузы женский голос негромко позвал его:

– То-о-ля.

– Да, это я, – отозвался он, – а кто будете вы?

– Я – Голос, – ответил голос.

Голос был очень, очень приятный.

– Ты помнишь меня? – спросил Голос.

– Нет, – сказал он, немного подумав. – Как мне тебя называть?

– Просто Голос. Я один раз уже звонила тебе, но ты был не в форме.

Тут он вспомнил, что да, был такой случай, и признался, что вспомнил и что иногда бывает не в форме.

– Я звоню, чтобы поддержать тебя. Я хочу сказать тебе, что ты очень счастливый.

– Я, пожалуй, не соглашусь. Я не чувствую себя счастливым.

– Ты просто не знаешь еще, но я клянусь чем угодно, что ты очень счастливый. И хороший, и теплый, тебя хочется мять и тискать.

– Этого мало кому хочется. Пожалуй, что никому. В этом году меня трижды ломали через колено. Не сломали, но где-то хрустнуло.

– Человек не ломается. Поверь мне, – попросил Голос. – Тебя очень, очень многие любят.

Голос почти шептал.

– Я одинок, знаешь ли. У меня нет никого, кроме кота.

– Сейчас я одной рукой глажу тебя, а другой кота.

– Тогда мы гладим кота в две руки, и он крайне доволен.

– У меня хорошие отношения с котами, – уверенно произнес Голос.

– Мне все же хочется, чтобы ты была не просто Голосом.

– Голос – это уже много, – удивленно ответил Голос. – Я бывала на твоих выставках.

– Мне не угадать, там бывает много людей.

– Конечно, не угадать, – Голос рассмеялся смехом, который мог показаться волшебным, но просто был заразительным, негромким.

– Я не буду.

– Ты только не женись на первой встречной. Слышишь меня?

– Слышу. Но кто-то же мне нужен.

– Потерпи. Ты нетерпелив. А нетерпеливость – это страх.

– Пожалуй, что так, – он снова согласился. – Хотя я очень терпеливый. Но кому нужен кодированный запойный алкаш со случайными заработками? Я и полочку прибить не умею.

– Это мелкие недостатки. Женщин ласкать умеешь?

– Похоже, что да.

– Тогда полочки прибиваются сами собой. Ты очень счастливый и добрый. Ты просто-напросто счастливый вверх тормашками, вот и все.

Голос вновь рассмеялся смехом, который он уже готов был слушать часами. Он влюбился в Голос.

– Ты не знаешь несчастья, не видел плохого.

– Нет, я знаю несчастье и знаю плохое.

– Не знаешь.

– Нет, знаю, – сказал он с нажимом. – Из детства. Я знаю настоящее плохое. Я только понял это гораздо позднее.

– Хорошо, знаешь, – смирился Голос. – А сейчас начинай немедленно, без причины, по-идиотски улыбаться.

Он скривил губы.

– Не больно-то получается.

– Я сейчас смотрю на тебя очень строго. Очень.

В Голосе строгости не было.

Он влюбился в Голос еще сильнее.

– Я обнимаю тебя крепко-крепко, – сказал Голос. – И глажу. Ты знай, что я все время с тобой. Я очень внимательно на тебя смотрю. Может быть, я еще раз тебе позвоню. А сейчас мне пора отлучиться.

– Я буду ждать. Пока.

– Пока. Помни, что ты очень счастливый, только не знаешь этого, но ты обязательно узнаешь.

– У меня была черная полоса, но сейчас она немного посветлела.

– Ну, ничего. Потом может опять немножко потемнеть. Иногда Богу нужно, чтобы мы что-то поняли, научились. Пока.

– Спасибо тебе, Голос.

Поговорив с Голосом, он полез в список принятых звонков: «номера нет». Перезвонить было нельзя – только удалить.

Он лег и принялся вычислять Голос. Оказалось, что это не так уж и сложно. Во-первых, он просто его вспомнил и узнал. А во-вторых, он смекнул, что лишь недавно сменил телефонный номер, и тот был известен немногим. Голосу в том числе.

Она тоже рисовала, и они встречались на выставках. У нее было все хорошо, счастливая семья.

А ему так хотелось, чтобы Голос был с ним.

Тогда он взялся за кисти и быстро соорудил невразумительную абстракцию. Что-то в ней было, угадывалось – все, что душе угодно.

На ближайшей выставке она – воплощенный Голос – подошла к нему, они немного поболтали, а потом она спросила про картину-абстракцию.

Он изобразил задумчивость и даже взялся за подбородок.

– Видишь ли, эта картина называется «Голос». Я не мог изобразить его иначе. Я сочинил историю, – и он пересказал ей весь разговор. – И вдруг я – в истории – узнал этот Голос. – Он объяснил, как это у него вышло. – Мне стало и радостно, и тоскливо. Потому что у Голоса все замечательно дома, и лезть в это дело, рушить его мне совершенно не хочется. Кроме того, с ангелами не спят.

– Ходили же ангелы к дочерям человеческим.

– И что из этого вышло? И уж точно не ходили к сынам.

Они постояли, обнявшись.

Потом выставка закрылась, он вернулся домой.

Голос больше не позвонил.

«Я счастливый, – повторял он себе, переходя из комнаты в прихожую и кухню, возвращаясь обратно. – Вверх тормашками, но нужно терпение, чтобы это понять. Я очень счастливый и хороший».

© ноябрь 2007

Зубы

– Ваше желание звучит довольно странно, – стоматолог смешался. Он уже хотел взгромоздиться на стул-вертушку и произвести манипуляции, отработанные до автоматизма. Однако вместо этого доктор, выслушав пациента, неуверенно топтался возле бормашины и прикидывал в уме, чем его услуги могут закончиться.

Снизу вверх, из кресла, на него угодливо взирал терпеливый N.

– Я понимаю, – сказал он кротко. – Видите ли, я потому и записался последним – ведь работа, должно быть, займет немало времени.

Стоматолог раздраженно уставился на вежливое лошадиное лицо.

– Согласитесь, – заметил он осторожно, – не каждый день слышишь просьбу удалить все зубы. Должен напомнить, что я нашел у вас всего лишь две малюсенькие дырочки. Остальные зубы здоровы. В чем же дело?

N. вздохнул.

– Боюсь, что объяснения затянутся надолго. Вы и так…

Врач остановил его жестом.

– Ничего, ничего. Вы абсолютно правы – кроме вас больных сегодня уже не предвидится. Будет лучше, если вы изольете душу.

N. обреченно потупил глаза.

– Что ж, – сдался он тихо после внутренней борьбы, – я расскажу. Но предупреждаю, что мои доводы покажутся вам… как бы помягче выразиться… слегка абсурдными.

Стоматолог с преувеличенной учтивостью закивал, предлагая упрямцу говорить дальше и заранее соглашаясь с вероятной оценкой услышанного.

N. сложил пальцы в замок и несколько раз рассеянно ими пошевелил.

– Все дело в снах, – признался он наконец. – Несколько раз я имел несчастье увидеть во сне зубы.

Стоматолог молчал. Будучи во власти простительных подозрений, он теперь раздумывал, какая форма психиатрической помощи окажется эффективной. Отправить беднягу в психдиспансер или сразу вызвать бригаду? N. тем временем гнул свое:

– Ну так вот. Однажды мне приснилось, будто один из зубов расшатался, а десна начала кровоточить. Кстати, зуб и в самом деле был никудышный. Впоследствии я долго с ним мучился, пока его не вырвали. А примерно через месяц после сновидения скоропостижно скончалась моя тетушка.

N. замолчал, ожидая реакции и с тревогой следя за доктором. Тот притворно поразился:

– М-м? В самом деле? Сколько же, позвольте узнать, ей было годков?

– Восемьдесят четыре, – ответил пациент вызывающе.

Доктор не без труда восстановил на лице заботливое выражение.

– Так. Прискорбно. И что же?

– Да ничего – я тогда о зубе и не вспомнил. Как и в следующий раз, когда приснилось, что зуб мне выбили, и снова больной.

Стоматолог рассудил, что полезней все-таки слушать сидя, забрался на вертушку и приветливо улыбнулся. Нога его, закинутая на другую, чуть заметно покачивалась.

– Дядюшка последовал за тетушкой, – строго сказал N., не видя повода к веселью.

Доктор немедленно погрустнел.

– Простите за дотошность – а сколько лет было вашему дяде?

– Столько же, – последовал сдержанный ответ. – Напрасно вы улыбаетесь – тогда я опять ничего не заподозрил. Лечил себе зуб – и ладно. Пока мне не открыли глаза. Пока я не начал кое-что понимать.

– Вы не волнуйтесь, – доктор полез в карман за спичками и папиросами. – Не возражаете? Уверяю – я слушаю очень внимательно и непредвзято. Но почтенный возраст ваших родственников ставит всякую связь с выпавшими зубами под сомнение.

– Принято, – N. загадочно оскалился. – Но вскоре развернулся третий сон: в нем я привязывал нитку одним концом к очередному зубу, а другим – к дверной ручке. Сел и начал ждать, когда кто-нибудь войдет. Вошел какой-то скелет, погрозил мне пальцем, и зуб, понятно, вылетел. А двумя неделями позже племянница жены мыла окна и свалилась с девятого этажа.

– Это действительно печально, – стоматолог возобновил качание ногой, но уже по-иному – более энергично и размеренно. N. прикрыл глаза и помедлил. Потом глухо сообщил:

– Совершенно случайно, месяца через полтора после этого события, я узнал, что зубы во сне предвещают гибель знакомого или родственника. Тут-то я и припомнил все прошлые сны, связал их воедино и задумался. Не скажу, что мигом пришел к чему-то окончательному, но мысль засела прочно. Прошло около полугода, и на тебе – зуб теперь вываливается сам по себе. Я сплю и вижу себя стоящим в бесплодной пустыне, на ладони – зуб, а я тупо его рассматриваю. Утром я почувствовал тревогу и на всякий случай справился – как бы невзначай – о здоровье родных и близких. Все казалось замечательным, я успокоился, а вскорости уже сидел на поминках. Моего шурина треснула по темени сосулька, он так ничего и не понял. И здесь я испытал настоящий ужас. Каждую ночь я засыпал со страхом и просыпался с облегчением, радуясь любому кошмару – лишь бы в нем не было зубов. Знаете, я очень люблю моих друзей и родственников. Я не могу мириться с такой неопределенной ситуацией. Впрочем, что в ней неопределенного? Как раз все ясно, как день. И положение продолжало ухудшаться. Несколько сослуживцев скончались как бы неожиданно, внезапно, но это произошло в период, когда я пользовался сильными снотворными. Может быть, мне и снились зубы, да я не запомнил. Подобная неизвестность оказалась куда мучительней, и я выбросил лекарства в помойку. Стоило мне это сделать, зуб приснился вновь: я сидел за столом и ковырял в дупле спичкой. Это было по осени, я в январе под трамвай угодила теща.

Стоматолог хлопнул ладонью по бедру, показывая, что с него достаточно. Он убедился в серьезности мотивов и…

N. не унимался:

– В последнее время – вы, доктор, конечно, вправе думать что угодно, – я замечаю все новые и новые зловещие признаки. Мир вдруг сделался полон угроз. Судите сами: сосед сверху вернулся из жарких стран и привез с собой десяток змей, среди которых есть ядовитые. В квартиру напротив вселились отъявленные бандиты. Тип, что проживает прямо под моим двоюродным братом, демобилизовался и набил жилье ворованными боеприпасами. У друга детства выросла какая-то родинка. Любовница хлебнула поддельной водки… На углу поставили будку – в ней точат ножи…

– Стоп, стоп, стоп! – замахал руками доктор. – Можете не продолжать, я отлично вас понимаю и глубоко сочувствую. Но скажите – так ли уж вы уверены, что, оставшись без зубов, больше никогда не увидите их во сне?

Обреченные зубы N. застучали.

– Вы давали клятву Гиппократа, – молвил он укоризненно, едва не плача. – Нельзя так жестоко обращаться с больными, нельзя лишать их надежды. Вы что – можете предложить другой выход? По крайней мере, нам стоит попытаться. Чутье подсказывает мне, что я на верном пути.

В этом стоматолог не сомневался. Правда, конечный пункт виделся им с N. по-разному.

– Я искренне вам соболезную, – врач, симулируя сожаление, вздохнул. – Но, к несчастью, я связан бюрократическими правилами. Лично мое мнение может быть каким мне заблагорассудится, но любая проверка выявит нарушение, и мне придется туго. Вырвать все зубы! Нет, я просто не имею на это права! Не имею, пока вы не принесете мне справку о состоянии вашей психики, – и доктор с беспримерным ханжеством развел руками.

N. печально усмехнулся, порылся за пазухой, достал сложенный вчетверо листок.

– Я предусмотрительный человек, – шепнул он доверительно. – Просчитываю на десять ходов вперед. Извольте, – он протянул бумажку доктору, и тот, помявшись, взял ее двумя пальцами. Повисла тишина. N. в конце концов ее нарушил и попросил:

– Если можно, доктор, – общий наркоз. Прошу вас. Не умножайте мои страдания физической болью!

Врач безмолвствовал. Он машинально сворачивал справку в трубочку и смотрел в пол.

– Целая операционная! – сказал он отчаянно, обращаясь сам к себе. Переведя взгляд на N., стоматолог воскликнул: – Как же вы без зубов-то будете, а? Перейдете на каши и кисели?

N., чувствуя, что выиграл схватку, пожал плечами:

– Что такое кисель по сравнению с чистой совестью? Поживем – увидим. Возможно, протезы… Да! – спохватился он, хватаясь за бумажник. – Не сочтите за провокацию – я в долгу не останусь!

Доктор отмахнулся, невольно решая, как бы половчее отказаться, чтоб все же взять.

– Идемте, – сердито сказал он, избегая прямого ответа. – Честное слово, я ощущаю себя преступником! Ох! – вдруг ударил он по лбу. – Как я мог забыть – наркоз ведь дело нешуточное! Мне понадобятся сведения о вашем сердце, давлении… – он поперхнулся, увидев, как N. склоняется над пакетом и извлекает оттуда толстую медицинскую карту. Почему-то доктор знал, что все анализы свежие, сделаны накануне. Не обращая больше внимания на документы, он вышел в коридор. На ходу доктор щелкнул пальцами, предлагая N. поторопиться.

…N. шагнул в белоснежную комнату, любовно окинул взором строгий операционный стол. Во рту пересохло – рот словно готовился к агрессии, живя по своим нехитрым законам и не завися от воли хозяина.

* * *

Супруга N., дородная властная дама, присела на тахту, раскрыла записную книжку. Близилась торжественная дата: день их с N. серебряной свадьбы, нужно было всех обзвонить и пригласить – список насчитывал двадцать четыре персоны.

Госпожа N. сняла трубку, набрала первый номер. С минуту она слушала протяжные гудки, затем в раздражении отключилась. Та же история вышла со следующим номером, потом – с третьим, восьмым…

«Повымерли они все, что ли?» – подумала госпожа N. недоуменно. Ее чувства пришли в расстройство. Начиная закипать, она снова и снова крутила телефонный диск.

* * *

Стоматолог усиленно моргал, пот плавно тек ему в глаза. Доктор трудился на совесть, под пальцами похрустывало и похлюпывало.

N. лежал неподвижно. Наркоз оказался волшебной штукой – совершенно фантастические, неземные краски, захватывающие звездные дали, блаженство свободного парения. Собственный голос, звучавший со стороны, убаюкивал вкрадчивым счетом: …четырнадцать… девятнадцать… двадцать три… двадцать четыре…

N. снилось, что ему вырывают зубы.

© март 1998

Антигримаса, или Осторожно, март!

Гадалка нагадала Ейвину, что у него все, в общем-то, сложится в жизни неплохо, когда бы не март. «Вот месяца марта – берегись» – так она его напутствовала, забирая денежку.

«Март?– внутренне удивился суеверный Ейвин. – Надо же, какая напасть».

И он стал вспоминать все прошлые марты, надеясь приплести к ним те немногие неприятности, что с ним, как и с каждым, случались. Но приурочить что бы то ни было именно к марту ему не удалось. Пару раз Ейвину почудилось, что он вышел на след, однако пристрастный анализ разрушал его построения.

А март был на носу. Ейвину пришло в голову, что он никогда не жаловал эту пору. Зима и так по сути своей дрянь, а тут еще тление этой дряни, сопливый лед, небесная манна, которой лучше бы не было… Разложение не то что умершего, но никогда не жившего. Вот апрель, а в особенности май – другое дело! Почки набухают, листья распускаются, цветут цветы.

Ейвин справился по календарю насчет числа, узнал, что нынче – февраля двадцать четвертое. «Пожалуй, – решил он, – стоит уладить все дела загодя. Чтобы не осталось ничего важного, ничего сомнительного, на чем можно поскользнуться». И он немедленно взялся за работу. Правда, улаживать было нечего. Дела служебные шли гладко, дела семейные – за отсутствием семьи – тоже. Квартира застрахована, она же – на сигнализации и за двумя железными дверями, есть и скромные сбережения. Друзья и знакомые? Симпатичные люди без камней за пазухой и ножей за поясом. Женщины? Иногда, без взаимных претензий. А! Вот! Здоровье!

Ейвин отправился в поликлинику, наплел с три короба насчет вымышленной поездки куда-то – дескать, нуждается в полном обследовании, которое и получил, и выяснил, что отклонений в нем не замечено. Не пошел к одному только психиатру: тот полез бы раскапывать старые комплексы, а Ейвин хорошо про них знал и без врача. Комплексы глухо бухтели, Ейвин, если они слишком уж наглели, орошал их грибным рациональным дождичком, и все становилось нормально.

Но все-таки кое-что он предпринял: всем подряд написал письма, застраховал, в дополнение к квартире, собственную жизнь, составил завещание, приобрел газовый пистолет, заглянул в церковь, где и покаялся. И образок купил, повесил на стену. На упаковках с пищевыми продуктами внимательно отслеживал дату изготовления и срок реализации. Перестал пользоваться легковым транспортом, полагая, что грузовой общественный – надежнее. И вообще ходил с опущенным взором, так как не мог исключить вредоносности постороннего глаза.

Надо же было такому случиться, что именно 1 марта его пригласили в гости. Ожидались только свои, посиделки предполагались безобидные – никаких кабаков и девок, избави Бог, культурно-разморенное едье и питье под забытых бардов. Суеверный Ейвин все же был не до такой степени труслив, чтобы отказаться. Не лежать же целый месяц пластом на кровати, глядя в потолок, который запросто может обрушиться. Он оделся почище и пошел, купил по дороге букетик каких-то цветочков – Ейвин не разбирался в растениях. Ему показалось, что красивые. И хозяйке показалось, что красивые: так она сказала. И убрала подальше: цветочки, выбранные Ейвиным, дарили одним покойникам.

Подоспело время кушать, все расселись, нашлепали салатов, нацедили беленькой. Ейвин потянулся за салфеткой, чтобы защитить свои светлые брюки, и с ужасом заметил на правом бедре непристойное, необъяснимо крупное пятно. Именно что вляпался во что-то – бедром, а не прислонился, не капнул. Откуда оно взялось? Аккуратный Ейвин не мог не обратить на него внимания и уж, конечно, не надел бы в гости таких брюк. Дефект нуждался в срочной маскировке, и потому Ейвин развернул салфетку полностью и постелил с правым креном. Но ему казалось, что омерзительная клякса видна и сквозь крахмальную белоснежную ткань.

Разумеется, пришлось отказаться от танцев. Покурить Ейвин выходил бочком, прихватывая себя за бедро и тетарально морщась: разболелся, знаете ли, тазобедренный сустав. Работа-то сидячая! Сидим вот и заплываем жиром, костенеем в солях, а любовь к производственной гимнастике умерла нерожденной. Исподтишка Ейвин ощупывал пятно: оно ощущалось жирным и влажным; после он украдкой нюхал пальцы и хмурился: запах был слабый, но неприятный, неприличной разновидности. В конце концов пятно настолько растревожило Ейвина, что он укрылся в туалете, где приспустил брюки и принялся жадно исследовать дефект. Прежде всего он отметил, что сама по себе нога совершенно чистая. Зато брючина пропиталась неизвестной пакостью насквозь, с шелковой подкладкой вместе. Примостившись поудобнее, Ейвин согнулся и теперь уже в полную силу, с проникновением в суть вещей внюхался в пятно. Явно рвотный компонент в аромате. Как он, Ейвин, добирался? Автобусом, понятно. Вот вам и безопасность общественного транспорта – какая-то забулдыжная сволочь не сдержала харч.

Ейвин встал, глубоко вздохнул, застегнулся и вышел к гостям. Подманив пальцем хозяйку, он с застенчивой улыбкой попросил пятновыводитель. «Кто-то меня мазнул, а мне и невдомек!» – рассмеялся он непринужденно. Хозяйка, видевшая, откуда вышел Ейвин, внутренне усмехнулась, допуская, что этим «кем-то» мог быть в силу своей общеизвестной нелепости сам гость, но эта мысль никак не отразилась на ее лице. «Конечно, пойдемте!»– она подхватила Ейвина под локоть и проводила в ванную комнату, вручила пузырек. «Посыпьте, и пусть так побудет», – объяснила хозяйка. Ейвин снова улыбнулся – на сей раз в искреннем восторге – и шумно, облегченно выдохнул. Хозяйка чуть скривилась: воздушная струя пришлась ей прямо в лицо. И Ейвин подметил это мимическое движение.

Посыпая пятно порошком, он думал: «Отчего она поморщилась? Неужели у меня скверно пахнет изо рта? Наверно, да. Но почему? С зубами-то все в порядке, я недавно посетил стоматолога. И почистил их – перед выходом. И пососал в пути мятную конфету. Гастрит? Проверено, все чисто. Я даже заглотил эту кошмарную кишку с фонариком. Видно, в салате был чеснок. Почему же я его не распробовал? У меня очень тонкий вкус, обычно я сходу распознаю компоненты самых замысловатых блюд. Бог с этим, как бы там ни было, нужно принимать меры. Если дефект существует, он должен сделаться сокрытым».

И всю оставшуюся часть ужина Ейвин просидел, не разжимая рта. Ему мерещилось, что если к запаху, исходившему от пятна, на которое, кстати сказать, пятновыводитель действовал, похоже, весьма слабо, приложится гнусный запах изо рта, то это мигом заметят все окружающие. Они, будучи людьми воспитанными, ничего, естественно, вслух не скажут, но за спиной, за спиной… Он обвел взглядом стол и почувствовал небольшое облегчение: большинство гостей укушалось и закусилось так, что обоняние утратило наверняка, и на очереди стояло зрение. Тогда Ейвин украдкой скосил глаза на брючину, приподнял салфетку и оценил пятно: спасительный порошок, равномерно распределившись по поверхности последнего, скрывал неизвестную реальность. Плотно стиснув губы, Ейвин кивком извинился, выбрался из-за стола и вновь направился в ванную. Вооружился щеткой, начал чистить, и порошок постепенно сошел – побуревший, оскорбленный столь низким применением своей хваленой универсальности. А может быть, не было в грязном порошке оскорбленности, а сидело глубокое раскаяние: универсальность на поверку вышла липовой. Пятну ничего не сделалось.

«Домой», – подумал Ейвин. Дома он сможет достойно сокрыть неустранимые дефекты и избавиться от временных. Ему отчего-то показалось, что есть и другие, не выявленные до поры несовершенства. Скорее, скорее отсюда, пока не осрамился вконец.

В прихожей он, получив приглашение отведать десерт, отчаянно замахал руками. Скинул шлепанцы, нагнулся за ботинками… и в нос ему ударил жуткий запах. Ейвин сразу догадался, что пахнут именно его, а не чьи-то еще, ботинки. Это объяснялось очень просто: других ботинок под вешалкой не было. Ейвин явился первым, и единственные шлепанцы достались ему, а прочих пустили так, в чем пришли. Он взял двумя пальцами правый ботинок, осторожно перевернул, принюхался. Внешне все безупречно, правой ногой он ни на что не наступил. Обследовал левый: та же история. Пахло изнутри, теперь Ейвин знал это наверняка. Он медленно поднес ботинок поближе к лицу и практически полностью засунул в него свой нос; в эту секунду один из гостей, пошатываясь, возник на пороге. А Ейвин сидел на корточках и по-собачьи взирал на него снизу, в надетом на нос ботинке.

«Гей, смотрите, Ейвин ботинки нюхает!» – восторженно завопил бестактный хам.

Показались и другие лица.

Ейвин освободился от обуви и, жалко улыбаясь, пояснил: ищет монетку, которая куда-то закатилась.

«Нашли?»– спросил его насмешливо хозяин дома.

Тот отрицательно помотал головой. Катастрофа. Теперь пойдет молва, что он, Ейвин, втайне от окружающих наслаждается скверными запахами. Он нюхает не только ботинки, он погружает лицо в залежи грязного белья – нижнего и постельного, чужого и собственного. И, возбудившись, усугубляет загрязнение, но чуть-чуть, самую малость, одним-двумя миллилитрами добавки от себя, от души, от черной, оказывается, души…

Молча обувшись, он поклонился мычащему и хрипящему столу. Собрался было подать хозяину руку, но заметил, на счастье, что ладонь у него, у Ейвина, отвратительно влажная. И потому сделал этак игриво, по-клоунски – не то отдал честь, не то благословил, словно некий лидер, на великие подвиги. И ушел, недоумевая, откуда этот гнусный запах. Откуда пятно, что случилось со ртом? Перед отправкой в гости Ейвин сменил носки, он никогда не забывал менять носки, хотя, если уж оставаться честным до конца, ноги у него почти не потели, и подобная чистоплотность была, возможно, излишней. О марте Ейвин успел забыть – на время, потом он вспомнил и про март.

А март тем временем настойчиво звал обратить на себя внимание. Чалые, буланые, вороные иномарки норовили окатить прохожих лохов веером крошева из тающего льда и снега. Небо приблизилось к чердакам. Ветер лез прямо в кости, гнушаясь прочими тканями. Уборщица-невидимка, из нордических великанш, нацепила на швабру громадную серую тряпку и приступила к сизифову труду: мела, махала, терла и только разводила грязь.

«Собственно, приплывшие заботы – сущая чепуха. Брюки – в химчистку. Ботинки – на балкон, проветрить. Побольше мыла, побольше мяты. И вату в уши, чтобы не слышать сплетен. Ах, жаль, что нельзя глубже ушей, потому что мысли, мысли!.. Куда от них деться? Куплю плейер. Лай-лай, раздолбай – и никаких мыслей».

Ейвин выполнил все намеченное, только плейера не купил. Представил, как он, не первой молодости человек, начнет разъезжать в идиотских наушниках – что о нем скажут? Да впридачу неизбежная жвачка, куда ж без нее, если его дыхание воспринимается как тлетворное?

На службу отправился в новых ботинках и темном костюме, предварительно ощупав каждый доступный телесный дюйм – нет ли где беды? Пришел, поздоровался в отделе с коллегами, сел… Раздался ужасный звук! Кошмарный, непристойный, неприличный, вгоняющий в краску, изгоняющий из общества, затворяющий двери домов, порождающий гогот и клекот… Они сразу, гогот и клекот, разразились: оказалось, что над Ейвиным подшутили. Один из сослуживцев приобрел в похабном магазинчике известную подушку, на которую если сесть, то выйдет описанный звук – забавно! А Ейвин, сперва не разобрав, в чем дело, побагровел. Он вообразил, будто у него самопроизвольно расслабился соответствующий сфинктер, обычно строго контролируемый, и вот теперь… Ему объяснили, ему показали подушечку и, видя степень его огорчения, начали, чтобы утешить, по очереди усаживаться на нее сами; отдел наполнился пакостной псевдокишечной симфонией. Ейвин не утешился. Во-первых, изначально шутка адресовалась ему одному – неспроста. Его имя, когда по поводу симфонии возникнут законные вопросы у прочих сотрудников, будет названо первым, и от него же все как бы и пойдет – в конце концов договорятся до того, что сам он и принес подушечку, договорятся, что, быть может, подушечка-то тут и не при чем… И – главное – почему конкретно Ейвину приходится работать в коллективе, склонном к низкопробному юмору? Нет ли в этом специального умысла судьбы? Дескать, по Сеньке и шапка? Дескать, ну где ж тебе еще существовать с твоими-то данными? Опять же – с какими-такими данными? С какими?

Ейвин почувствовал, что если он сию секунду не покинет помещение, да и само здание, он совершит какой-нибудь непоправимый поступок. Понятно, что прощаться он ни с кем не стал. Домой, домой! Там запереться и все обдумать, и разобраться наконец, по чьей милости все так. Пока он бежал по мокрым улицам, возможность постороннего злого умысла, которая сперва лишь промелькнула в его сознании, выступила на первый план. Вспомнился март, вспомнилась гадалка – все к тому, что сам он не виноват. Его сглазили. Он знает, кто, есть одна такая. К ней прямо сейчас он и заскочит – не сделает ничего, просто посмотрит в глаза и спросит: за что? Это рядом, в двух кварталах за поворотом. Вот ее парадная, вот ее кислые ступени, вот дверной звонок, а вот и она. Конечно, не ждала, конечно, разыгрывает удивленную. Радости не выказывает, недовольства не выказывает тоже. Не раздеваясь, Ейвин плюхнулся на что-то, заурчал животом и посмотрел ей, как и намеревался, прямо в расширившиеся глаза. И вопрос, какой хотел, задал тоном измученным, в манере поверженного тайного врага:

«За что?»

Через пять минут он шагал обратно, заложив руки за спину. Ему ни в чем не признались, и даже не поняли, о чем идет речь. От сглаза открестились сразу, попятились, схватились за телефон. Господи, какой же он болван! Действительно – с какой ей стати желать ему зла? Что за нелепость взбрела ему в голову? Никто его не сглазил, нет, он сам такой. Чем дальше Ейвин шел, тем явственнее чувствовал, что пахнет дурно, ужасно. Это надо скрыть любой ценой, это надо утаить от людей, животных, и растений. Запах – казалось бы, совершенный пустяк, но сколько приходится тратить сил на заурядную социальную мимикрию! Если гадость поселилась, она должна сидеть внутри, ее никто не должен видеть, любая публичность сродни аутодафе. Подозрительным образом полученное пятно. Ботинок-намордник. Гнилостный выхлоп. Сколько всего! Раньше, наверно, он просто ничего не замечал. А культурные, воспитанные люди, чьи личные дефекты, в отличие от его, были тщательно упакованы, вежливо отмалчивались. Напрасно он не отправился сразу домой, зря заходил к этой, за поворотом. Теперь добавится кое-что новое, пойдет гулять-резвиться новая весть: Ейвин – безумен! Он не только воняет, он сошел с ума! Вернее, сначала тронулся, а после – перестал за собой следить! Не моется! В туалете вытирает о брюки пальцы! Он совсем – того! Рядом же рулон! Рулон! Рулон!

…Вот он дома, смотрится в зеркало. Рожа-то крива! А он пеняет на зеркала, в которых отражается. Своя рожа, рожа-то гляди, как крива!

Надо сделать, как сделал тот, что из книги, невидимый. Обмотаться бинтами с ног до головы. А что? Заболел. В остальном – приличен, благопристоен: шляпа, галстук, костюм, ботинки. Можно зонт. И портфель – обязательно. Ведь ребенку понятно, что гнойные язвы нельзя выставлять напоказ, вот он и забинтуется, сохраняя приличия. Наденет темные очки. Оставит открытым лишь рот – надо же как-то общаться. А в рот – мятный леденец, или «антиполицай», или «рондо», или «минтон», или «стиморол», или лук с чесноком… стоп, нельзя… водочки! Для разнообразия – можно. Пахнет? Неприлично, но в меру, простительно, всем понятно, с каждым случается.

Но где ему взять столько бинтов? Ейвин заглянул в аптечку и нашел всего пару небольших пакетиков. Придется снова выйти и купить, сколько сможет унести. Его обязательно спросят: зачем? А он… а вот и кстати: кровь! Ейвин тупо уставился на свои ладони, где одна за другой открылись поры, из которых стала медленно сочиться кровь. Стигматы! Это, впрочем, словечко не сразу укоренилось во внутреннем монологе Ейвина. Он просто увидел, что кровь пошла, а значит, появился прекрасный повод идти в аптеку. Он скажет там, что у него болезнь, при которой не сворачивается кровь. Таких жалеют, таким прощают даже запах. А вонь, как он отметил мимоходом, значительно усилилась. Не гниет ли он изнутри? Ейвин припал к зеркалу как можно плотнее, разинул рот, попытался втиснуться зорко в багровое нутро, но ничего не сумел различить. Если гнило, то гнило глубоко, в печенках, и даже еще глубже, где поликлиника не видит и пишет после, что полностью здоров.

Итак, снова на свежий воздух. Март не март – какая прелесть, какое торжество повсеместной чистоты! Когда б не Ейвин, выползший из логова, стремясь к недостижимому: стать вровень с остальными, с теми, кто свято держится правила «все мое ношу с собой». В каком, однако, удачном месте он проживает! Все под боком: булочная, гастроном, больница, прачечная, отделение РУВД, кладбище, кинотеатр, сквер для спокойных прогулок, лодочная станция, Божий храм, библиотека, железнодорожная станция… И аптека, ясное дело, неподалеку, вот она. В аптеке Ейвину никаких вопросов не задали, а молча отгрузили столько перевязочного материала, сколько он смог унести. Шатаясь под тяжестью ноши, Ейвин поплелся обратно. Задувал холодный ветер, и все прохожие, встречавшиеся Ейвину по пути, кутали носы в воротники. Он их понимал, он чувствовал бесконечную вину перед ними и тихо молил потерпеть: сейчас он пройдет, исчезнет, и им не придется больше нюхать.

С трудом он поднялся по ступеням, свалил пакеты на гряхзный пол, перевел дыхание. Отпер дверь, вошел, начал заносить бинты, после чего разделся догола и оценил состояние своего тела. Кровоточили уже не только ладони, алые капли выступили на груди и боках, словно были следами от стрел, поразивших святого Себастьяна.

«О, как я мерзок! Как я отвратителен!»

То, что обычно произносится при сопоставлении себя с Создателем, Ейвин произносил в отношении иных людей, тоже дефективных, но с полноценным панцирем.

Он принялся за работу. Никто не учил его десмургии, искусству бинтования, и дело продвигалось плохо. Ейвин путался в бинтах, ленты перекручивались, завязывались в петли, распускались на нити, забивались в рот, душили за горло. Он начал с рук, но вскоре выяснилось, что первым делом следовало опоясаться и закрепиться, а после уж действовать центробежно, с захватом конечностей. Когда Ейвину все-таки удалось добиться своего, он оказался похожим на свежеприготовленную мумию. Приблизившись к зеркалу, он критически рассматривал, что получилось. Да, совершенство недостижимо, рот остался, но как же ему без рта? Надо же общаться, надо есть, надо напевать популярные песенки. Ейвин высунул язык, и вся его забинтованная фигура передернулась. Какое низкое зрелище! Толстый, бледный кусок осклизлого мяса. Такое впечатление, что он едва помещается во рту. Липковатый желтый налет, клубничный кончик в ядовитых точках, словно покрытый сыпью. Так не пойдет, так оставлять нельзя. Нужно немного подправить, подровнять… пусть будет хоть чуточку изящнее, а то поселилась в начальном отделе кишечной трубки какая-то болтливая мокрая стелька…

Ейвин взял ножницы, они дались ему с трудом. Забинтованные пальцы стали толстыми, как свиные сардельки. Но он ухитрился втиснуть большой и указательный в стальные кольца, высунул язык до предела и, под контролем зеркала, начал правку. Подрезал справа, подрезал слева, откусил кончик – рот мгновенно наполнился кровью, которую Ейвин раздраженно выплюнул, испачкав бинты. Но кровь все прибывала, и Ейвин, махнув рукой на совершенство стрижки, затолкал в рот огромный ком марли.

«Все или не все?» – соображал он лихорадочно. Запах? Запаха пока не ощущается, он плотно укутался. Язвы? Их не видать. «Попробую надеть костюм», – подумал Ейвин. Тут ему пришлось тяжко: костюм не налезал, а когда был все-таки изнасилован и натянут, наотрез отказался застегнуться. Изменила даже шляпа, даже темные очки так и норовили слететь с раздавшегося носа. Во рту было вязко и больно, становилось трудно дышать. И чувство гнили не исчезало. Она никуда изнутри не делась, эта сказочная вонь, и Ейвин, в полном отчаянии опершись белыми лапами о подоконник, выглянул в окно, после чего страшная догадка сдавила его сердце: мысли! Что за мысли у него!

Он окидывал взглядом окрестности и сознавал, что не прочь взорвать Божий храм, что ему до судороги хочется перевешать на деревьях парочки и троечки, гуляющие в сквере, прорубить днища лодок на станции, заминировать железную дорогу, отравить продукты в гастрономе, захватить в больнице заложников, надругаться над кладбищем… мысли! Что ему сделать с мыслями? Безусловный дефект, подлежащий сокрытию, вопиющее несовершенство, о котором… И он еще думал о языке! Он еще собирался с кем-то о чем-то беседовать!

Выплюнув кровавый ком, Ейвин схватил ножницы и разрезал остатки языка надвое – наподобие жала. Теперь-то он ничего никому не скажет, отныне ни одна живая душа не узнает об этих размышлениях и желаниях. С жала капало, будто ядом.

Мысли метались, набирали силу. Опасность сохранялась; он больше не мог сказать слова, но он мог хуже: сделать. Руки и ноги на месте, они способны вышагивать и хватать, пинать и раздирать. И зубы – зубы, чтобы отрывать клочья материи, которую предусмотрительная природа заботливо укутала в естественные оболочки, не позволяя отраве сочиться и пахнуть.

Зная, что ничто не поможет и в то же время чувствуя себя в долгу перед всеми, Ейвин вышел в кухню, опустился возле буфета на колени, отвел голову и с силой врезался стиснутым ртом в твердый угол. От потери крови он слабел, удар вышел не столь удачный, сколь хотелось, но все же хрустнуло – во рту. Ейвин повторил процедуру, потом снова и снова. Наконец, пошатываясь, встал. Он не собирался смотреть на дело челюстей своих – сколько их-де там осталось, целых зубов.

Он вышел на балкон, и минуту спустя прохожий люд смог увидеть белую фигуру, стремительно летящую к земле, а за фигурой, подобно шести крылам серафима, развивались ленты частично размотавшихся бинтов.

© июнь 2000

Саддам Кадмон

Как-то однажды, странствуя по Руси, Брат Ужас остановился в городе по имени Густышино. Там водился третьестепенный зоотехник Мохов, человек незаметный и дерганый. А в Брате Ужасе после коллизий, описывать которые здесь нет никакой надобности, открылся дар, гипнотический и пророческий сразу, позволявший проникнуть в глубины, лежавшие еще дальше потустороннего.

Брат Ужас не задержался: он выспался под дубом вековым, испил недорогого чаю и совсем уж было собрался в путь, как вдруг наткнулся на зоотехника. Мохов трусил, старательно огибая мелкие камушки и кочки. Дела его шли неважно, вчера был торжественно отмечен день формирования абстинентного синдрома. Конечно, не сам по себе день, а его годовщина, произвольно назначенная.

С утра он поругался с Деминой, с которой состоял в гражданском браке. Она считала, что ведет у него хозяйство, и вот стала кричать:

– Все трусы сжег, падла! Сядет в сортире и папиросой трусит, уголья сыпятся. А дуля разгуляется спьяну – так давай тушить.

Мохов сначала не слушал, он пошел в ванную. Там он мыслил: «Хлопотное это дело – мытье. Хоть бы придумали что».

А Демина все бубнила. Наконец, Мохов пожалел, что не прислушался вчера к совету отрывного календаря и не занялся очищением дома. Как календарь ни вразумлял его, он не внял, а зря. Теперь Мохов оправдывался двусмысленностью совета: он, дескать, не понял, что надо чистить – себя ли дома или сам дом.

– Иди, погляди сюда, что тут! – кричала Демина.

«Хорошо, что я зоотехник, – подумал Мохов. – Мне нравятся звери за то, что они не люди. Смотришь – вот-вот превратится, ан нет, сука, не добирает. Молодец.»

И выбежал из дома.

Тут и получилось, как утверждает песня по этому, а также по всем прошлым и последующим поводам: вот пуля пролетела – и ага. Стараясь ни за что не задеть и ни во что не упасть, он налетел на Брата Ужаса. Откушавший чаю Брат Ужас не стал его долго удерживать.

– Сделай сам! – пророкотал он сурово и значительно посмотрел зоотехнику в глаза. И еще за плечи встряхнул.

После чего зоотехник вместил в себя идею, которая едва не припечатала его, как какого-нибудь клопа – такая она была блистательная, несоразмерная Мохову.

Брат Ужас давно ушел, а зоотехник продолжал стоять, полуприкрыв глаза и время от времени задумчиво пощелкивая пальцами. Идея осваивалась в новом вместилище; она уже стала множиться, пускать побеги, и Мохов никуда больше не пошел, а вернулся домой и заперся в сортире, на который Демина только кричала, но не помыла.

Там он освободился от шлаков. Не от тех, что знакомы любому, и вообще он вчера не закусывал; Мохов расчистил себе ментальное пространство, избавившись от многих бесполезных воспоминаний и мыслей. Расчистка проводилась причудливым зигзагом. Первой жертвой стал научный доклад, прочитанный когда-то на партийной конференции и называвшийся: «Сердцевинный год пятилетки как этап диалектического перехода приготовлений в свершения». Потом полетело к чертям пуританское целомудрие: Мохов не терпел распущенности и усматривал, к примеру, бисексуальность даже в сочетании «долби-стерео». Зато так называемая русская идея усилилась чрезвычайно – конечно, не вся по причине неисчерпаемости, а только в зауженной практической части. Суть ее заключалась в том, что русскому человеку не надо мешать заниматься своим делом; каким – это разговор особый. Русский человек должен быть захвачен мыслью или, на худой конец, материей. У русского в душе всегда есть незаполненный участок, который надо напитать.

И через полчаса подобных размышлений зоотехник Мохов превратился в мага и целителя по имени Брат Ладонь.

Он мрачно уставился на Демину, буравя ее взглядом.

Демина была женщина ничего, из тех, что вырезают статьи о здоровой жизни и лекарствах. Может, конечно, и нет, но выражение лица было как раз такое.

Она уже успокоилась и начала пересказывать Мохову сон. Ей приснился Господь Бог, явившийся в образе мальчика-почтальона. Присел, вынул из сумки бумажку и разорвал на четыре части.

– Ах! – всплеснула руками Демина, ждавшая перевода. – Пропали деньги!…

Она очень живо переживала свое сновидение.

– В глаза смотри, – потребовал Брат Ладонь.

Тут она и рехнулась. Оделась поскромнее, настроила очи в землю и отправилась к людям. Сущей юродивой прыгала, квохтала, но вскоре притихла: ходила тенью, носила в тряпочке кусочек хлеба с сахаром, смотрела больше себе под ноги и словно что-то прикидывала, отмеряла руками. И так – день за днем, неделю за неделей.

– Грудь, грудь, – бормотала она. – Правая!

Она набирала полный рот молока и прыскала направо и налево. Односельчане, когда видели, что Демина, надувши щеки, идет, сворачивали в сторону и опасливо крестились. Она же приговаривала:

– Ой, мои ноженьки, рученьки, травушки, реченьки, березоньки, листушки, зверушки, заиньки, козоньки… Ой, тропушки, бродушки, полюшки, ветрушки. Ой, хлебушки, булушки, совушки, утушки…

В один прекрасный день Демина, час простояв на пороге, вернулась к Мохову, который к тому времени тоже прослыл человеком божьим, потому что больным; о чем промеж ними шел разговор, никто не знает, но только Демина вышла от Мохова обласканная и присмиревшая. Правда, теперь она называла себя Сестрой по имени Грудь. А Мохов заговорил две грыжи, высосал жировик, успокоил падучую, свел бородавки. Прислали корреспондента, который все не понимал сути, все допытывался: и как, мол, это все у вас получается? Как это вы все это так делаете? Брат Ладонь помолчал, давая ему выговориться, а после молвил рассудительно и весомо:

– Видите ли, дело все в том, что я могу все.

Дальнейший разговор стал бессмысленным.

А раз говорить не о чем, то к Брату Ладони потянулся народ.

Стоя в очереди под дверью, люди качали головами и вдумчиво припоминали, не было ли какого знамения.

– Может, упала звездушка?!…

Может быть. Брат Ладонь медленно, но верно занимался умным деланием: лечить он лечил, но мало-помалу собрал удивительный кружок почитателей и единомышленников.

Странное это было общество, диковинные люди. Смиренные – и в то же время воинственные, отчаянно гордые – и готовые к уничижению. Поговаривали, что это фанатики, но что есть фанатизм? – всего лишь деятельная форма непрерывной медитации, направленная вовне, а предмет неважен.

Таким предметом сделалось бытие, причудливо понятое как тайное земное существование Божественного Тела, включая отходы его жизнедеятельности – ногти, волосы и остальное. Отходам, между прочим, уделялось особенное внимание, и вся затея временами походила на бунт атрибутов, обреченных на забвение. Брат Ладонь поставил долгосрочную задачу: распространить влияние секты на всю Россию, так как в России все это и собралось

– Мы тоже хотим быть помянуты в Божием Царстве! – говорили отверженные. – Не Тебе ли мы послужили, Господи?

Публика подобралась пестрая и оправдывала необычный символизм. Впрочем, Брат Ладонь был строг и следил, чтобы не было перегибов.

– Так и до божьего чирья дойдет! – предостерегал он. – Конечно, любой Господень чирей здоровее самого здорового здоровья… Но наше дело – строить земной, чистый, незамутненный образ Всевышнего. Мы – Божьи члены: руки, ноги, туловище, власы. При всем почитании малого нам следует думать о Совершенстве, его породившем…

Зоотехник, когда был пионером, участвовал в живой пирамиде. Видимо, что-то осталось.

Многие боялись такого буквального овеществления божественных органов, опасаясь развить в себе предосудительное бесстыдство, но зря, потому что в вопросе об этих частях святого тела нет ничего зазорного, и статус божьего кала всяко выше статуса, скажем, какого-нибудь градоначальника. Однако победило целомудрие. Было отмечено, что сомнительные части тела, несмотря на свою высокую принадлежность, в уме человеческом имеют столь прискорбный оттенок, что лучше избегать их вовсе и ограничиться нейтральным, целомудренным закруглением, скажем, промежности – как у детских кукол по имени Барби и Кен.

Кроме того, роль Деминой ставила под сомнение божественный пол и намекала на андрогинность.

– Мы соберемся в Первочеловека, – обещала Демина. – По имени Саддам Кадмон, так его звали, я точно знаю, я это читала в газете «Аномалия».

– Бог един, – Брат Ладонь кивнул с буддийским глубокомыслием, одним махом примиряя Аллаха с Иеговой. Потом он пренебрежительно изрек: – Основные Церкви – это только подражание мистике.

Он уединился и долго молил небеса о ниспослании себе в лоб четырехбуквенного Божьего имени, которым можно было бы оживить соборное тело. И через полчаса, выйдя к товарищам, сообщил, что мольба услышана, имя открыто, но только ему одному, потому что оно секретное. Себя же он повысил в звании, назначив Правой Ладонью.

Его головокружительная карьера породила мелкое злопыхательство и зависть. Брат Волос, к примеру, нашептывал секте про поучительное зрелище, свидетелем которому он некогда стал, проходя мимо здания областного театра.

– Они репетировали «Белоснежку», – Брат Волос извивался, снедаемый праведным негодованием. – В перерыве высыпали на улицу, покурить. В чем были, высыпали, так и вышли: бабочки, мотыльки, жучки, зайчики. Сидят усталые, вздыхают. Один мотылек говорит жучку: «А меня в Золушку взяли!» Тот ему: «Кем?» «Бурундуком!» «А-а, так тебе уже бурундука дают!!»

Ногти и Уши внимательно слушали, а Мозольные Ороговелости украдкой крестились. Им повсюду мерещилось таинственное зло. И в мотыльках. Однажды, стоя в храме, они расслышали, как маленькая горбатая бабушка старательно и горестно пела, повторяя за батюшкой, но путалась, и вместо «яко кадило пред Тобою» у нее выходило «я крокодила пред Тобою», но это ее не смущало. Зато Ороговелости мгновенно усмотрели в этом знак. Они были очень верующие, лучились радостью в связи с грядущим появлением лжехристов. Сверкая глазами, они улыбались мученическим оскалом и сладостно ждали этих лжехристов, чтоб пострадать за веру. Улыбки были мертвые, золоченые, подобные свечному нагару, выражавшие божественную сальность, трепет в чреслах от предвидения бед где-то там, вдалеке.

– Я тогда посмеялся, – зловеще продолжал Брат Волос. – А теперь мне не до смеха. Почему это я только Волос, а он так вот, с ходу, Правая Ладонь?!

Мохову донесли, Брат Правая Ладонь решил раздавить гадину, пока она еще зародыш.

– Господь желает остричь власы! – прогудел он на очередном собрании.

И строптивого Волоса с позором отлучили от нарождающегося Божьего Тела. А Правая Ладонь объявил себя Братом Мозгом.

Таким образом, в их обществе, помимо Мозга, собрались: Брат Шуица, Брат Ноздря, Брат Лоб, Брат Чрево, Брат Печень, Брат Кишка, Сестры Ноги, Братья Стопы, Заспиртованное Сердце (Брат крепко пил), Правая Грудь, Мозольные Ороговелости, Брат Участок Кожи и многие мелкие прислужники: Ногти, Зубы и те же Власы. Правый Клык метил на вакантное место Ладони, так как будущее духовное тело страны, Саддам Кадмон, пока что оставалось безруким. Демина, статус которой окончательно легализовался, вернулась к молочному делу и стала для секты своеобразной визитной карточкой.

Никто не работал; кормились, чем Бог пошлет. Вербовка новых Божьих членов, порученная Брату Лбу, шла со скрипом.

Брат Лоб выходил на бульвар и приступал к поискам. Заметив на лавочке какого-нибудь бездельника, Лоб подсаживался к нему и озабоченно басил:

– Что ты тут газету умиляешься, читаешь? Вот помрешь – там тебя ждет кое-кто.

Несмотря на это, дела у секты шли лучше, чем можно было ожидать. Брат Ужас мог, если б знал о них, гордиться собой: там, откуда он шел и где был просветлен, единодушие и массовость были вызваны коллективным отравлением. Здесь же никто не травился, хватило малого, благо население Густышина давным-давно созрело для понимания радикальных идей.

Брат Мозг читал закрытые лекции.

– Каждый орган уникален, – провозглашал он. – Палец, ковыряя в носу, не видит цели, но хозяин видит. Палец же наполнен его волей, которую постигает лишь частично, как идеальную идею ковыряния в носу. Но целое не сильнее ли части, маловеры?

Маловеры смущенно ежились.

– Оставь сомненья всяк сюда входящий, – назидательно предупреждал Брат Мозг. – Бог испугался, что станут, как боги. Значит, могли?

Все шло достаточно гладко. Каждую субботу проводилось мистическое построение. Это мероприятие происходило за городом, на лесной опушке, до которой было рукой подать. Начинали, как уже говорилось, с живой пирамиды, но члены множились, и вскоре колосс зашатался, а однажды упал. Тогда решили строиться лежа. Пролетавшие вороны и стрижи удивленно смотрели вниз: там, в ненадежном удалении, раскидывала руки и ноги фантастическая фигура. Правая грудь попрыскивала белым.

Фигура росла; к каждому новому сбору объявлялись и прирастали свежие анатомические детали: суставчики, мышечные тяжи, мелкие кости; один раз явился Правый Глаз, но его вскоре выбили за попытку раскола. Нас в дверь, мы – в окно; Глаз объявил себя Третьим и обещал спрятаться, однако не помогло, выгнали с позором и пригрозили на прощание чем-то ужасным.

Еще одна ссора возникла между Братьями Лбом и Мозгом; Лоб считал себя единственным законным хранителем волшебного имени и не понимал, почему это имя узурпировал Мозг; он требовал открыть тайну и сделать как надо, то есть чтобы на построении Мозг укладывался ничком, а он, Лоб, как и положено, садился сверху, распространяя лучи; ему тоже показали шиш, обозвав буквоедом и книгочеем. Лоб сдался, и все осталось, как было: то есть Мозг садился, венчая собой конструкцию, а впереди сажал Лба, из-за которого вещал, как это делал косноязычный Моисей с Аароном.

Грибники и древние бабушки, склонные к старческому бродяжничеству, обходили собрание стороной.

Но вот стряслась нежданная беда: с Братом Мозгом приключился удар. Брат Ужас, вкладывая в сосуд сокровенное знание, не озаботился выбором и поиском, а емкость оказалась дрянь, с изъяном, и вот рвануло. Мохова положили в больницу, и он лежал, подавая с койки какие-то грозные знаки.

– Левой рукой, – насмешливо уточнил Брат Лоб, навестивший больного в компании жизненно важных органов. – А правая-то отсохла!

И принял власть.

Вместо секты постепенно стала шайка. Лоб, личность с уголовным прошлым, забеспокоился о материальном обеспечении, и Прообраз приступил к лихим делам. Строились свиньей, расхаживали по лесным дорогам; грабили всей фигурой. Городские обыватели из тех, что не участвовали в Саддаме, взвыли.

– Этот… как он… джихад, – говорил Брат Лоб, подсчитывая выручку.

Выстраивая Кадмона в клин, он запихивал внутрь самых робких и нерешительных. Органы смешались, и комплексный разбойник вывернулся наизнанку. Опять появились недовольные, которые считали Соборное Существо по определению мирным и не любящим насилия. Кто-то даже усмотрел в этом тень Первородного Греха – не столь космического, как тут же уточнял этот кто-то, и сущностно отличного от того, неповторимого, с которого все началось, но все же здесь было падение, осквернение светлой идеи.

Фигуру залихорадило; распад мог случиться в любую минуту.

Помогла милиция, которая сняла с повестки дня вопрос о властных полномочиях Брата Лба. Вавилонская башня угодила в засаду, и было много чего. ОМОН выдрал клочья волос, отбил Саддаму печенку, переломал руки-ноги. Лоб понес Божье Слово в тюрьму, а те, что уцелели, до поры затаились. И бесхозное знамя было подхвачено Братом Чрево.

В миру он слыл любознательным человеком, падким на всякое новое. В свободное от построений время он рыскал по поездам, приторговывая мелкими предметами религиозного культа. Часто можно было слышать: «Картинки липучие, на пасхальные яйца, с изображением Бога! Один Бог – пятнадцать рублей, два Бога – двенадцать, три – на десяточку». Читал все и верил всему – например, доктору Кандыбе, который написал нечто о Святом Граале, где, в частности, утверждал, будто «известны сотни случаев, когда люди, разбив камень, находили в нем живую жабу». Брат Чрево уверовал и две недели говорил только о камнях. Он не был чужд целительству, любил хиропрактику и сам немного ею занимался. Покуда шло следствие, он успел увлечься соматотропной терапией в ее густышинском варианте, понятном простому человеку. Как-то однажды его, помещенного в забытую внутриутробную позу, озарило.

Трудно сказать, чем было вызвано это озарение. Брат Чрево и сам понимал, что навряд ли в далекие времена, когда он блаженным зародышем плавал в теплых околоплодных водах, его всерьез интересовали проблемы безгрешного существования. Возможно, он только задумался – когда понял, что делает что-то не то, прорываясь на свет и раздирая в кровь уютную материнскую утробу, ибо та в одночасье сделалась страшной и угрожающей, давила со всех сторон, вынуждая его бороться за жизнь, которая еще неизвестно, какая будет. Задумался не в полном смысле слова, просто – запомнил, зафиксировал в предательском биополе то, что теснило, сжимало и плющило его со всех сторон. И вот оно восстановилось, преображенное в зрелую мысль. В которой, как часто бывает, не прослеживалось никакой связи с исходными грустными воспоминаниями.

Короче говоря, он решил, что дальше Кадмону совершенствоваться некуда. Решение близко, достаточно просто протянуть руку и взять.

– Во Кадмоне умрем, во Кадмоне и воскреснем, – буркнул Брат Чрево, внимательно листая популярную брошюру.

А ночью обокрал бедную церквушку. Дело простое, да и навык уже был, но взял немного: церковное вино, несколько бутылок кагора. Оно, конечно, оставалось обычным вином, без примеси мистики, но Чрево положился на общую одухотворенность складского помещения.

– Ну не в ларьке же брать, – сказал он себе и назначил общее собрание.

Никто не удивился тому, что руководящие функции спустились сверху вниз, сосредоточившись во чреве. Пришли не все, в Саддаме случилось брожение: сила Брата Ужаса, воспринятая Моховым во всей полноте, по удалению от зоотехника ослабевала, и в низших членах аукалась малой толикой первичной энергии. Кроме того, многие находились под следствием и дали подписку о невыезде, особенно на опушку. Таким образом, влияние перводвигателя уменьшалось по мере отдаления от центра. Это привело к тому, что на опушке сложилось только кадмоново туловище, да и то кое-как, худо-бедно, плюс прилепились верные Ороговелости.

Стояла поздняя осень.

– Nevermore! – каркали вороны, но общество не знало языков.

Брат Чрево был настолько коварен, что не раскрыл свой замысел до конца. Он лишь сказал, что Саддаму предстоит причаститься всем телом.

– Синхронно! – предупреждал он, сдвигая брови и читая речь по бумажке, так как оратор из него был плохой.

Бутылки, прикрытые узорным платом, лежали в грибной корзине. Вино в них было смешано с отравой. Брат Чрево торжественно провозгласил структурный моментализм, понимая под этим моментальное и смертельное освящение структуры. Он догадался, что причастник безгрешен лишь в то мгновение, когда сосет с ложечки. Через секунду он снова грешен, а согрешивший в малом – согрешил, как известно, во всем. Вот Чрево и налил в бутылки сильного лекарства, которое есть яд в больших дозах: он пожелал остановить мгновение и увековечить мимолетное совершенство.

Он важно прошелся, обнося братьев чаркой, не забывал и о сестрах. Потом улегся в середку, прикрыл глаза. Слова не приходили, помогла Демина, привычно завывшая «утушек-бродушек».

Брат Чрево, кивая, забормотал:

– Один Бог – пятнадцать, три – на десяточку…

…Саддам Кадмон причастился. Стремясь коллективной душой в запредельные выси, телесно он стал расползаться; члены Первообраза стенали и корчились. Небо очистилось и было пустым, покинутое даже воронами.

Когда все затихли, дышал только Сердце – как и положено сердцу, хотя бы и вынутому из груди. Сердце был тертый калач, опытный дегустатор.

© март-апрель 2001

Сохранить как

Напоследок – изящное наблюдение: в юности перед тобой разложены карты, и каждая обещает дальнюю дорогу, но ты не готов идти. А в старости – в старости всегда получается неудачный пасьянс. Лишний валет, неистраченный туз… Поэтому старые леди, утепленные шалями, склонны раскладывать пасьянсы. Собственные жизни перекраивают…

Он взглянул на правое предплечье: мраморная кожа, испещренная сухими порами, напряглась и вздулась, словно в клетчатку, минуя по ошибке вену, проник густой раствор. Округлое неровное уплотнение росло, разбухало, одновременно походя и на грибную шляпку, и на сосуд алхимика. Вскоре, за узостью площадки, упругое новообразование свесилось с руки наливными боками: одним – с лучевой стороны, другим – со стороны радиальной. Теперь оно казалось неким предметом, аккуратно переброшенным через руку: что-то вроде толстого валика или, скажем, резиновой грелки. Тягучей шкурой, да глубинным бурчанием оно больше смахивало на грелку.

Не сбавляя шага, со сдержанным интересом он окинул взглядом нарост и про себя подумал: «Что такое?» В тот же миг внутри идущего прокатилась волна, рассеявшая легкое чувство голода.

«Я твой желудок, – нарост сократился и снова расправился. – Я покидаю тебя посредством перемещения».

«Ничего не поделаешь», – вежливо произнес путник и приподнял шляпу, которую не стал возвращать на место, а отпустил, отбросил, и она унеслась, захваченная молочной метелью.

Нарост отшнуровался и беззвучно шлепнулся под ноги; шедший осторожно перешагнул через желудок и продолжил путь, вяло размышляя об утрате.

«Крыса, – вздохнул он шагов через двадцать или двести. – Корабль тонет, вот оно как».

Желая того ли нет, дезертир облегчил шагавшему существование. Есть не хотелось; кишечные петли, расправляясь, безболезненно отстегивались от брыжеек, меняя от природы подвешенное состояние на независимость.

«Утроба! А, утроба? – позвал идущий. – Как ты там7»

Он подумал о винах и соусах, рагу и приправах, земляничном мороженом и бочковом пиве – подумал и нашел все названное никчемным.

Перламутровый вихрь шарфом захлестнулся вокруг его шеи; человек шел, а пленка, подернувшая его зрачки, пропитывалась туманом.

В правом подреберье обозначилась выпуклость: полезла печень, обрывая сосуды, и те зависли, усыхая и рубцуясь.

«Ты был куда ни шло, – ворчливо буркнула печень. – Держал себя в рамках. Я думаю, что могла бы сгодиться еще на многое».

Шедший рассеянно похлопал по растущему бугру.

«Ступай, – разрешил он великодушно. – Не уверен в твоем благополучном будущем, но желаю удачи».

Ткань впалого живота разошлась; проступило скользкое, темно-вишневое мясо. Печень, осев, перевалилась через подвздошную кость и осталась лежать; легкий белесый дым без запаха тут же закружил вокруг; человек шел, не снижая скорости и оставляя за собой помидорные следы.

«Ни к чему оно мне,» – раздумывал путник, и в этот момент грудь его низко загудела.

«Подводим итоги. Считаем цыплят, дружище. Следующее в очереди – я. Я просто безработный мясной насос. В камерах моих сгустилась шершавая ночь, и кровь, застоявшись, густеет и скоро станет черным липким порошком».

«Пожалуйста, – человек улыбнулся подслеповатой улыбкой. – Я ведь, даже если захотел бы, не смог тебя удержать, верно?»

«Верно, – отозвалось сердце, не особенно напрягаясь – одним лишь правым желудочком. – И легкие тебе ни к чему. Отпусти их со мной заодно, мы хорошо сработались здесь, в тебе…»

«Пожалуйста», – повторил человек, все так же сочась пресной улыбкой, и вложил себе в подмышечные впадины большие пальцы, а прочими, упершись в ребра, разъял грудную клетку. Оттуда выпорхнула гигантская мокрая бабочка – целый слон, и крыльями ей были пятнистые скрипучие легкие, а телом – бесформенный ком, и даже не верилось, что в прошлом этот увалень был славным повелителем огня.

Бабочку накрыло снежным сачком и вздернуло вверх, рывком унося в небеса – настолько неразличимые, что быть они могли как на расстоянии выстрела, так и в пределах достижения простертой руки.

«Пустое, пустое», – думал человек, вышагивая с чувством все большей легкости. Ему пришло на ум, что он называет пустым то, что покидало его в дороге; на деле опустошался он сам. Путнику стало любопытно узнать, насколько далеко может зайти этот процесс. Яички рассыпались в пыль, не успев попрощаться. «Ох!» – сказал человек, невольно останавливаясь и приседая: сухо выпрыгнули позвонки, сопровождаемые мертвой глистой спинного мозга – так называемой управляющей жилы. «Все?» – спросил человек, сидя на корточках и глядя под себя. Ему ответила тишина, и он выпрямился, несмотря на отсутствие привычного стержня. Встав во весь рост, он понял, что потерял глаза – выронил их, они сбежали, пока он тщился различить в игре поземки обретшие свободу кости.

«Ничего страшного, – уверил себя путник. – Пока – абсолютно ничего страшного. Здесь все равно ничего не видно».

Он ступил шаг, затем второй и третий, находя, что сделался более подвластным ветру. Теперь, по мере того как он продвигался вперед, вихри сгибали его податливую фигуру в любом угодном направлении.

С пальцев, с лица прохладными струйками стекали остатки соков.

«Пора прощаться, хозяин, – сказал ему мозг. – Доволен ли ты мной7»

«Что тебе ответить? – пожал плечами человек. – Ты всегда держал мой нос по ветру. И вел по верному следу».

«Это высокая похвала», – признал мозг, размягчаясь от удовольствия. Он хлынул в прорехи, образовавшиеся в твердом нeбе, и заполнил рот безвкусным тестом.

Человек пожевал и плюнул в клубящийся пар протяженным плевком. Ломкими ногтями колупнул запекшиеся корочки губ, ощущая в то же время, как тают, не видя себе выхода, кости из числа надежно скрытых. Он сделался вполне гуттаперчевым, но шел все равно, не видя и не слыша. Мгла облекала его в пленку, которая могла бы сойти за защитную, если бы нашлось, от кого защищаться.

«Шишел – вышел вон», – думал путник, удивляясь отсутствию мозга.

Ветер начал сдувать с его вялых пальцев лепестки ногтей; стрелы волос, прямые и неподвижные в полете, срывались с черепа и мчались к точке исхода седою тучей. Плавились завитки ушных раковин, утюжились папиллярные письмена.

Кишечник, выскользнув, тянулся, словно послед. «Не родил ли я кого?» – подумал человек, не видя и не зная. Нет, такого за ним не водилось. Странно – он многое помнил, слишком многое, с избытком мелких крошащихся деталей. Он помнил даже собственное имя.

Человек скинул с плеч широкое, теплое пальто, надетое прямо на кожу, ощупал себя в поисках иной одежды, но больше не обнаружил ничего – одно пальто, не считая выброшенной шляпы.

«Осталась кожа», – прозвучало внутри человека, и он не сумел разобрать, откуда.

«Я сейчас сниму, – послушно ответил путник и принялся усердно тереть ладонями щеки. Кожа скатывалась в продолговатые катыши, будто подмоченная бумага. – Это ты со мной говоришь?»

«Ты», – согласилось внутри.

«То есть я», – уточнил идущий.

«То есть я».

«То, что нужно, – впервые в голосе человека послышалась радость, хотя беседовал он, не размыкая рта. – Похоже, что приспело время познакомиться».

«Конечно,» – услышал он и стал тереть еще яростнее. Внезапно пальцы на дюйм провалились и тут же ухватили мягкие бумажные края недорушенной оболочки. Поспешно, словно торопясь совокупиться, а женщина уже устала ждать, он высвободился из кожаного комбинезона. Вытряхиваясь, человек смешно подпрыгивал на сосисочной ноге. Оставшись нагим, провел рукой по телу и, явно разочарованный, воскликнул: «Это снова я!»

«Разумеется. Нужно брать глубже», – донеслось до человека, и тот, не сходя с места, вторично впился пальцами в лицо. Он постарался захватить горсть побогаче и, раздевшись в очередной раз, открыл, что ничуть не изменился – разве только умалился в размерах. Он мог оценить эту метаморфозу меньшими временем и расстоянием, что требовались ему, захоти он, скажем, дотянуться до стоп.

«Я снова тот же, как матрешка», – молвил он тревожно.

«Скорее, как луковица, – откликнулся ты. – Не стоит спешить, ты никуда не опоздаешь».

Человек промолчал, раздеваясь вновь и вновь.

Ветер бушевал, забирая отслужившие свое лохмотья.

«Я куколка, личинка, – лихорадочно рассуждал человек, делаясь все меньше и меньше. – Я линяю – вот какая штука. И выйду, глядишь, ослепительным махаоном. Ах, как мне не терпится быть махаоном, пусть даже проживу я не дольше суток. Сколько живут махаоны? Не помню. Точнее, не знал никогда».

Настал момент, когда его туловище с ногами и руками вместе сточилось до того, что человек свободно брал в замок пальцы стоп и кистей, не сгибая хребта – которого, впрочем, давно лишился, но все еще оставался тем я, что отвечал ему, отзываясь на ты. А потом тональность ответов сменилась, в голосе зазвучало ехидное и зловещее торжество; он обнаружил, что больше не в состоянии шевельнуть ни единым членом и превратился в крохотный кубик, почти точку – зеленого цвета. В последнем Я, не зная почему, был полностью убежден.

«Это я?» – спросил Я, предчувствуя недоброе.

«Я, – ответил Ты. – Сейчас ты узнаешь свое сокровенное имя. Имя тебе – zip.»

Точечный кубик молчал, ничем не отзываясь на это сообщение.

Туман густел, ветер гнал тучи со всех четырех и более направлений, собирая вокруг изумрудной крохи смерч.

«Ну, распакуем, почитаем», – голос громыхнул, выжигая ватное безмолвие дотла.

…Человек орет, пробиваясь из ничто. Возникая там же, откуда взялся, он орет опять.

Зеленый zip подобрался, готовый взвыть благим матом при первом касании Слова.

© август 2000, дер. Родивановщина

Ангел катафалка

Мое увлечение психиатрией совпало по времени с работой в пригородной больнице. Как и пару десятков моих новых сослуживцев, меня доставлял туда по утрам больничный автобус. После работы он забирал нас домой, а все остальное время развозил бывших больных и будущих покойников. Мы звали его «жмуровозкой» – с обязательным уменьшительным суффиксом, потому что на матерый жмуровоз он не тянул. Его основная, ориентированная на кладбище, деятельность порой накрывала кого-то из сотрудников, и он работал, так сказать, по совместительству. Другими словами, он, памятуя о главном своем предназначении, привозил докторов и сестер в больницу, загружал их, словно шары в лотерейный барабан, и те крутились себе в нескончаемой суете, покуда кто-то один не выкатывался, и прочие молча сопровождали его в последнем путешествии.

Автобус и сам имел немало общего с топорно справленным гробом. Во всяком случае, разъезды были ему явно противопоказаны. Весь в дырах и щелях, дрожащий и дребезжащий, он должен был по праву коротать век в неподвижности, лучше всего – глубоко под землей, в слепом и тленном червячьем мире. Но по чьему-то недосмотру он продолжал кататься, нагоняя тоску на прохожих и пассажиров. Как ни удивительно, он почти никогда не ломался и не опаздывал – вероятно, его ангел-хранитель был плохо скроен, да крепко сшит.

Меня не оставляло впечатление, что этот ангел-хранитель обитал в непосредственном с нами соседстве. Скажу больше: подозрения падали на одного из моих коллег, чьим обществом мы ежедневно наслаждались. То был настоящий автобусный домовой.

С первой же поездки мое внимание сосредоточилось на этом субъекте. Плюгавый, в облезлой шапке, неглаженых брюках и с потертым бесформенным портфелем в руке, он отличался редкой молчаливостью, стоял в ожидании автобуса отдаленно от прочих и что-то без конца бормотал – совершенно беззвучно. Очки с толстыми линзами многократно усиливали бесцветное безумие его вытаращенных глаз. Он не был из тех, кого сразу заметишь, и я, конечно, скользнул бы по нему безразличным взглядом, не принимая в расчет и бессознательно помещая в обширную категорию насекомоподобных. Но он, продолжая глядеть прямо перед собой, отколол номер: внезапно сорвавшись с места, пробежал, вскидывая колени, несколько шагов и снова застыл. Его губы продолжали шевелиться, лишь на короткий миг растянувшись в бледной мечтательной улыбке. Я заключил, что встретился с чем-то обыденным, приевшимся, поскольку ровным счетом никто не обратил внимания на его выходку.

Понятно, что я заинтересовался. Когда подъехал катафалк, человечек, не затрудняясь напрасной галантностью, устремился внутрь едва ли не первым, расталкивая многопудовых врачих и размалеванных глупых сестер. Плюхнувшись на сиденье близ окна, в углу, он немедленно уснул.

И он проспал всю дорогу – ни рытвины, ни ухабы не в силах были нарушить его сон. Он полулежал подобно бескостной кукле – рот был полураскрыт, а где-то в коротком горле булькал гейзер, и теплые воздушные струйки с хрипом, толчками вылетали в зубные прорехи. Когда мы прибыли на место, он все еще похрапывал, но последний доктор, уже на выходе, позвал его с подножки по имени-отчеству, и тот очнулся, ошалело вскочил и поспешил наружу, где встал столбом, как будто не узнавал, куда приехал. По той дежурной невозмутимости, с которой его разбудили, я понял, что история повторялась изо дня в день и не превратилась в местный ритуал.

Коротышка заполнил мои мысли. Раскоряченный, обалделый, он парил перед моим внутренним взором, не выпуская драного портфеля. Я сердился на себя, но ничего не мог поделать и наблюдений не прекращал. Очень скоро обнаружилась еще одна деталь, без которой молчун был невозможен как явление: он лаял. Никак иначе я не смог бы назвать те звуки, что с прискорбным постоянством издавались его гнилой утробой. Правда, поначалу мне казалось, что его беспокоит обычный кашель, но после я прислушался повнимательнее и понял, что это гавканье не имело ничего общего с кашлем. То был несомненный тик – внезапное надсадное звукоизвержение, неизменно однократное, никогда не перераставшее в серию. В сочетании с прыжками, пробежками, упрямым бормотанием и блуждающими улыбками получался целый комплекс причуд. Озноб пробегал по спине при одной только мысли о том внутреннем разладе, что получал подобное внешнее выражение. Я не сомневался, что, родись мой поднадзорный в какой-нибудь Ирландии или Испании средних веков, он быстренько пошел бы на костер с другими бесноватыми. Разумеется, никаких бесов и ангелов я не признавал, но мне тем не менее было трудно отделаться от впечатления, что внутри убогого недоумка поселился кто-то посторонний. И, если следовать суевериям и дальше, можно было только удивиться неприхотливости и отсутствию вкуса у беса, выбравшего себе столь жалкое, непривлекательное жилье.

Около месяца или полутора я, будучи в коллективе фигурой новой, не находил повода спросить, чем же был занят столь нелюдимый человек. Порой я думал, что страдания пациентов могли бы уменьшиться, когда бы их доктор оказался носителем хвори более страшной. Не сомневаюсь, что иные расцвели бы на глазах и простили бы ему немоту, восполняя зрением то благотворное, что недодал им слух. Но вот я освоился, став чуть ли не своим в печальном автобусном салоне. Я знал почти уже каждого и с некоторых пор изучал коротышку без стеснения, не боясь привлечь к себе осуждающие взоры товарищей по несчастью. В конце концов я задал терзавший меня вопрос и нисколько не удивился, услышав в ответ, что нелепое создание занимало должность патологоанатома.

Собственно говоря, кем еще мог он быть? Когда бы не сей почетный пост, ему остались бы разве канцелярские работы, но те места были надежно оккупированы матронами, чей звездный час – обед, и даже такого убогого они навряд ли подпустили бы к хлебосольному корыту. Нет, все были при своих, и всяк сверчок знал свой шесток. Мой интерес разжегся еще пуще, поскольку я не раз соглашался с мнением, что безумие – неизбежный удел прозекторов. Мне приходилось видеть, с каким лицом их брат заносит дисковую пилку над челом новопреставленного: там безошибочно читалось намерение каким-то образом войти с убоиной в контакт, и никто не мог знать, что этого не случалось. Теперь я понимал, что бессловесные разомкнутые уста умышленно молчали о резвом беге трупных соков, питавших больную фантазию моего коллеги. Его помешательство никем не бралось под сомнение, а мной и подавно. Тем сильнее хотелось мне взломать скорлупу и краем глаза взглянуть на самодостаточное шизофреническое ядрышко. Кое-какие закономерности его существования были мне очевидны. Решив проверить справедливость своих оценок, я пошел на эксперимент, благо ничего хитрого делать не требовалось. Я просто-напросто занял его место в автобусе, только и всего. Отличительной чертой таких сумасшедших бывает ревнивый культ ритуала, тщательное оберегание выдуманной традиции. Диагноз не замедлил подтвердиться. Прозектор увидел, что родное сиденье ему изменило, и несколько секунд стоял, взятый оторопью. Я краем глаза следил за ним: в автобусе еще были свободные места, но он, конечно, не мог смириться с утратой и нанесенным оскорблением. Вне себя от бешенства, яростно что-то шепча, он развернулся и, несмотря на тревожные приглашения сесть, полетевшие со всех сторон, вышел из жмуровозки, хлопнув дверцей так, что в ней что-то соскочило и открыть ее вновь удалось с великим трудом. Повисло молчание. Мой сосед, личность грубая и ядовитая, заметил: «Сейчас изрежет там все». Пассажиры зашикали, провожая взглядами обиженного, который быстро удалялся в направлении морга. Мне никто не сказал ни слова, так как формально я был совершенно не при чем; я же сделал вид, будто не понимал, из-за чего разгорелись страсти. Все время, пока мы ехали домой, я пытался представить подробности патологоанатомического быта. Не скрою – в своих построениях я сильно грешил критическим реализмом и рисовал себе картины в стиле Диккенса. Немного стыдясь своей выходки, я попробовал искусственно возбудить в себе жалость к несчастному, которог столь вероломно изгнал. Почему-то рисовалась почерневшая плитка, грязный чайник, подсохший сыр и военные мемуары в сочетании с черно-белым телевизором. Но под конец я разозлился: так было недалеко до пагубного влияния среды и пятницы. Коль скоро сознание определяется бытием, то можно объяснить бедность первого старым чайником, но почему в таком случае чайник должен был содержаться грязным? Не так все просто, – сказал я себе. Что-то есть в его мозгах, советующее плюнуть на весь белый свет – что-то сокровенное, чем он ни с кем не намерен делиться. Возможно, это нечто весьма занимательное, необычное, но может быть и страшная глупость, какая-нибудь мелкая блажь, раздувшаяся до неприличных размеров. Будь я последовательным экспериментатором, я лег бы костьми, но вызвал бы его на откровенность, чтоб раз и навсегда покончить с занозой. Но вдруг там в самом деле глупость? А дураков мне хватало и без того – и оглядывал автобус. Можно, можно втереться в доверие, держа наготове консервный нож, да ради пшика жалко времени. Пускай себе лает – что мне в нем?

Итак, я унялся, но полностью не устранился. Я продолжал наблюдать, автоматически фиксируя увиденное и лишь временами вздрагивая от сонного лая из-под нахлобученной шапки. Любопытство постепенно угасало. Только однажды зажглось оно с прежней силой – в тот день я впервые узрел больничного Харона облаченным в белые одежды, и эта форма заметно его возвысила. Прозектор пришел в отделение хирургии, захватив с собой санитара-подручного. Он пустил помощника вперед, словно пса, а сам стоял, как всегда, неподвижно, с разинутым ртом. Санитар, искательно вскинув брови, подался вперед, поднял и свесил на уровне груди кисти и крадучись, на цыпочках, пошел к хирургу, как раз выходившему из перевязочной. Тот, увидев, кто к нему движется, строго нахмурился и яростно замахал скрещенными над колпаком руками. Дескать, сегодня – пусто. Санитар немедленно остановился, выставил в молчаливом понимании ладони и начал пятиться – все так же на цыпочках, походя на длинного гада, без лишних вопросов согласного повременить с визитом. А его хозяин с тем же безучастным видом, присвистывая с каждым вдохом-выдохом, побрел куда-то в сторону, где, наверно, и заблудился – не знаю, я не пошел за ним.

Вот, пожалуй, и все, чем можно предварить мой краткий отчет о последнем ночном дежурстве. Мой кабинет расположен на первом этаже, неподалеку от приемного покоя; справа и слева от него находятся помещения для вспомогательных служб, частично оборудованные под лабораторию для экспресс-диагностики. Обычно в ночные часы они никем не заняты, но на сей раз все сложилось иначе. В течение дня, мотаясь по коридору, я мимоходом отмечал, что в соседней, правой комнате кто-то есть, но значения этому не придал. Вообще, мне давно стало ясно, что чем меньше вникать в больничную повседневность, тем полезнее для здоровья. Так что я и не вникал, пока уже ближе к вечеру соседняя дверь не отворилась и из-за нее не выполз, щуря заспанные глазки, прозектор собственной персоной. От неожиданности я споткнулся, но сразу взял себя в руки и небрежно кивнул ему на ходу, чего он, по-моему, не оценил и так и застыл на пороге, и пялился на меня. Возможно, он просто не умел здороваться. В том, что он торчал в лаборатории, когда на дворе уже сумерки, не было ничего удивительного. В конце концов, у него могли быть какие-то дела. Но он не ушел и позже – я это понял по слабым отзвукам его жизнедеятельности, слышным из-за стены. Впрочем, навряд ли скрывалась загадка и здесь – кому-кому, а мне ли не знать, что работа бывает и ночной. Однако в целом его присутствие плохо увязывалось с привычным жизненным укладом ночной службы. Мне он не мешал нисколько – напротив, я был даже рад, и вот почему. Несколькими днями раньше в моем кабинете испортилась проводка. Прислали электрика; тот долго возился, уродуя стену, но в итоге все исправил и заменил розетку. После его работы в стене осталось отверстие, розеткой прикрытое не полностью. В него нельзя было ничего увидеть, а вот услышать – пожалуйста. Поэтому я пришел в доброе настроение, так как страдал бессонницей, а тут подвернулось развлечение. Конечно, я не ждал, что моим ушам откроются сокровенные тайны и я мигом узнаю о прозекторе нечто сногсшибательное, но все-таки мне улыбнулась удача, и я не собирался упускать такой случай.

За вечер наши пути пересеклись еще несколько раз – то он выходил, то я возвращался, и он теперь знал, что нынче ночью, против обыкновения, он будет не вполне одинок и его соседом, отделенным лишь тонкой стеной, окажусь именно я. Это знание никак не отражалось на его лице. Что ж, посмотрим, – так я думал, запирая дверь на задвижку и стеля постель. Увидим, чем ты дышишь, несчастный клоп. Я лег и умышленно долго и громко скрипел пружинами дивана, дабы прозектор уверился, что я сплю и можно не осторожничать. Я ворочался примерно с полчаса, пока не решил, что достаточно и можно превратиться в слух.

Спешить было некуда – сперва я просто лежал, прислушиваясь к тишине в соседней комнате. Время от времени я различал шарканье шагов, слабое постукивание, какие-то другие звуки, и мне это наскучило. Я тихо встал и в носках подкрался к розетке. Приложив к ней ухо, я застыл и даже прикрыл глаза, чтобы ничто постороннее меня не отвлекало. Но мне пришлось пережить разочарование: я не услышал ничего нового. Звуки – те же, что и прежде, – сделались чуть отчетливее, и только. Того, чего я ждал – негромкого монолога, беседы с самим собой о важном и неважном – я не получил. Выждав еще немного, я сухо сплюнул, выпрямился и той же неслышной поступью вернулся на диван. Мне пришло в голову, что так недолго рехнуться и самому. От стыда к моим щекам прихлынула кровь, и я отвернулся от стенки, не желая больше иметь ничего общего ни с ней, ни с тем, что скрывалось за нею.

Я уже засыпал, когда легкий шорох заставил меня сесть. В кабинете было темно, но я не задергивал шторы, и многое оставалось видным в свете больничного фонаря. Шорох повторился – мне показалось, что кто-то царапает стену. Я пригляделся: что-то длинное, черное осторожно вылезало из дырки, оставленной нерадивым трудягой. Сердце прыгнуло, я похолодел. Не в силах подняться, я величайшим усилием воли вытянул шею и различил тонкий прутик, веточку, просунутую ко мне из соседней комнаты. Слегка поерзав, прутик робко продвинулся еще на пару сантиметров и остановился. Я ни за что на свете не прикоснулся бы к этой штуковине. Я молча ждал, но больше ничего не происходило. Я вжался в угол, натянув одеяло по горло – на взводе, в любую секунду готовый кричать и бежать куда попало. До меня вдруг дошло, что мне передают сообщение – посредством просовывания прутика в узенькое отверстие. Мой сосед испытывал желание что-то сказать мне, и не придумал ничего лучшего, потому что не мог. Его непостижимая логика находила подобные действия вполне естественными, более того – только так, и не иначе можно было выразить суть дела. В его представлении между содержанием и формой выражения не было никакого противоречия. Или там находился вовсе не он? Но кто же тогда? Я вцепился в одеяло еще крепче, не отводя взгляда от розетки. Я просидел так всю ночь, боясь шелохнуться и отчаянно прося у небес, чтобы до восхода солнца не привезли какого-нибудь окровавленного пьяного дегенерата и мне не пришлось к нему выходить. Я почему-то опасался, что прозектор караулит меня за дверью, а прутик удерживает кто-то второй, и лучше не выяснять, кто именно.

При первых признаках жизни – звяканьи ведер в коридоре, хлопаньи дверьми и шуме мотора – я опрометью вылетел из кабинета, одевшись кое-как. Час был ранний, и мне пришлось без дела слоняться по этажам, изображая занятость. Когда больница наполнилась людьми и ожила бесповоротно, я вернулся и увидел, что прутик исчез. За стеной царила тишина – было ясно, что там никого нет.

Не слишком богатый, в дальнейшем я все-таки пересел на поезд и больше не садился в катафалк. Отказ от дежурств нанес моему кошельку еще одну брешь, и мне волей-неволей пришлось умерить кое-какие аппетиты.

© 27 апреля 1997

Вернулся ИИВВААНН

1

Братья Шубины, снимавшие квартиру в Свечном переулке, кляли разлучницу-судьбу. Не прекращая брани ни на секунду, они суетились, набивая шмотьем походный чемоданишко Ивана. Иван, младший, только мешал. Руки его тряслись, когда он, забывая о сидящей во рту сигарете, лез в пачку за новой. У пачки был истерзанный вид, и Иван, глядя на нее, думал: «Надо же! Вещь, похоже, и та чувствует! Знала ли она утром, когда ее покупали в ларьке на углу, в какие края ей придется отправиться вслед за хозяином и в какой безвестной помойке выпадет закончить свой путь».

– Хорош мельтешить, отвали! – Тихон, старший брат, уцепил Ивана за рубаху и вытолкал в прихожую. – Сам виноват, козел дурной! Это ж кому рассказать! Поперся по звонку, не по повестке, да еще первым явился, очередь застолбил! Ты, небось, думал, что орден тебе дадут? Это точно, дадут. Медаль. «Пидор Союзного значения».

– Да что уж теперь! – плачуще взорвался изнемогший Иван. Он теперь сидел на табурете верхом и выражением лица предвосхищал потерю крова, землетрясение и гибель вот-вот без отпущения грехов.

– Теперь-то, конечно, что уж! – согласился Тихон и огляделся, мучительно соображая, что бы еще такое позарез нужное втиснуть в обшарпанный, древний, но магически бездонный чемодан. – А главное – своего ты добился! Будет тебе медаль, – Тихон, казалось, обращался к себе самому. – «За отвагу при получении очередной палки».

– Рожу начищу, сука, – сказал Иван.

– Да -а? – не слушая его, рассеянно отозвался Тихон. – Лучше скажи, куда бритву засунул?

– В тумбочке она, – и Иван тяжело вздохнул. Потом неуверенно молвил: – Три месяца не срок. Семечки. И не в казарме. Офицер не рекрут. Люди в лагере по четвертаку мотали – и ничего.

– Угу, – кивнул Тихон. – Все верно. А с этим что прикажешь делать? – вдруг заорал он и обвел рукой комнату, заставленную радиотехникой. Братья зарабатывали на жизнь мелким ремонтом, и трехмесячное отсутствие Ивана грозило нанести бюджету урон.

– Дело-то не в этом, сам знаешь, – выговорил Иван с трудом.

Тихон тут же сник и тяжело опустился на стул.

– Не в этом, точно, – он снял со стола початую бутыль вермута, отхлебнул. – Но как же, как же!!! – возопил он, вскидывая руки и призывая потолок в свидетели Иванова идиотизма.

Накануне, когда братья шумно пропивали последний гонорар, Ивана пригласили к телефону, и из трубки ему предложили заглянуть утречком к военкому. Иван с пьяных глаз пообещал прийти. Утром он тоже неважно соображал, и пошел куда звали, сам не зная зачем. А там уже потирали ручки.

Любая форма лишения свободы пугала вольнолюбивых братьев сколько они себя помнили. До сих пор с помощью мелких ухищрений им удавалось жить в относительном покое. Но, видно, не один Господь является аки тать в нощи.

Теперь, за час до отхода поезда, Тихон спешил высказаться – как будто это что-то меняло.

– Армия наша, – приговаривал он, – сродни слабоумному дитяте, которого усадили в манежик с дворцами из кубиков. И дебил, пустив слюну, начинает расшвыривать кубики, перемешивать их по одному ему понятной идиотской системе. Заячью лапу оторвать – и на Дальний Восток, медвежье ухо отрезать – и на Крайний Север… И обязательно все обгадить, обмочить, разжижить в глупой пасти… Ну что – присядем на дорожку?

– И так сидим, – сказал Иван и тут же встал. – Не терплю всех этих «присядем», идти – так идти.

Он, стараясь не встречаться взглядом с покидаемыми вещами, обретшими вдруг небывалую ценность, быстро подхватил чемодан, сорвал с гвоздя куртку и вступил в единоборство с вечно барахлившим дверным замком. Тихон поднялся следом, прибрал вермут, понимая, что едва ступит Иван за порог – тут же сработает защита, не резиновые же нервы у человека! – и Иван на время забудет, что с каждым шагом удаляется от дома; завяжется веселый базар – до того момента, когда пятнадцатый вагон беззвучно поползет из своего пенала, тут-то и понадобится приглушить стресс. Пока что Тихон – коренастый, в грязном зеленом свитере с отрывающимся воротом – был Ивану частицей отчуждающейся, медленно сползающей оболочки, и только когда притертая шкурка окажется сброшенной и, продуваемое всеми ветрами, останется одинокое дрожащее мясо – лишь тогда произойдет в сознании повторное, тягостно иллюзорное сближение.

…А через три дня Тихон, отказываясь верить в чудо и все-таки принужденный в него поверить, кружил каруселью сжатого в охапку братана.

А еще через полчаса, хлопнув по стакану для затравочки, они перешли на стопари и в благостном оглушении сидели друг против друга.

2

Поздней ночью, после долгих увещеваний и робких угроз вызвать ментов, жителям Свечного переулка ничего не осталось, кроме как с сонной ненавистью пялиться на освещенное окно в четвертом этаже. Несшийся оттуда музыкальный рев приобретал свойства ударной волны. Изредка в окно лезла красная рожа кого-то из пирующих, плевала окурком, гримасничала и, вероятно, мычала и хрюкала, но того расслышать было нельзя. Разве что в минуты, когда бесноватые вопили нечто особенно важное, пониманию соседей открывалось что-то наподобие «и-и-и-или-и-э!»

– От-пус-ти-лиии!! – орал Иван, упираясь руками в подоконник. Руки, как и лицо, становились красными, жилы вздувались. Иван, высокий и ладный богатырь, с туповатой досадой откидывал махом башки нависшую челку и вопил снова:

– От-пус-ти-лииии!!!

– От-пус-ти-лииии! – вторил ему Тихон, и осатаневшим пенсионерам являлся безумный лик – пухлые багровые щеки, округленный в утробном басе рот, выкаченные глаза и мохнатая бочка-грудь.

Вслед за вокальными номерами в квартире был исполнен канкан, за канканом – чечетка, за чечеткой полетели две порции перебродивших в желудках харчей. Наконец братья выдохлись, поутихли, притворили окно и заняли исходные позиции за столом.

Тихон выпил воды и заявил:

– Бывает и не такое. Одного лоха как-то раз забривали по всем правилам. Ну, то есть, с концами, на действительную. Приперся он на вокзал в расстроенных чувствах, а офицер поставил всю команду в ряд и как гаркнет: «Такой-то прибыл? «Чувак отзывается: здесь, мол. А тот ему: «Не «здесь», а «я» положено отвечать! Иди на хер отсюда!»

– Есть Бог, есть, – твердил Иван. Он уже полчаса как зациклился на констатации этого факта, не столь давно будучи грубым материалистом. Временами он, однако, срывался на повторение фантастического рассказа о какой-то бюрократической ошибке, о неких бумагах и укомплектованных подразделениях, – в речи его вообще за прошедшие три дня успели поселиться новые, несвойственные Ивану словечки и обороты. Не всякий раз удавалось их распознать – настолько искусной была их маскировка под живой язык. Тихон порой ощущал лишь смутный ксенофобический дискомфорт, не в силах определить, откуда он взялся. Вернувшийся Иван обнаруживал сходство с плавающей в проявителе фотографией: небольшая передержка, знакомые черты только начинают менять оттенки на более мрачные, но тут спасительный пинцет успевает цапнуть листок за угол и плюхнуть в раствор фиксажа.

– Звонок, – сказал Иван.

– Это Блэкмор, – Тихон кивнул на рокочущий музыкальный центр, и сейчас же в плаксивый перепев соло-гитары вплелся требовательный чуждый звук.

– Верно, звонок, – раздраженно произнес Тихон, – спать, небось, охота. Ща навешаю этим гнидам.

– Да брось, не ходи, – Иван попытался его удержать, но братан уже с грозным видом топал к двери. Через минуту он, немного растерянный, возвратился за ручкой, снова скрылся в прихожей и вскоре, глуповато усмехаясь, стоял перед Иваном. Двумя пальцами он брезгливо держал плотный, вдвое сложенный листок бумаги.

– Эт что у тебя? – осведомился Иван, выливая остатки портвейна в пивную кружку-сувенир.

– Телеграмма-молния, – с непонятной издевкой сказал Тихон.

– М-м, как из бочки гнилой, – поморщился Иван, допивая портвейн и критически вертя кружку перед носом. – Что за телеграмма такая?

– «Доехал нормально, размещаюсь, подробности письмом», – прочитал Тихон, опустился на стул и стал смотреть на Ивана жалостливым взглядом.

– Кто доехал? – не понял Иван.

– Обратный адрес посмотри, – ласково предложил брат.

Иван долго изучал бумагу и время от времени встряхивал головой, отгоняя наваждение. После каждого встряха лицо его говорило: «Все, спокойно, сейчас мы во всем разберемся».

Но он ни в чем не разобрался.

– Это оттуда, – выговорил он в конце концов, причем"оттуда"выделил неожиданно скрипучим голосом.

– Угу, – кивнул Тихон.

– Так кто же доехал? – спросил Иван снова.

Тихон загадочно улыбнулся.

– Но я же тут! – осклабился Иван негодующе.

– Пил? – спросил Тихон, продолжая улыбаться.

– Когда?

– Там!

– Где – там?

– Там, откуда вернулся!

– Да ты с дуба рухнул! – Иван в изумлении откинулся на спинку стула. – Чтоб меня на губу посадили?

– Ну, а после? – Тихон, качнувшись, встал, приволок настольную лампу, поставил ее справа от Ивана, зажег, подражая следователю.

– Допрос продолжается, – сказал Тихон. – После, как отпустили, пил?

– Иди ты! – передернуло Ивана. – Ну, чуток позволил себе, – Иван трогательно улыбнулся и развел руками. – Ты ж меня знаешь.

Тихон гипнотизировал его взглядом и молчал.

– Ну что уставился-то? – Иван повысил голос и рассерженно задымил сигаретой.

– Размышляю. Бьюсь над вопросом: каков минимум воинской службы для превращения здорового человека в мудака? Шуточка твоя не просто тупая, у нее запашок казарменный. – Тихон любил читать нравоучения. – Небось, удивить хотел – мол, вот он я, приятный сюрприз. И ведь денег не пожалел. Не иначе, лыка не вязал – хочется верить, во всяком случае. Только как же ты до телеграфа дополз?

Иван рванулся, попробовал встать, но тяжелая братанова лапа легла ему на плечо.

– Я тебя корю единственно за плоскоту шутки, – разъяснил Тихон. – Я идиотизма не прощаю – тем более армейского варианта. Дембельским, часом, альбомом не обзавелся? Что ж, за подверженность влиянию тоталитаризма ты будешь наказан: я тебя вытрезвлю.

С этими словами Иван был взят в оборот и волоком доставлен в ванную, где его долго держали под струей ледяной воды. Как только он оклемался до способности отразить нападение, Тихон ослабил хватку и позволил Ивану добраться до койки.

Сон уже маячил за плечами, готовый оглушить, когда Иван приоткрыл глаза и вполне трезвым голосом спросил:

– Тишка, когда послана телеграмма?

Тихон потянулся за листком.

– Число сегодняшнее, – сообщил он.

– Я уехал оттуда вчера, – Иван из последних сил, упреждая вмешательство Тихона, хватил из бутылки и через секунду от него уже ничего нельзя было добиться.

3

Из письма от 26 мая 198…

«Здорово, братка!

Расписываю подробности, как и обещал.

В целом ситуация соответствует моим ожиданиям. Мы здесь никому не нужны и полностью предоставлены самим себе. Всего нас – человек двадцать. Форму не выдали: нету. Представь мою печаль по этому поводу. Она не имела границ, и я тут же пропил тридцать рублей из пятидесяти, в связи с чем и прошу тебя выслать еще, сколько получится.

Что касается погод и природ, то здесь сказочно гнусно…»

4

Тихон сидел на подоконнике, свесив ноги в город и равнодушно пускал струйки дыма. Занятый мыслями, он ничего не замечал. В комнату, пыхтя под бременем очередного искалеченного прибора, протопал Иван. Тихон слез с окна, вооружился ножницами и начал доводить до ума густые усишки. Он стоял перед зеркалом, делал сложные пассы, и Иван, обернувшись, увидел в зеркале быстро оголявшуюся физиономию с крохотным черным ежом под носом. То правым, то левым боком еж ежился и продолжал убывать.

– Вас не узнают, мой фюрер, – с родственной заботой предупредил Иван.

– Хватит… того… – пробормотал брат, сосредоточенно тенькая маникюрными ножницами, – что… тебя-то теперь… будут узнавать… все… во всех психушках…

– И ни складу, и ни ладу, – пожал плечами Иван.

– Сколько штук ты накропал? – спросил Тихон без обиняков.

– Тыщу, – с готовностью ответил Иван. Он оттеснил братана и стал умываться.

– Чего – тыщу?

– А чего – накропал? – Пфф! полетели брызги. Иван закрякал, принялся хлопать себя по груди и плечам, заливая пол.

– То, что ты накропал, лежит на столе, – пояснил Тихон. – И ты, вероятно, об этом догадываешься.

– Где? Что лежит? – Иван, растираясь на ходу, направился к столу. Тихон последовал за ним со словами:

– Но главное – цель! Зачем? Отказываюсь понимать.

И он остановился, и стал смотреть, как Иван читает письмо. Тому полагалось зеленеть, краснеть, бледнеть, расточать изумленные возгласы – и здорово переигрывать, если письмо – дурацкая шутка…

Здесь, поймав себя на нелепой мысли, Тихон впервые почувствовал внутри разрастающуюся пустоту, каверну с инопланетным воздухом в груди. «То есть что это я горожу – что значит: „если шутка“?»

Иван тем временем окончил чтение и стоял с тупым выражением лица.

– Что это? – глупо спросил он.

– Но ты же сам обещал, – натянуто усмехнулся Тихон. – В телеграмме.

– Тиш! – укоризненно сказал Иван. – Мы ведь договорились: телеграмму я послал с вокзала, по пьяни, ничего не помню, мог отбить в ней все, что угодно, почтовые козлы о ней забыли, послали на другой день, но слово даю – этого письма я не писал.

– Конечно, – согласился Тихон. – Я его написал. Я написал его, и еще десяток, и положил в конверты, а потом, хрюкая от восторга, оставил своим однополчанам-алконавтам. И наказал отсылать свою пачкотню аккуратно с целью обрадовать меня кретиническим парадоксом.

Высказав все это, Тихон, негодующим видом давая понять, что тема закрыта, безжалостным рывком сорвал с магнитофона панель и начал что-то нашаривать в прохладных стальных недрах. Иван приблизился, отпихнул развалину ногой и опустился рядом с братом на корточки. С обманчивым спокойствием он произнес:

– Братуля, клянусь всем святым – письмо написал не я.

И, не выдерживая взгляда Тихона, вспылил и закричал:

– Ну, не я же, не я, не я!!!

5

Из письма от 22 июня 198…

«Здорово, братан!

Ты, конечно, редкая гнида, до сих пор от тебя нет ответа. Приеду – вломлю. Но не слишком больно, потому что спасибо за деньги.

Новости мои и новостями-то не назовешь. Расскажу про нашу компанию. Она подобралась стандартная. Один зовется Пал Палычем, а свой Пал Палыч непременно сыщется в любом разношерстном обществе. Он совсем без мозгов, жизнерадостный, мускулистый – из той породы, что огорченно вскидывает брови, разбив елочный шар у трехлетнего киндера, а через секунду самозабвенно гогочет. Другой – с голосом кастрата, явно трахнутый по голове, не жрет мяса и все время дергается, словно паяц. {Впрочем, мяса здесь никто не видит}. А третий – совсем пожилой наружности, носит окладистую бороду с проседью. Когда он примерял китель – вылитый царский полковник, и кабы не его слабость чесать яйца да расхаживать в полосатых подштанниках, был бы мировой мужик.

Со жратвой напряженно. То, что дают, плохо сказывается на пищеварении. Пал Палыч и так страдает запором, а тут совсем измучился. По утрам, выходя из сортира после часовой отсидки, он бросает прощальный взгляд на высиженную кроху, комментируя бодро: «И то хлеб».

У нас жара, а я как-то ухитрился обрасти шмотками и разной мелочью, так что куртку свою высылаю, чтоб не болталась…»

6

– Он пишет про деньги, – сказал Тихон. – Я никаких денег не посылал.

– Я послал, – Иван сидел отвернувшись и покачивал ногой. – Семьдесят рублей.

– Где взял? – зачем-то спросил Тихон.

– Дрон приносил за «Орбиту». Помнишь?

Воцарилось молчание. Был полдень. Белое до бесплотности солнце окрасило все, что виднелось за окном, в жаркие бледно-серые тона. Из двора доносилось грамотное сквернословие детворы. Шлепал о стену резиновый мяч.

– Кто распакует? – нарушил, наконец, тишину Тихон.

– Я не буду, – ответил Иван.

Тут же оба, словно по команде, развернулись лицами к пакету с грубой сургучевой бляхой на подпоясанном боку. Пакет мирно покоился на диване, и прикасаться к нему не хотелось.

Тихон вздохнул, взял ножницы, почему-то прищурился на них. Лезвия были облеплены черными волосками.

Хрупнула веревка, хрустнула нехотя оберточная бумага.

Куртка, содержавшаяся в пакете, оказалась вывернутой наизнанку, и оттого вид ее был непривычен. В первое мгновение братья испытали чувство облегчения, узрев лоснящуюся серую подкладку вместо ожидаемой черной кожи, но выглянувший из складок кусок рукава свел их надежды на нет. Вскоре они молча созерцали истертую одежу – точную копию той, что висела на гвозде в прихожей.

Иван пошарил в тумбочке, извлек письма – их было пять или шесть – и разложил на столе. Подумав, окликнул Тихона:

– Ты не считаешь, что надо ответить ему?

Тихон ничего не сказал, вышел в прихожую и скоро вернулся с курткой-двойником. Он положил ее рядом с полученной, разыскал лупу и начал пристально всматриваться в каждый квадратный кожаный миллиметр, не пропуская ни одной потертости. Наконец, переведя дыхание, он выпрямился.

– Все же не абсолютная копия, – констатировал он с сомнением. – Есть небольшая, но все же разница.

– В дороге помялась, – утешил Иван и брызнул смешком.

– Не смешно, – дрогнувшим голосом сказал Тихон. – Уже не смешно, понимаешь? – И схватил Ивана за ворот, дернул. Пуговица отлетела, открылась розовая безволосая кожа. – Ну признайся, черт тебя подери, ведь у тебя их было две? Ведь ты попросту зажал бабки, купил две куртки, мне не сказал – так? И вторая висела у твоей бабы? А ты, едва приехал, отослал ее… своему Пал Палычу, а он ее – обратно, сюда, с письмецом? А? Ведь так было дело?

– Да пусти ты, козлина, смотри внимательней! – раскрасневшийся Иван высвободился, вывернул обе куртки и сунул под нос брату на двух кулаках. – Убедись! Здесь! И вот здесь!

Тихон знал, что смотреть не обязательно. Но, полуприкрыв веки, он все-таки послушно уставился на два совершенно одинаковых чернильных пятна в уголках внутренних карманов.

– Это от ручки! Ручка у меня текла! – Иван швырнул куртки на колени Тихону и сгреб в кулак волосы. – Странно, – проговорил он. – По всему похоже, что пора рехнуться. Эй! Что ты делаешь?

Тихон приготовил лист бумаги, выбрал фломастер – он с детства писал только фломастерами, – с полминуты подумал и написал:

«Здорово, братуля!..»

7

Из письма от 12 июля 198…

«Тишка! Тыща тебе салютов! Ты охренеешь! Хотел устроить сюрприз, но не выдержал и вот, пишу.

Вообрази: погнали нас давеча в поле, где стоит много каких-то кретинских палаток, и мы проторчали там восемь часов, не делая ни черта. Вдруг наш полкан объявляет, что программа выполнена, завтра {то есть сегодня!} он проставит нам все печати и отпустит на все четыре!

Сразу все показалось едва ли не родным, и – представь себе – даже стало жаль уезжать. Вот что делает с людьми служба.

Вечером упился с капитаном до розовых слонов. Я зачем-то начал ему объяснять, что только извращенный человек способен добровольно связаться с армией – системой, где главенствует культ подчинения и угнетения. Капитан, разумеется, ни пса не понял, разве только слово «извращенный» засело в его тыкве, и он всерьез утверждал, будто «в его части с этим делом очень строго».

Так что сегодня настроение лирическое. Сейчас сижу, смотрю на местную речку в окне. Широкая! Ветер страшенный, и клочки пены похожи на стаю взбесившихся болонок…

Короче, через пару деньков… А письмо посылаю с земляком, не то получу его лично, в собственные руки.»

8

Действительная служба грозила в равной степени обоим братьям. Она не слишком вникала, кто старше, кто младше. У Тихона имелись серьезные причины ощутить холодок в желудке, когда он добрался до военкомата. В сотый раз он проклял себя за малодушие прошлых лет, когда, повинуясь велению военного стола, встал на учет чуть ли не на следующий день, как снял квартиру.

Однако холодок не шел ни в какое сравнение c тайным трепетом, в котором Тихон боялся сам себе давать отчет. Это состояние изнуряло его уже не одну неделю. Он стал плохо спать, вздрагивал, когда Иван входил в комнату, а тот, конечно же, все это видел, но терпел бессловесно. С приходом последнего письма они перестали обсуждать «новости с фронта», а вне этих новостей беседа не клеилась. Иван, в свою очередь, перестал следить за собой, начал сутулиться, надолго исчезал из дома. Однажды Тихон заметил у него дембельский календарь: шевеля пухлыми губами, Иван старательно вымарывал из жизни дни.

Известие о скорой демобилизации побудило Ивана тем же вечером напиться вдрызг, в одиночестве. На следующее утро он, не успев толком проснуться, навострил лыжи в ближайший кабак. Тихон решил предпринять кое-какие разведывательные действия.

День был приемный – как всегда, и Шубин-старший долго маялся в коридоре, поджидая какого-то капитана Софронова. Возле дальнего окна толпилась группа налысо обритых пацанов: призыв, хотя июль только только подошел к середине и расцветал пышным цветом. Тихон нехотя осознал чувство сладостной непричастности к их судьбе.

Мимо то и дело проходили офицеры – до нелепого лениво и важно. Мерещилось, что Товарищ Военкомат трудится не покладая рук где-то в запертых кабинетах, а все эти дармоеды в рубашках с короткими по случаю жары рукавами – не что иное, как рудиментарные придатки. Наконец Тихон дождался: высокий белобрысый капитан, невесть откуда возникший, медленно шествовал к комнате под номером тридцать. Он следовал мимо граждан, глядя прямо перед собой прозрачными глазами, иногда без видимого повода резко поворачивался к кому-то, привлекшему внимание, разморенно здоровался за руку и выдавливал словечко-другое. Детская кожа, намек на брови, абсолютно пустой взгляд – все это соединялось в какую-то нечеловеческую рыхлость, лимфу без крови, и сомнительный скелет воображался хрупким, как у консервированной сардинки.

Тихон встал со скамьи.

– Товарищ Софронов? – уточнил он с гадким заискиванием.

Капитан кивнул, толкнул дверь, шагнул в комнату и через плечо деловито бросил:

– Заходите!

В комнате Тихон увидел два стола, место за одним из которых скучало по капитану, а второе было занято девкой с мышиным лицом и в мышиной форме. У переносицы девки скучковалась компания мелких прыщиков, а напряженная физиономия намекала на беспорядок в кишечном лабиринте.

Капитан отцепил тесемки галстука, и тот повис, сложившись, на плоской булавке. «Молодой, а уже такой шакал», – подумал Тихон. Софронов уселся за стол, навалился на ученически склеившиеся руки и показал своим видом готовность внимать.

Желая сохранить инкогнито, Тихон пустил в ход незатейливую байку.

– Товарищ капитан, – начал он взволнованно. – Я вас очень прошу оказать мне одну любезность. У меня есть друг. Его фамилия – Шубин, Иван Борисович… Он в мае уехал на сборы, и с тех пор от него, гада, нет известий. У него здесь нет никого, кроме меня и брата, но брат в отъезде, и я начал беспокоиться. Нельзя ли навести справки? в смысле – где и как?..

– Шубин… Шубин… – Капитан нахмурился, встал, подошел к стеллажу и стал рыться в бумагах. – Так… Шубин… Брат, говорите, есть? А, часом, не в курсе, где он, брат его? Он тоже нужен…

Тихон отчаянно надеялся, что Софронов не раскроет папку и не увидит его фотографию. Ему сделалось ясно, что модифицированные усы – маскировка убогая.

– Не имею понятия, – сказал Тихон.

– Жаль… нужен он нам, – повторил капитан огорченно. – Так… Шубин… Иван Борисович… посмотрим… Когда, говорите, он убыл?

Тихон ответил.

– Все правильно, – пожал плечами Софронов. – Друг ваш служит в в/ч 60385… сигналов оттуда не поступало… так что оснований для беспокойства нет никаких.

– Как? Как вы сказали? – засуетился Тихон, изображая незнакомство с заученным наизусть номером. – Я запишу, подождите минутку…

– Пожалуйста! – Софронов добродушно улыбнулся, нацарапал номер на клочке бумаги и вручил Тихону. Тот взял и поднялся со стула.

– Спасибо, – он стал кланяться и пятиться к двери, – спасибо большое, – бормотал он, ища ногою выход и чуть ли не делая «ласточку».

– Увидите Тихона Борисовича – пригласите его к нам! – весело крикнул капитан вдогонку.

Тихон выскочил вон и привалился к стене. Ноги его мелко дрожали. Сквозь щель в дверях он расслышал женский голос:

– Вовик, ты что – забыл?

– О чем? – отозвался голос Софронова.

– Ну, это тот… Шубин… помнишь, я спешила и оформила его в документах дважды?

– А-а!.. Постой, постой! Ведь он же вернулся! И порядком уже!

– Ну да, потому и вернулся… Вернули. На что им двое?

– Так…

Было слышно, как Софронов постукивает по столу костяшками пальцев.

– Чертова писанина! – капитан с раздражением что-то передвинул. – Получается, их числится два…

– Угу, – пискнула мышь виновато.

Несколько секунд стояла тишина.

– Ладно, придумаем, – донесся после паузы голос капитана.

9

Тихона мотало по городу до позднего вечера. Слоняясь по улицам, он купил два стаканчика мороженого, раз пять пил газировку. Купил газету и на скамейке в Катькином садике прочел фантастический рассказ. В кино посмотрел мультфильмы, зашел в сосисочную, не пропустил и поганый пивзал близ Финляндского вокзала.

Потом он долго брел по набережной, останавливаясь поглазеть на полоумных рыбаков. По пути ему встречались влюбленные пары, мужскую половину в них большей частью представляли курсанты и воины срочной службы. Возле Медного Всадника Тихон ни с того, ни с сего козырнул медицинскому подполковнику. Ошарашенный, тот, однако, ответил и долго еще озирался, удаляясь. Тихон хмыкнул, дернул плечом и забыл о подполковнике.

Временами он начинал что-то бормотать под нос, а иной раз терялся в самых заурядных житейских ситуациях. На вопрос заезжего недоумка, как добраться куда-то, он не мог ответить минуты полторы, напряженно размышлял и вдруг для разрядки совершил некое вымученное па с реверансом в финале. В сортире на Владимирском проспекте он попрощался с мужиком, пристроившимся по соседству.

Уже в темноте Тихон выбрался в Свечной переулок.

Дома воняло канифолью, Иван мирно паял какую-то схему. На кухне свиристел чайник. Тихон молча сел, положил газету на стол. Иван поднял голову и снова склонился над схемой.

– Я кое-что узнал, – нарушил молчание Тихон. – Хочешь послушать?

– Не трудись, я и сам давно уже догадался, – Иван отложил паяльник, выдернул вилку.

– Экий ты смышленый, – сказал Тихон сдавленным голосом.

– Не мудрено. Я-то всегда знал, что не писал этих писем. А повинную голову, в соответствии со всеобщей воинской повинностью, все же секут. Иногда, как можно было убедиться, даже надвое.

– Так не бывает, – хрипло сказал Тихон.

– Конечно, нет, – согласился Иван. Глаза его зажглись, он вдруг резко вскочил на ноги.

– Хрен с тобой! – радостно воскликнул он. – Ладно уж! Пожалею! А что – хороша была хохма?

Тихон смотрел, не понимая.

– Пошутил я! – восторженно кричал Иван. – А ты все угадывал верно – и насчет писем, и про собутыльников. Ты даже Пал Палыча правильно просчитал! Так что усы ты напрасно изуродовал. Со вторым Тишкой тебя не спутают. Не будет его.

– Сука, – не без восхищения протянул Тихон и стал подниматься.

– И еще… – Иван не успел договорить. Железные лапищи Тихона сжали его в объятиях, и сцена встречи солдата с войны повторилась. Тихон прощал Ивану как прошлые, так и будущие прегрешения.

– Стой! Стой, козел! Трюмо грохнешь!

– Какое еще трюмо, не гавкай! – орал Тихон счастливо.

– Да хорош, говорю! В натуре разобьешь!

– Что заладил-то? – Тихон, запыхавшись, разжал руки. – Какое, к дьяволу, трюмо?

– Наше, не дури! – Иван ткнул пальцем в сторону старинного трюмо с резной совой наверху. По зеркальному лику уже спешила в блатной усмешечке трещина.

– Откуда… – начал Тихон и не закончил.

– Кретин! – рявкнул Иван, схватил банку с чем-то белым и ударил об голову брата. Боли не было, и жидкость стекла на пол, не замочив Тихона. Он судорожно сжал спинку стула и отступил на шаг.

Иван веером развернул две лишние пары рук, припрятанные до поры за спиной. В позе танцующего индийского божества он застыл. Лицо его обрело медный отлив.

Тихон врезал кулаком в металлическую грудь, рука прошла насквозь и сбила на пол чашку с недопитым чаем. Та, расколовшись пополам, звякнула нечистым звоном. Тихон ошалело приподнялся на локте. Вокруг дремала ночь. «О-хх, е-мое», – простонал сквозь зубы Иван, не просыпаясь: он услышал звук бьющейся посуды.

Тихон не менял позы, покуда локоть не начал ныть, потом улегся на спину. Перед глазами шагал капитан, в ушах вавакал развратный голос щтабной стервы. Шел третий час пополуночи.

Засыпая, Тихон уже не мог поручиться за гибель чашки – равно как и за блеклый месяц, бивший баклуши в распахнутом окне.

10

Утром на вокзале среди многих прочих можно было заметить двоих: маленького кряжистого мужчинку с красными глазами и рослого пасмурного витязя. Они проследовали в конец платформы и остановились неподвижно. Время шло.

– Вон, поезд идет, – указал высокий пальцем.

Крепыш всмотрелся и ничего не сказал.

Там, вдалеке, возникло крошечное пятнышко – тепловозное рыльце, уставшее торопиться. Но, может быть, им просто показалось, благо погода не менялась уже много дней, и воздух вдали дрожал от зноя.

© май – август 1989

Каравай

Врачи скорой помощи называют такие квартиры гоблинариями. В точности так же именуют эти места. соседи, милиция, пожарные и прочие обитатели фэнтэзи.

В доме на втором этаже, среди многих домов, этажей, улиц и городов, давным-давно сошлись и стали не безусловно естественно жить гражданами она и она: Глотовы, причем он все чаще достраивался приставкой «про», а она – «за».

Все у них было справно и складно – попеременно вытянутая общая майка, и вроде бы не виднелось нигде никаких деток. Пахло прелыми овощами, а в серванте с выбоиной в добрую щепу, стояли рюмки вперемежку с восточными временами года.

В ванной мокло, а в телевизоре над этим хохотало, а случалось и наоборот; оно же все подксисало и, облепленное волосинками, заинтриговывало мокриц.

И, наконец, бывало у них множество одних и тех же гостей. И все норовили воспользоваться удобствами, которые какие же удобства – нехитрые, как и сам человек незатейлив. Гости, назначенные Глотовым судьбой, все попадались какие-то тучные, а были и те, кто щуплые, злые и яростные, и чем они там особенным пользовались в местах пользования, предоставленные сами себе – как знать? скакали, ломались, подпрыгивали, умышленно нечто откручивали или совсем исчезали злыми духами, носились над водами, не в силах отделаться от демиурга и отдать творческое зерно.

Короче говоря, однажды под весом ли явившегося к столу тела, от козней ли мелких и недобрых карликов – стульчак неслышно разломился надвое, наподобие мучного коржа. Сначала он только треснул, и события не заметили. Но сиденье разваливалось все вернее, и вот настал момент, когда – по совпадению с петропавловским салютом – озадаченный хозяин вышел из помещения для удобств с глупой улыбкой на лице и с двумя полукольцами в каждой руке. Полукольца казались хлебными, с непропеченной картонной начинкой.

Поначалу, конечно, приспособились к неудобствам среди удобств. Выравнивали по округлому краю; садились не в махе, но – вдумчиво; вставали аккуратно, да отдельные фрагменты, примкнувши, все норовили следом, в эмпиреи. Да и вообще случались острые соударения. Гости и хозяева много ели и пили, они часто падали на колени перед коржом, уложенном то словом salve, то vale, а чаще – мандалой, и та продолжала терпеть в себе ущерб, как терпят ее мандала всего и самость людская, загнанная в коллективное подсознание.

Ее хватали руками, стискивали, ломали кусками, увлажняли.

Все это привело к тому, что седалище-каравай разломилось далее начетверо, а потом и на восемь частей, все разной степени безобразности. Единый распался на потешные фрагменты и унижался в продолжение, ибо истрепывался картоном, марался и регулярно подвергался хуле.

Дошло до того, что кому-то из обитателей жилища пришла фантазия прямо в голову: да не получит дозволения никто справить нужду, не сложив из отломков более или менее приличную мозаику. А там уже и крошки образовывались, и все собирали в пакетик для лото. Мозаика у всякого выходила своя по количеству лбов голов; после застолий устраивали викторины, шарады и фанты.

Пока не сложилось Тайное Слово. Глотов, который диалектически раскачивался-застывал над мозаикой, над рожками и щечками сиденья, мгновенно увидел, глядя ниже себя, что из мозаики случайно сложилось Тайное Слово Обо Всем.

Он уже разинул было рот, чтобы крикнуть на помощь, так как всем от того тут должно было выйти удовольствие, да как назло перегорела лампочка. Сквернословя, хозяин полез ее вывинтить, взгромоздился на мозаику и все сломал, она развалилась, а Глотов упал вместе с лампочкой во рту, которую выкусил с патроном.

Об этом случае он никому не рассказывал. Конечно, Глотов еще часто пытался построить рисунок правильно, но что есть наша жизнь – игра, и мозаика – из того же разряда. Да и слово, да и все затеи.

А потом жильцы купили новый пластиковый каравай и учинили пир. И гости все кружили, призывая Каравай: кого хочешь – выбирай!

Он и выбирал помаленьку, хотя об этом никто не догадывался. Глотовы подавились и задохнулись, а потом ими задохнулись собаки близ местного судебно-медицинского отделения. Да и все вокруг постепенно рассосались, и выбирать стало не из кого.

© январь 2007

Зоонавты

– Хорошая планета, – подвел итог Навигатор. – Вполне пригодная к заселению. Беда заключается в том, что она заражена копрами.

Инвестор выругался, а Диверсанты вздохнули. Вот и настал их час. Они никогда не занимались копрами. Да и никто не пытался, потому что на копров не находилось управы. Но год назад забрезжила надежда. Институт Метаморфологии разработал костюм, в котором Диверсант будет неотличим от паразитов.

Орбитальная станция уютно описывала круги, нацелившись зондами в зеленую планету. Там были, как положено, материки, океаны, реки, пустыни и острова. Два полюса, экватор. Окольцованная луна. Саванны, джунгли, горные кряжи и лесотундра – все это было тоже. Обреченное на неминуемую гибель, если не остановить копров.

Навигатор считывал данные, поступавшие с континента, который был похож на раздавленную жабу. Где-то там скрывался очаг, пока недоступный невооруженному взору. Но лет через пять он станет заметен даже с луны.

– Собирайтесь, – приказал Диверсантам Инвестор.

Оба щелкнули магнитными каблуками и вышли. Через полчаса вместо них вернулись вылитые копры. Навигатор с Инвестором невольно отпрянули.

Копры получили название в честь лунного копра – безобидного жука-копрофага. Правда, питались они разнообразнее – чем Бог пошлет. Годилась и почва. Они обладали интеллектом, большую часть которого делегировали Экзомозгу. Этот супермозг развивался из коллективных экскрементов и пребывал в телепатической связи со всей популяцией. Одновременно он вырабатывал защитный силовой колпак, не позволявший накрыть ареал обитания стаи даже ракетой. Набрав критическую массу, Супермозг лопался и выжигал все большую территорию для нового колпака. При этом погибали не только местные флора и фауна, но и многие копры. Однако не все. Самые крепкие выживали, спаривались и совокупно выделяли еще более деятельный Супермозг. После этого цикл повторялся.

Науке было известно девятнадцать планет, погубленных копрами. Самых разных – земного типа, безжизненных, холодных, жарких, метановых, гигантских и карликовых. Никто не знал, что с ними делать. Неприятна была и наружность копров. Это были шестистворчатые ягодицы, переходящие в мощный жевательный аппарат под невысоким лбом, утиным носом и красными подслеповатыми глазками. Весь этот комплекс передвигался на двух коротких мускулистых ногах с огромными когтями, позволявшими сохранять равновесие при взрыве Супермозга.

Никто не знал, откуда они брались. Не иначе, их разносило спорами.

Но брешь была найдена. В момент самоликвидации Супермозга колпак буквально на миг исчезал. Фекальная грибница почти моментально воссоздавала защиту с охватом новой территории, после чего стараниями выживших копров начиналась надстройка извилин. Существовала возможность зарыться на границе старого колпака и вскоре очутиться под новым. Переждав таким образом ударную волну, Диверсант мог войти в состав копров и попытаться разрушить Супермозг изнутри, пока тот еще невелик.

Ряженые копры оснастились ядами и радиоактивными веществами.

– В добрый час! – простился с ними Инвестор.

Навигатор отомкнул шлюз, и капсула с Диверсантами стала медленно удаляться. Вскоре сработали ракетные двигатели, и она понеслась в самое сердце зараженного материка.

Посадка состоялась в километре от купола. Судя по изученным циклам, взрыв ожидался через час. Диверсанты начали окапываться. Затем, укрывшись на глубине, сверили часы и приняли слабительное.

– Нехорошо получится, если не успеем, – заметил Первый. – Не понимаю, зачем это нужно. Могли бы просто присесть и притвориться, что создаем Мозг.

– Опасно, – возразил Второй. – Полное правдоподобие! Иначе крышка.

– Знаю, – вздохнул тот. – Я просто волнуюсь.

Вскоре их лизнула волна. Едва она миновала, Диверсанты выскочили из ямы, пока не опомнились уцелевшие копры. Бесшумно наделся свежий колпак. Теперь они очутились внутри, а силовая граница удалилась за горизонт. Диверсанты поспешно встали и зашатались, якобы приходя в чувство. Вокруг раскинулся изуродованный пейзаж. Повсюду валялась мертвая живность – крылатые свиньи, рогатые птицы, гигантские стрекозы, мохнатые ящеры и не пойми кто еще. Зонтичные деревья лежали вповалку, вырванные с корнями. Хватало и бездыханных копров. Однако некоторые вставали с колен и корточек, издавая ликующие трубные звуки. Иные уже направились к эпицентру.

Первый Диверсант украдкой погладил себя по чреву, соединенному с зобом.

– Сейчас прихватит, – пожаловался он во внутренний микрофон. – Уже начинает действовать!

Оболочка не пропускала звук, но копр, шатавшийся в пяти шагах, подозрительно покосился. Диверсанты решили не рисковать и молча заковыляли к отхожему месту. Копры вставали там и тут, стекаясь туда же со всей округи. Кое-кто задерживался, чтобы что-то сожрать с земли. Это немного тревожило Диверсантов, так как питание не предусматривалось ни программой, ни конструкцией.

Первый начал задумчиво мычать и порыкивать в тон окружению. Очевидно, звучала победная песня. Это была мрачная баллада без конца и начала. Второй неуверенно подхватил, боясь нафальшивить и сообщить былине чуждые интонации.

Наконец, впереди замаячило всхолмие. Оно булькало, пузырилось, дымилось и разверзало полости, которые мгновенно затягивались. К нему пристраивались копры, наращивая носитель сознания. Очевидно, многих все-таки напугал взрыв, потому что работа спорилась. Диверсантам тоже сделалось невтерпеж. Инструкция предписывала сначала сбросить груз и только после этого облегчиться, но этим пунктом пришлось пренебречь. Оба синхронно присели, нажали кнопки, открыли шторки. И радостно зарычали теперь уже искренне, слаженно, неотличимо от других. Но это не помогло.

Ближайший копр внезапно повернулся и усердно задвигал носом. Следом всполошились и остальные. Диверсанты схватились за пульты, готовые выполнить главную боевую задачу, но их сбили с ног и окружили. Копр все принюхивался. Затем разинул пасть и заревел. И те неожиданно поняли, как будто услышали родную речь.

– Чужое! – бушевал копр. – Не наше! Наше не пахнет!

Диверсанты не успели самоликвидироваться. В следующую секунду от них не осталось следа. Они были сожраны вместе со смертоносной начинкой.

Тем временем Мозг усваивал инородное включение. По нему пробежала рябь. Толстые извилины, уже изрезавшие горб, нахмурились, словно морщины во лбу. Лопнуло несколько больших пузырей. Затем извилины расплавились и слегка посветлели. Обогащенный Мозг вдруг раздался и выдвинул кривую подзорную трубу. Чуть погуляв из стороны в сторону, она наставилась на орбитальную станцию.

© март 2014

Вечная память

Счастье мое, ты не знаешь меня.

Сядь и слушай. Я мог бы раскрыться перед тобой, но ты все равно не поймешь. Не потому что ты глупая, а потому, что чувствуешь иначе.

Мы с тобой ощущаем одно и то же, но – по-разному. Всегда соглашался, когда слышал, что важнее не что, а как. Человеческие души напоминают штриховые коды: линии одинаковы, промежутки равные, а сочетания – разные, их миллионы. И товары непохожие: например, галоши и папиросы, а с первого взгляда на этикетку разницы никакой. Потом штрих-код считывают, и товар начинают употреблять. С нами происходит то же самое после смерти.

Впрочем, нет. Еще больше мы похожи на коктейли.

Вот вообрази: во мне содержится одна часть мужества, две части робости, полчасти зависти, три части жадности, одна часть злости, две части спокойствия, четыре части уныния, две с половиной части радужных надежд. Я навскидку, их много больше, но не все же перечислять. И посмотри на себя. В тебе те же самые составляющие, но только в другом соотношении. И так со всеми. Камень он камень есть, но в одном случае он бордюр, а в другом – поребрик.

И между ними – пропасть непонимания.

Одни коктейли настаиваются годами, другие готовы сразу. Мы переходим в мир иной, и нас выпивают. Господь нас любит – как по-твоему, что это означает? Он любит нас в буквальном смысле, ему нравятся коктейли. И он нас пьет. Предпочитая, правда, нищих духом, ибо они попроще – нечто вроде «кровавой Мэри», всего пара ингредиентов, и быстрее бьют по рогам. Вот тебе вся космогония с теодицеей. Бог помнит все, что выпил, это и есть вечная память, книга жизни, но книга эта – поваренная.

И как нам с тобой понимать друг друга при неизбежном различии пропорций? «Огни Москвы» не похожи на «Северное сияние», хотя в первые можно капнуть шампанского, а во второе – коньяк.

Это нисколько не противоречит переселению душ. Коктейли одни и те же, но посуда меняется. Пространственная организация емкости влияет на качество напитка. Ты же видела бокалы для дегустаторов, это целая наука. А бывают стаканы, рюмки, фужеры и наперстки. Нас выпивают и заливают заново, в новую тару. Когда нас поработят обитатели других миров, мы останемся напитками, а они станут, быть может, закусками – какими-нибудь салатами, потому что другая же форма жизни, и будут нами править в силу большей вещественности, и после кончины нас будут вкушать исключительно вместе…

…Постой, погоди. Куда это ты? Что значит – я «слишком сложный коктейль для тебя»? Как это – окончательно спятил? Ну, так я и думал. Ты просто не дослушала. Дослушай. Тебе меня много, тебе хорошо только с голым пивом… с ним и пойдешь… Потому что ты сама паленая водка, тварь. Вали быстрее. Хорошо бы, чтоб демиурга, который тебя забодяжил, прихватили за палево эмиссары Абсолюта…

© октябрь 2009

Когти вперед

Из новостей телекомпании НТВ: в городе N замечено любопытное нововведение. На нескольких улицах установлены таксофоны, снабженные защитой от громил и вандалов. При попытке разломать аппарат телефон либо метит хулигана несмываемой краской, либо выпускает струю из газового баллончика…

Из других новостей: в некоторых зданиях города F обнаружена новинка – лифт, снабженный защитой от пьяных варваров, которые стремятся использовать кабину в качестве туалета. При малейшем запахе аммиака двери лифта автоматически закрываются, и нарушитель сидит взаперти до прибытия соответствующих лиц…

…Наверно, начало было таким: целый день над городом кружил вертолет. Зеваки запрокидывали головы и сколько-то времени следили за деловитым воздухоплавателем, который, похоже, поставил себе целью ненадолго зависнуть над каждым городским районом. Люди полагали, что экипаж либо ищет кого-то, либо выполняет какие-то топографические работы. Дети показывали на рокочущую машину пальцами, целились в нее кто из игрушечных, кто из воображаемых ружей. Профессор Райце-Рох, расположившийся в кабине, весело смеялся над их забавными угрозами. Время от времени его пухлый палец вдавливался в большую зеленую кнопку.

1

Ну-с, коготочки вперед.

Был обеденный перерыв, и я отправился в буфет. В коридоре мне встретился Апельцын; я вытянул приветственно руку, но он радостно вскинул мокрые ладони подобно хирургу, готовому приступить к операции, и закричал во все горло, кивая на только что покинутый сортир: «Извиняй, не могу! Видишь, я откуда!»

Апельцын бодро проследовал мимо, распространяя мелкие брызги.

Я спустился по лестнице на первый этаж, толкнул застекленную дверь. Пахнуло неестественным запахом дешевой снеди, только что прошедшей обработку разрушительными микроволнами. Химическая сосиска в горячей неестественной булке, раскаленный блин, полужидкая пицца, шокированная скоростной стряпней. Унция кофейного песочка в кипятке, стаканчик – пластмассовый. Соляночка. Солоночка. Горчица.

Возле кассы я несколько удивился: чеки выбивала Жотова, наш участковый терапевт. Моим первым желанием было выяснить, как она там оказалась, но я вовремя прикусил свой невоспитанный язык. Мало ли какие перемены случаются в жизни человека. Была терапевтом, стала кассиром. И не такое бывает. Очень может статься, что перемена места состоялась вопреки ее воле – зачем же бередить рану?

В общем, я ничем себя не выдал, и Жотова также сделала вид, будто не узнала пациента. Хотя, если вдуматься, она и вправду могла меня не узнать – участок большой, всех не упомнишь, да и в поликлинике я не был частым гостем. Так что выбили мне, что положено, и переключили равнодушное внимание на следующего в очереди.

Я, прихватив с прилавка две бумажные тарелочки со стаканом, дошел до ближайшего столика, сел и окинул собравшихся взглядом. Царила благожелательная атмосфера, немногочисленные коллеги самозабвенно обсуждали всякую всячину и выглядели вполне довольными жизнью. В то, что еще какими-то двумя годами раньше все было наоборот, верилось с трудом.

Тогда и буфета-то не было. Его закрыли.

Наш институт, некогда оборонный, находился при смерти. Оживил его крупный, с неба свалившийся заказ – первый из многих, предполагавшихся проектом «Джекил и Хайд». Хлынули дотации, пожертвования, транши; у института появилась возможность содержать буфет, а у сотрудников – навещать его время от времени. Поначалу долгожданная трапезная была забита посетителями под самую, как говорится, завязку, а ныне почти пустовала – не по причине обнищания ученых, но по причине ощутимого роста их благосостояния. Теперь в буфет ходили только те немногие бедняки, что еще оставались таковыми; большинство сотрудников поглядывало в его сторону с предосудительным высокомерием, предпочитая, по меньшей мере, «Макдональдс».

Я же, хоть и мог позволить себе многое, помнил, откуда вышел, и не брезговал сознательно.

Можно потерпеть.

Я опустошил тарелочки, не прочувствовав вкуса, потому что их содержимое оставалось слишком горячим. Подумав, вернулся к кассе, заплатил, коготочки вперед, еще за одну колу, выпил. Делать больше было решительно нечего, и я пошел в направлении конференц-зала. Предстояло маленькое, минут на сорок, совещание, и до его начала мне хотелось посидеть в кресле одному, чтобы в последний раз обдумать техническое обоснование моего нового предложения.

На площадке второго этажа я столкнулся нос к носу с Жотовой. Затянутая в тесный деловой костюм, она протопотала вниз, держа под мышкой какие-то чертежи.

Я остановился и пристально посмотрел ей вслед. Потом спустился обратно в буфет и долго рассматривал разбухшую Жотову, пробивающую чеки. Техническое обоснование улетучилось из головы.

2

Меня толкнули локтем в бок. Я очнулся и тупо посмотрел на Апельцына, который сидел рядышком и яростно указывал глазами в сторону руководителя проекта.

– Ты чего? – прошипел Апельцын, выкатывая белки. – К тебе обращаются, иди!

Сообразив, что совещание уже началось, я, сколько мог, оправился от лунатизма, вскочил и поспешил к возвышению, где находился одинокий стол. Из-за стола на меня глядел удивленный Нагнибеда. Мне показалось, что Дмитрий Никитич гадает, не хлебнул ли я чего неуместного. Ни к селу, ни к городу я задался вопросом: высохли у Апельцына руки или нет?

– Прошу прощения, задумался, – бросил я хриплым голосом, откашлялся и виновато взглянул на шефа. Тот, не обнаружив несвязностей в моей речи, успокоился и жестом пригласил говорить. Я собрался с мыслями. Заготовленный текст никак не собирался в единое целое, и мне пришлось быть излишне лаконичным.

– Речь, собственно говоря, идет о пулях, – я произнес эти слова и запнулся.

– То есть? – Нагнибеда выпучил глаза. – Конкретнее, будьте любезны.

Я пожал плечами, потому что многопудовая Жотова расселась в моем сознании основательно, надолго. «Как на стульчаке», – подумал я, пытаясь вызвать ментальный аналог неприличного сиденья. И, внезапно обозлившись, грубо отрезал:

– То и есть – пули. Зачем возиться с какой-то там краской, баллончиками? Брать смывы с ладоней, оказывать медицинскую помощь… Пусть телефон сразу отвечает налетчику пулей – тогда будет толк.

За такую манеру докладывать меня следовало гнать в три шеи, но шеф, против ожидания, не вспылил. Он вскинул брови, надул щеки и развел, обращаясь к собранию, руками: дескать, оставляю на ваш суд, а я бессилен, но – одобряю, одобряю! Докладчик, надо думать, слегка волнуется…

Тем временем я худо-бедно справился с неотступной Жотовой и заговорил более или менее складно:

– Уважаемые коллеги, я вовсе не настаиваю на замене всех таксофонов. Я отдаю себе отчет в том, что технические несовершенства – пусть малочисленные, но все-таки вероятные – приведут к драматическим последствиям. Ясно, что машина, как и ее создатели, не застрахована от ошибок. В конце концов, мне тоже приходится пользоваться уличными автоматами, и я не в меньшей степени рискую получить в лоб незаслуженный заряд. Давайте установим одну, три, пять, в конце концов, экспериментальных моделей – злоумышленнику достаточно будет знать, что такие автоматы существуют в природе. А поскольку внешне они ничем не будут отличаться от обычных таксофонов, преступник сто раз подумает, прежде чем приступить к уничтожению муниципальной собственности…

Нагнибеда, перебивая меня, задумчиво изрек:

– Позволю себе встречное предложение: может быть, хватит обычного сообщения о возможном возмездии? Пригласить прессу, дать информацию, пустить слушок… Нам грозят серьезные неприятности в случае драматических, как вы выразились, ситуаций…

– Позвольте с вами не согласиться, – возразил я Нагнибеде. Тот принадлежал к числу либеральных руководителей, спорить с которыми можно в открытую. – Информацию, не подкрепленную фактами, в конечном счете расценят как «утку». И городские власти нас не поддержат – общественность ждет от них реального, эффективного противодействия криминалу. Общественное мнение будет на нашей стороне, оно давным-давно подготовлено к подобным мерам, и сделали это сами преступники. Они своими руками выкопали себе яму…

Произнося слово «яма», я сделал невольное глотательное движение, будто давясь, будто самолично туда, в изреченную яму проваливаясь: появилась Жотова. Она бочком проникла в конференц-зал, грузно протрусила по проходу, уселась в первом ряду и виновато улыбнулась Нагнибеде: опоздала. Тот небрежно отмахнулся – пустяки, слушайте внимательно. Однако слушать было нечего, речь моя снова прервалась.

– У вас все? – осведомился Дмитрий Никитич.

Конечно, лучшим для меня выходом было бы кивнуть утвердительно и убраться куда подальше, но чисто биологическое, живучее самолюбие помешало мне скомкать сообщение, и я помотал головой: нет, не все.

– Так продолжайте, – подтолкнул меня Нагнибеда. – Что с вами творится?

– Простите, Дмитрий Никитич, -выдавил я из себя. – Немного нездоровится. Сейчас. Сейчас я продолжу.

Воцарилась тишина. Аудитория ждала, и теперь даже те, кто вовсе не слушал оратора, будучи погружены в свои мелкие делишки, обратили внимание на мою персону, почувствовав неладное. Надвигалась катастрофа.

– У меня есть еще несколько слов насчет лифтов, – объяснил я с жалкой улыбочкой. – Уловитель запаха – хорошее изобретение, но… возникают проблемы… В дальнейшем, я хочу сказать…– Слова разбегались, я путался. Жотова не уходила, и Жотовой захотелось высказаться. :

– Можно мне сказать два слова, Дмитрий Никитич? – спросила она, поднимая руку. – С места.

Нагнибеда серьезно закивал. Он не знал, что означает мое поведение, и надеялся, как всякий талантливый начальник, что проблема разрешится сама собой. Известно, что девяносто процентов проблем решаются сами по себе, и мудрое руководство в том и состоит, чтобы не обращать внимания на львиную долю заявок, рапортов, жалоб и ходатайств.

– Я хочу пожаловаться на лифт, – прогудела Жотова. – Я вот живу на двенадцатом этаже. Вчера какой-то негодяй зашел в кабину и собрался… ну, вы понимаете, – она покраснела. Странная история. Мне всегда казалось, что врачи не краснеют, когда говорят о естественных отправлениях организма. – Датчик сработал, и он застрял между четвертым и пятым этажами. Так вот: мало того, что бригаду пришлось ждать целых два с половиной часа, так еще вдобавок и вся лестница слышала пьяную ругань из этого лифта. А каково женщине моей комплекции подниматься на двенадцатый этаж пешком? В общем, я считаю, что наше изобретение несовершенно. Почему должны страдать порядочные жильцы?

Тут я вспомнил вдруг, какие у Жотовой имя и отчество, что почему-то помогло мне обрести уверенность в себе. Подобающим образом к ней обратившись и видя, что это и вправду она, я перехватил инициативу и предложил перейти непосредственно к пожеланиям.

– Какого рода усовершенствования хотелось бы вам, собственно, внести в лифтовое хозяйство?

Вот так я выразился – или немножко иначе, но в целом похоже.

Жотова смешалась и покрылась пятнами. Разумеется, она не могла предложить ничего толкового. Я набрал в грудь воздуха и выпалил:

– Надо вмонтировать в двери остро заточенные стальные пластины! Конечно, если двери раздвижные. Пусть датчики, которые фиксируют аммиак, командуют дверям сомкнуться в момент, когда пьяница собирается покинуть кабину. Одновременно выдвигаются ножи, и…

Нагнибеда разинул рот, потрясенный новой мыслью.

– Не только аммиак! – воскликнул он, и хлопнул по столу сразу обеими ладонями. Он лукаво улыбнулся сперва Жотовой, потом – мне, а после уже – всем остальным. Из левой ноздри Нагнибеды не то со всхлипом, не то со всхрюком вырвался и замер победный зеленый пузырь. – Звуковые датчики! Для разных писак! Царапанье грифеля по дереву, скрип… энциклопедия матерной брани. (Нагнибеда был целомудрен, как шестилетнее дитя). Ведь пишут же! Пишут, не успеваешь стирать!

В зале оживились, стали шептаться. Обсуждали двери, бритвы, ножи и соплю. Гениальная догадка заставила меня задрожать. В сильнейшем волнении я выпалил:

– Общественный транспорт! Чем не мера? Метро! Турникеты! Давка! Осторожно, двери закрываются!

И понял мгновенно, что снова на коне – восседаю героем с коготочками, выставленными вперед. Лицо, потерянное парой минут раньше, вернулось ко мне – облагороженное, со скромно опущенным взглядом, готовое принять заслуженные похвалы.

3

Джекил и Хайд: я назвал имена, но так и не обмолвился ни словом о сути проекта. Понятия не имею, кто первым предложил это название, но аналогия подобралась удачная. Уж не знаю, как отнесся бы к ней Стивенсон, но мертвые (на это обратил внимание другой, современный уже британский писатель) молчат, за что им большое спасибо. Если у автора «Острова сокровищ» добродушный доктор Джекил содержал в себе черты демонического, кровожадного маньяка Хайда, то в нашем учреждении сочли за лучшее поменять их местами. Вернее, не их поменять, а знак. Тайный, до поры сокрытый Хайд наделялся воистину благородными чертами. Его преступные наклонности отныне были призваны служить общественному благу; доктор Джекил же, имея внутри затаившегося душегуба, поневоле приобретал для себя нечто отрицательное. Он делался опасным, этот Джекил, как опасна плюшевая игрушка, начиненная бомбой. Кстати сказать, с игрушек дело и начиналось – вещь неприятная, однако эффективная в определенных ситуациях. Я говорю о локальных конфликтах, зонах ограниченных боевых действий и наведения конституционного порядка на отдельных объектах и в отдельных субъектах. Такие вещицы сеют здоровую панику и возбуждают в населении естественную ненависть к местным зачинщикам мятежа. От последних медленно, но верно отворачиваются, недавним героям плюют в лицо, их чохом сдают и закладывают, а то и просто умножают на ноль – короче говоря, мистер Хайд совершает благо, беря пример с известной силы, что вечно хочет зла. Такая получается диалектика.

Выполняя первый заказ, мы создали «Роботов». То были точные копии обычных людей, подверженных заурядным страстям: пьяницы, бомжи, недалекие обыватели – все они в совокупности именовались «Робот-1». «Робот-2» сидел глубоко внутри – чудовищный по своей разрушительной силе механизм, способный нанести прицельный – в том числе тактический ядерный – удар с предполагаемой площадью поражения в 48 гектаров. Робот-2 включался в игру лишь при определенных, строго обозначенных, обстоятельствах. Растиражированные куклы направлялись в глубинку, на юг, где – в силу обманчивой внешней безвредности и показного идиотизма – становились крайне соблазнительными для тамошних джигитов. Украсть подобного болвана казалось делом нехитрым, он для того и предназначался – современный троянский конь. Его везли к ущельям и арыкам, в горы, надеясь использовать либо как товар, либо как рабочую скотину. И вскоре знакомились с Роботом-2 – так и не успев ни ощутить, ни осознать очарования знакомства. Так мы выиграли несколько крупных кампаний.

Дальше – пошло-поехало.

Общество медленно, но верно выпускало коготочки вперед, вынужденное обороняться. Поскольку на кону стояла безопасность государства, нам волей-неволей приходилось проводить полевые испытания. Не все они заканчивались успешно, и в конце концов мы нарвались на неприятности. Некоему Роботу-1 присмотрели бальзаковского возраста вдовушку, имея в мыслях подвергнуть его последнему испытанию на прочность. Выйди он победителем, можно было бы с чистой совестью заявить о практически полном стирании различий между машинным изделием и средним представителем социума. Вдова, возможно, и не стала бы мириться с программой Джекила, где предусматривались простые слабости типа бутылки «девяточки» в три часа ночи, зато её вполне устраивал Хайд, который в нужную минуту спешил на помощь. Особенности конструкции, целью которой была совершенная имитация человеческих органов, её бесконечно удивляла и радовала. Особенно в минуты, когда Джекил, будучи не в силах войти в противоречие с заданными людскими стандартами, оказывался не на высоте – тут-то Хайд и говорил своё веское, механическое слово. Восторгу дамы не было предела. Возлюбленный делался неистощим на выдумки. Но вот в недобрый час Джекил-Хайд приналег на совесть, да где-то что-то не сконтачило, и целый жилой дом – все двенадцать этажей – превратился в гору горящего мусора.

Мы поняли, что города и села – это тебе не кишлаки с аулами, и тактику смягчили. Криминал наступал, отморозки плодились, как кролики. Почтенные горожане обходили стороной кафе и рестораны, а вечерней порой городские улицы вымирали. О садах и парках и говорить нечего. По ночным электричкам без особой пользы шлялись наряды транспортной милиции, которые зачастую оказывались гораздо страшнее тех персон, на которых им вменялось в обязанность охотиться. Детские площадки приходили в такое состояние, что впору было думать, будто вражеская авиация бомбила замаскированные оружейные склады. И все-таки, в надежде на лучшее, рассчитывая на остатки благоразумия, Мистер Хайд поостыл, ограничиваясь слезоточивыми газами, наручниками, электрошоком и пронзительными сиренами. Однако общество – система с обратными связями, и на любую гайку находится болт. Вандалы обзавелись масками и темными очками, в их карманах появились ножовки и напильники, не говоря уже о прорезиненных перчатках. Их собственный мистер Хайд, настоящий, жадный до бессмысленного хаоса, не дремал. А доктор Джекил, напротив, спал беспробудным сном, чаще всего – алкогольным. Нам пришлось ужесточать доктрину, не довольствуясь уже «Роботами» и даже пуская их побоку, а я – признаюсь без ложной скромности – стоял у истоков новых разработок. И авторское выступление, хотя и скомканное, и бестолковое по вине Жотовой, вторгшейся в мои мысли и смутившей их, встретило в аудитории понимание, получило горячий отклик, а также полную поддержку руководства в лице прозорливого Нагнибеды, который всегда держал нос по ветру и оттого обладал замечательным чутьем на все новое, перспективное.

4

Я испытывал чувство облегчения, не больше, восторга не было. С испорченным настроением я прошел мимо восхищенного Апельцына, не обращая внимания на выставленный им в знак высокой оценки моих предложений большой палец. Апельцын проводил меня взглядом, разворачиваясь в кресле и продолжая держать руку на весу. Я не видел, но не сомневался, что на его лице сохраняется радостный оскал, в то время как сверкающие глаза постепенно гаснут, а в мозг закрадываются недоумение и обида. Пустяки, объяснюсь позднее. Сошлюсь на переутомление, на нервы.

Устроившись в последнем ряду, дальнейшее я слушал невнимательно. Сказать по правде, я вообще не берусь вспомнить, о чем там говорилось. К счастью, собрание не затянулось надолго: минут на сорок заявленное, оно продлилось часа полтора и завершилось принятием важных решений. Если память мне не изменяет, речь шла о модернизации парковых скамеек, детских качелей, заборов, фонарей и рекламных щитов – то есть объектов, наиболее часто подвергавшихся агрессии. Когда Нагнибеда счел возможным распустить пришедших в небывалое неистовство сотрудников, я первым покинул зал. Мне показалось, что на работе нынче можно ставить крест, и я поступлю чрезвычайно разумно, если отправлюсь домой.

Так я и сделал. Я решил пройтись пешком хотя бы пару остановок. Не то, чтобы я слишком нуждался в свежем воздухе, я не какая-нибудь малокровная барышня с профессиональными обмороками, нет, но мне отчаянно требовалась добрая наркодоза привычных, не приправленных парадоксами впечатлений. Дома, прохожие, трамваи – вот элементы повседневности, необходимые мне в трудную минуту.

Когда была пройдена первая остановка, я немного успокоился и завернул в кафе. Так уж получилось, что звезды в этот день взирали косо на посещение подобных мест – буфетов, рюмочных, кафе и бистро. Первым, кого я увидел в полутемном зальчике, был Нагнибеда. Он сидел за столиком, уплетал хазани-хоровац и запивал свое блюдо семьсот семьдесят седьмым портвейном. Дмитрий Никитич оказался одет в грязноватый бежевый плащ, величественные седины его спутались и обернулись свалявшимися патлами, так что от прежнего благопристойного облика в нем осталась – ручаюсь! – одна лишь нечаянная сопля, серо-буро-малиновая в лучах кабацкой веселенькой подсветки.

– Дмитрий Никитич? – окликнул я его дрожащим голосом.

Он повернул ко мне голову, удовлетворенно кивнул и указал на соседний стул. Я сел на краешек.

– Пришли перекусить, – констатировал шеф очевидный факт.

Я хихикнул больным смешком:

– Удивительное дело, Дмитрий Никитич! Как это вам удалось меня обогнать? Ведь я, грешен, смылся самым первым, и шел довольно быстро…

– А, выкиньте из головы, – отмахнулся Нагнибеда, запрокинул пасть и влил в нее стакан вина. – Что же вы не едите?

– Да не успел еще заказать, – ответил я потерянно.

Лучше бы мне этого не говорить. Дмитрий Никитич шмыгнул носом – безрезультатно, Сизифов труд, сопля метнулась туда-обратно и вновь повисла – так, значит, шмыгнув и пренебрегая тем, что поселилось у него под носом, он подтолкнул к моему локтю свою тарелку и выразительным взглядом предложил откушать, что Бог послал.

Опрокинуть стул – избитый, до пошлого театральный поступок, но я опрокинул.

И бросился бежать.

5

Двойник есть у каждого. Встречаются также тройники и прочие переходники – не стану утомляться преобразованием числительных. Высокая концентрация дублей на чумазом пятачке свинского пространства выглядела необычной.

Кроме того, все близнецы такого рода носят, как правило, разные имена. В случае с Жотовой я мог – пускай не веря самому себе, но мог – вообразить, будто обратился к ней по имени-отчеству заведомо неверно, я ошибся, но она, будучи особой воспитанной и деликатной, не стала раскрывать мне глаза на мое заблуждение и повела речь так, словно ничего не случилось. Я сам не однажды оказывался в ситуации, когда перевирали и фамилию мою, и имя-отчество; подобных самоуверенных, но безвредных невеж я поправлял не всегда, моя реакция зависела от настроения, близости знакомства, важности дела, по которому ко мне обращались, и так далее. Но встреча с Нагнибедой показала, что все гораздо хуже и запутаннее, чем я мог надеяться.

…Пробежав квартал-другой, я упал на истоптанную за ночь скамью и сразу принялся вертеть головой: не преследует ли меня очередное привидение? Прохожие шли своей дорогой, не обращая на меня внимания, а я выискивал среди них знакомые лица, готовый в любую секунду сорваться с места и пуститься наутек. Несколько раз мне показалось, что я кое-кого узнал, но подозрительные личности прошли, буквально промчались мимо меня слишком быстро, чтобы я мог судить о них с достаточной надежностью.

Пятьдесят на пятьдесят, короче говоря. Может быть, так, а может быть, иначе. Мне пришло в голову навестить поликлинику. Мгновение спустя я мрачно ухмыльнулся: фарс, дешевое намерение с якобы двойным смыслом. Нет, я пока не рехнулся. Все, что мне нужно – распахнуть соответствующую дверь и проверить, кто сидит в кабинете. Ошибка исключена: Жотова – женщина необъятная, ей даже сконструировали специальную кнопку на шнуре, наподобие компьютерной мыши – вызывать больных из коридора светозвуковым сигналом. Обычная кнопка располагалась у нее за спиной, вмонтированная в стену, но жировые отложения мешали Жотовой развернуться и завести руку за спину. Я уверен, что каждому известен этот тип вездесущих великанш, каплевидных по форме, чье место где-нибудь на ВДНХ, в посвященном сельскому хозяйству отделе.

– …Мы здесь сидим! – захрипела кровожадная очередь, к которой в минуту сурового испытания мигом вернулись здоровье и долголетие. Из соседнего помещения доносилось ритмичное кряканье: там в поте лица трудился мануальный дебил, выпускник института физической культуры.

– Вижу, вижу, – пробормотал я, издевательски улыбаясь, но лично при этом отсутствуя – просто рефлекс. Сунув голову за дверь, я обнаружил Жотову сидящей за столом и ровным счётом ничем не занятую. Кабинет был пуст, она сидела неподвижно, смотрела на меня и явно не помышляла вызывать следующего. Я прокаркал какой-то слог, бережно притворил дверь и, не оглядываясь, пошел подальше от огорченных моим уходом больных. У меня складывалось впечатление, что где-то, когда-то мне доводилось читать о чем-то похожем, нечто тягостное и бесконечное творилось с другим, отныне родственным мне субъектом.

На перекрестке я стал свидетелем подозрительной сцены: легковой автомобиль, рассчитывая проскочить на желтый сигнал светофора, внезапно вертанулся и замер, проехав чуть-чуть. «Еж» – шипастая лента, с шуршанием вырвался, словно выстреленный, откуда-то из-под поребрика. Стоило, пожалуй, соблюдать особенную осторожность: благонамеренный мистер Хайд отвоевывал пространство клочок за клочком – нашими стараниями. Я остановился и окинул взглядом близлежащие дома: из каждого окна, казалось, взирал на меня добросердечный, уютный Джекил.

Прошла Жотова, нагруженная продовольственной поклажей. Нагнибеда торговал сигаретами, а рядом неизвестный безногий инвалид с заклеенной пластырем шеей побулькивал пивом. При виде его полуприкрытых глаз, внимательно следивших за обстановкой и в то же время ко всему безразличных, поскольку хозяин их занимался жизнедеятельностью, я опустил руку в карман, вынул носовой платок и вытер зачем-то рот, хотя он не был ничем испачкан. Мне не оставалось ничего другого, как двигаться в сторону дома. Уместно было либо расслабленно плестись черепашьим шагом, либо быстрее лани бежать, но я пошел со средней скоростью.

6

Спокойно, спокойно. Когти вперед, старина. Защита – священное право любого живого существа. Творится что-то труднообъяснимое, и не случайно совпало оно по времени с форсированным созданием универсальной системы безопасности. Если абстрагироваться, то наша научная деятельность – своевременная реакция системы на возрастающую угрозу. И чем глобальнее последняя, тем тотальнее защита. Или… здесь мне пришла в голову достаточно неприятная мысль. Возможно, дело обстоит как раз наоборот: события сегодняшнего дня являются реакцией на всеохватную заботу об общественном спокойствии. Они каким-то образом направлены против огнестрельных таксофонов, гильотинирующих лифтов и термоядерных роботов. Но каким?

Разумеется, остался и третий вариант: я все-таки спятил.

До своего подъезда я добрался без приключений. Их и прежде не было, поскольку ничего, если разобраться, со мной не приключилось. Впрочем, так ли? Я привалился к стене, застигнутый поистине девятым валом страха. Мне срочно требовалось зеркало. Я должен был взглянуть на себя самого и удостовериться, что до сих пор не превратился в Жотову или Нагнибеду.

– Тебе что, сосед, поплохело?

Я повел глазами, наткнулся на Дмитрия Никитича, который стоял, обеспокоенный, в спортивных штанах и с мусорным ведром в руке.

– Все нормально, – сказал я шепотом.

– А? – придвинулся ко мне Нагнибеда, не расслышав.

– Извините, мне некогда.

Я отклеился от стенки и опрометью помчался к себе на третий этаж. «Это Роботы! Это Роботы! " – стучало у меня в голове – от отчаяния, конечно; я-то знал, что Роботы здесь не при чем. Кому, скажите на милость, могло понадобиться штамповать Роботов-двойников? Уж точно не нашей конторе, в противном случае, приди им в голову такая бессмыслица, я первый был бы поставлен в известность. Абсолютно бесперспективная затея. Я даже приблизительно не мог представить, какую выгоду ожидали извлечь из подобного проекта предположительные творцы.

На пороге квартиры меня притормозило скверное предчувствие. Я не исключал, что обнаружу Нагнибеду, сидящего за кухонным столом, или Жотову, храпящую на софе.

…В квартире, кроме меня, никого не было.

С бешено бьющимся сердцем я приблизился к зеркалу и робко вперился в собственное лицо, как будто слезно выпрашивая у него неизвестно, что. Лицо, беспомощное, взирало на меня с ответной мольбой. Я налил себе полстакана медицинского спирта, опрокинул и неспешно побрел к креслу-качалке – водился в моем доме этот анахронизм. Терпимо, убеждал я себя. Пока – терпимо. Ничего, все будет разложено по полочкам, всему отыщется место. Коготочки вперед.

Когда мои силы восстановились, я вооружился дедовским биноклем и вышел на балкон. Несколько человек пересекли двор, но это были обычные люди. Неожиданно мне стало их чрезвычайно жалко – все равно, Джекил ли, Хайд ли преобладал в их существах. Я не выношу пафоса, но в тот момент мне сделалось больно за братьев, которые спешили, не чуя беды, к огнедышащим таксофонам и мясницким раздвижным дверям. Я дал себе слово, что узнаю домашний адрес одной из Жотовых и лично оснащу ее подъезд новейшими достижениями техники в стиле «антитеррор». Пару проектов я держал про запас до поры… они предполагали усовершенствование почтовых ящиков и кодовых замков…

С балкона можно было видеть отрезок проспекта – метров семьдесят. Я перевел бинокль и начал следить за пешеходами. За десять минут наблюдения мне повезло насчитать четырех Жотовых и одного Нагнибеду, который шмыгнул, воровато оглядываясь, в ближайшую подворотню. Я собрался было выпить еще, но меня остановило неприятное соображение: излишняя выпивка чревата двоением в глазах, а двойников мне и без того хватало. И я убрал склянку в буфет, задвинув ее подальше и заставив коробками с крупой.

Нагнибеда позвонил мне часом позднее, я как раз улегся отдохнуть. Звонок меня разбудил, я спрыгнул, всклокоченный, с софы и схватил трубку, ничего поначалу не соображая. Дмитрий Никитич известил меня, что мои проекты отклоняются, как неоправданно бесчеловечные, и я вообще уволен, и могу явиться в институт за расчетом завтра, в любой удобный мне час.

– Секундочку, Дмитрий Никитич, – перебил я патрона. – Которым из вас вы являетесь?

– Именно тем, кто назначал вас на должность, – отрезал Нагнибеда.

Я слегка смутился наглой честностью ответа.

– А остальные взяли вас в кольцо и направляют?

– Ошибаетесь, – торжествующе возразил шеф. – Меня направляет совсем другая особа: это научный аудитор – очень уважаемый человек с высокой ученой степенью. Он прибыл к нам с проверкой научной и финансовой деятельности. Видите, я даже ничего не пытаюсь от вас утаить. Профессор был в ужасе от ваших планов и потребовал немедленного закрытия программ. И потому…

– Стойте, – сказал я. – Откуда он взялся, этот аудитор? Сейчас, – я посмотрел на часы, – только начинается вечер, как он мог что-то проверить?

– Это не вашего ума дело, – грубо ответил Нагнибеда. – Итак, потрудитесь завтра прибыть…

– Нет, подождите! – мой голос зазвенел. – Я сильно подозреваю, что вы самозванец. Вы не разбираетесь в элементарных вопросах трудового законодательства. Как это так – уволить? С какой, позвольте спросить, стати?

Нагнибеда помолчал.

– Значит, вы не желаете подчиниться? – произнес он угрожающим тоном, какого я никогда раньше у него не слышал. – Что ж – сейчас я передам трубку самому аудитору, и мы посмотрим, сумеет ли он вас урезонить.

– Передавайте, – согласился я, призвав на помощь все свое бесстрашие.

На другом конце провода зашуршали и зашептали. Потом из трубки послышался необычайно приветливый, располагающий голос.

– Дорогой вы мой человек, – сказал аудитор. – Не следует кипятится, не вникнув в суть дела. Я признаю, что уважаемый Дмитрий Никитич взялся решать ваш вопрос излишне круто, прямо-таки по-большевистски. Отнесемся с пониманием: он, как-никак, администратор. Я предлагаю вам вот что: к чему ждать завтрашнего дня? Берите-ка машину, да подъезжайте прямо сейчас! Разумеется, вам возместят дорожные расходы. А чтобы вас хоть сколько-то успокоить, добавлю, что никакого возмущения вашей персональной деятельностью я не выказывал. Направление работ вашего института вообще – это да, тут имеются некоторые нарекания, но лично к вам претензий нет. Сверх того – ваша личность представляет для меня известный интерес. Думайте, что угодно, но я говорю сущую правду. Но не буду вас больше интриговать и объяснюсь подробнее при встрече. Мы вас ждем с нетерпением!

Аудитор вернул трубку Нагнибеде, и Дмитрий Никитич оказался на сей раз более любезным.

– Я был чересчур резок с вами, каюсь, – буркнул он с ощутимым усилием. – Что поделаешь – дело вышло за рамки моей компетенции. Останемся друзьями, приезжайте! Вы уж по старой памяти не подведите меня. Он… – На этом слове Дмитрий Никитич словно подавился и умолк.

Не говоря ни слова, я положил трубку и, опустошенный, начал собираться. Ладно, поглядим, кого там принесла нелегкая. Когти вперед, когти наготове. Хорошо б еще клыки. Безопасность превыше всего, будь она хоть личная, хоть коллективная. Так-то. Самосохранение, инстинкт.

Я наспех оделся, вышел на улицу, остановил такси. Жотова, накрашенная, сидела за баранкой. Я промямлил адрес, отвернулся и стал смотреть в заляпанное грязью окно. По тротуару спешили прохожие, и я насчитал штук двадцать знакомых лиц.

7

В институте, несмотря на позднее время, кипела работа. Как произвести множественное число от фамилии «Нагнибеда»? В общем, они туда-сюда сновали, а взад-вперед носились Жотовы. Других сотрудников я не встретил и мысленно взывал: «Апельцын! Милый, родной Апельцын! Как мне тебя не хватает! Я просто мечтаю встретить тебя, выходящего из сортира. Ты можешь, сколько тебе захочется, брызгать на меня полуржавой водой, ты можешь даже не мыть рук совсем – я все равно их горячо пожму, и даже расцелую. Где ты, любимый Апельцын? На кого ты меня покинул?»

Поднимаясь по лестнице, я вцепился в перила. Навстречу мне спускался пятнадцатый или семнадцатый Нагнибеда, одетый в щегольский итальянский костюм. Такой еще недавно носил именно Апельцын, и никто другой. На Дмитрии Никитиче костюм сидел, простите за избитое сравнение, подобно седлу на корове. Не помню, как я добрался до кабинета патрона. Я ожидал увидеть за дверью что угодно, но там ничего сверхъестественного не нашлось. При моем появлении Дмитрий Никитич встал из-за стола и подобострастно взглянул на расположившегося рядом аудитора.

– Да, Дмитрий Никитич, вы нас оставьте ненадолго, – кивнул тот. – Очень нас обяжете.

Нагнибеда, стараясь не встречаться со мной глазами, протопал мимо и выскользнул в коридор. Я стоял и рассматривал его собеседника. Этого не должно было случиться, но я чувствовал, как улучшается мое настроение, потому что аудитор не был ни Нагнибедой, ни Жотовой. Невысокий дородный мужчина предпенсионного возраста, изрядно лысый, с седыми височками, в роговых очках.

– Прошу садиться, – пригласил меня он, указывая на стул. Каким-то образом он угадал мое постоянное место, которое я неизменно занимал во время многочисленных летучек и планерок. Правда, благодарности он не дождался, поскольку мои коготочки если уж вылезли, так вылезли.

Аудитор сцепил на животе пальцы, откинулся.

– Я сразу расставлю точки над «i», – обрадовал он меня. – Аудитор – это я так, пользуясь случаем, заодно. Раз уж пришел, не грех и нос, куда не нужно, сунуть. Истинная цель моего визита иная, я приехал взглянуть на прототип. Я имею в виду уважаемого Дмитрия Никитича. Моя фамилия – Райце-Рох. Я профессор.

– Очень рад, – ответил я и машинально назвался.

– Вижу, что она вам ни о чем не говорит, – продолжил аудитор. – Да, жизнь моя сложилась так, что я часто остаюсь за кадром. А руку тем не менее приложил ко многому – с тех пор, как сделался своеобразным вечным скитальцем. Когда-то давным-давно я ставил эксперимент, надеясь докопаться до корней солипсизма – и угодил в ловушку. Превратился в плод больного воображения… С тех пор объявляюсь то тут, то там – ну, вам это вряд ли интересно. Тому, однако, лунатику, оказалось не под силу истребить во мне любовь к науке. И вот, объявившись в ваших краях, я занялся генетикой, результатом чего явилось великое открытие. Ничего удивительного в этом нет, я всегда делаю великие открытия. Мне повезло обнаружить глубоко запрятанный ген, доставшийся человеку, скорее всего, от рептилий. Этот ген программирует линьку.

Райце-Рох торжествующе замолчал в ожидании похвалы. Я человек понятливый, схватываю на лету. Мне дважды объяснять не нужно.

– Вы утверждаете, что все эти люди полиняли? – спросил я осторожно.

– Как один! – радостно воскликнул профессор. – Выделив ген, я, как вы догадываетесь, немедленно приступил к поискам активатора. Мне очень хотелось проверить, что получится, если этот ген активизировать. Естественно, я быстро добился успеха, нанял вертолет и распылил аэрозоль над городом. Теперь мы видим, к чему это привело.

Я смотрел ему в глаза и прислушивался к быстрым, тяжелым шагам, то и дело звучавшим в коридоре.

– Вы намекаете, что мне предстоит…– я навалился на стол, – мне предстоит… сбросить шкуру, будто я какая-то змеюжина, и обернуться кем-то из… тех? Тогда я сам, собственноручно…

Райце-Рох улыбнулся краешком рта:

– Утешьтесь, всегда бывают исключения из правил. И я – такое же исключение, как и вы. Не сомневаюсь, что будут и другие, помимо нас с вами. Мы, понятно, останемся в меньшинстве, и я пока не знаю, хорошо это или плохо. Со временем я обязательно выясню, почему так получилось и к чему приведет.

Я задумался. Мне не нравились его слова, хотя я испытывал огромное облегчение при мысли о жуткой участи, которой я чудом избежал.

– Да, придется выпустить когти вперед, – сказал я больше самому себе, чем этому выскочке.

– Вы смекалисты, – похвалил меня профессор. – Только что вы кратко обозначили одну из моих гипотез. Общество подошло к опасной черте – опасной настолько, что механизмы саморегуляции были просто обязаны включиться. Вы думаете, что кто-то конкретный, единственный и неповторимый влияет на ход вещей? Я – в той же мере пешка, что и вы с вашим институтом. Вам стали угрожать, вы ответили созданием убийственных систем. Настолько грозных, что другой системе ничего не оставалось, кроме как дать достойный ответ на ваши методы защиты. Тут подворачиваюсь я, с моим открытием… при поверхностном анализе – совершенно случайно. К чему теперь ваши лифты? ваши роботы, замки, «ежи»? Маргиналы и выродки усиленно линяют, преобразуясь в мирных граждан. Природа всегда находит адекватное решение, это известно еще со времен Мальтуса. Народы плодятся, страшась в то же время сцепиться всерьез? Тогда – землетрясения, или мор, или что-то еще, способное уничтожить излишки… Это вам в качестве заезженного примера.

Я покачал головой.

– Смущает отбор как таковой. Точнее, выбор… Почему – эти двое?

Райце-Рох недовольно поморщился.

– Я и сам не вполне понимаю. Вероятно, оптимальный набор качеств, необходимых для успешного выживания. С другой стороны, неизбежные браки, которые будут заключены, наводят на мрачные мысли. Когда появились первые экземпляры, я испросил себе доступ в базу данных, которой располагает одна из секретных служб и очень быстро нашел прототипы. Я навестил поликлинику, затем наведался к вам. Побеседовал… Походя свернул все это безобразие, – Райце-Рох описал рукой полукруг, намекая на институт с его грандиозными планами. Внезапно он засмеялся: – Надо же! Вашему боссу очень понравилась идея выступить родоначальником нового человечества. Если не родоначальником, то, во всяком случае, эталоном…

– В общем, Адам, – подытожил я подавленно.

– В некотором роде – да, – профессор снова захохотал.

Я встал из-за стола, подошел к окну, распахнул, выглянул. В коридоре топали и пыхтели, и те же звуки неслись с улицы, частично разбавленные автомобильными гудками, шумом ветра и звоном трамваев.

– У меня тревожные предчувствия, – молвил я, не оборачиваясь.

– Гоните их прочь, – откликнулся профессор. – Никто вас не уволит. А если захотите уйти сами, я помогу вам с местом. Вы нестандартно мыслите, у вас большое будущее.

– Вы так считаете? Между прочим. я имел в виду нечто иное. Правда, это тоже напрямую касается будущего.

Райце-Рох вздохнул, поднялся, подошел ко мне и остановился рядом. С минуту мы следили за уличным движением, потом он негромко проговорил:

– Да, вы правы. Существует и вторая гипотеза. Мы ведь не знаем, о какой системе идет речь. Вам не вспоминаются динозавры? Так вот одномоментно, невесть с чего… Они, возможно, начали линять…

– Верно, об этом я и подумал. Тогда почему бы нам не выждать? Я предлагаю заморозить наши проекты на неопределенный срок. Но – ни в коем случае не уничтожать под корень.

Райце-Рох долго не отвечал. Загипнотизированный городским пейзажем, он не скоро очнулся. Придя же в чувство, похлопал меня по плечу и вызвал по селектору Нагнибеду.

– Вашему сотруднику, Дмитрий Никитич, есть смысл задержаться. Да-да, он может принести большую пользу. Весьма перспективен. Отправьте его в продолжительный отпуск. Простите? Ясное дело – оплачиваемый, какие могут быть разночтения! И за такси! Скажите в вашей бухгалтерии, пускай там начислят. Не забудьте, ради Бога! Я обещал, а я не бросаю слов на ветер. Все, что угодно, только не слова.

© октябрь – ноябрь 1999

Дух и веревочка

Все семейства – и счастливые, и несчастливые – иногда посещает простая, нехитрая печаль. Вот, в одной семье пропало колечко, не Бог весть, какое ценное, но все же память.

Обыскали все углы, перерыли комод за комодом, заглянули под старые половицы – пусто! Нет колечка.

Тогда бабушка, с годами скорая все на большую и большую блажь, серьезно зашамкала:

– Это, не иначе, домовой утащил. Надо обвязать ножку стола веревочкой или тряпочкой – вещь сразу и найдется.

От нее отмахнулись, не веря ни в Бога, ни в дьявола, хотя квартиру, едва в нее въехали, обрызгали святой водой. И еще запустили первым котенка, дали ему на счастье лапами по столу постучать.

Но бабушка – даром, что старенькая вчистую – проявила упрямство характера: взяла, да без спроса и обмотала столовую ногу лохматым куском бельевой веревки.

Митя первым заметил, поднял ее на смех; старушка лишь выпучивала глаза и цыкала на внучка, грозя ему мелко дрожащим пальцем. И тронуть веревочку никому не давала, никого к ней не подпускала близко и даже обедать уселась с того угла, где хворая, перебинтованная нога получала лечение.

Колечко нашлось очень быстро. Оно обнаружилось в свежевыстиранном носке, когда папа стал совать туда ногу и в пылу одевания окольцевался очень туго. Палец у папы был еще тот, не из мелких. Никто не сумел объяснить, как кольцо угодило в носок.

Пошутили, поругались, позабыли; бабушка, шевеля губами, отвязала веревочку и спрятала в карман фланелевого халата.

– Ты смотри, домовой, не шали! – суровым голосом сказала мама, обращаясь к мебели, стенам, потолку и рассохшемуся паркету.

В общем, все развлеклись. Не надолго.

Пока не сгинули папашины часы: «командирские», предмет необоснованной гордости, поскольку папа никем не командовал. Но тем ужаснее утрата!

Поиски начали с ванной, затем переместили в кухню, перевернули все вверх дном – с нулевым результатом, а бабушка уж шаркала, кралась, пряча руку в кармане халата.

– Небось, был выпивши и не заметил, как отстегнулись, – брякнула мама: не ко двору, папа выпивал очень редко. И зыркнул на нее так, что та укрылась в буфете – стала, якобы, чашки и стаканы проверять.

– Может, Каринка заиграла? – Митя перевел командирские стрелки на трехлетнюю сестренку.

– Карина!! – приступили к той, возбуждая ответный рев.

Тем временем бабушка, тишком да молчком, ни с кем не делясь намерениями, заползла под стол и бережно перевязала ножку. Часа не прошло, как часы объявились. Они, как ни в чем не бывало, мирно лежали в выдвижном ящике комода. Семья клялась и божилась, что в ящике уже искали и не было в нем ровным счетом ничего командирского.

Бабушка победно поджала лиловые губы, и рот ее сделался похож на тараканью щель.

С третьей пропажей, навесной сортирной ручкой, случилась та же история. Вообще, ее частенько крали подгулявшие гости: легко снимается, изящной работы, да и просто остроумно, но тут никаких гостей не созывали. Веревочка помогла, и веревочку зауважали; что до бабушки – ее не слушали, ибо сочли известный ей магический прием отголоском старины, в которую та, быть может, в чем-то и разбиралась, но теперь ей, спустившейся к очевидному слабоумию, доступна лишь мелкая практика, и никакой теории.

Митя все-таки сделал попытку докопаться до правды.

– Ба, а ба?

– Чего тебе, Митюнечка?

– А зачем духу веревочка?

– Кто ж его знает, зачем. Может, играется с нею… Или понюхает, пожует. Похвалится перед кем.

Видя, что многого от бабушки не добьешься, Митя отошел. Целый вечер ходил он и думал, а поздней уже ночью, когда все спали крепким сном, стащил с подзеркальника мамину брошь и спрятал ее с буквально дьявольской хитростью.

Никто особенно не огорчился: приладили веревочку и стали ждать – занялись, то есть, обычными делами. Однако время шло, а пропажа оставалась пропажей. Мама встревожилась: брошь была дорогая. Бабушка тоже пребывала в растерянности. Качая седой головой и пожимая плечами, она препоясала другой предмет: кресло, за креслом последовали стулья и табуретки. Как ни грустно признать, дальнейшие старания тоже закончились пшиком.

Каринка, чувствуя, что дело для нее опять запахло керосином, сама, без напоминания прибежала из детской и, прижимая ручонки к груди, стала пищать:

– Не я! Это не я взяла, мамочка!

– Конечно, не ты, солнышко, – успокоила ее мама и косо посмотрела на вконец расстроенную свекровь.

– Конечно! – хмыкнул доселе молчавший Митя. – Что ему веревочка? Поиграл и надоело. Может быть, ему подложить куда-нибудь монетку?

– Монетку? – к удивлению и радости Мити бабушка просияла. – Надо попробовать!

И положили монетку – под батарею парового отопления, пять рублей.

А следующим утром видят: брошка лежит себе, сверкает на оттоманке, а пятерку – словно слизнула языком потусторонняя всеядная корова.

– Надо же! – радовалась семья. – Ты у нас, Митька, просто умник!

– Умник, – проворчал призадумавшийся папа. – Если он… этот… войдет во вкус…

А взрослые, приходится признать, частенько оказываются правы. Аппетиты призрака росли, да и вещи-то начали пропадать все дороже и дороже. Про бабушкину веревочку никто уже не вспоминал, и Митя лично спалил эту ветошь на газовой конфорке. Разумеется, семья не разорилась и даже близко не стояла к подобному бедствию. Домовой не зарывался, он честно брал то десяточку, то двадцатку – ну, не свыше полтинника, но зато исправно, не пропуская ни дня. Звали, конечно, батюшек и мамушек; некий лозоносец пообещал квартире скорый распад на молекулы, но денежки капали. Митя богател.

В одну прекрасную ночь он проснулся от того, что кто-то легонько трогал его за плечо. Митя приподнялся на локте и увидел, что в изголовье стоит с насупленным лицом дедушка ростом сантиметров в пятьдесят, с белой бородой и в тельняшке до полу.

– Отдай веревочку, – потребовал старичок.

Митя зажмурил глаза, перекатился на другой бок и натянул на голову одеяло.

– Отдай веревочку, – пробухтело над самым его ухом. Цепкая ручонка схватила край одеяла и оголила Митю полностью. – Отдай, тебе сказано.

– Зачем она вам, – пискнул Митя, не пытаясь даже выяснить, с кем же таким он ведет разговор. Он не успел выйти из возраста, в котором верят всему увиденному и услышанному.

– Нужна, – ответил дедушка упрямо.

– Зачем нужна?

– Нужна, и все. Не твоего ума дела, – дедушка сердился все пуще и пуще. – Твоими монетками да бумажками не удавишься!

Митя, забившись в угол кровати, не сводил с него глаз. Уголки его губ быстро подрагивали.

– Так вам веревочка удавиться нужна? – спросил он шепотом.

– Удавиться. Привалишься спиной, подсунешь голову, потянешься к свету – хр-ррр!… – Старичок, вспоминая доброе, огладил бороду, заулыбался.

– А..а дальше?

– Экий дурной! Дальше – снова живу, понял?

– Так, – Митя стиснул кулаки, решая, звать ли на помощь.

– Не зови, – посоветовал дедуля. – Ты же спишь. Давай веревочку.

– Веревочку… так вон, в шкафу… их там много! Возьми, сколько хочешь!

Старик в исступлении плюнул, растер лаптем дымящийся плевок.

– Хитер ты, а глуп. Мне та, та веревочка нужна! Какая была! У меня с ней хрящи горловые сроднились.

– Но… дедушка, ту веревочку я сжег. На плите. Извините меня, пожалуйста. Я не нарочно. Вы бы мне раньше сказали…

Седая борода дедули сама собой распалась надвое, отчего дохнул наевшийся праха рот.

– Твоя забота, отродье. Буду прятать. Покуда не отыщешь, буду прятать.

– Так сгорела же…

Но старичок пропал. Мите хотелось зайти на кухню, попить воды, но он не мог пошевелиться – так и просидел, не шелохнувшись и глядя перед собой, до самого рассвета. И дальше сидел: с петухами в его семье не вставали.

Утром же выяснилось, что бабушка куда-то ушла. Приперла ивовым прутиком входную дверь, замок не защелкнула, и ушла – в чем была, в ночной рубахе, латаной-перелатаной. Потом семье объясняли, что у слишком старых людей такое случается и называется дромоманией, склонностью к бродяжничеству. Походит, поищет в лесах травки, покушает грибков с черникой – глядишь, и вернется. Но в розыск, раз такое дело, заявили. А в розыске, естественно, выслушали.

– Наверно, наша бабушка была колдунья, – серьезно шепнула Мите Каринка. – Смотри: ушла – и больше ничего не пропадает.

– Да ну тебя, – огрызнулся Митя, думая про себя, что в словах сестренки что-то есть. Бабушка, судя по всему, притягивала к дому всякие неприятные вещи. Они словно чувствовали в ней нечто родственное.

Каринка надулась.

– Тогда давай в прятки играть, – сказала она строго. – А то я папочке скажу, что ты со мной грубо разговариваешь.

Митя закатил глаза и глубоко вздохнул. Бог с ней, как-никак – старший брат, да и от невеселых мыслей отвлечемся.

– Чур, я первая! – завизжала Карина. – Не подглядывай!

– Добро, – кивнул Митя солидно. Как будто он не знал, где искать.

Он вышел в прихожую, уткнулся в стену и начал отсчет:

– Десять… девять…

– Так нечестно, – послышался из комнаты голос. – Я не успею. Давай с тридцати.

– Тридцать… – послушно забубнил Митя. – Двадцать девять… двадцать восемь… двадцать семь… – Считая, он прислушивался к стихающему шебуршанию.

– Готово! – донесся голос Каринки на тринадцати.

– Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать, кто не спрятался – я не виноват, – выдал Митя скороговорку и отправился на поиски.

«В шкаф залезла, – подумал он сходу. – Вон, сопит оттуда. Ну, ладно, помурыжим».

– Та-ак, – изрек он вслух. – Под столом ее нет. Удивительно. И под диваном нет. Невероятно. И за занавесками – просто сказка! Куда же она подевалась? А-а-а!

И он торжественно распахнул дверцы шкафа. В шкафу Каринки тоже не было. Ни в ванной. Ни в уборной. Ни на балконе. Ни под пледом. Нигде.

Не было смысла выходить на лестницу – Каринка не умела отпирать сложный замок. Окна закрыты наглухо. Пусто.

Нет, кто-то идет, в дверном замке провернулся ключ. Митя рванулся в прихожую, где встретил маму, нагруженную пакетами, истошным воплем:

– Мама! Мама! Каринка куда-то пропала!

– Как это пропала? – та, отдуваясь, положила ношу на столик.

– Мы в прятки играли! И она куда-то залезла! И молчит! Я зову, а она не отвечает! Она обычно всегда отвечает, не выдерживает!

– Успокойся, – мама быстро прошла в гостиную, огляделась. – Карина, вылезай!

Не дождавшись ответа, она повернулась к Мите:

– А что – у папы ты спросить не мог? Почему такая паника?

– У папы? У какого папы?

– У твоего!.. Он сегодня выходной, спит без задних ног в спальне.

Митя попятился.

– В спальне папы нет.

– Как это – нет? Полчаса назад храпел, как сорок паровозов, и здрасте – нет!

Мама распахнула дверь в спальню и на пороге остановилась при виде аккуратно застеленной кровати и очков, лежавших на тумбочке в изголовье.

– Черт знает, что такое, – пробормотала она. – Погоди, в туалет схожу, а то не выдержу. А после разберемся.

Она заперлась на задвижку, зашуршала бумагой. Зашумела вода.

Митя без дела и мыслей слонялся из комнаты в комнату. Часы пробили полдень. Он прислушался: вода слилась вторично, потом еще.

– Мам, ну вылезай ты, наконец! – взмолился он жалобно.

Вода продолжала шуметь остаточным шумом.

– Мама! – позвал Митя.

Ему ответила мертвая тишина. Он взглянул на столик, заваленный продуктами и газетами.

– Мама!! – заорал он, приседая на корточки и тут же опрокидываясь на пол. Ни звука, ни шороха. Ушла? Ключи на столике, там же, среди сумок.

– Слышишь? – прошелестело у него над ухом.

Он кивнул, не оборачиваясь, пуская слюну. Издалека долетали дикие, исступленные вопли.

– Им там ох как несладко, – сказал ночной голос. – Понимаешь? Там очень жарко. Неслыханно жарко. Но там же веревочка! Огонь к огню. Ведь ты ее сжег. И все они ищут веревочку. Она горит, они ищут, и будут искать, пока не найдут. И им будет гораздо, несравнимо жарче, чем какой-то веревочке.

– Так выпусти их, она все равно сгорела, – отозвался Митя почти неслышно.

– Ну, нет, чем больше людей участвует в поисках, тем скорее найдут. Да что ты сидишь! Пошли! Ведь жег-то ты! Ты спалил! На тебя вся надежда! Давай, утри сопли, и отправляйся со мной… С тобой-то мы их быстро вызволим… Ты у нас голова… наша опора… Сейчас прямо и найдем… Давай, паря, вставай-ка, тебя ищут и ждут… Даже потеха: он их – здесь, а они его – там! Рукавицы искали, а те – за поясом. Шевелись, шевелись, поторапливайся!

© июнь 2000

Манна

– Жри, – приказал человек.

Его сын, подросток лет четырнадцати, молчал и упирался, но отец крепко удерживал его за меховой воротник.

– Жри, дома пусто, – настойчиво повторил отец. Перчаток на нем не было, и пальцы побагровели от холода.

Манна выпала ночью. По виду она ничем не отличалась от снега, и все горожане были рады ему после теплой, дождливой зимы, давно не редкостной в исконно северных краях. На кухнях исступленно и безграмотно шептали про Гольфстрим.

Но манна жгла, словно лава, побелевшая от ярости зимней обманчивой белизной. Ударил мороз, но она не давала тепла.

Стоило поднести к ней ладони, она не грела.

– Ешь, – отец толкнул сына-подростка, и тот едва не упал на колени – его шаровары, случись такое, сейчас бы обуглились.

Оба теснились на тротуаре, на крышке люка, откуда валил пар, перед которым были бессильны и снег, и то, что его заменило. Добирались скачками, по доскам и битому кирпичу. Крыши домов дымились, но дома стоял волчий холод. Царила дикая стужа, и плавились полозья кем-то брошенных санок, пылала горка, а неосторожные, забытые варежки разгорались беспомощными факелами.

Казалось, что жгли на потеху, как некогда поджигали пингвинов их первые открыватели. Периодически шел редкий дождь из жаб, которые мгновенно замерзали хоть и в шекспировских объятиях, зато в арабских сексуальных позах.

Отец нагнулся, достал из сумки черпак и термос, украшенный китайскими поднебесными павлинами. Павлины сидели молча и равнодушно рассматривали друг друга. Он принялся, орудуя черпаком и черенком попеременно, набивать термос неподатливой манной.

– Мамуля голодная, – приговаривал он, сдувая с черенка крупицы манны. – И на саночках не свезешь хоронить – кремируется… Где мамуля, где саночки – шут его разберет…

В окнах маячили редкие перепуганные лица, но отцу было все равно.

Он старался не смотреть на обугленных птиц, собак и кошек, еще дотлевавших на детской площадке. С помойки тянуло смрадом.

– Богом тебя заклинаю – ешь! – взмолился отец. – Смотри – я же ем.

Он пригубил из черпака.

– Прямо с земли? – спросил его сын, чуть успокоенный.

– Да, прямо с земли.

Подросток, не отрываясь, взирал на догорающие автомобили и железные качели, раскаленные добела. Деревянные сиденья превратились в уголья. На месте игрушечных пластмассовых ведер, накануне забытых по странной коллективной забывчивости, образовались разноцветные пятна, издававшие резкий химический запах.

Небо было чистое и солнечное. Высоко-высоко петляла хвостатая искорка-звездочка – реактивный самолет.

Свирепствовала сирена, гудела сотня гудков.

– Ешь, – рассвирепел отец, отказываясь от домашнего, наполовину бранного, наполовину шутливого «жри», и сын сообразил, что еще немного – и тот толкнет его лицом в искрящийся снег, отражающий жадное зимнее солнце.

Он принял черпак и начал есть.

– Сладко, – заметил он мрачно и недоверчиво. У него был переходный возраст, и он всегда ходил мрачный, покрытый прыщами. И постоянно перечил, имея особое мнение по каждому поводу.

– Нормально, – не удержался он от похвалы. – Но соли маловато. На манную кашу похоже.

Отец завинчивал термос. Он подбросил его в руке, испытывая на вес.

– Обувь береги, когда тронемся. Она горит, не напасешься, – предупредил он сына, скашивая глаза на собственные, слегка оплавленные ботинки.

…Через четыре же ночи случилась пурга, предрассветная.

© февраль 2005

Дырявый товарищ

Зодиакальные Раки питают слабость к старым вещам.

Когда мне было шесть лет, я еще не успел осознать себя зодиакальным Раком, и новые вещи мне тоже нравились. Не всякие, конечно. Однажды мне подарили новое одеяло, на которое мне, желавшему чего-то другого нового, было глубоко наплевать, и бабушка сильно обиделась, что не сделало чести ее рассудку. Совсем иначе вышло, когда отцу купили новый письменный Стол, который, по сумме трех измерений, будет писаться с заглавной буквы, а мне отдали его прежний, для него старый, но для меня – новый. Потому что раньше у меня вообще не было никакого стола. Его перенесли в гостиную, совершенно пустой, с покрытием из кожного заменителя, без стекла, и мама положила на него какую-то толстую книгу – по-моему, словарь или том Марка Твена. Я молча подошел и переложил сей предмет на другой стол, обеденный. Как будто походя, случайным движением, «прихватил», освобождая поверхность. Будь я животным, оставил бы метку и застолбил место.

– Ну, парень, нельзя же быть таким жадным, – сказал отец, и я не помню, что сделал – вернул ли фолиант на место или оставил перемещенным.

Я не припомню и того, чем заполнял этот стол – ни вещей, ни идей.

Зато по достоинству оценил Пространство под столом, квадратную пещеру с перекладиной. Та перекладина располагалась так, что на ней не повеситься, она предназначалась для коротеньких ног, и это мое нынешнее лезет в минувшее со своим прикладным пониманием перекладин и балок. Я забирался под стол прятаться. О чем я там думал, неизвестно. Мне было мало открытой пещеры; я выпросил тряпку и кнопками пришпилил ее к полированной кромке – завесил первобытное пространство, как шкурой. Конечно, то был аналог потайных уголков моего подсознания, но там находились настолько сложные вещи, что я просто не мог их воспроизвести под столом, и тайное оставалось непроявленным и нематериализованным. Там не было ни единой игрушки.

Порывшись в темном углу души, я не задерживался и быстро вылезал. Бывало, я умилял этим кого-то; бывало, что нет. Играет себе ребенок – и слава богу.

Передняя кромка по сей день осталась дырявой; их там десятки, сотни кнопочных дырок.

С годами стол заполнился и переполнился, готовый лопнуть от несварения желудка.

Меня постоянно терзали да мучили: прибери – да сейчас, я уже разбежался, уже прибираю. В древнем дядюшкином радиоприемнике, что маялся в углу стола под кипой конспектов, среди радиоламп хранился моточек бинта, пропитанного маковым соком.

Стерилизатор в тряпице, упрятанный в дутую папку с бумагами.

В каждом ящике, за книгами, тетрадями и, стыдно выговорить, рукописями – порожняя посуда из-под зелена вина.

Однажды ее нашли всю сразу и демонстративно выставили на обеденный стол, чтобы я устыдился, но я устыдился гораздо меньше, чем в день, когда перекладывал туда мамину книгу.

Стол был забит моим Я, но под столом, как и в детстве, царила полная пустота. Мутные памятные миры не расставались с секретами.

Я обращался со столом, как со всякой заурядной вещью. Случалось ему наподдать, случалось расколотить настольное стекло, залить, засыпать пеплом, оцарапать.

Дырявая кромка, словно источенная жучком, таращилась на меня безропотно, не побуждая к пряткам. Перекладина постоянно мешала, и я машинально пинал ее, когда принуждался сидеть за столом и писать скучные ереси.

Женившись, я переехал, а стол остался.

В начале девяностых, когда меня соблазнили постом заведующего при целом табуне вспомогательных лошадок, да еще в частном, да в придачу курортном отделении, я мигом вообразил себя в отдельном кабинете с телефоном. Как я начальствую там за столом. Однако у жулика, который создавал эти райские кущи ради мелкой наживы, подходящего стола не нашлось, и он сам разводил передо мною руками, негодуя:

– Как! У Заведующего должен быть стол!…

Было ясно, что стол для Заведующего не возьмешь из столовой, не уведешь из палаты: принципиально возможно, но несолидно. Стол должен был отличаться.

Недолго думая, я предложил друга детства. У Драгунского есть рассказ с таким же названием: «Друг детства», где главному герою предложили воспользоваться старым медведем, как боксерской грушей. И тот не воспользовался, что-то его удержало. Меня же ничто не держало; для шефа-мошенника сгонять из Курорта в Питер было дело плевым, и мы, как воры, поднялись на пятый этаж моего старого дома, к родителям – отца к тому времени уже не было, и мама предлагала, по-моему, его Стол, но я выбрал свой, дырявый, благо он был и меньше, и легче отцовского мастодонта. И соответствовал.

Под ним уже что-то клубилось, лишь мне понятное и видное.

К столу приставили облезлое кресло, и я мгновенно пожалел о своей затее.

Через полгода отделение приказало долго жить, и я убрался оттуда, несолоно хлебавши, оставив все, забрав разве некоторые бумаги.

И вот, как сегодня помню, наступил месяц май; наступил и почти завершился. Карьера предприимчивого господина в халате рухнула, меня пару раз откачали после запоев, навеянных общей бесперспективностью. Повсюду разгуливали обезьяны в малиновых и вишневых пиджаках, и пиджаки хозяйничали по праву сукна и расцветки. Хозяева отделения готовились к отъезду в Чикаго, и я много раз, надоедая, звонил им, выпрашивая стол, за которым чего только не было, когда я дежурил – хуже того, я даже смел, попивая из простецкого стакана, объяснять разным змеям и тварям происхождение дырок, и веселился над вещами, которых не вернуть. Подобная откровенность, думалось мне, располагает и трогает. Я чуть отъезжал в руководящем кресле и медленно, гипнотически постукивал ботинком по перекладине.

Вдруг я надумал спасать стол.

Договорился с тестем, что был на колесах с прицепом, примчался в Курорт.

Отделение уже полностью утратило недавний облик, вливаясь в опасную, изнутри отвратительную структуру местного санатория. Стандартная уборщица, наполовину робот, пылесосила незнакомую ковровую дорожку.

Дверь в кабинет болталась распахнутой; табличку я снял, когда бежал, и до сих пор храню как забавную реликвию. Письменный стол стоял на лестничной клетке в окружении незнакомых уродов: полустолов-полупарт, безмолвный и готовый к неизбежной инвентаризации. Я живо представил белый пятизначный номер у него на боку.

Мы подхватили стол, поставили в прицеп и понеслись по Приморскому шоссе – подальше от Дахау, где старым товарищам выставляют клеймо.

Минут через десять тесть глянул в зеркальце и рявкнул:

– Стой!…

Оказалось, что стол распахнулся. Из его ящиков, которые, как языки, наполовину вывалились, выпархивали, разлетаясь по дороге, псевдобольничные документы, проштампованная липа, фиолетовая дрянь с печатями, копирка, памятки, кроссворды, инструкции… Возвращаясь к своим, стол поспешно выблевывал чужое.

Теперь он в полном и безраздельном владении дочки.

Он снова – Пещера.

И дочка, как полагается женщине, относится к обустройству жилища с большей ответственностью, чем это делал я, аника-воин. Ни проколов, ни дырок; вход в пещеру завешен меховыми изделиями, подоткнутыми под стекло. Под столом – целый мир, где нет ничего лишнего и ненужного: оно лишь кажется таким непосвященному. Там есть даже свечка, и дочка зажигает ее, когда я сажусь ей читать про мушкетеров и кардиналов. Осмелимся назвать очагом.

А у меня стоит Стол.

Под ним нет перекладины, но и не пусто. Под ним – процессор; в корпусе – жесткий диск, а на диске – многое, о чем я не должен был рассказывать, но давным-давно рассказал. Там, наконец, сгущаются и материализуются Тени. Их у меня две. Первая, обычная, – слева. Вторая – в ногах.

© февраль 2005

Content

Обиженный полтергейст
Рассказы
Алексей Константинович Смирнов

В гостях у клоуна

Уроборос

Dress Tease

Господин очернитель

Вечный двигатель

Вдох-выдох

Джинн тонет

Пусть будут узоры

Пора на дембель

Сорбент

Таможня

Новое платье короля

Уши под хреном

Пленники фольклора

Рыба

Пищевая цепочка

Обиженный полтергейст

Методом тыка

Мощи

Найди меня

Любой дурак

Королевские капли

Изгнание ангела

Зубы

Антигримаса, или Осторожно, март!

Саддам Кадмон

Сохранить как

Ангел катафалка

Вернулся ИИВВААНН

Каравай

Зоонавты

Вечная память

Когти вперед

Дух и веревочка

Манна

Дырявый товарищ