Елена Бочоришвили

Только ждать и смотреть

Художественное оформление и макет Андрей Бондаренко

© Е. Бочоришвили, 2013

© Éditions du Boréal

© А. Бондаренко, макет, художественное оформление, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Ришару Шартье

Только ждать и смотреть

Время от времени с братом профессора Дюбе случались приступы. Он раздевался догола, залезал на дерево и пел. Женщины выбегали в сад и смотрели на него во все глаза. В первый раз, может быть, или в последний они видели голым красивого мужчину. Целую жизнь ведь можно прожить и не увидеть.

Ванечка обнимал дерево детскими ручками и плакал. Он звал Андро по имени, а тот не откликался.

– Посмотри на меня, – просил Ванечка, – посмотри только!

Но Андро не смотрел. Он пел. Облака и птицы проносились над его головой. “Весна моя, любовь моя…” Он стоял на ветках, расставив ноги, – под ним валялся Монреаль, – и одна нога его, правая, была в носке.

– Душа – в правой ступне, – объяснил как-то Андро своему брату, профессору Дюбе, – ее всегда надо держать в тепле!

Полковник с железными зубами, который служил на государственной южной границе в своей экс-посткоммунистической стране, вылезал в окно и смеялся: “Да чтоб из-за бабы, да это каким же педиком надо быть!” А иногда злился: “Слезай, птичка с яйцами, а то я тебя быстро с ветки сниму!” И на людей кричал, держась за оконную раму: “Ковер тащите! Что смотрите? Убьется ведь!” И не разжимал пальцев, чтоб самому из окна не выпасть.

Ванечка бежал за лестницей, которой не было.

Люди внизу, под ногами Андро, продолжали скользить по грязному снегу и ругать мэра города. Будто это мэр лично не вышел с утра с лопатой и не убрал талый снег. Бабушки в шубах из мертвых животных ступали осторожно, как по битому стеклу. Боялись упасть и не встать. Прыщавые школьницы, с лицами бледными и носами красными, спешили в школу в сапогах на босу ногу. Шик у них был такой, в самый лютый мороз – без чулок и даже, говорят, без исподнего. И повсюду, как забытые зонтики, висели объявления о продаже квартир. Будто весь город желал переехать. И у агентов на портретах были белые, замерзшие лица.

Весна была уже рядом – летали ведь птицы и облака! – а все не шла, будто жила за Берлинской стеной. “Весна моя, любовь моя, приди, приди! – пел Андро с дерева. – Сердце мое все в крови, разрывается!”

Да, зови не зови…

Лилька-Блин, как назло, каждый раз упускала песню Андро. Она потом умирала от горя. Сидела на огромной профессорской кухне, пила бесконечный чай и сокрушалась. “И где ж я, блин, шлялась?” Чего бы она только не дала, чтобы увидеть брата профессора Дюбе голым, в одном носке на правой ноге. Это ведь почти то же самое, что увидеть голым самого профессора Дюбе! Лилька бегала на языковые курсы, а говорить все равно не умела. Уж лучше бы сидела дома и дожидалась, пока Андро на дерево залезет!

– Ах, я так хотела услышать, как Андро поет, – объявляла она, невезучая, сидя в новом платье больной профессорской жены. И бирки торчали в разные стороны. – За хорошую песню я жизнь отдам!

За песню?

Из дома профессора Дюбе выносили ковер и растягивали его под деревом, на сером снегу. Андро допевал свою песню и падал. Не прыгал, а падал, как умирал. Ванечка закатывал его в трубу и нес домой. Ванечка однажды, поспорив, на спине пианино перенес.

И когда наконец Андро уносили, полковник закрывал окно и бежал искать Наташу Черную. И находил, и бил.

Ванечка разворачивал Андро на кровати и плакал.

– Хочешь, я тебе ее приведу, я ее из-под земли достану! – всхлипывал. – Ты же мне как отец, как отец…

Андро лежал в одном носке и молчал. Смотрел в потолок красивыми стеклянными глазами и не пел, как всякий труп. Толстые ангелы сидели на потолке и не стреляли – жалели стрелы.

– Екатерина! – кричал Ванечка, как будто Екатерина была рядом и могла его услышать. – Посмотри, что ты с человеком сделала! Ну что тебе стоит его полюбить?!

Как будто Екатерина могла полюбить.

Хозяин дома, профессор Дюбе, в сад никогда не выходил, хотя песни брата, наверное, слышал. Он сидел у себя в подвале и играл на пианино. Не Горовиц, скажем прямо, не Горовиц! Но Наташа Черная – “И почему Наташа, если она черная?” – всегда оповещала его из-за закрытой двери. Она ставила метлу на пол, как ружье, и рассказывала: “Разделся догола, и залез, и запел”. Хотя в саду под деревом ее и не было! Она валялась, безобразно раскинув ноги, как вареная курица, где-нибудь на кухонном полу, пока Андро пел. И пока полковник с железными зубами, который служил на государственной южной границе, не отыскивал ее, не бил по щекам и не приводил в чувство.

– Весна моя, любовь моя, приди, приди!.. – хрипела Наташа под закрытой дверью. Изображала Андро.

Профессор Дюбе не приближался к двери и не открывал. Наташу это не волновало.

– И говорила мне Екатерина, – шептала Наташа, – никто не любил меня так, как он, а я не могу, не умею…

– Не могу? – вдруг эхом отзывался из-за двери профессор Дюбе. – Не умею?

Потом Наташа поднималась на третий этаж, врывалась в комнату Клары, больной профессорской жены, и заводила театральным голосом: “Весна моя, любовь моя, приди, приди, сердце мое все в крови, разрывается…” И про Екатерину: “Единственный человек, кто когда-либо любил меня… а я не могу, не умею…” И про агентов недвижимости заодно, что висят повсюду, как портреты вождей, надоели. А других украшений в городе – как кот наплакал, ищи-свищи. Один серый снег! И девки-школьницы все без трусов, хотя кто проверял. Обнимала свою метлу, трясла головой, раскидывала вокруг черные волосы и продолжала.

Женщины, что дежурили возле постели больной Клары, от рассказов Наташи плакали. Даже те, что сами стояли в саду под деревом и песню Андро своими ушами слышали. Это ж надо уметь так рассказывать! Лилька-Блин считала, что хороший рассказ – даже лучше, чем секс.

– Ну чего же она, Екатерина ваша, не может человека полюбить? – возмущались экс-коммунистки, все с плохими зубами и в новых платьях больной профессорской жены, и бирки в разные стороны. – Или хоть обогреть? Разве можно людей с ума сводить? Вот дрянь, а!

Жена профессора Дюбе, женщина с прекрасной грудью, не отзывалась даже эхом.

Екатерина к тому времени уже давно покинула профессорский дом, и не звонила, и не приходила, хоть и жила в Монреале – работала в каком-то театре. В комнате, которую она раньше занимала, всего дня два, валялись только ее желтые туфли, в которые все по очереди влезали, как в туфли Золушки, но никто не влез, даже Ванечка, который покупал себе обувь в детском отделе. И потому непонятно было, почему вдруг сейчас Андро, брат профессора Дюбе, пошел раздеваться догола, и лазить по деревьям, и петь. Весна? И почему он любил ее, а не какую-нибудь другую женщину-эмигрантку из профессорского дома, ведь их там столько, бери – не хочу. И как это получилось, что Андро оказался единственным, кто любил Екатерину, разве не все подряд ее, красавицу, любили?

Любовь, чужая, – вещь непонятная.

Однажды во время любовного приступа Андро попытался пробраться, в одном носке, в комнату Клары, больной профессорской жены. Наташа Черная увидела его на лестнице, вскрикнула, шлепнула на пол метлу и упала. Раскинула ноги в разные стороны – ну точно вареная курица! И разбила себе голову, в кровь. Может, из-за вида крови или из-за того, что дорога была женским телом перекрыта, но Андро не стал подниматься на третий этаж, а пошел в сад, как обычно, и залез на дерево, и запел.

“Весна моя, любовь моя, сердце мое разрывается…”

И опять над его головой понеслись друг за другом птицы и облака, и заметался под деревом заплаканный Ванечка. И как всегда, плевать хотели на любовь белолицые агенты по недвижимости и бабушки в мертвых шубах. А беструсовые прыщавые школьницы… Но, когда полковник, поразвлекавшись, нашел наконец Наташу, негритянскую дочь русского народа, она лежала, бездыханная, в целой луже крови. Вот когда полковник с железными зубами вынул из себя командирский голос, как вынимают из ножен шпагу, и заорал, что больше так продолжаться не может.

И тут же в доме профессора Дюбе появился еще один эмигрант, глухой старичок Пармен, который разговаривал сипящим шепотом и, идя вперед, смотрел влево. Ему полагалось присматривать за сумасшедшим Андро, когда всем остальным – за больной мадам Дюбе.

Профессор Дюбе вышел на кухню из подвала, где жил, сел за стол, с краю, и вроде хотел представить нового жильца. Или поговорить о том, что больше так продолжаться не может. Хлопал себя по всем карма нам, будто искал слова. Думал поговорить по душам? Но ведь он не умел. И играть не умел – не Горовиц! Вот так посидел, помолчал, отказался от чая и ушел.

“Хороший он человек, – сказали его жильцы-приживальцы, – да дурак!” Они его не понимали. Зачем он живет в подвале, один, а дом полон чужих людей? Зачем он обложился эмигрантами, как динамитом, а вдруг рванет? Как это получилось, что профессорский брат жил не в Канаде, а в какой-то там исчезнувшей стране? И почему профессор все время молчит? Языки знает, а общаться не умеет! Не мы!

Они и про страну, в которой жили, говорили: “Хорошая страна Канада, да дурная!” Берут нас сюда, а как жить – не говорят! Мы ведь без указок не можем, не привыкли! Мы не вы!

И раз в месяц, точно по расписанию, словно их кто-то ждал, словно они кому-то были нужны, словно в доме профессора Дюбе и без того не было полно людей, чьи имена уже начинали путаться, а сами они – болтаться под ногами, приезжали профессорские взрослые дети – Бен и Лиз. И Лиз – с подругой! И эмигранты умирали от страха – а вдруг с Андро случится приступ? И не спрячешь ведь его – он поет! И Лиз скажет отцу – я вот тут приезжаю со своей лесбиянской подругой, а твой брат на дереве поет! Зачем ты привез его сюда, разве в Канаде своих сумасшедших не хватает? И эти жильцы – приживальцы – зачем они тебе? Эмигранты – обломки затонувших кораблей!

– Выгонит, сука, – говорил полковник, который служил на государственной южной границе в герметически закрытом государстве и потому все знал, – на деревьях спать будем!

Эмигранты не опускались до мысли, что Лиз на них наплевать. Что они с их железными зубами и пустыми разговорами на кухне, и дядя, что раздевается, и отец, что вечно на пианино стучит, и мать, что ходит под себя, но с прекрасной грудью, – да сдались они ей! Лиз хотела ребенка завести. Ей, как в хоккее, надо было забить гол и сесть на скамью.

Лиз приезжала со своей любовницей, безгрудой балериной с чугунными ногами, и занималась делом. Балерина упирала бритую голову в кожаный диван и поднимала кверху мускулистые ноги. Лиз заливала в нее продукцию таким же шприцем, каким Наташа Черная поливала маслом куриц. И все у них было расписано по минутам, жильцам не обсуждать, а восхищаться следовало бы. Как только самолет шел на посадку, Лизина любовница начинала овулировать. Вот какая организация труда, это тебе не коммунизм.

Барабанщик Бен, младший сын профессора Дюбе, уже был на месте, с журналом в руках и новой татуировкой на теле. Такой же длинный, как и сестра, но не квадратный, не холодильником, как она, а худющий. Лиз его доставала из всех городов, где у него бывали гастроли. Он всегда приезжал на день раньше, чем сестра. Он ей нужен был отдохнувший, в хорошей физической форме. Лиз потребовала, чтобы он слез с наркотиков, и он слез. Может, ему самому было интересно – как это, без наркотиков? Колеса самолета касались земли, бритоголовая балерина начинала овулировать, а барабанщик Бен – собирать продукцию в чистую баночку.

Нет, не коммунизм.

А вот в профессорском доме никак не могли вы числить, когда же Лиз приезжает. То ли на следующей неделе, то ли через две. Сидели и гадали, распивая чай на огромной профессорской кухне. И Монреаль валялся под самыми окнами и держал в объятьях талый снег. Ровно на двадцать восьмой день, товарищи коммунисты! Каждый раз, когда Бен появлялся в дверях со своим “Плейбоем” в руках, все прямо отпадали. Не ждали! Начиналась беготня по этажам и перетаскивание мебели. Слава богу, он на день раньше Лиз приезжал, она бы их быстро считать научила.

– Сколько у них здесь геев, с ума сойти! – возмущались жильцы-эмигранты. – У нас тоже, наверное, есть, но ведь не так же нахально, не вслух! И отчего женщины становятся лесбиянками? Из-за несчастной любви?

В дни, когда приезжали дети, у профессора вдруг появлялись дела. Его выстреливало из подвала. Он куда-то ходил, кому-то звонил. Он будто избегал их, собственных детей. Не было между ними общения, как раз того, что бывает между эмигрантами, когда они все из одной страны. Говорили, что профессор ходит к психологу и платит ему за то, чтоб тот его выслушал.

– Педик! – заключал о нем полковник. – Все они тут педики!

А разве сам полковник говорил кому-нибудь о том, что думал? И разве легко найти человека, который тебя выслушает?

Ванечка собирал свою постель в комок – освобождал кожаный диван. Он переходил спать в самую дальнюю по коридору комнату, с окнами в сад, где когда-то, всего на два дня, останавливалась актриса Екатерина, на любовь не способная, и где еще валялись ее желтые туфли, в которые все влезали, да никто не влез. Он шел со своим бельем по коридору и напевал: “Весна моя, любовь моя…”

За его песню даже Лилька-Блин бы жизнь не отдала.

И вот так, очень быстро, дом профессора-этнолинг-виста Ришара Дюбе заполнили люди из разных экс-посткоммунистических стран. Эмигранты – обломки затонувших кораблей. Вынесло их волной на берег – иногда людей, а иногда щепки. Так падают в ящик шахматные фигуры после игры. Король склоняет голову к ногам чужих пешек, королеву ласкает бешеный слон. И все равны. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Но каждая пешка ждет в награду ферзя только за то, что она проходная.

– Как же она Наташа, если она черная? – просипел глухой Пармен, примеряя на себя желтые туфли актрисы Екатерины. Каждый, кто видел Наташу, об этом спрашивал. Он почти влез в желтые туфли и пытался пройтись в них, идя вперед и глядя влево.

– Папа ее был из Камеруна, а мама русская, – объяснил полковник с железными зубами, который вообще-то был подполковником, но никому не хотелось ломать язык. И знал полковник все потому, что служил на южной границе, а не на северной. А у тех, кто на северной служит, мозги от холода застывают. Без солнца…

Полковник предупредил Пармена: “Ты над ней не смейся, в этом доме над черными не смеются!”

– А тебе какая разница, интересно? – просипел глухой старичок.

– Есть, значит, разница, – ответил полковник. – Птичка ты безголосая…

Профессорский дом стоял на вершине горы Мон-Рояль, на самой престижной улице города, где, по словам Наташи Черной, за миллион можно купить только мусор, а под ним валялся, дымился, искрился и мигал огнями весь Монреаль. Но соседи вокруг не смотрели в занавешенные окна и не любовались. И зачем тогда иметь дом “с видом”, если на “вид” не смотреть? Не мы! На самой престижной улице города никто никогда не открывал окон. Хотя жили ведь люди – вылетали из гаражей блестящие машины на огромной скорости, не успеешь разглядеть. Лишь жильцы – приживальцы! – профессора Дюбе пили бесконечный чай на огромной кухне и смотрели вниз, на синий город, по старой коммунистической привычке ничего не делать. Лилька даже открывала окно, когда курила, – вытряхнуть пепел или выбросить бычок, а полковник – только чтоб покричать на Андро. У полковника был страх высоты, который с годами не слабел, а крепчал, полковник уже себе под ноги смотреть не мог – высоко!

Экс-коммунисты ходили по разным кабинетам и встречались с бюрократами, как все эмигранты. Отдавали бумажки, получали бумажки, ждали, ждали. Бюрократы не общались с ними – может, им было не положено, а может, они не умели. Как профессор Дюбе! Не разговаривали с ними “по душам” и люди на улицах и в магазинах – всем было некогда. И телевизор жильцы смотрели, и радио слушали, да ничего не понимали! Потому эмигранты жили как на острове – общались друг с другом, и все. Хоть и не было у них ничего общего, кроме прошлого, нелюбимого. А разве нелюбовь объединяет? Пролетарии всех стран, соединяйтесь?

Глухой Пармен, безголосый, нашел лестницу, приставлял ее к дереву каждый раз и ждал, пока Андро слезет, в одном носке. Он водил Андро вокруг дома, держа за руку, как ребенка. Так водят по кругу взмыленных лошадей после забега.

– Меня в войну танк переехал, знаешь, – сипел он Андро, а сам шел вперед и смотрел влево. – Никто мне не верит! Лошадиного дерьма на поле полно было, я в него лицом зарылся. Дерьмо меня и спасло…

Длинный Андро семенил за маленьким Парменом по пустынной улице, мимо замков с закрытыми окнами, мимо диковинных садов и бассейнов под серым, талым снегом, и приходил в себя. “Я тебе верю, – говорил он глухому Пармену, – верю!” И шел мириться к Ванечке с корабликом в руках.

– Как же ты мог, – плакал Ванечка, двадцатилетний борец в костюмчике из детского отдела, – ты же мне как отец!

Андро смотрел себе под ноги, обутые – он в доме никогда туфли не снимал, и за это Наташа его ненавидела, – и молчал, не пел.

Ванечка доставал шоколадную коробку с фотографиями и выкладывал все для Андро. “Это мама (умерла два года назад), это дом, где я вырос (продали, есть было нечего), это собака моя, Дружок (под машину попала), а здесь, третий слева, – мой отец. Видишь, высокий, как ты, а я вот коротким вышел”. Наташа Черная все объяснила Ванечке – о чем можно говорить с Андро, а о чем нет. Но Ванечка не выдерживал. Его прорывало.

– Хочешь, – кричал он, – я тебе ее приведу, я ее из-под земли достану! Ух, Екатерина!

Андро вставал молча и шел к двери.

– Ну вот, – обижался Ванечка, – опять…

Андро носил кораблики в подвал, в комнату профессора Дюбе. Он часами слушал, как брат играет. А разве то, что выделывал на пианино хозяин дома, можно слушать? Иногда профессор Дюбе бросал свои пустые занятия и разговаривал с Андро. Наташа Черная становилась под дверь, обнимала метлу и превращалась в слух.

Вначале Андро быстро и ясно излагал брату свой проект спасения человечества – из-за этого проекта он, собственно, и прибыл в Канаду. “Аппарат погружается на дно и специальными пружинистыми ушками…” Голос Андро понижался – опускался на дно моря, а потом взлетал к небу: “…и со дна поднимается це-о-два!” Вот она, энергия, что спасет человечество! Минута ликования. Потом он возвращался на землю, в серый зимний Монреаль.

– Сверху даже небоскребы маленькие, – сообщал он брату. – Вчера тебе опять никто не звонил.

– Сумасшедший! – шептала Наташа из-за двери.

– Вчера? – повторял за ним профессор Дюбе. И спрашивал себя: – А что, вчера был Новый год?

– Люди создали гигантскую машину-государство, отлаженную как часы, – говорил сумасшедший Анд-ро. – Но сами превратились в винтики-шпунтики этой машины, в запасные части, в колесики без имен. Спешат, спешат. А мечтать – когда? А петь – когда? А любить? Это и есть твой капитализм?

– Капитализм? – эхом откликался профессор Дюбе.

– А разве коммунизм лучше? – снова спрашивал брата Андро. И ходил из угла в угол, носил грязь, не ленился. – Как мне жить без любви, без красоты, скажи? И без весны? Весна придет хоть когда-нибудь?

– Зачем она тебе, весна? – решался иногда на вопрос профессор Дюбе.

– Душа моя нуждается в тепле, – отвечал Андро. И удивлялся – разве не ясно?

– Тепло идет от человека к человеку, одна душа согревает другую. Я понял это в твоей стране. Вот та энергия, что может спасти человечество, – запинаясь, выкладывал свои мысли профессор Дюбе.

– Ах, оба они сумасшедшие! – решала Наташа, обнимая метлу.

Потом Андро спрашивал:

– Эти люди, что висят повсюду, они кто – вожди?

– Вожди? – изумлялся профессор Дюбе. И начинал размышлять – можно ли назвать вождями агентов по продаже недвижимости? В каком-то смысле – может быть… Купи-продай, купи-продай, капиталисты всех стран, что же вас еще объединяет?

“Почему бы не выкрасить их в разные цвета? Можно сделать яркие статуи, надувные. Весь город будет в цвету. А то куда ни посмотришь – один серый снег! Красота мне нужна! Умру я здесь без красоты!”

Потом Андро терял нить разговора, как и положено всем сумасшедшим. Он застывал на месте, будто слышал выстрел.

– Скажи! – просил он профессора Дюбе. – Скажи, неужели все это было?

– Вино ставили на стол, – тихо начинал профессор Дюбе. – Автомат Калашникова – под стол. – И замолкал. Хлопал себя по всем карманам – искал слова. Не умел он рассказывать, даже если хотел.

– Дальше! – требовал Андро, и голос его начинал дрожать. – А ты говорил – тепло от человека к человеку! Как же это все случилось?! И почему у нас? – И начинал плакать.

Ухо Наташи становилось плоским, как отбивная. Ее черные волосы расползались по двери, как траурный венок. Но слов было не разобрать! Может, говорили они о любви, а может, нет. Вроде звучало иногда имя Екатерины, а может, нет. Вот почему Наташе приходилось додумывать и выдумывать, чтобы было о чем рассказывать на профессорской кухне.

Ведь нет на свете ничего интересней, чем легенды о чьей-то любви.

…Вино ставили на стол, автомат Калашникова – под стол. Вино было мутное – не слеза, не виноградный сок, а горная река. Чистых рек не осталось, даже в горах. Землетрясение выбросило из могил мертвых, а реки смыли их в море. Реки тащили мертвецов по шершавым камням, лицом к небу, спиной к небу. Белый гроб воткнулся в землю и не поплыл, и вода сошла, а он остался стоять, наполовину в черной земле. Белый – это детский. К нему было не подойти и не подплыть, только ждать и смотреть.

Вот такое было вино, как река.

Первый тост пили за мир. Мира не было, но и война еще не началась. Было только ощущение, что она идет, надвигается, как поднимается река. Уже стреляли и падали. Лицом к небу, спиной к небу. Черная земля, дрожащая, раскрывала объятья. Не убивали – платили смертью за смерть. И потому все были правы. Правее правых. За мир! Но никто не воткнулся в землю, как белый флаг, как белый гроб, и не остановил.

Профессор Ришар Дюбе садился за стол и пил мутное вино. Задевал ногой под столом чей-то автомат. Рене, руководитель миссии, сказал, как приказал: “Нельзя нарушать традиции этой страны!” В этой стране люди все делали вместе. Что он знал, Рене? Водитель школьного автобуса из альпийской Швейцарии. “Выше нас только коровы”. Но Рене выезжал с гуманитарной миссией каждый год, и он побывал уже на двух войнах. Глупо было бы его не слушать.

Профессор Дюбе поднимал бокал и произносил тост. Поражал всех своим знанием языка. К нему приставали и узнавали – он посвятил этой стране свою диссертацию и множество научных трудов. Отставали. Понимали. Ничего не понимали! Профессор Дюбе выучил этот язык потому, что ему было девятнадцать, а Кларе – двадцать семь. Она снимала очки и закрывала глаза, маленькие сережки дрожали в ее ушах. “Моя любовь ушла однажды навсегда, но прощанье слишком затянулось”. Через год или два, чтобы не думать о смерти, он выучил первый иностранный язык.

– За мир, – повторял Рене, – переведи!

Рене командовал профессором, как полком. Он задирал голову и кричал, будто профессор был не рядом и будто он был не один. Рене нравилось, что он понукает профессора, всемирно известного этнолингвиста, хотя и зависит от него, от его языков. Он произносил длинные речи. “Я возглавляю международную миссию по оказанию гуманитарной помощи в зоне землетрясения. Вместе со мной в миссии участвует профессор из Канады, Ришар Дюбе, который говорит на пятнадцати языках!” И оборачивался к профессору: “Переведи!” “Помогите нам вынести ящики, – говорил профессор, – там консервы и медикаменты”. Рене заводил машину и кричал: “Быстрее! Быстрее!” Профессор запрыгивал почти на ходу.

Иногда вино было прекрасным и как слеза. Профессор Дюбе пьянел и уходил спать, не выдерживал традиций. Он лежал, притворяясь спящим, и мечтал. Он сидел на ковре-самолете, окруженный красивыми женщинами, и несся вверх, в черное небо без звезд. Ему хотелось говорить, слушать и петь. Все разом, как всегда. Он молчал. “Как странно, – думал он, – ведь никто не хочет войны, и все-таки… Как же это может случиться? И почему именно здесь?” Рене сказал, что война начнется скоро, может быть – завтра.

Рене не спал и не пил. Поднимал бокал – и не осушал. Рене водил машину по незнакомым горным дорогам. Выше были не коровы, а Бог. Однажды Бог послал лавину, и она перекрыла путь. Рене развернулся и поехал назад. Помощь была нужна везде – хоть в горах, хоть у моря, внизу.

Иногда Бог посылал им навстречу женщин. Они требовали, чтобы их выслушали, чтобы им помогли. “Переведи!” – приказывал профессору Рене. Почему он не говорил им, что не может помочь? Женщины рассказывали об убитых детях. Матери плакали тихо, а вокруг все кричали. И в горе, как и в радости, эти люди всегда были вместе.

Профессор Дюбе не верил в то, что переводил. Ему казалось, что он читает хронику какого-то известного геноцида или смотрит фильм. Даже когда женщина развернула перед ним маленькое детское платье в кровавых пятнах, к нему не вернулось ощущение реальности, нет.

Один раз дорогу перекрыли мужчины с автоматами. Вывели их из машины. Вынесли ящики. Показали рукой – уезжайте! Нечего переводить. Они забрали все, даже личные вещи, даже зубные щетки. В ящиках были детские подгузники, зачем они бородатым мужчинам? “Я ждал, что нам выстрелят вслед”. Рене медленно отъезжал. Профессор закрыл глаза и добился полной, непроницаемой черноты. Квадрат Малевича. Не выстрелили. Война еще не началась. “Я ждал, что нам выстрелят вслед”, – заговорил Рене.

“Как я мог оставить тебя там, Екатерина? Там, где реки несут мертвецов. И где незрелые мандарины пахнут сильно, терпко… Любовь моя, весна моя, сердце мое разрывается…”

Чужая любовь – вещь непонятная…

В перерывах между песнями Андро, тоже профессор, как и брат, но не этнолингвистики, а какой-то другой, не менее заумной области, сидел в своей комнате с толстыми ангелами на потолке и собирал из спичек маленькие кораблики. Он засовывал их в бутылки, неизвестно как. И раздаривал всем подряд. Добрейшим человеком был этот влюбленный певец. Он ходил дежурить, как и все, в комнату Клары, больной профессорской жены. Женщины замечали, что во время его дежурств она лучше ела и чаще ходила под себя. Видно, даже ей в ее состоянии была небезразлична мужская красота.

И с ней, молчаливой и безответной, он разговаривал часами. Он излагал ей свой проект спасения человечества, именно тот, ради которого он и прибыл в Канаду. Он говорил с ней на языке, которого она никогда в жизни не слышала, и не язык это был, а диалект, на нем говорили люди из высокогорной деревни, где Андро вырос. И откуда привез его профессор Дюбе несколько месяцев тому назад.

“Мое изобретение относится к области подводной добычи полезных ископаемых, а именно сероводорода из морской воды…” – рассказывал Андро. И расхаживал в грязных туфлях по овальной спальне вокруг женщины, чьи груди упирались в потолок. От одного занавешенного окна к другому. От вида на южную часть Монреаля к виду на северную. Монреаля под серым снегом, не убранным лично мэром города. От одних непроданных квартир к другим. От агента к агенту, что все на одно лицо. Быстрее и быстрее. Ближе и ближе к спасению человечества.

– Резервуар погружается на дно, поплавки всплывают и специальными пружинистыми ушками…

Жена профессора Дюбе – женщина с прекрасной грудью – не смотрела на него и не реагировала.

– Тонущий резервуар достигает заданной глубины, мембранный клапан открывается, и из баллона начинает поступать це-о-два!.. – ликовал Андро. Ему по-прежнему хотелось спасти все человечество, а не себя одного. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Мы!

Двум врачам без права работы в Канаде, Ире и Ире, приходилось выгонять его, чтоб он не утомлял больную.

Наташа Черная во время дежурств Андро поднималась на третий этаж и начинала размахивать в коридоре своей бабоягинской метлой. Она заглядывала в открытую дверь и ждала. Вдруг однажды Андро возьмет и поделится с мадам Дюбе – заговорит о своей любви к Екатерине? Должен же человек кому-то открыться, если не брату, то хоть его больной жене! Говорил ведь профессор Дюбе – одна душа согревает другую… Ну как же оно, в конце концов, – Екатерина его с ума свела или он родился сумасшедшим? И как это получилось, что Андро жил не в Канаде, а в какой-то экс-посткоммунистической стране?

И иногда, нечасто, к больной поднимался профессор Ришар Дюбе. Он садился в кресло и выслушивал женщин, что дежурили у ее постели. Врач сказал профессору, что ему надо разговаривать с женой, может быть, она все понимает. Врач не знал, что профессор Дюбе и его жена не общались друг с другом уже лет десять и сейчас поздно было бы начинать. “Моя любовь ушла однажды навсегда, но прощанье слишком затянулось”.

Профессор сидел спиной к окну и повторял слова, как откликался эхом. Он был, видно, погружен в свои мысли, проблемы и нерешенные вопросы. Или просто привык к одиночеству? К разговору с самим собой? “А мой дед поскакал на коне…” – рассказывал кто-нибудь. “Ах, ваш дед умел скакать на коне!” – восклицал профессор. “Из своей первой поездки за рубеж он привез ей красную сумочку…” “Ах, сумочку!” – восхищался Ришар Дюбе. И так без конца.

Женщины тоже восхищались профессором. Красивый мужчина, похож на Андро, только лысый, как Ленин. И как это он плавно, без запинки, переходит с одного языка на другой. Вот что значит этнолингвистика!

– Сколько же языков он знает? – каждый раз уточняли женщины в выходных платьях Клары, больной профессорской жены.

– Пятнадцать, – каждый раз важно отвечала Наташа, негритянская дочь русского народа.

– Хороший он человек, – участливо говорили бывшие коммунистки, все с плохими зубами, – да дурак.

Не мы.

Профессор Дюбе, может, и правда был дураком. Он, казалось, не знал, сколько жильцов – приживальцев! – обитает в его доме, и не замечал, что все говорят на разных языках. Вавилон, как и весь Монреаль. Слушал всех, слушал – и не отвечал. Вроде он рядом, а вроде – за Берлинской стеной. А то сидел целыми днями у себя в подвале и не выходил. Открывал-закрывал задумчиво ящики, будто что-то искал. Ходил по этажам, похлопывая себя по карманам, а что потерял? Вечно растерянный вид.

– Страдает человек, – говорил о нем полковник. – Птичка он одинокая… Душа его нуждается в тепле.

Профессор только вернулся из какой-то экс-посткоммунистической страны, куда ездил оказывать помощь пострадавшим от землетрясения, а оказался на войне. Точнее, он сбежал из Канады, потому что его ждал бракоразводный процесс. А мадам Дюбе легла на операцию, чтобы лучше выглядеть в зале суда. Они всегда поступали так в самые важные минуты – он прятался, а она шла покупать новые вещи.

Профессор нанял Наташу Черную в той самой клинике, где его жене сделали операцию, а ее парализовало, один случай из десяти тысяч, по статистике. И Клара лежала теперь без движения, и ела с ложечки, и ходила под себя, но с прекрасной грудью. Наташа привела двух врачей-эмигрантов без права работы в Канаде, Иру и Иру, и борца Ванечку, мальчика детского размера, который работал грузчиком в магазине роялей. Ванечка хоть и маленький, но сильный – он мадам Дюбе переворачивал в постели и усаживал в кресло шутя. Полковник, который вообще-то был подполковником, пришел починить что-то в доме – руки у него золотые – и остался. Потом вдруг вырвалась – чудом – из своего ада актриса Екатерина, пожила в доме дня два и сбежала, лишь желтые туфли остались. Унесла с собой сердце сумасшедшего Анд-ро? Затем откуда-то взялся глухой Пармен, который сипел противным шепотом и все смотрел влево, когда шел вперед. Танк его вроде бы в войну переехал. И вот так, очень быстро, как шахматные фигуры, что падают в ящик после игры…

Профессор сидел у себя в подвале, играл на пианино и писал письма. Но отсылал ли? Как знать.

“Екатерина, ты помнишь Рене? Водитель школьного автобуса из высокогорной Швейцарии? Как мне его сейчас не хватает! Как быстро он принимал решения! Если бы мои родители были знакомы с Рене, им не пришлось бы промучиться столько лет вместе. И нам с Кларой… А вот я не могу, не умею…

Бен сказал мне вчера, что всегда знал, что я хочу уйти от Клары, но не решаюсь. Я понемногу начинаю общаться со своими детьми! Чужое горе сделало меня другим человеком, да. Это чувство, что смерть рядом, что мы живем в последний раз. Неужели нам нужно увидеть смерть, чтобы научиться жить?

Ты знаешь, Екатерина, когда мой отец ушел из семьи, я плакал по ночам. Он пытался объясниться со мной, а я не желал его слушать! Я понял отца только сейчас, когда попал в ту же западню – любовь прошла, но дети! И могу ли я уйти сейчас, когда Клара больна?”

Только ждать и смотреть.

Весна продолжала жить рядом, а все не шла. Снег сжимался в серые комья, плакал грязными слезами, но держался. Обнажались новые трещины в асфальте и собачьи какашки. От некрасивости города, от его грязной серости можно было умереть. Зима билась-убивалась за каждую пядь земли. Так бьются солдаты за свою родную землю и погибают. Падали бабушки на талый снег, не убранный мэром, и мерзли агенты по недвижимости на своих одинаковых портретах. Даже прыщавые школьницы… Хотя, впрочем, кто проверял?

Барабаны возле памятника Ж.-Е. Картье еще молчали. Тоже ждали весны. Как только можно было сесть на каменные плиты, барабанщики – и курильщики – со всего города выходили сыграть вместе. Били в барабаны, били, аж кожа с пальцев слезала. Полицейские, в форме и нет, ходили вокруг и принюхивались – что курим, ребята? Автобусы с туристами проезжали мимо, и кто-нибудь обязательно спрашивал экскурсовода: “Картье – это тот, что часы?”

Но жильцы – приживальцы! – профессора Дюбе от зимы не страдали. Не для того они со своих тонущих кораблей спасались, чтобы здесь, в Монреале, от зимы какой-то умереть. Мы не вы! Они рассаживались на огромной профессорской кухне, пили бесконечный чай и слушали Наташу Черную. Привычка у них была такая, экс-посткоммунистическая, – ждать, мечтать и ничего не делать. Наташа выбрасывала в воздух руки, закатывала глаза и краснела. Она даже хорошела! Если, конечно, это можно сказать о женщине, которую всю жизнь называли уродиной.

– …И холод ведь собачий, вчера еще снег шел, а он и не знает, – рассказывала Наташа. – И я сразу догадалась, что это из-за Екатерины. Но она, бедняжка, на любовь не способная. Она мне сама говорила: профессор любит меня, а я не умею любить, не могу…

– Блин, – сокрушалась Лилька, – и где ж я шлялась? За хорошую песню…

– Так который профессор любит Екатерину? – смеялся полковник. – У них же что ни брат, то профессор! Меня спросить, так профессор Ришар…

На него шипели со всех сторон: “Да разве не ясно, который? Кто ж на дереве поет?”

Но если Андро выходил к обеденному столу, садился в углу, молчал и шевелил пальцами – нож трогал или вилку, то Наташа заводила другие истории, чтоб от греха подальше. У нее историй было много, и все о чьей-то любви, не своей.

– Про сумочку, про красную сумочку! – требовали женщины.

– Когда я служил на государственной южной границе… – пытался вставить слово полковник. Но кто ему давал договорить? Разве так легко найти человека, что тебя выслушает?

– В войну меня танк переехал, – сипел из угла глухой Пармен, – а здесь расскажи – никто не поверит! Они же войны не нюхали! У них тут самые большие трагедии – личные…

У них? А у нас? Мы – не вы? Вы – не мы?

Ждать.

Рене запретил профессору писать дневник. “Все, что вы здесь видите, – забудьте!” – сказал Рене. Профессор Ришар Дюбе вел дневник в детстве, в самом раннем детстве. Мать просила писать. Ей было интересно, а ему – нет. Отец, напротив, просил: не пиши, пока не вырастешь. К отцу все время приводили маленьких гениев, из которых ничего не вырастало. Профессор Дюбе помнил, как мать трясла его за плечи и кричала: “Кого ты больше любишь, меня или отца? Меня или отца?”

Иногда мать задавала ему этот вопрос плача. Это бывало после того, как они с отцом заканчивали бурную сцену. Маленький Ришар сидел в своей комнате и ждал, когда мать ворвется к нему, вся в слезах, с растрепанными волосами, обнимет его, прижмется к нему своим худым телом, почти детским, и спросит – кого… И он будет целовать ее в мокрое лицо, и плакать, больше от счастья, от волнения, ничего, в сущности, не понимая. И потом они вдвоем будут ждать, как в комнату войдет отец, огромный и красивый, и мать кинется к нему, бросив Ришара, забыв о нем: “Арман, ты ведь не уйдешь? Арман, ты ведь не уйдешь?”

– Я очень люблю мою мамочку! – диктовал отец маленькому Ришару, не отрываясь от своих бумаг. Мальчик сидел на полу в зеленом кабинете отца и выводил буквы. Слово “мамочка” занимало две страницы. Потом он срывался с места и бегал по узкому проходу между книжными полками. – Я вижу маленького мальчика, который мечется по лабиринту.

– Это вы?

– Нет, это мой брат!

– Но ведь у вас нет брата!

– Я всю жизнь мечтал иметь брата!

– Добейтесь черноты перед глазами, пусть будет совершенно темно!

– Я и сейчас хотел бы иметь брата, с которым мог бы поговорить по душам.

– Разве вы со мной не говорите по душам?

– Я вам плачу!

Рене спрашивал профессора Дюбе несколько раз, почему он согласился участвовать в гуманитарной миссии. Профессор не знал, что сказать.

“Моя жена взяла адвоката, меня ждет в Канаде бракоразводный процесс. Долгий процесс, надо сказать, потому что в семье много денег. Клара постарается забрать все…”

Или: “Последняя опера отца – она не дает мне покоя. Зачем мой отец написал ее? Я повсюду ищу ответ… В этой опере все герои были мертвыми. Они смотрели сверху на живых и удивлялись – почему люди не общаются друг с другом, почему одна душа не согревает другую? Живые люди не понимали, что связаны воедино, что они – одно целое, а мертвым сверху это было видно. Но мертвые уже ничего не могли поделать, слишком поздно. Только смотреть…”

Профессор хотел рассказать все это, но рассказывать он не умел. Не было у него такой привычки.

– Так зачем вы согласились участвовать в гуманитарной миссии? – настаивал Рене.

Наконец профессор ответил, что давно мечтал побывать в этой стране, но ему всегда отказывали в визе. И сразу же, только приехав, профессор понял, что ничего не знает о стране, которой посвятил свою диссертацию и множество научных трудов. Что мы вообще знаем, живя за Берлинской стеной? Другие люди, другая страна. Мы не они, они не мы. Почему они так тянутся к друг другу, хотят быть вместе? По улицам по одному не ходят! Поодиночке даже чай не пьют! Пролетарии всех стран… Так кто же жил за Берлинской стеной – мы или они? Они – все вместе, а мы? Каждый за себя? Они не мы…

Рене не ходил с профессором по городским улицам, не смотрел на красивых женщин. Ему было некогда или неинтересно. Третья война. Профессору казалось, что Рене ничего не замечает. Он удивился, когда Рене вдруг сказал ему: “У них тоже, видишь, как найдут в горах ровное место, сразу делают кладбище или футбольное поле”. Заметил.

Женщины, если ходили без мужчин, держались независимо. Их красота была настоящей, а независимость – фальшивой, как тост о мире перед самой войной. Они боялись – хоть с мужчиной, хоть без. Профессор Дюбе пошел провожать Екатерину домой. Она открыла сумочку, и он увидел там, между помадой и пудрой, пистолет. Хочешь?

“Никогда, никогда, никогда я не чувствовал себя мужчиной больше, чем в ту ночь…” Не пистолет, не автомат, не секс. Смерть рядом, и ты готов умереть. Ощущение, что война надвигается, как поднимается река. Только ждать и смотреть.

“Если верить, что мы все – одно целое, одно тело, – думал в ту ночь профессор Дюбе, – тогда чужого горя больше не будет. Война не есть наказание одной стране, одним людям, это предупреждение всем нам…”

Мы – это вы? А вы – это мы?

Про чью-то любовь…

– Она пришла к нему вся в белом, – рассказывала Наташа на профессорской кухне, – а в руках держала красную лакированную сумочку, маленькую, как коробочка с брильянтами…

– Ну да, с брильянтами, – усмехался полковник, ковыряясь ножом в железных зубах. На него шикали со всех сторон.

– Ты помнишь, ты привез мне эту сумочку из своей первой поездки за рубеж… – переходила на шепот Наташа. Ее голос звучал так неестественно, так театрально.

Почему-то глупая история о лакированной сумочке разбивала Лилькино сердце. Это она, Лилька-Блин, шла на свидание со своим бывшим поклонником, который ее бросил, который ее забыл. Она была еще совсем не старая, и на любовь способная, и в белом платье, и с красной сумочкой в руках. Он привез ей эту сумочку из своей первой поездки за рубеж, на те копейки, что ему обменяли, или на те гроши, что он выручил от продажи икры, водки или утюга. А теперь он спрашивал ее грубым голосом – ну что тебе надо, чего пришла?

Никто не привозил Лильке подарков из зарубежных поездок, не дарил ей сумочек, маленьких, как коробочки с брильянтами. Да и зачем они ей, эти подарки? Вон, Кларе разве платья пригодились? Но Лильку бросали, песни пели – и бросали! А потом спрашивали, голосами грубыми, – ну чего ты хочешь? Что звонишь? Чего пришла? Уходили – песни уносили. Лилька потом запиралась в туалете и выла. Держалась за живот обеими руками, падала на колени и выла, выла. Чужая песня-любовь выходила из нее под вой. Ведь каждый из нас ждет чего-то в жизни и не дожидается. А от ожидания душа стынет. Самые большие в жизни трагедии – личные…

Ванечка, в детском спортивном костюмчике, слушал Наташу, закрыв глаза. Ему было шесть лет, у него только что отобрали во дворе новый пахучий футбольный мяч. Он побежал домой, плача, а отец дал ему в ухо – добавил. “Самого главного выбери, – научил отец, – и побей перед другими, чтоб все видели”. Ванечка подстерег своего обидчика и спрыгнул на него с забора с кирпичом в руке. Ему так хотелось, чтоб отец похвалил его, погладил. Отец остался там, где мужчины дрались, а женщины ходили в белых платьях. Видел Ванечка такую женщину – Екатерину. Вчерашний день…

Но в овальной спальне голос у Наташи не звучал театрально. Женщине с прекрасной грудью она рассказывала о себе. Каждый, кто дежурил у постели мадам Дюбе, рассказывал ей свою жизнь.

– Папа мой был из Камеруна, а мама русская, – говорила Наташа. – Папу из страны выслали, а маму отчислили из института за сношение с иностранцем. Я их не знала.

Жена профессора Дюбе лежала с закрытыми глазами, но иногда приподнимала веки и смотрела в никуда. Может быть, она действительно что-то понимала, как доктор говорил. Зачем эмигранты без конца рассказывали ей о своей жизни? Чего они держались за прошлое, как та женщина в белом – за красную сумочку? Держались, держались за ручку той самой сумочки из поддельной кожи! “А вот мы, а вот вы, а у нас, а у вас…” Все никак не могли из-за своего железного занавеса, из-за своей Берлинской стены вырваться. Выдумывают себе прошлое, забывают, что оно у них нелюбимое. Может, им всем надо раздеться и выбросить к черту носок с правой ноги, чтобы душа вздохнула? Пролетарии всех стран, раздевайтесь!

За Берлинской стеной…

Детство Наташа провела в детском доме. Дом был хороший – столичный. Кровать – тумбочка, кровать – тумбочка, и чисто. Их все время готовили к концертам. Девочкам стягивали волосы и в косы вплетали белые банты. Дети пели, танцевали и читали стихи о светлом будущем. “Страна моя, Москва моя, ты самая любимая!” Под занавес Наташу выводили на сцену и объявляли: “Наташа – негритянская дочь русского народа!” Тут все начинали кричать и хлопать, кричать и хлопать, и дальше Наташа ничего не помнила…

Потом она лежала на кухонном полу, раскинув ноги, а повариха тетя Нина ее отпаивала. “Не бойся, девочка! Не бойся, доченька! Золотко ты мое!” И прикладывала ей лед ко лбу. Вода стекала по лицу, затекала в уши. Как снег таял. Весна.

Тетя Нина вышла на пенсию и забрала Наташу к себе. Жили они как все – ждали, что станет лучше. Приди, приди… Раз в неделю шли на вокзал за продуктами из деревни. Знакомые проводники скалили зубы: “Как же ты Наташа, если ты черная?” Тетя Нина переваливалась сзади на полных ногах и кричала ей: “Не бойся, доченька, я им покажу!”

Долго тащили на тачке картошку домой и долго перебирали ее на кухне. Картошка приходила все хуже и хуже. Потом шли торговать на базар.

– Чего смотришь? – злилась на людей Наташа.

– А что, уж и посмотреть нельзя? – злились люди в ответ.

Иногда Наташа плакала – если обзывались. “Уродина, уродина!” Тетя Нина выходила вперед и орала на людей: “Вот я вам покажу, я вам всю морду расквашу! Сами уродами станете!”

По воскресеньям ходили в баню. Ждали в очереди, и опять все смотрели на Наташу, лупились… Потом они заходили в огромный зал – пар густой, как туман, и где-то на мгновенье, не больше, исчезала Наташа Черная, растворялась в пару. Счастье.

Тетя Нина постарела и потеряла память. Теперь Наташа водила ее за руку. “Кто ты, девочка? – спрашивала ее тетя Нина. – Кто ты, золотко?”

– Не бойся, мамочка! – говорила Наташа. – Ты мое золотко!

И уже потом, когда тети Нины не стало, Наташа ехала в троллейбусе, и на нее все смотрели. Зашел контролер проверять билеты и сказал ей: “Ух, страшная же ты, девка, ну и уродина!” “Сам страшный!” – закричала в ответ Наташа. И еще что-то закричала, и ударить его хотела, да не умела. И тут все бабки с авоськами, и мужчины в очках, и женщины с детьми, и даже водитель троллейбуса баранку бросил – все заорали на нее разом: “ Ты смотри, засранка, еще отвечает! Понаехало тут! Да нам уже и сказать нельзя!”

Где ты, мамочка? Где ты, страна моя любимая? Будущее светлое – когда? Душа от ожиданья стынет.

Нет тебя.

Ванечка завел знакомство с Беном, пригласил его на свои соревнования. Бен пошел. Он, как и профессор Дюбе, не умел отказывать. Но ему было скучно на трибуне, его борьба интересовала не больше, чем Лиз – ее голый дядя.

– Бен, зачем все эти баночки, – спрашивал Ванечка, – прямой контакт, понимаешь? Если хочешь, я могу помочь! – и хитрая крестьянская улыбочка. Мол, вы, иностранцы, хоть и образованные, но дурные, а я вот в глухой деревне вырос, в школу почти не ходил, как с шести лет начал борьбой заниматься, так голову об ковер и шлепаю, а лучше вас все равно понимаю. Ванечка уже третью страну проживания поменял, но по-прежнему всех вокруг считал иностранцами. Для него мир разделился на “мы” и “они”, как арбуз раскололся, и все, кто не “мы”, были дураками.

– Вания, – вежливо отвечал ему Бен, – ну не любит она мужчин, не хочет она спать с мужчиной!

– Я, может, с ней тоже спать не хочу! – сразу обижался Ванечка. – А ребенка родить хочет, а? Чем же я ей не подхожу?

И потом, на кухне за чаем, Ванечка всех подряд спрашивал: “И чем же я ей не подхожу? Папа меня коротким сделал! Пусть хоть раз попробует, сама потом просить будет!” Ванечка, конечно, не говорил того, что думал. Ведь ему нравилась балерина с чугунными ногами, хоть умри. Когда она уезжала, а он возвращался спать в гостиную на кожаный диван, в комнате еще стоял ее запах.

Лилька слушала и молчала. Это Лилька-Блин – молчала! Да попробовала она один раз и больше не просила! Пьяная была, на 8 Марта, а Ванечка ей цветы принес. Вот какую глупость совершила, стыдно не стыдно, а лучше не вспоминать. Ударилась в какую-то ностальгию, ревела спьяну: “Я же молодая была, я ж ничего не понимала, а мужчины как начали мне песни петь!..” Нашла что вспоминать – тысяча девятьсот какой-то год. Ванечка в тот год, наверное, пешком под стол пошел. Ему и сейчас не очень нагибаться, чтобы под стол попасть, – папа-то его коротким сделал!

Лилька и татуировки Бена на ощупь рассмотрела, и тоже лучше не вспоминать. Он ей все повторял: “О, но! О, но!” Так никакой язык с ним не выучишь. Лилька знаками объяснялась. Она ему на вены показала и спросила: “Наркотик, но?” Он: “О, но! О, но!” А Лилька опять знаками, лицо скривила – ну и как, не страдаешь? А Бен повертел рукой – даже пальцы в наколках! – и сказал: “Ноу фан”. И она поняла и тут же подумала: ведь ее жизнь тоже – ноу фан.

– Вышлют меня, – объясняла Лилька молчаливой женщине с прекрасной грудью, – мне уже во всех апелляциях отказали, только депортация и осталась. – Она выкладывала свою душу в овальной спальне, и лучшего слушателя ей было не найти. Прощальная песня.

Высылали Лильку в страну, которой не было. Депортировали в город, что в старом паспорте значился. Там Лильку знали, да не помнили. Песни ей, бывало, пели, а потом она выла в туалете и клялась, что уедет навсегда. Лучше умереть, чем возвращаться.

– Если бы ваша дочка мне статус сделала, – шептала Лилька, – я бы ей сразу ребеночка родила. Я же на лету беременею! У меня уже одиннадцать абортов было. Родить даже от Ваньки можно!..

“… или от профессора Дюбе”, – недоговаривала она. И смотрела на профессорскую жену – живет ведь, блин, и статус имеет. И, чтоб не поддаваться дурным мыслям, Лилька-Блин опускалась возле кровати на колени и шептала на ухо полумертвой женщине с грудями в потолок: “Помолитесь за меня, когда на небо попадете, не забудьте обо мне, никому я на этом свете не нужна”.

Ноу фан.

Мадам Дюбе все чаще открывала глаза и смотрела на потолок. Толстые ангелы сидели в углах, натянув свои стрелы. Она их не боялась – стреляйте, стреляйте! Она больше ничего не боялась, даже смерти. Смерть наступила, когда она увидела над собой лицо мужчины с голубыми глазами. Он позвал: “Клара! Клара!” И сердце ее забилось изо всех сил, будто в последний раз.

“Я уже умерла, – подумала она, – и это Бог”.

Голубоглазый мужчина в пальто начал расхаживать вокруг нее по овальной спальне, и рассказывать что-то, и размахивать руками. Слов она не разбирала. В ушах шумело. Клара смотрела на окна. Не видно неба. “Где я? – думала она. – В раю?” Он сел с ней рядом и коснулся ее, даже дрожь пробежала. Она вдруг поняла слова, что шептал ей человек-Бог на чужом языке: “Любовь моя, весна моя!”

“Поцелуй меня, – хотела крикнуть ему Клара, – поцелуй меня в губы! В последний раз!” Она пыталась вырваться из тяжелого, распластанного на кровати тела, но сил не хватало. Будто скована льдом. Приди, весна, приди.

Потом она снова возвращалась “в жизнь” – против своей воли. Ее укладывали на кровать, ее сажали в кресло, раздевали, одевали, мыли. Тупые ангелы сидели в углах потолка и не стреляли. Почему-то она помнила, как рассаживала их по местам – вот сюда, приказывала рабочим, и в середину, и над камином. Труднее всего прикрепить ангела над камином, стена не та. Она видела, как женщина в белом ходит по недостроенному дому, все в пыли, и приказывает рабочим-эмигрантам – вот сюда и сюда, я сказала! Засранцы, совсем работать не умеют! Не мы! Не мы!

Кто эта женщина? Я?

В первом доме зеркало было во всю стену – такая мода. Она приказала снять зеркало и выкрасить комнату в розовый цвет. Надо опережать моду! Завтра все будут красить в розовый цвет! Сколько она заработала на первом доме? Какую-то мелочь, но была радость. Потом – все одно. Купила – переделала – продала. Быстрее, быстрее, еще, еще! Женщина в белом ходила по стройке и приказывала рабочим – вот сюда, вот так. Ничего не умеют эти коммунисты! Понаехало тут! Уберите семейные портреты, выкрасите в нейтральный цвет, ничего личного, кому это надо? Купил-продал, купил-продал. Она поднималась все выше в гору, на самую вершину Мон-Рояля, вот так! Мечта каждого, кто стремится к богатству, – смотреть на всех свысока. Женщина в белом работала так много, ей даже некогда было выглядывать из окна.

А мечтать – когда? А петь – когда? А любить?

Память не подчинялась Кларе, как и все ее тело. Почему она помнила, как рассаживала по дому ангелов? Такая шла мода? Или она ждала, что ангелы выстрелят, и любовь вернется? Моя любовь ушла однажды! Навсегда! И как рассказать это все и кому? Кто она, эта чернокожая женщина, что сидит рядом и плачет? А лысый мужчина, что все время молчит? Кто они, эти люди, что говорят на всех языках? Женщины в красивых платьях, люди с плохими зубами? Эмигранты – обломки затонувших кораблей! Только шум в голове. Чего они ждут? Что она умрет? Что она встанет?

Но если смерть – это мужчина в пальто, в чьи глаза можно смотреть как на небо, то иди ко мне, смерть. Я жду. Я жду! И, наверное оттого, что Клара ждала изо всех сил, он приходил. Бог-человек с голубыми глазами. Наклонялся над ней, касался ее и шептал ей: “Любовь моя, весна моя!”

Приди, приди!

Самая сильная любовь – последняя.

Только тебя и жду.

Профессор Дюбе не сидел со всеми на кухне и потому бесконечных историй Наташи не слышал. Он либо играл на пианино, хоть и не Горовиц, либо сидел у себя в подвале и читал газеты. В университете была забастовка, и ему некуда было спешить.

Газеты, как всегда, открывались с плохих новостей, но о маленькой войне в маленькой стране ничего не писали. Так много их сейчас в мире, разных экс-постразвалившихся стран. Раздроблены свободой. Швыряют друг в друга камнями Берлинской стены. Заколачивают мертвых в землю, как гвозди. “Вино ставили на стол, автомат Калашникова – под стол”. И что писать? Количество информации зависит от количества смертей. Собери всех убитых в маленьких войнах – землетрясение за минуту убивает больше.

“Почему наше собственное горе трогает нас, а чужое – нет? – думал профессор. – Мы все – одно тело!” Он все вспоминал, как женщина развернула перед ним маленькое детское платье в кровавых пятнах, а он даже бровью не повел. Тогда. “Все, что вы здесь видите, – забудьте!” – посоветовал ему Рене. Почему Рене выслушивал женщин, которым не мог помочь? В этом была его помощь?

Не забыть! Профессор Дюбе отшвыривал от себя газеты. Они приземлялись на ковер, порхая. Лишь когда приходили письма от Екатерины, он вскакивал и набрасывался на них, словно это были письма о любви. Да читала Наташа эти письма! Не было там ни слова о любви!

“ Ты написала мне, Екатерина, что во время артобстрела снаряд попал в операционную, и врач накрыл раненого своим телом, и спас, и погиб. Почему-то я вспомнил старого доктора, которого встретил где-то на побережье, его готовность умереть. Он будто чувствовал, что война надвигается, как поднимается река. Хотя, может, это был и не он. Как сильно пахли там зеленые мандарины…”

Екатерина по-прежнему жила в Монреале, но не звонила и не приходила, только письма писала. Она участвовала в постановке оперы, где ее роль была немая. Конечно, немая – не все ведь говорят на пятнадцати языках. Профессора иногда приглашали на репетиции – это была опера Армана, его отца. Однажды он взял с собой Андро, и с тем, говорят, случился приступ. Только Андро не запел, а заплакал и потом долго приходил в себя. “Скажи мне, это может повториться? Скажи! А ты говорил, что душа душу греет!..”

Профессор вроде отвечал на письма, целый ворох бумаг исписывал. Но отсылал ли? Как знать. Никому профессор ничего не рассказывал, даже своей молчаливой жене. Не было у него такой привычки.

Состояние мадам Дюбе не улучшалось, и надежд на то, что она встанет, было все меньше. Профессору Дюбе надо было решать массу вопросов – как быть со своей женой, с браком, с братом, с домом, с людьми, с детьми… А решать он не умел. Это Клара всегда решала за него, как раньше мама и как решал всякий, кто оказывался рядом, – Рене, например.

И весна не шла.

Андро звал ее с дерева, звал, а потом падал на ковер, на талый снег, и замолкал. Зови не зови. Старичок Пармен водил его за руку вокруг дома, по самой престижной улице города, и рассказывал ему сиплым шепотом свою жизнь. Общался – делился теплом. Молчаливые замки толпились вокруг них с занавешенными окнами, как без глаз. И валялся внизу, весь в грязном снегу, Монреаль.

“Возьми меня, Екатерина! Возьми меня таким, как есть. Мне пятьдесят два года, я живу с женщиной, которую не люблю. Моя любовь ушла однажды и навсегда… Я верю, что люблю тебя, Екатерина, если я еще умею любить. Душа моя нуждается в тепле. Я чувствую, что что-то большое, необъятное надвигается на меня, только ждать и смотреть. Самая сильная в жизни любовь – последняя…”

– Здесь, – сказал Рене, когда они добрались до моря, – война начнется здесь.

Море было грязным, коричнево-серым. Волны выносили на камни мелкие щепки. Никто не купался. Люди ходили в двух шагах от моря и не поворачивали голову в его сторону. “После землетрясения, – говорили, – в море полно мертвецов”.

Профессор Ришар Дюбе разделся на пустом берегу. Влажный воздух. Холодные круглые камни под ногами. Он представил, как войдет в воду, наверное, теплую, и маленькие щепки облепят его огромное волосатое тело. Он постоял немного, раздумывая – войти или нет? Маленький мальчик побежал по узкому лабиринту, заметался. Профессору Дюбе с одинаковой силой хотелось войти в воду и остаться на берегу. Одновременно. Он обернулся и увидел группу местных жителей за своей спиной. Они ждали его решения. И он ждал – когда же маленький мальчик, запыхавшись, остановится. Черный квадрат.

Профессор Дюбе мало фотографировал, но даже то, что снял, никогда не увидел. Его фотокамера пропала вместе с детскими подгузниками, вместе со всеми вещами. Ему часто протягивали автомат Калашникова – на, мол, снимись на память. И пару раз, не желая никого обижать, он брал в руки тяжелый и грязный инструмент. Он держал его осторожно, как держат грудного ребенка. Так, нежно, держал в руках старинные ружья Арман, его отец. Он снимал их со стены, взбираясь по лестнице под самый потолок в своем зеленом кабинете, и они блестели на солнце. Мать подарила эти ружья сантехнику в тот день, когда отец ушел. “Арман, ты ведь не уйдешь?”

Через пару дней профессору начало казаться, что лица повторяются, что через этот город они уже проезжали, эту больницу уже посещали. Вот здесь, направо, – ряды кипарисов, за ними – белый дом с цитрусовым садом, где мандарины зеленые и маленькие, как кулачки. Профессора не переставало удивлять, что их каждый раз приглашают к столу, что им позволяют ходить в грязной обуви по палатам, видеть полуодетых пациентов. Что они пьют вино без конца. “Должен же быть предел гостеприимству, – думал профессор, – что за традиции…” Почему эти люди все время хотят быть вместе? Пролетарии всех стран, объединяйтесь? Только однажды, в каком-то городке возле моря, пожилой хирург в белоснежном халате попросил сменить обувь перед входом в операционный блок. Старый доктор гордился порядком вокруг. К чему он готовился? К смерти? К бессмертию?

Война началась через неделю, в воскресенье. Иностранцев собрали по всему городу и выслали. Последний рейс. Профессор Дюбе сидел молча, с закрытыми глазами. Он добивался темноты. Черноты. Рене пошел по рядам, вглядываясь в напряженные лица. Может быть, он искал Екатерину. Рене вернулся, сел рядом с профессором и сказал, усмехаясь: “А ваш брат, между прочим, сидит в последнем ряду!” Профессор вдруг захотел ответить шуткой, захотел показать, что он догадывается, кого искал Рене. Сказать, например: “Екатерины нет, она летит следующим рейсом!” Но он вдруг понял, что следующего рейса не будет, что аэропорт закрыт, что война началась и неизвестно, когда кончится, и в городе у моря, где ряды кипарисов и незрелые мандарины, осталась Екатерина, самая красивая женщина, которую он когда-либо держал в объятьях, и что он не увидит ее никогда. Никогда, никогда. И сразу же, совершенно без усилий, наступила полная темнота.

Но в кромешной тьме, в черном квадрате Малевича, он увидел белый гроб, врезавшийся в гору, висящий над пропастью половиной своего белого детского тела.

Только ждать и смотреть.

Полковник с железными зубами, который вообще-то был подполковником, но никто не хотел ломать язык, получил статус “политического беженца”. Он теперь мог официально жить и даже умереть в Канаде. По этому поводу он выпил в одиночку полторы бутылки водки, поймал в коридоре Наташу Черную и, закрыв глаза, расцеловал ее в губы. Он донес ее до кухни и уложил на стулья. Наташа, конечно, упала в обморок, но полковник умел приводить ее в себя. Он бил ее по щекам и обливал холодной водой, она вскакивала, бодренькая и хорошенькая, и сразу же заводила рассказы о чьей-то любви. Но сейчас полковник решил не спешить.

– Слушай, Шехерезада, – сказал он бездыханной Наташе, – когда я служил на государственной южной границе, в нашей части произошел страшный случай.

Полковник собрался с мыслями. Кажется, впервые ему удастся рассказать свою историю до конца. “Надо было допить вторую бутылку”, – с сожалением подумал он. Полковник волновался. Последний раз он пытался выложить душу на приеме у адвоката. Но тот сразу же остановил его: “Не говорите мне того, что мне не надо знать”. Адвокат решил почему-то, что про случай, который изменил всю жизнь полковника, ему не надо знать. Он дал полковнику “болванку” – воспоминания какого-то политического беженца, где нужно было только заменить имена. Полковник зазубрил чужую историю и прошел через слушание “со свистом”, получил свой статус в один присест.

– Когда я служил на государственной южной границе, – снова начал полковник, глядя на серые деревья за окнами, – случилось так, что постовой расстрелял из автомата человека, который шел по направлению к нему. И это был его отец…

Полковник увидел, что веки у Наташи задергались, что она вроде отходит от сна и он может не успеть. А ему так хотелось рассказать ей, именно ей, ведь однажды он слышал, как она плакала в овальной спальне. Душа его вдруг стала горячей, как кровь. Он бы и сам заплакал, если б мог.

“Двинуть бы ее разок, – подумал полковник, – чтоб отключилась”.

Но он не забыл, что выпил полторы бутылки водки и лучше не буянить. Он опустил свои огромные – и золотые – руки и смотрел обреченно, как щеки Наташи розовеют.

Эта история мучила полковника последние тридцать лет. Человек приехал на свидание с сыном, он шел к нему на встречу. Сын стоял на посту, под палящим солнцем, измученный ожиданием, что враг вот-вот нападет…

– А-а, – перебивали в этом месте полковника, – от солнца всякое бывает. Вот я однажды на пляже…

Не мог полковник досказать свою историю, не получалось. Не солнце. После этой нелепой, страшной смерти полковник задумался, впервые, – кого он охраняет? И что? Зачем жить в казарме – кровать, тумбочка, зеленый одеколон, безопасная бритва, что режет в кровь; просыпаться под радио, всегда в ноль-ноль, высиживать часы на собраниях, где учат ждать; чистить автомат, разбирать-собирать, разбирать-собирать, драить ботинки до мертвого блеска… И ждать. Зачем получать письма из дома – раз в месяц, узнавать о чьих-то свадьбах, чьих-то детях, все чужое, ничего твоего. И ждать. Запираться в уборной, листать растрепанный журнал с дурными девками, мечтать под жужжание навозных мух… И ждать.

Когда же он, враг, сволочь, нападет?

Пройдет, замаскированный, по козьим тропкам через лес, нарушит нерушимую, неприступную, нашу… Вон там, за горой, куда я и смотреть не могу, высоты боюсь, готовит он свой коварный набег, чистит автомат, разбирает-собирает, разбирает-собирает. Как я! И если вдруг я потеряю бдительность, он нападет и отнимет мое светлое будущее, ботинки мои, до блеска натертые, бритву ржавую, одеколон зеленый, баб дурных из старого журнала. А что у меня еще есть?

Зачем это все? Почему?

Где ты, родина моя, под солнцем палящим? Где оно, светлое, что ты обещала?

Сердце мое разрывается…

Вдруг в какой-то горной деревушке, отрезанной теперь землетрясением от всех соседей, профессора Дюбе узнали. Вертолет с гуманитарной помощью только приземлился, а люди уже подходили к профессору и хлопали его по плечу.

– Профессор, профессор! – закричали маленькие дети и побежали за ним. – Профессор сбрил волосы на голове!

Рене вспомнил, что профессор Дюбе посвятил этой стране свою диссертацию и множество научных трудов. И что он, говорят, мировая знаменитость. Рене был очень удивлен. Он не знал, что этнолингвистов принимают повсюду как звезд.

У профессора Дюбе был растерянный вид. Впрочем, как всегда. Их подвели к дому без крыши. Высокий человек с безумным взглядом вышел на крыльцо. Он был похож на профессора Дюбе как брат-близнец, разве что не лысый. И он тоже оказался профессором, только не этнолингвистики, а какой-то другой, не менее заумной области. Он сразу же, с порога, начал представлять профессору Дюбе свой проект спасения человечества. Его совершенно не беспокоило внешнее сходство.

– Мое изобретение относится к области подводной добычи полезных ископаемых, а именно сероводорода из морской воды… – начал незнакомый человек. Он был одет в пальто, несмотря на август. Он жестикулировал – размахивал руками невпопад: – Тонущий резервуар достигает заданной глубины, мембранный клапан открывается, и из баллона начинает поступать це-о-два!..

– Он что, ваш брат? – спросил Рене профессора Дюбе. – Он что, больной?

Человек вдруг запнулся, сбился. Он, видно, понял, что спрашивают о нем. Люди вокруг засмеялись.

– Це-о-два… – подсказал профессор Дюбе, как будто откликнулся эхом. Но странный человек сорвался с места и бросился назад, в дом.

– Идиот, идиот! – радостно закричали дети. – К сумасшедшему профессору приехал брат!

– О чем он говорил? – продолжал задавать вопросы Рене. – Он там живет, без крыши? Кто из вас старше?

“Если бы у меня был брат, – подумал профессор Дюбе, глядя на черно-синее небо, стиснутое со всех сторон горами, – если бы у меня были на голове волосы, если бы я жил здесь, счастливо, может быть, тогда Екатерина… Одиночество мое… Я всегда мечтал иметь брата…”

– Темнеет! – объявил Рене и пошел к вертолету.

“…Почему отец написал эту оперу? – думал профессор Дюбе, застыв перед домом без крыши. Он часто застывал так на месте, и Рене это выводило из себя. – И почему о войне? Ведь нам не грозит война! Чужое горе, что мы можем с этим сделать? Мы не они, они не мы! Или мы – одно целое? Одно тело? Разве можно разделить людей каким-то Занавесом, какой-то Стеной? И скрипки! Арман ненавидел скрипки!..”

Вертолет загудел.

“Скрипки создают какую-то нервозность, даже истеричность. Критики пишут, что творчество Армана поймут через пятьдесят лет. Через пятьдесят лет не будет войн! Люди научатся любить друг друга! Или умрут…”

– Быстрее, быстрее! – закричал Рене.

“Я должен сказать Екатерине, – начал новую мысль профессор Дюбе, поднимаясь в вертолет, – что не умею принимать решений, и я борюсь с этим всю жизнь, и что дома меня ждет бракоразводный процесс…”

– И он стоял под палящим солнцем, с автоматом в руке, – рассказывала Наташа на профессорской кухне, – а воздух вокруг был дрожащий, в кругах радужных, и человек все приближался, приближался… Человек это был или виденье? И он поднял свой автомат…

Женщины в платьях профессорской жены, конечно, давно уже плакали. Ванечка сидел, как всегда, закрыв глаза. Он был маленьким мальчиком, которого все обижали. Это отец отвел его на борьбу, в шесть лет, – теперь, сказал, ты любого сможешь побить! И правда. Нет ему, Ванечке, равных. Где ты, отец? Посмотри на меня, посмотри только.

И пока Наташа рассказывала и все плакали, пришла наконец весна. Только в Монреаль приходит весна так – в один час, в один миг. В миг, когда целует надежду, прощаясь, самый отчаянный поэт. Андро вышел в сад, снял пальто, одежду, снял свои грязные, разбитые туфли, снял носок с левой ноги, залез на дерево и запел: “Весна моя, любовь моя…”

– Ах, ах! – засуетились женщины, Ира и Ира, боясь упустить важный момент. Не каждый же день удается увидеть голым красивого мужчину. Целую жизнь можно прожить и не увидеть! Ванечка мячиком выкатился в сад. Только глухой Пармен, лошадиным дерьмом спасенный, продолжал сидеть в углу стола, словно его ничего не касалось, словно ему и не полагалось присматривать за сумасшедшим братом профессора Дюбе.

И тогда полковник с железными зубами, который служил когда-то на государственной южной границе в каком-то экс-постутонувшем государстве, снова вытащил на свет свой командирский голос и заорал, чтобы все оставались на местах.

– Дальше! – приказал он Наташе. Он стоял в двух шагах от нее и дрожал всем телом. Никто никогда не замечал, чтобы рассказы Наташи его так волновали. Он даже руки к ней протянул, словно хотел взять ее в свои объятья.

– Он поднял автомат… – подсказал ей полковник.

– Он поднял автомат… – пролепетала Наташа.

Жильцы-приживальцы профессора Дюбе, слушали ее, прикованные от страха к своим местам. Только когда она вскинула в воздух руки, вся красная, огнем горящая, и завершила историю, старичок Пармен, которого глухим считали, обернулся к полковнику, и спросил его сиплым шепотом:

– Ну что, дали тебе срок за убийство отца?

Полковник сидел на стуле развалившись, словно он со стула сползал, но удержался, и лицо его было мокрым, то ли от пота, то ли от слез.

Ни в каком театре не добиться такой тишины. Даже Андро, стоя в одном носке над зеленым городом Монреалем под летящими облаками и птицами, замолчал.

– Нет, – тихо ответил полковник. – не моя это история. Я даже не знаю, что с парнем стало, его из нашей части перевели. Мне бы, может, и легче было, если бы это я. Чужое горе – оно ж чужое, что с ним делать?

И по тому, как просто он ответил, засунув в ножны свой командирский голос, было ясно, что полковник не врет.

– От солнца всякое бывает, – согласился кто-то, – я однажды на пляже…

Полковник хотел сказать, что не солнце и даже не смерть сама, такая нелепая, но он вдруг почувствовал, что больше не хочет говорить, сказано все. Вы шло из него чужое горе. Золотко ты мое, красавица ты, женщина…

– Наташа, – сказал он ей, – ты сегодня со мной гулять пойдешь? Я тебе одно дерево покажу, оно уже почти цветет. Весна!

И подставил ей стул, чтоб она не ударилась, падая.

Самолет пошел на посадку. Иностранцы, которых выслали последним рейсом, сидели молча, с напряженными лицами. Рене перестал командовать профессором. Он снимал с себя обязанности руководителя гуманитарной миссии, как снимал погоны. Он возвращался в свою деревню в альпийской Швейцарии. “Выше нас только коровы”. Рене проспал почти весь полет.

Третья война.

Перед посадкой Рене проснулся.

– Моя жена меня убьет, – пожаловался он профессору. – Она собирает куклы в национальных одеждах, откуда я ей только не привозил. А сейчас я искал, я искал…

Профессор встал и вышел в проход.

– Проследите свою мысль, вернитесь назад, кубик за кубиком. Попробуйте остановиться в лабиринте… Добейтесь…

– Кукла, одежда, пальто, человек в пальто, сидит в последнем ряду… – проследил свою мысль профессор Дюбе.

Он хотел пойти в конец салона. И хотел остаться. Одновременно. Маленький мальчик забегал, заметался.

– Садитесь! – закричали на профессора со всех сторон. – Мы идем на посадку!

Самолет приземлился на маленьком аэродроме, наверное, военном. Им подали трап и автобус. Все поспешили к выходу. Профессор Дюбе прощупал взглядом небольшую толпу. Он увидел высокого человека в пальто. “Мама, купи мне маленького братика! Я ничего другого не хочу! Я за него все игрушки отдам!” Профессор Дюбе быстро подошел к человеку, стараясь не обдумывать своего решения, чтобы не пришлось принимать это решение и чтоб не сомневаться. Ему показалось, что маленький мальчик как будто на минуту замешкался в лабиринте, задержался. Боже мой, неужели?

– Как ваше имя? – спросил он своего двойника. Человек тихо ответил – Андро. Он поднял на профессора Дюбе огромные голубые глаза. Его волосы были откинуты назад, открывая лицо полностью, и профессор Дюбе смотрел на него, как в зеркало. Человек тоже вглядывался в профессора Дюбе, будто только сейчас заметил поразительное сходство. Он больше не выглядел сумасшедшим. Немного напуганным – да, и грустным. Но не сумасшедшим!

– Держись за меня! – сказал профессор Дюбе, и человек тут же взял его за руку, схватился за него, как ребенок.

“За меня?” – удивился собственным словам профессор. Он почувствовал, что чужая рука теплая и потная.

“Дома меня ждет долгий бракоразводный процесс”, – вдруг захотел поделиться профессор Дюбе, но не смог, не решился.

– Теперь мы должны… – начал профессор, еще не зная, как закончить фразу.

Маленький мальчик в лабиринте был готов броситься вперед со всех ног.

– Теперь мы должны получить временные документы, – сказал Рене, подходя к ним. – Я в то утро достал из чемодана фотографии моих внучат и положил в карман. Как чувствовал. У меня уже однажды пропали документы, когда я ездил с гуманитарной миссией, это лет пять назад. Столько потом было волокиты!..

Рене внимательно посмотрел на профессора из высокогорной деревни.

– Вы близнецы? – спросил Рене профессора Дюбе. Ему все надо было знать. – А что ваш брат там делал? Он тоже ездил с гуманитарной миссией?

– Да, с гуманитарной миссией, – ответил профессор Дюбе, как откликнулся эхом.

– Арман ввел в оперу женский образ, потому что красота не нуждается в переводе, – продолжил он начатую ранее мысль. – Она одна на всех, вот что нас объединяет… Мы – это вы, а вы – это мы…

– Весна пришла! – объявил человек в пальто женщине с прекрасной грудью.

Он пошел по ковру в старых грязных туфлях, как раз в тех, за которые Наташа его ненавидела. Он снимал обувь только в саду, но Наташи-то там никогда и не было! Он отдергивал шторы, и окна одно за другим становились синими. Небо! Ни деревьев, ни домов не было видно, все осталось внизу, под горой Мон-Рояль. Овальная спальня, казалось, висела в воздухе.

– Клара, – позвал Андро и указал на небо, – весна пришла!

Жена профессора Дюбе открыла глаза и посмотрела в никуда. Человек в пальто подошел к центральному окну и открыл его. Весенний воздух, еще холодный, ворвался в комнату, почти зримый. Андро положил на кровать мадам Дюбе маленький кораблик. Клара молчала, но смотрела на Андро, не сводила с него глаз. Может быть, она действительно все понимала, как говорил доктор. Ее прекрасная грудь медленно приподнималась и опускалась. Спичечный кораблик покачивался на волнах. Ангелы-снайперы навели на Андро свои меткие стрелы.

Андро сел на стул возле кровати, где обычно сидели дежурные, и взял мадам Дюбе за безжизненную руку. И они поплыли вместе по синему небу. И над ними проносились птицы и облака.

– Я спросил его – чья эта красивая женщина? – начал рассказывать Андро. – Он говорит: “Твоя жена!” “Твоя жена, Ришар?” “Нет, – говорит, – это твоя жена, Андро!” Откуда он узнал, что я люблю тебя, Клара? Я ведь никому не говорил!

Он помолчал, как бы вспоминая, кому он мог выдать тайну о своей любви.

– Почему ты все время молчишь, Клара? – спросил он. – Ты меня обижаешь! Я с тобой разговариваю, а ты не отвечаешь!

Он снова замолчал, будто действительно обиделся. Но он недолго обижался. Добрейшим человеком был этот влюбленный певец. Он коротко и ясно изложил ей свой план спасения человечества. Так он решил для себя однажды – что будет рассказывать о своем проекте каждый день. Каждый день!

“…тонущий резервуар достигает заданной глубины, мембранный клапан открывается, и из баллона начинает поступать це-о-два!..”

Когда профессор Андро получил патент “на изобретение аппарата для поднятия сероводорода со дна моря”, там было ясно написано, что надо молчать. Что патент представляет государственный интерес и потому засекречен. Что он не подлежит публикации или распространению и раскрытие его есть раскрытие государственной тайны, карается законом.

Профессор Андро не желал раскрывать государственную тайну и отвечать по закону. Он был счастлив, что именно его государство спасет человечество – создаст новый источник энергии, который валяется сейчас без дела на дне моря. Пролетарии всех стран… Мы! И он много лет радовался молча, хоть это и было трудно.

Он ждал. Вот-вот его пригласят участвовать в исторических работах. “Резервуар опускается на дно, – будет объяснять Андро другим ученым людям, – специальный клапан открывается…”

Он ждал. Он ждал. Он ждал!

Но социалистическое государство, в котором жил Андро, почему-то не стало заниматься спасением человечества, а распалось. Так распадается на составные части газ, если он выходит на свободу и соединяется с кислородом. И профессор Андро, создатель аппарата для поднятия сероводорода с морского дна, решил раскрывать тайну, с которой сняли запрет, каждый день. Каждый день!

Однако что-то произошло с Андро за годы молчания и ожидания. Он иногда сам себя не узнавал. Его душа превратилась в маленькую запуганную птичку. Она убегала от него, пряталась. Вот опять она притаилась в правой ступне. Андро скинул пальто на пол и начал быстро раздеваться. И, когда он остался в одном носке на правой ноге, пришла песня. “Весна моя, любовь моя!” – запел Андро.

И вдруг женщина, которая лежала без движения уже много месяцев, чуть приподняла руку. Она будто подзывала к себе Андро. Андро подошел к ней, не прерывая песни. Было видно, что Клара силится что-то сказать. Андро наклонился.

Женщина с прекрасной грудью посмотрела на него долгим и, казалось, влюбленным взглядом. Видно, даже ей в ее состоянии была небезразлична мужская красота.

– Закрой окно, – прошептала она.

И еще долго шел недолгий снег. Ну и пусть! Все равно весна!

Агенты по продаже недвижимости слезли со своих одинаковых портретов и пошли-побежали покупать-продавать. И за ними побежали все кому не лень. Весенняя тяга к перемене мест. Бабушки срывали с себя мертвые шкуры и радовались – вот, еще одна весна, даже если она последняя. Куда-то исчезли прыщавые школьницы, но зато тут и там в непроданных и проданных квартирах появились красивые девушки, которые ловко подбрасывали к небу никому не нужное нижнее белье.

Перед домом профессора Дюбе, на самой престижной улице Монреаля, появилось объявление о продаже. Весна!

Андро перестал лазить по деревьям, только петь не перестал. Он больше не выходил на профессорскую кухню и не трогал приборы пальцами, то нож, то вилку. Он обедал в овальной спальне вместе с Кларой. Мадам Дюбе, да, заговорила после долгого молчания, но почти все на свете забыла. Помнила, что легла на операцию, когда муж куда-то уехал. Но кто этот муж, не помнила, и что брат у мужа был – тоже. Как они с Андро общались – неизвестно. В овальной спальне часто пели.

Полковник с железными зубами, который служил когда-то на государственной южной границе, первым съехал с профессорского дома. Ведь он теперь мог жить и даже умереть в Канаде, где все так любят переезжать. За ним пошли собирать вещи остальные экс-коммунисты. Эмигрантская жизнь. Ходить по кабинетам бюрократов. Отдавать бумажки. Получать бумажки. Ждать. Ждать. Общаться лишь друг с другом, как на острове. То любить страну, из которой сбежали, то ненавидеть. Все сравнивать, сравнивать. Мы не они, они не мы. Или наоборот. И надолго ли это? Как знать.

Ящик с шахматными фигурами. Каждая пешка ждет в награду ферзя только за то, что она проходная.

Полковник не женился на Наташе вопреки ожиданиям, может, еще не решился. Ира с Ирой сказали о нем в один голос – сволочь! Наташа переезжала одна, не впервой. Ванечка помогал ей переносить вещи. Профессор Дюбе вышел из своего подвала прощаться с ней и сказал фразу, которую она, конечно, не поняла. “Арман выкрашивал стены в зеленый цвет, потому что душа его нуждалась в тепле”. Но ей было приятно, что он заговорил с ней, доверился, и она заплакала.

И в связи с суматохой из-за переезда никто не заметил, что прошло уже двадцать восемь дней, и тридцать, а может, и все сорок, но профессорские дети не приехали.

– Ха-ха-ха, – смеялся полковник-сволочь, – отыграл барабанщик свое! Кончай работу!

Тут же началось обсуждение, кто там может родиться, мальчик или девочка? И вширь пошла тема – почему у них так много геев? У нас, может, тоже есть, но ведь не так же нахально, не вслух! И из-за чего женщины становятся лесбиянками? Из-за несчастной любви? Не мы! Не мы! Женщины-врачи облизывали свои плохие зубы и говорили важно – гормональное это что-то, нарушение, ненормально. И старичок Пармен, который вроде ничего не слышал, кивал головой в знак согласия.

“Кто вам даст право на работу, – думал Ванечка, – дуры вы набитые”. И представлял, закрыв глаза, как бритоголовая балерина вскидывала вверх свои чугунные ноги. Если бы и впрямь оно было так – ненормально, гормонально, из-за несчастной любви. Если бы можно было с этим что-либо сделать! И потом рассказывать – жена у меня красивая, балерина…

И почему жизнь – такая сложная штука?

Шоколадная коробка без шоколада. Пачка фотографий, углы кверху. Прошлое, которого нет.

“Смотри, Лилька! Это мама моя. Умерла два года назад. Это дом, в котором я вырос. Продали, есть было нечего. Это собака моя, Дружок. Под машину попала. А вот здесь, третий слева, видишь, самый высокий, – это он, мой отец. Ты меня слушаешь, Лилька?”

Нет, конечно, она не слушала. Выбирала платье, которое возьмет с собой. Белое! И красную сумочку.

– Я жду, – отвечала она Ванечке, – сейчас Андро повезет Клару гулять.

Мадам Дюбе раздарила все свои вещи. Не сносить! Женщины расхватывали – только успевай. Кто-то по ошибке унес с собой даже желтые туфли актрисы Екатерины, в которые все лезли, но никто не влез. Да, Екатерину, говорят, видели на улице вместе с профессором Ришаром Дюбе. Они шли, взявшись за руки. Да что мы знаем о чужой любви? Мы все живем как за Берлинской стеной.

“Лилька, ты идешь? Тебе только ждать и смотреть! Слушай, я хочу сказать тебе что-то, только тебе. Нет у меня отца! Предал он нас. Бросил, когда мне шесть лет было. Никого у меня там нет”.

Мадам Дюбе сидела в кресле, и человек-Бог катил ее в сад. Он останавливал коляску под деревом, с которого раньше пел. Зеленый город валялся под ее безжизненными ногами. Весна моя, любовь моя. Он рассказывал что-то Кларе, и размахивал руками, и бегал вокруг, будто танцевал. Любовь моя последняя. Слов она не разбирала. Клара видела все, о чем говорил ей Андро, – над городом Монреалем, толкая друг друга локтями, летали надувные фигуры агентов по продаже недвижимости, вождей капитализма. Им вложили вес в обувь, и они взлетали в небо вертикально. В ветреную погоду они стукались лбами, а под снегом опускались к земле. Они плыли над домами и улицами в полный рост, как святые. Их фигуры были выкрашены во все цвета – для красоты. Потому что душа умирает без красоты.

Мадам Дюбе смотрела на дом, в котором, может, когда-то жила. Там, в окне, стояла женщина в белом и курила.

– Иду! – сказала Лилька мальчику в спортивном костюмчике. И отдала сигарете последний поцелуй.

История рояля

На каникулы всех детей в семье посылали в Кутаиси к Надии. Она выходила встречать их на перрон. Маленькая кривоногая женщина с большой сумкой, всегда в черном. Дети – внуки, племянники и племянницы – высыпали из грязного вагона, как мандарины. Они обнимали и целовали ее, накалываясь на ее рыжую бороду. “Слава богу, жива я, – отвечала Надия на расспросы, – не убили меня еще эти Кобаидзе”.

Она говорила нараспев, как все кутаисцы, и голос ее был певучий. Когда бабушка Нуца Церетели перестала петь старинные русские романсы, Надия запела грузинские. Другого языка она не знала. Под занавес любого застолья вместе с вареными каштанами выносили гитару. В зале стоял и рояль, но он молчал, и его обходили по кругу, как гроб. Надия ломалась и отнекивалась. Ее умоляли, тамада говорил: “Ради меня, калбатоно Надия, хоть один раз!” Надия дергала струны кривыми пальцами с желтыми ногтями и запевала звенящим голосом. Мужчины и женщины подпевали ей, вытирая слезы. Потом Надия передавала кому-нибудь гитару и бежала на кухню за горячей кукурузой. Кукурузу подавали уже в самом конце. Оставалось только выпить за тамаду, а потом гости вставали и расходились.

За столом у Надии были не только каштаны и кукуруза. Однажды Фафочка написала матери, что она ела в день приезда. Мать просила ее писать каждый день, а писать Фафочке было нечего: во всех комнатах стояли впритык кровати, на которых спали похожие друг на друга дети. А потом они кушали, кушали… И ей не хотелось писать. Дети смеялись над Фафочкой, над ее именем – Фаина, Фафочка. В грузинском языке нет буквы “ф”. Ее называли Папочка. В пятнадцать лет ее грудь была плоской, словно танк проехал. Фафочка-Папочка – нож в серд це. Фафочка думала, что если она расскажет об этом матери, то мать будет смеяться над ней вместе со всеми. Будет щурить глаза и говорить: “Ничего, Пы-Фафочка, выйдешь замуж, успокоишься!” “Пы-ф” – чем не плевок? Фафочка написала: “На столе было…” Олико ходила с этим письмом по родственникам, тбилисцы глотали слюни и восхищались: “Вах, Надия!”

Это было время, когда в витринах гастрономов стояли батареи сгущенок, а белый хлеб скармливали даже свиньям. Фафочка уже не застала огромную банку черной икры с половником вместо ложки, которая стояла за стеклом в центральном гастрономе на площади Ленина, главной площади в Тбилиси. Про это ей только рассказывали. Ленин протягивал вперед руку, указывая на светлое будущее, а говорили, что он показывает, куда сбежала огромная банка. Икру теперь можно было достать только по знакомству, но без деликатесов не обходилось ни одно большое застолье. Столы устраивались часто и по любому поводу. Не застойное время было, а застольное. Кто помнит – знает.

В хорошую погоду гости Надии собирали фрукты – то сливы, то груши, то виноград. Когда грецкие орехи повисали на дереве, как елочные игрушки, Надия взбегала по стволу и прыгала по веткам, а дети ползали по земле и собирали сбитые орехи. И смотрели снизу на трусы Надии – до колен! – и смеялись.

Если день выдавался дождливым, дети сидели дома, и Надия их развлекала. Она рассказывала, как перехоронила половину Имеретии – потому что только она знает, как и что надо делать. И что она уложила в землю столько же людей, сколько ее сестра – бабушка Нуца Церетели – в свою кровать. Нашла чем гордиться! Дети перемигивались и хихикали.

Потом Надия приступала к собственным похоронам. Она распределяла роли:

– Ты, детка, распусти волосы, царапай себе лицо и кричи: “Убили, убили мою бабушку эти Кобаидзе!” Подними руки к небу, вот так, и спроси: “Как земля носит этих извергов Кобаидзе?” Посмотри на всех вокруг – не спеши! – и скажи: “Нет правды на земле!”

Как правило, именно в этот момент ее муж, Анд-ро Кобаидзе, заглядывал в комнату и спрашивал (всегда одно и то же): “Хачапури разогревать или обедать будем?” Это была, пожалуй, самая длинная фраза, которую он когда-либо произносил.

“Кому нужны твои хачапури?” – возмущалась Надия и шла готовить обед. Ей никто не помогал – она одна могла накрыть стол на тридцать человек.

Среди детей у Надии были любимчики. Те, у кого хороший почерк. Надия диктовала нараспев, будто пела романс. “А-но-ним-ка”. С новой строки: “Довожу до вашего сведения…” Любимчиков Надия ставила ногами на молчаливый рояль, и они пели или танцевали. Фафочка тоже однажды побывала на рояле, хотя почерк у нее был как у отца – из рук вон.

На последние школьные каникулы, перед десятым классом, Фафочка отказалась ехать к Надии. Лучше кушать кашу в пионерском лагере. Олико не могла понять, почему ей не нравится в Кутаиси. Она приставала к Фафочке с утра до вечера: “Что это ты вздумала, Пы-Фафочка?” Володя не вмешивался. Он накрывал лицо носовым платком. Это была его фронтовая привычка. С платком на лице он мог заснуть в любой момент, в любой позе. Кажется, именно тогда между Олико и Фафочкой начались крикливые ссоры.

Они жили в старом тбилисском дворе – три этажа балконов по кругу, как в театре, и в середине двора кран. По утрам мужчины, голые по пояс, выходили покурить на общий балкон. Женщины набирали воду из крана, обменивали сплетни, как валюту, а потом шли, семеня ножками, в общий вонючий туалет. И кухни были общими, и жизнь была общей. И на каждом этаже ссорились.

Семья Фафочки занимала одну большую комнату из числа тех, что принадлежали раньше князю Церетели, мимолетному мужу бабушки Нуцы. Белые занавески отделяли “спальню” родителей, диванчик Нуцы и “кухню”, где они ели, но не готовили, а по вечерам Володя принимал пациенток. Фафочка спала в центре комнаты. Каждое утро она складывала раскладушку, а потом, каждый вечер, раскладывала. Если Фафочка с матерью ссорились, когда Володя работал, то они выходили на балкон, и их голоса разносились на все три увитых виноградом этажа.

Фафочка кричала, что она ненавидит мать и всю ее родню. И что она сбежит на какой-нибудь БАМ. Почему-то ей не приходило в голову, что проще рассказать все как есть. Что во время последнего визита в Кутаиси Надия спросила ее, ухмыляясь заросшим щетиной ртом: “Ну как, натянула Олико твоему папе трусы на голову?” Фафочка не обижалась на Надию, но в Кутаиси больше ехать не хотела. Что Надия? Дура деревенская, хоть и живет в городе. Ее вообще из кухни выпускать не надо. Во всем виновата мать!

Фафочка уже слыхала новость, что Олико побывала на спектакле Большого театра вместе со своим одноклассником, ответственным работником ЦК Компартии Грузии. Они думали, их никто не увидит? Ха! Тут же поднялись со дна старые сплетни: говорят, однажды милиция застала Володю за абортом, а Олико им сказала: “Уходите, я здесь голая и мой любовник голый, а кто он, вы сами знаете!” А сейчас вот уже до чего докатилась – с чужим мужем в театр пошла!

Почему-то и Олико не приходило в голову рассказать все как есть. Точнее, как было. В дверь постучали, когда женщина, вся в крови, лежала на кухонном столе, а Олико держала ее за потные пальцы.

– Ногу, – шепотом сказал Володя. – Олико, дай ногу!

Его нога, деревянная, стояла в углу.

В дверь барабанили и кричали:

– Открывайте, вы там аборты делаете!

Женщина застонала. Олико подошла к двери и сказала:

– Я не могу вам открыть, я не одета.

– Одевайтесь! – приказали ей из-за двери. – Мы подождем.

Тогда она распахнула рывком дверь и выбросила из платья свои голые груди, тупоголовые, будто с отрубленными сосками, две бомбы, и закричала:

– Я не одна, у меня любовник, и вы знаете, кто он!

И они ушли. Затопали сапогами по длинному балкону, застучали по лестнице, мимо крана с вечными женщинами, мимо вонючего туалета. Ушли.

Когда Фафочка вернулась из школы с портфелем, милицейская машина уже отъехала. Женщины стояли возле крана и сплетничали. Они замолчали, когда она проходила. Поэтому Фафочка решила, что говорили о ней. Наверное, о том, что у нее в пятнадцать лет плоская грудь. Какие там бомбы, даже боеголовок нет.

Фафочка пошла вместе с Олико провожать женщину домой. Шел дождь, и они скользили, спускаясь к площади Ленина, и поддерживали друг друга за руки. Муж женщины ждал их на углу возле гастронома, из витрины которого исчезла огромная банка. Он протянул Олико завернутый в газету пакет.

– Я знаю, калбатоно, ваш муж денег не берет, – сказал он. – Это рыба. Сейчас такую не достанешь.

Потом он спросил:

– Кто был? Мальчик?

Олико что-то тихо отвечала. А он снова:

– Нет, все-таки – мальчик?

Володя в это время лежал на кровати с носовым платком на лице и плакал. Нуца сидела в бархатном кресле за занавеской и молчала. Ни Володя, ни Олико не сказали больше друг другу ни слова. Они пели в два голоса, ходили вместе в гости и накрывали столы у себя. Но они не смотрели друг другу в глаза. Олико щурилась, а Володя прятался за носовым платком. Олико спала валетом вместе с Нуцей на маленьком диванчике, а потом, когда Володя умирал, – на полу возле его кровати. Он брал ее руку, подносил к губам и целовал. И молчал. И она молчала. А что слова? Пыль!

Груди у Фафочки выросли за одно лето. Белые и прекрасные, но тупоголовые, как у матери. Фафочка была в пионерлагере и каждый день ела манную кашу. Может, это от каши вдруг вырастают груди? У нее появился первый поклонник. Они всегда появляются там, где есть груди.

Жизнь пошла другая, а имя осталось прежним. Фафочка все еще была Папочкой – в шестнадцать лет. Родители подарили ей что-то памятное к совершеннолетию – то ли серьги, то ли часы. Не то. Первый поклонник накрыл ее сомкнутые губы мокрым поцелуем. Не так. Настоящий подарок вручила бабушка Нуца Церетели, как всегда. А почему не мать?

Дядя Серго с сыном на руках вынесли бабушку Нуцу к семейному столу. Позже они приделали колесики к бархатному креслу и выкатывали ее из спальни, как пушку. Нуца оглядела свою родню орлиным взором. Потому что свысока. “Фиджи, – сказала она Фафочке, – ты красавица!” И тут же, как в сказках, умерла Фафочка и родилась Фиджи.

Бабушка Нуца Церетели делала подарки мимоходом. А потом мимоездом. Благодаря ей все полукровки в семье приобщились к старинной княжеской фамилии. К ней и сама Нуца имела отношение по касательной. Месяца два она побыла замужем – как в гостях – за грузинским князем. Но его быстро расстреляли.

Шестнадцатилетняя вдова Нуца Церетели уселась в кресло и просидела без движения – по разным легендам – то ли день, то ли месяц. Потом она пропела бархатным, как кресло, голосом: “Не уезжай ты, мой голубчик, печально жить мне без тебя” – и отказалась ходить. Говорят, мужчины переносили ее с кресла на кровать на руках, и этих рук было много. Поэтому именно те армяне и русские, что стали вдруг грузинских кровей, родством с ней не кичились.

И вот “Фиджи”, несмотря на “ф”, все смогли произнести. Приезжала дальняя родня, растягивала раскладушки в центре комнаты, прятала грязные носки под матрац и говорила ей: “Фиджи, детка, вся деревня знает, что ты стала красавицей”. Хоть это была деревня без телевидения, где никто не слыхал о далеком острове.

Единственным человеком, кто не сдавался, была мать. Каждый раз во время ссор она щурила зеленые глаза и выбрасывала – как груди-бомбы – ее имя, нож в сердце. И только много позже, уже после смерти отца, когда стесняться стало некого, Фафочка нашла достойный ответ: “А ты убила бабушку Нуцу Церетели!”

Но Олико не убивала бабушку Нуцу. Она только всадила ее в бархатное кресло навсегда. И об этом в семье не говорили. Фафочка думала, что, когда ей исполнится шестнадцать лет, Олико и Нуца усадят ее на диванчик и вместе, перебивая друг друга, выдадут ей все семейные секреты. И самый главный из них – как это они выходили замуж, каждая в шестнадцать лет.

Но ей никто ничего не рассказывал. Олико не помнила или не хотела вспоминать. Как ей было шестнадцать и она бежала, задыхаясь, на вокзал в одном сарафанчике. И сердце ее билось не в груди, а в горле, а грудь была плоской, будто танк проехал. И ей казалось, что Нуца Церетели догонит ее на своих ногах-кеглях, остановит ее, не выпустит, и она бежала, как бежим мы во сне, изо всех сил. И ей не было стыдно, и ей не было больно – тогда. И она не думала о Нуце, которая валялась сейчас на полу, вся в слезах и маленьких какашках, а лишь о том, чтобы успеть.

И она только чуть растерялась, когда увидела, как много их на вокзале – одноногих. Так который Володя? А потом кто-то выкрикнул:

– Рамишвилс вин элодеба? (Рамишвили кто-нибудь встречает?) – и она шагнула вперед и сказала:

– Я!

Чьи-то руки подхватили ее – три железные ступеньки, вагон, тамбур. Володя.

Но разве все было так? Нуца Церетели почему-то поняла, куда Олико собирается. Эта сумка с вещами, трусики с кружевами, шелковая рубашка. Нет, не в Кутаиси к Надии. Нуца бросилась на дверь и зарыдала:

– Не уходи, умоляю тебя, голубчик мой! Я – мать твоя!

А Олико отодвинула ее рукой – или оттолкнула? – Нуца упала (она все время падала), и Олико прокричала ей:

– Какая ты мне мать, ты мне в жизни супа не сварила! – и побежала в чем была – в одном сарафанчике…

Володя в это время поставил один костыль на перрон. Он увидел, как к нему пошли люди в шинелях – наверное, встречать. Он поставил на землю второй костыль. Воздух. Воздух! Пахло детством. Люди в шинелях спросили его документы, сверили какие-то списки и повели в другой вагон. Он ничего не понимал. Он вертел головой и смотрел по сторонам. Запахи раздирали ему душу на части. Воздух родины пьянящий. Его подтолкнули по железным степенькам. Он увидел лица людей, с которыми только что приехал из-за границы. Лучше смерть. Он обернулся и сказал им, людям в шинелях:

– Дайте хоть с семьей встретиться!

И тогда кто-то выкрикнул:

– Рамишвилс вин элодеба? (Рамишвили кто-нибудь встречает?)

Зачем она бросилась к нему, вскочила в вагон? Он увидел ее – девочку в сарафанчике, и сердце сжалось. Обманула. Он хотел спустить ее на первой остановке. Но поезд не останавливали. Их гнали в ссылку, всех вернувшихся из плена не вовремя, всех опоздавших, всех задумавшихся. Он хотел спрыгнуть сам под железные колеса. Но на кого ж оставить эту девочку? Так они вцепились друг в друга, чтоб не упасть.

Первый поклонник сделал Фафочке предложение. Это было в кинотеатре, но не так, как в кино. Он прошептал ей в горячее ухо: закончишь школу, и мы поженимся. Потом он сложил руку ковшиком и обхватил бомбу Фафочки, как гроздь винограда. Фафочке стало жарко, душно, стыдно, и вдруг пуговицы ее лифчика одна за другой выстрелили в воздух – раз, раз! Вот так, с салютом, предложение было принято.

Свадьбу решили делать небольшую – человек на триста, а обручение, за неделю до свадьбы, – человек на пятьдесят. По два литра вина на каждого мужчину, женщины не в счет, одна курица на четырех человек, надо с запасом, поросята…

Фафочка, конечно же, не знала, что будет выходить замуж почти каждый год. Ей казалось, что сейчас, в шестнадцать лет, ее судьба решается раз и навсегда. Она будет носить обручальное кольцо! Она будет жить в семье мужа! Она будет называть свекровь мамой! Вот так тебе, Олико! Бабушка Нуца Церетели измерила ее тупоголовую грудь и раскроила свадебное платье.

Фафочка не очень представляла, чем занимаются муж и жена после свадьбы. Ну вот, когда уже выпили за тамаду и гости разошлись, молодые супруги остались вдвоем, он расстегивает ее платье – “Нуца-бебо, сделайте, пожалуйста, побольше пуговиц!” – платье падает на пол, и… После “и” Фафочка терялась. Но утром жена просыпается в кровати рядом с мужем, и ее волосы красиво раскинуты по подушке – это Фафочка знала наверняка.

Олико побегала по “закрытым” магазинам ЦК и Совмина – по звонку своего высокопоставленного одноклассника – и достала деликатесы. Икра черная в синей банке, икра красная в красной, вино марочное, лимонад “правительственный” с золотой бумажкой… Ей было некогда разводить с Фафочкой разговорчики. И зачем? Разве Фафочка ее о чем-нибудь спросила, посоветовалась? Пришла в дом с каким-то чернобровым мальчиком и заявила: “Я выхожу замуж!”

Олико и с Володей не разговаривала. Может, потому что было некогда. Он то работал с утра до вечера, то валялся на кровати, накрыв лицо носовым платком. Как будто ему совершенно все равно, за кого выходит его дочь.

– Тамадой кого назначишь? – кричала ему Олико с кухни.

– Кого-нибудь из Кобаидзе, они все пьют как лошади, – отвечал Володя из-за занавески.

– А в свадебное куда отправим?

– К Дусе в Ленинград.

Вот и весь разговор.

Нуца Церетели пила кофе за кухонным столом. Потом она переворачивала чашку и смотрела на линии, бегущие ее по дну. Дороги, которые ей, на кресле, не покрыть. Фафочка подсаживалась к Нуце. Последняя надежда.

– Бабушка Нуца, – начинала она тихо и краснела, – а крови сколько будет в первую ночь?

Нуца отрывала от чашки голубые глаза.

– Литра два-три, – отвечала она.

Фафочке казалось, что она влюблена до безумия, совсем как в романах. Ей еще не было противно вспоминать те моменты – нечастые, правда, – когда жених касался ее тела своими тонкими, немужскими ручками. Обычно это происходило вечером, когда он провожал ее домой после уроков с репетитором (Фафочка готовилась к поступлению в вуз). Они заходили в длинный темный проход во двор, и как раз напротив кабинки туалета он поворачивал ее к себе лицом и начинал быстро, как при обыске, рыскать руками по ее бомбам. Ей становилось стыдно, хоть умри, запах туалета ударял ей в лицо, но она не двигалась. Она только обмякала всем телом – вот-вот упадет, и тогда жених отрывался от нее, и во двор, пошатываясь, она заходила одна.

– Поскорее бы уж эта свадьба, – вздыхала Олико, отходя от окна.

– Пли! – почему-то выкрикивала Нуца со своего кресла.

“Поскорее бы уж эта свадьба!” – думала Фафочка, растягивая раскладушку. Ее бомбы были готовы взорваться.

Вдруг из Кутаиси сообщили, что умер муж Надии Андро Кобаидзе, и Фафочкину свадьбу – первую, чтоб не ошибиться, – пришлось отложить.

Надия потребовала, чтоб некролог был в газете “Комунисти”, не меньше. Мой муж – герой войны, говорила теперь Надия о том, кого всю жизнь называла извергом. Олико пришлось опять беспокоить своего высокопоставленного одноклассника. Но Гурами согласился только на газету “Тбилиси” – время-то было еще старое, не горбачевское, когда каждый-всякий говорит и пишет что хочет. Надия все равно рассказывала всем, что некролог был в газете “Комунисти” – пусть идут проверяют!

Женщины поехали на правительственной “Волге” Гурами, а Володя – на своей инвалидке. Наказание, а не машина. Хотя ее, по списку, могли купить только ветераны войны. Приходилось выделывать руками цирковые пируэты, чтобы сдвинуть ее с места. Со всех районов Грузии начали съезжаться в Кутаиси родственники, пошли растягивать раскладушки, прятать грязные носки под матрац…

“Фиджи, ты красива, как цветок!” – сказал Фафочке Гурами Джикия, когда она садилась к нему в машину. Гурами часто говорил о себе: “Хотел бы я быть поэтом, но кто же будет республикой управлять?” Фафочка не верила, что красива, как цветок. И если бы ей сказали, что многие будут приходить на похороны Андро Кобаидзе, чтоб на нее, Фафочку, посмотреть, – тоже бы не поверила, ни за что.

У Олико был целый список просьб к Гурами. Ей надо было успеть за три часа езды. Но Гурами укачивало в машине, как беременную женщину. Они останавливались тут и там, и его выворачивало. Когда он приходил в себя, Олико приступала к делу. Дяде Серго с сыном надо срочно перейти на грузинскую фамилию – через фиктивный брак с бабушкой Нуцей, конечно, – мальчику ведь в институт поступать! Кому он нужен с такой фамилией? Это раз…

Дядя Серго с сыном были уже в Кутаиси – крутили по залу черный рояль. Надия руководила мужчинами, колеса скрипели, рояль разъезжал из угла в угол, но в дверь не пролезал. Можно было разобрать его на части, но время не позволяло. Надия распорядилась ставить гроб на рояль. Кто-то из “извергов” Кобаидзе осмелился заметить, что будет высоковато, и предложил подрезать ножки. На что Надия ответила одним (историческим) словом: “Беккерия” (“Это “Беккер”!”). Очень много лет, до тех пор пока рояль не продали маленькому немцу, все считали, что именно так называется музыкальный инструмент, который всегда молчит.

Надию окружала армия женщин в черном со значками на груди – портретом Андро в черной бархатной рамке. Когда они сели все в ряд, то были похожи на отряд октябрят. Фафочку усадили между Олико и Нуцей, сразу после двух некрасивых дочерей Надии. По другую сторону от Надии сидели сестры Андро, жены его братьев, тети. Чем дальше родство, тем дальше от гроба.

Уже ни для кого не было секретом, что Олико – дочь Нуцы, но в детстве Надия воспитывала ее как свою. То ли потому, что Нуца не вставала с кресла, то ли потому, что ждала ареста как жена врага народа. Но сейчас, когда времена Берии давно прошли, подробности никого не интересовали. Обсуждалось другое: как внезапно, будто за ночь цветок, расцвела Фиджи.

И пошел народ, как на парад, отдавать последний долг герою войны Андро Кобаидзе. Тот, кто бывал в этом доме, обходил рояль по кругу привычно. Кто нет – заходил и вздрагивал: высоко, почти под самой люстрой, на затянутом бархатом рояле лежал маленький, как Сталин, человек. Весь в цветах, как в орденах. Надия, знакомая всем по чьим-то чужим похоронам, разговаривала с ним как с живым: “На кого ты оставил меня? А ведь говорил, что всегда будешь со мной! Я же тебя с войны дождалась, что же я детям скажу, не уберегла я тебя…” И люди плакали навзрыд.

На последнюю (главную) панихиду пришел ответственный работник ЦК Компартии Грузии Гурами Джикия. Андро он совершенно не помнил и даже сказал Олико: “А я думал, что Надия давно вдова, она же всегда в черном!” Надия поднялась со своего места, положила голову на рояль и зарыдала жалобным старушечьим голосом, совсем не тем, которым она обычно в этом же зале исполняла грузинские романсы. Ее плач был похож на песню, лебединую, если судить по хрипу, и сама она была похожа на черную дивную птицу, потерявшую свою любовь, и теперь хоть сама умирай.

Гурами достал платок и вытер глаза. Тогда Надия вскинула руки к небу, оглядела всех стеклянным, будто безумным взором и воскликнула: “Нет правды на земле!” Гурами пошатнулся, его подхватили под руки и вывели на свежий воздух. И зачем ему надо было ездить в Большой?

И в тот же день, возвращаясь в Тбилиси на своей правительственной машине с занавесками, Гурами сидел один на заднем сиденье и плакал. Как же она его растрогала, эта кривоногая женщина с волосами на лице! Будто шомпол воткнула в бедное сердце поэта. Конечно, он плакал о своем. Он плакал, потому что не любил свою жену, как не любил женщин, а вынужден был изворачиваться, притворяться, лгать. И никто его не понимал, даже Олико, близкая, как сестра. И как это выразить, объяснить? И что слова? Пыль!

Во время похорон Андро Кобаидзе отец Фафочки Володя Рамишвили получил предложение. Ему представили кутаисского винодела, который просто, как умеют говорить люди богатые, к отказам не привыкшие, заявил, что хотел бы женить своего сына на Фафочке. “Ваша девочка прекрасна, как роза!” – сказал он. По-видимому, в Грузии каждый мужчина – поэт.

Володя вспомнил, что Фафочка вроде собирается замуж, но промолчал. Ему никто не поручал объявлять, что у Фафочки есть жених. Да и какой это жених – обручения не было! Володя поискал глазами чернобровое семейство первого – чтоб не ошибиться – жениха Фафочки: щупленький чернобровый папа, щупленький чернобровый сын. Их представляли как друзей семьи, и потому о свадьбе никто не заикался. “Поговорите с моей женой”, – разрешил Володя.

Фафочка, сидя у рояля, тоже все время искала глазами своего жениха. Теперь, когда она смотрела на него как бы со стороны, он ей нравился меньше. Толпы молодых людей – выпускники разных лет из школы, где Андро был директором, – проходили мимо нее в эти дни. Жених не выдерживал конкуренции. И ростом он не удался, и лицом не вышел. Молодые мужчины, огибая рояль и чуть касаясь ее колен, пожимали ей руку, иногда целовали ей руку, а близкие целовали ее в щеку. Поцелуй жениха был ей неприятен.

Матери неженатых парней осматривали Фафочку почти так же пристально, как и их сыновья. Нуца, Олико и Фафочка были совершенно на одно лицо, с разницей в пятнадцать – двадцать лет. Но самой красивой была, конечно, Фафочка – белокожая, с прозрачными зелеными глазами, с пухлыми красными губами и огромной, необъятной грудью. Она сидела прямо, как королева, но всем не терпелось увидеть, как она ходит. Потому что это очень важно, как женщина ходит – плывет, как в танце, или брыкается, как дурная лошадь. И какие у нее ноги? В кого? Олико – полная, ее ноги – как ножки рояля. Ноги Нуцы вечно закрыты пледом. Так какие же ноги у Фиджи?

Фафочка не замечала интереса к себе. Она плакала бурно и неутешно. Не потому, что Надия дирижировала. Фафочке казалось, что она уже любит другого. Ведь есть же любовь с первого взгляда, не правда ли? Когда Олико на одной из панихид вывела ее на кухню и представила ей сына местного винодела: “Пы-Фафочка, это сын папиного товарища!” – Фафочка сразу же поняла, что это он. Он был красивее всех на свете. Сын винодела посмотрел на нее горящим взором и медленно произнес: “Здравствуйте, Фиджи!” И Фафочке сразу же стало жарко, душно, стыдно, совсем как тогда в кинотеатре, когда она получила свое первое предложение. Не хватало только пуговиц, взлетающих в воздух.

Но Фафочке было страшно даже подумать о том, что она любит другого. Она (почему-то) была уверена, что если мужчина с женщиной поцелуются, то им обязательно надо пожениться. Что если жених держал ее грудь в своей руке, как гроздь винограда, то уже не вырвешься. Вот если бы свадьба распалась сама по себе, но не по вине Фафочки, а как-нибудь иначе. Но как?

Володя простаивал все панихиды на костылях. Он отказывался садиться – он ведь не женщина. Все стремились пожать ему руку, принимая его за боевого друга Андро. Но Володя не воевал вместе с Андро, они даже никогда не говорили о войне. Андро был молчалив, как тот рояль, что он привез из Берлина.

Володя видел, как Фафочка плачет, и сердце его сжималось от боли. Откуда в ней столько доброты, в этой маленькой девочке? Его дочь. Его дочь?

Надия сидела в двух шагах от Фафочки и руководила подготовкой к поминкам: “Огурцов мало, пошлите кого-нибудь за огурцами! Редиску плохо нарезали!” А потом на полуслове она переходила на трагический речитатив, если в зал заходил кто-нибудь чужой: “Ах, Андро, лучше бы я была сейчас на твоем месте! Лучше бы ты меня хоронил!”

“Нет, лучше я умру, – думала Фафочка и плакала, – лучше я!”

Самая длинная фраза, которую когда-либо произносил Андро Кобаидзе, была эта: “Хачапури подогревать или обедать будем?” Когда к нему в кабинет заводили провинившихся учеников, он молчал. Дети не выдерживали тяжести тишины и плакали. Они выдавали, доносили, обвиняли – а он к ним даже пальцем не прикасался. И никому ничего не рассказывал – за это его любили.

Андро Кобаидзе никогда не говорил о войне. Он, как и Сталин, на фронте не был. Он работал учетчиком на шахте, добывающей уголь для фронта, получал паек и молчал. И писал красивым почерком. Поэтому его полюбила Надия. Поэтому его послали в Берлин сразу после войны. Он составлял списки. То солдат отстал от части, то застрял в госпитале, то вышел из плена, а куда возращаться – не помнит. Или помнит, но не возвращается. Надоело думать о судьбе народов, хочет подумать о своей собственной. Город был расколот на части, как орех, а стены не было – иди выбирай.

Андро Кобаидзе пробыл в Берлине месяц-два, как в гостях. Потом его заменили на армию машинисток. Он поехал домой на поезде и повез состояние. Он вез иголки в двух карманах гимнастерки. Он понимал – хоть и не говорил, – что в разоренной войной стране вначале начнут восстанавливать фабрики и заводы и, как всегда, военную мощь. И только потом – если вообще когда-нибудь – придут к тому, что людям нужны иголки, чтоб зашивать свои старые дырявые вещи. Потому что это только жены полковников разгуливали сейчас по центральным улицам в шелковых ночных рубашках, которые они принимали за вечерние платья. А женщины в маленьких провинциальных городах по-прежнему пытались свести концы с концами тупыми ржавыми иголками, похожими на гвозди. И пытались сделать презервативы многоразовыми. И попадались, и лезли на холодные столы…

Он ехал в поезде, в котором все пили. Ему говорили: “Какой же ты грузин, даже тоста сказать не умеешь!” Они ехали медленно – то пути восстанавливали, то кого-нибудь пропускали. На каком-то полустанке на перроне стоял рояль. Черный и блестящий, как гроб. Они стояли долго. Солдаты сидели на крышке рояля и курили.

“Разбудите сержанта Матюшенко, – сказал кто-то, – пусть сыграет!” Растолкали сержанта Матюшенко, он раскинул пальцы по черно-белым клавишам. Звук у рояля был – заглушал пение птиц. А эту знаешь: “Бьется в тесной печурке огонь”? А эту: “Девок много, девок много, а куда же их девать? Из Москвы пришла печать – девку на девке венчать!”

Шум разбудил майора, героя войны. Он вылез с пистолетом, мертвецки пьяный, он с Берлина не просыхал. Он пистолетом размахался, разорался: “Чей рояль, куда тащите, мародеры ебаные, фрицево, а мы кровь проливали”. И выстрелил – раз, раз! Сержант Матюшенко упал головой на клавиши, и кровь, красная, брызнула по черно-белому. Из-за этого поезд задержали еще часа на два – арестовали майора, погрузили рояль. Андро Кобаидзе записал показания свидетелей, наклонясь над бумагой и придерживая карманы гимнастерки.

Но в Кутаиси рояль играть отказался. Замолчал, как Андро. Только когда его продавали маленькому немцу, через много лет, он издал звук – старческий, жалобный, как плач вдовы. “Беккелия”, – подтвердила Надия. (У нее во рту к этому времени не осталось ни единого зуба.)

Надия теперь каждое утро утрамбовывала кривыми ногами тропинку к могиле мужа, героя войны. Памятник еще не был готов, а пьедестал уже стоял, в самом хорошем месте, в центре кладбища, у крана с водой. Винодел принес цветы пару раз, но заговорить с Надией о ходатайстве не решился. Он спешил познакомиться поближе с семьей Фафочки, но Олико еще не сняла траур, и встреча откладывалась.

Надия очень изменилась и стала больше похожа на Нуцу, свою сестру. Что-то во взгляде (орлином), в посадке головы. Как будто она гордилась тем, что стала наконец вдовой. Будто ни о чем другом и не мечтала. Похудевшая, в черном платье и на каблуках, она могла бы быть элегантной, если бы не ее вечная большая сумка.

Наступил сентябрь, и пошли дожди. Фафочка уже ходила в институт на факультет французского языка (туда поступить было легче, чем на английский). Первый жених Фафочки тоже поступил – в политехнический, непрестижный. Он сбегал с последних лекций, чтобы встретить Фафочку у выхода. Она научилась выходить из другой двери.

Фафочка мучилась, плакала по ночам, но никому ничего не говорила. Она простила все обиды Надии и теперь только искала случая поехать в Кутаиси. Она уже твердо решила – для себя, конечно, – что жениха своего не любит, замуж за него не хочет, но как же избавиться от свадьбы? Этого она не знала, потому и плакала.

На ноябрьские праздники Фафочка поехала наконец в Кутаиси. Сын винодела приехал встречать ее на вокзал: “Здравствуйте, Фиджи!” И горящий взор. Он подарил ей французские духи, которые назывались ее именем. Разве это не объяснение в любви?

Он приезжал к ним утром и оставался на целый день. Вместе со всеми гостями Надии он собирал в саду сбитые орехи, а потом они кушали, кушали… Сын винодела садился с Фафочкой рядом, чуть касаясь ее плечом, и молчал. Но разве для любви нужны слова?

И однажды он пришел утром, когда дома никого не было, и взял ее медленно в свои объятья. Он раздел Фафочку под молчаливым черным роялем, а потом поднял на руки и уложил спиной на холодную черную крышку. Ее волосы, золотые, рассыпались по блестящей поверхности, как по подушке. Фафочка дрожала – не от холода, а от ожидания. Вот сейчас, наконец.

Он ходил вокруг рояля молча и смотрел на Фафочку, на две бомбы без боеголовок и горящий факелом священный треугольник. А потом медленно, как все, что он делал, раздвинул ей ноги, будто собирался проверить, там ли еще ее невостребованная честь, и вышел.

И ушел.

Фафочке оставалось только умереть.

Где-то в те дни, когда Фафочка, плача, слезла с рояля, они переехали. Окна новой квартиры смотрели на памятник революционеру, который стоял так близко, что его можно было достать тухлым яйцом. В квартире был собственный туалет. Было очень непривычно засыпать рядом с унитазом (читай: говном), дергать за ручку, болтавшуюся на цепи, как колокол. И кухня была другая – молчаливая.

Нуца поездила по новой квартире – дядя Серго с сыном только что приделали колесики к ее бархатному креслу – и объявила, что ей не нравится и она возвращается в Сололаки. Но возвращаться уже было некуда: по старому адресу прописалась армия “извергов” Кобаидзе, за одним из которых Нуца как раз была замужем. Олико разрыдалась: “Не уезжай, голубчик мой, кто за тобой будет горшки выносить?” Нуца подумала и осталась. Из-за унитаза? Или просто не хотела никого обижать?

С Фафочкой, как всегда, никто не разговаривал. Олико была занята – развешивала портреты и расставляла хрустальные вазы. Володя работал или спал, накрыв лицо носовым платком. Или писал в свой дневник почерком, который никто не мог разобрать. (Володю бы Надия не полюбила.) Ему было горько, что квартиру получил не он, инвалид войны, а его жена – за близкое знакомство с Гурами Джикией. Он эту горечь на бумаге изливал.

Вдруг из Кутаиси позвонил винодел и попал на Нуцу. Он просил разрешения приехать, и Нуца сделала ему подарок мимоездом – пожалуйста, приезжайте!

Олико была почти в обмороке – какой стол накрывать? Сколько человек будет с их стороны, а сколько с нашей? Поросенка ставить или нет? Не поставишь – скажут, тбилисцы стол накрыть не умеют, а переборщишь – решат, что нам не терпится девочку замуж выдать.

Олико надо было с кем-то посоветоваться, а Гурами был в Москве на бесконечном брежневском совещании. Она позвонила Гураминой жене, своей подруге, и та ее успокоила: нарежь поросенка кусками! Какая умница! Вроде поросенок на столе, а все-таки не так кричит, как с редиской во рту.

Дядя Серго с сыном выкатили к столу, как пушку, бабушку Нуцу. Олико закрутилась по кухне быстрее, чем балерина в Большом. Фафочка пошла выносить блюдо за блюдом, перебирая ножками, как в танце. Фафочку одолевали противоречивые чувства – она вроде и любила сына винодела и надеялась, что он сделает ей предложение, и в то же время она его ненавидела. Она его боялась! А вдруг он скажет за столом при всех с бокалом в руке: “Ваша Фиджи испорченная, я уже ее голой видел!” И что делать с первым женихом? Легче умереть.

Тамадой назначили кого-то из “извергов” Кобаидзе. Тамада он был хороший – пил не пьянея и тосты произносил красивые, только слишком часто бокалы менял. Как новый тост, так новый бокал. Винодел тоже захотел отличиться, и, когда тамада дал ему право предложить свой тост, он вдруг нагнулся к ноге Олико и снял с нее туфлю.

Винодел наполнил туфлю вином и предложил тост за матерей во главе с Олико, упомянул и Нуцу, и Фафочку как будущую мать, взял туфлю за каблук, приложил задник к губам и выпил. Потом он вернул туфлю на рояльную ножку Олико и объявил, что они пришли делать предложение: “Наша семья хочет породниться с вашей”. Вот так просто, без церемоний.

Фафочке стало жарко, душно, стыдно, она выскочила из-за стола и убежала. Может, боялась, что ее пуговицы выстрелят в воздух. Глаза Володи побелели, как обычно бывало с ним, когда он нервничал, и он, как бывало с ним обычно, промолчал. Олико, чувствуя на ноге прохладную туфлю, сказала что положено:

– Мы посоветуемся и дадим вам знать.

А Нуца попросила отвезти ее в спальню.

– Вы, – обратилась она к виноделу, – подтолкните меня, пожалуйста.

Фафочка никогда не узнала о разговоре, который произошел между Нуцей и виноделом в новой спальне. Только дядя Серго видел, как винодел поднялся с колен, и пошел, пошатываясь, к двери, и обернулся, и приложил палец к губам, а Нуца ему чуть улыбнулась. И об этом, конечно, потом говорили все.

Но о разговоре никто, кроме них двоих, не узнал. Винодел подвез Нуцу к диванчику, она положила ему руку на руку и сказала голосом ровным, как Надия на похоронах Андро:

– Ваш сын – наркоман, и я не желаю вас больше видеть в этом доме.

Винодел упал на колени, обхватил ее ноги (кегли) и зашептал:

– Умоляю вас, не говорите никому, я его женю, он исправится, за нас любая пойдет, только не говорите никому!

А Нуца продолжала:

– Зачем вам моя внучка? Она ведь маленькая, наивная, оставьте ее!

И в семье потом говорили: “Вот Нуца! С кресла не встает, а мужчин на колени бросает!”

Однако это неправда, что Нуца Церетели всю жизнь только сидела и не двигалась.

Во время войны она вдруг встала с бархатного кресла и пошла. Будто походная труба запела, а она откликнулась, как боевая лошадь. Ходила она, правда, как-то странно, словно шла по канату, – переставляла одну ногу вослед другой. И ноги ее были странные – словно обточенные со всех сторон, как ножки бокалов или кегли. Она раскачивалась, и хваталась руками за вещи, и часто падала, но палочку в руки не брала.

Выяснилось, что она умеет шить и петь русские романсы, а больше ничего. Даже супа не сварит. Она забрала к себе семилетнюю Олико. Та уже была как маленькая Надия – говорила нараспев и любила крутиться на кухне. Девять соседок готовили на одной и той же тесной кухне, часто ссорясь и ругаясь. Олико у Нуцы сразу понравилось.

Нуца пела для солдат, уезжающих на фронт. Олико ходила с ней – носила гитару. Там, на вокзале, Нуца встретила женщину из Ленинграда, солдатку, – муж на фронте, а сама пыталась эвакуироваться, отстала от поезда и вот попала сюда. В чем была – в одном сарафанчике. И так же быстро, мимоходом, как она обычно делала подарки, Нуца предложила ей свою квартиру.

Женщину звали Дуся. Она была молодая и красивая, только без передних зубов. Муж писал ей с фронта почти каждый день. Олико нравились его письма: “Жду ответа, как соловей лета”, “Люби меня, как я тебя”. “Господи, – сказала как-то Нуца, – а мы-то думали, что в Ленинграде живет одна интеллигенция!”

Дуся мужу отвечала аккуратно.

Люди худели – Нуца перешивала платья. Жить было трудно, а кушать нечего. Помощь от союзников пришла только к концу войны. Появились мясные консервы, маленькие и круглые, которые называли “яйца Рузвельта”. Дрянь. Попробовать можно, а есть – нет.

По вечерам соседки, успевшие перессориться на общей кухне, собирались у Нуцы, читали стихи и пели. Так они боролись с темнотой. Дуся слушала, ничего не понимала по-грузински и плакала. Однажды она призналась Нуце: а зубы-то мне мой муж выбил, по пьяному делу. “Зачем же ты ему пишешь?” – удивилась Нуца.

Олико было интересно – где же те мужчины в жизни Нуцы, про которых втихаря судачат родственники? Иногда, случалось, поднимался крик, шум, беготня по коридору, Олико выталкивали на балкон, и кто-нибудь из соседей держал ее за руки и говорил: “Не заходи в комнату, стой здесь!” Может, мужчина пришел? И она как-то вырвалась, растолкала соседок и увидела: Нуца лежит, закатив глаза, на полу, Дуся обмахивает ее полотенцем, а вокруг Нуцы, как клубнички, – какашки. И Олико вдруг стало так стыдно за Нуцу, так омерзительно, что хоть езжай назад к Надии и пиши под ее диктовку.

Очень скоро, еще в самом начале войны, пришла похоронка на мужа Дуси. Он погиб как герой войны. Но точно так же, за день, как Надия много лет спустя возвела своего мужа после смерти на пьедестал, Дуся разом своего героя войны с пьедестала сбросила. Только когда не стало его, рассказала она Нуце, как он бил ее, беременную, ногами в живот, а она каталась по полу, и живот кровавыми руками закрывала, и там же, на кухонном полу, родила мертвого, и не рожать ей больше.

Нуца нашла ей – через знакомых – молодого грузина, которому никто на фронт не писал. Не было у него никого. “Пиши ему, – посоветовала Нуца, – тебе легче будет”. Дуся писала, и грузин отвечал. Она подписывалась именем странным, нездешним, потому что свое собственное имя, вдовы героя войны, Дуся на конвертах больше видеть не желала. Но в конце войны Дуся вдруг вернулась в Ленинград.

Это имя – непроизносимое, редкое – Олико схватила в маленькие ручки, в свои шестнадцать лет, в сорок девятом году, и побежала на вокзал. Пришло письмо от друга Дуси, что он возвращается из-за границы – разрешили! – и что нет у него ноги, и если она не встретит, то он поймет. Олико прибежала запыхавшись, в одном сарафанчике, и, когда кто-то выкрикнул: “Рамишвилс вин элодеба?” – шагнула вперед и сказала: “Я – Фаина!” Чьи-то руки подхватили ее – три железные ступеньки, вагон, тамбур, Володя.

“Момкла (убила она меня), – шептала Нуца, когда соседки поднимали ее с пола и усаживали в бархатное кресло, – момкла, момкла”.

Больше Нуца с кресла не вставала.

И куда, спрашивается, спешила Олико? Поехала в свадебное путешествие – как она потом рассказывала, – в поселок Комсомольск, что на реке Кундузда. Хорошо, что ссылка, а не сталинские лагеря, не смерть. Хотя Володя считал, что лучше бы смерть.

Выяснилось, что она умеет шить и прекрасно готовит – а что еще женщине нужно? Она наваривала огромную кастрюлю борща и выносила ее в прихожую, на мороз. Потом они отрубали себе топором кусок борща и растапливали на печи. Печь топили кизяком, коровьим говном. Для нее этот запах до сих пор приятней, чем французские “Фиджи”.

Ей очень хотелось быть хорошей женой, и она старалась. Каждую ночь она привязывала Володю за ногу к ножке кухонного стола. Это она научила его засыпать с платком на лице, а никакая там не война. Откуда на войне носовые платки? Он во сне бросался в атаку, бежал, будто было у него две ноги, и кричал. Она накрывала его лицо платочком, вышитым Нуцей, и ждала. Ну когда ж наконец?

Ей так казалось – в шестнадцать лет, – что, когда муж и жена остаются вместе, он берет ее груди в свои ладони, как грозди винограда, накрывает ее губы мокрым поцелуем, и потом… Но это “потом” никак не наступало. Может, потому что груди у Олико, считай, не было – одни боеголовки? Может, это от нее, а не от войны убегал он каждую ночь?

Приходили жены ссыльных, раздевались догола, раздвигали ноги на кухонном столе, и Володя делал аборт. Вместо наркоза – стакан водки. Муж держит жену за одну ногу, а Олико за другую. Не рожать же ребенка в ссылке, кто ж знает, что их ждет. А Олико б родила.

Жены ссыльных, подруги Олико, часто спрашивали ее, когда они мылись вместе – обливали друг друга из тазика и терли мочалками друг другу спинки, – как же ты, маленькая, никак не попалась? Может, тебе твой доктор какое лекарство дал? Поделись! А Олико все отмалчивалась и отшучивалась. И ждала.

И дождалась. Однажды их занесло снегом, несмотря на март. Весь поселок Комсомольск ушел под снег, как под землю, – не видно даже крыш. Вода в ведре замерзла, они ее лизали. Кушать было нечего, и надежды, что их откопают, никакой. Кому они нужны, ссыльные? И Володя сказал ей – наконец, – что любит ее, что никогда никого он так не любил.

И долго и медленно, потому что быстро получается только в кино, они умирали вместе, и ей было жарко, душно, стыдно, когда он смотрел на ее маленькие бомбочки, на ее горящий факелом священный треугольник, когда он целовал ее, и потом… Олико помнила каждое слово, которое он сказал ей в те дни, каждый вздох, каждое “и”. Потому что для любви – что ни говори – нужны слова.

Он рассказал ей свою жизнь. Родителей расстреляли, а его – нет. Сосед спрятал под кроватью, когда за ними пришли. Потом он спал под разными кроватями, у всех, кто не боялся его принять. Голодал. Воровал. Работал в морге. Мертвецы вернули его к жизни – он пошел учиться на врача. Потом война. Плен.

“У меня никогда в жизни ничего своего не было, – сказал Володя Олико. – Кроме тебя”.

Через десять дней их откопали. Сталин умер. Говорили, его отравил пищей личный повар. Ссыльным разрешили возвращаться. Пошли открывать тюрьмы, как ржавые консервные банки. Люди выползали на свободу, как беззубые червячки.

Как часто Олико думала, что, если можно было бы, она б не вышла. Она б осталась там, под снегом, навсегда. Самые счастливые дни.

Через пару лет Фафочка уже не помнила, как же это получилось, что она избавилась от обоих своих первых женихов. Кажется, родители первого узнали о родителях второго и рассорились с Олико: как, мол, вы не ожидали, что вам будут предложение делать, вы ведь на стол поросенка ставили! И вроде через год один из них умер, что-то с наркотиками, а говорили, что он покончил жизнь самоубийством из-за любви к Фафочке. И из-за этого расстроилась ее третья свадьба. Ее побоялись в семью впускать, раз она людей с ума сводит!

А потом пошло-поехало. В Фафочку влюблялись, на Фафочке хотели жениться, но до свадьбы все никак не доходило. Фафочка посещала чьи-то свадьбы и похороны и получала предложения. В семье уже знали, как вести себя перед ее свадьбой, распределили роли. Нарезай поросенка кусками и держи туфли чистыми – на всякий случай. Если надо было отказать жениху (и такое случалось), то это поручали Нуце. Дядя Серго с сыном выкатывали ее из спальни, и она выстреливала.

Но выходили замуж Фафочкины одноклассницы, однокурсницы, бывшие и новые соседки, а Фафочку не брали даже в свидетельницы – чтоб не затмевала невесту. Ее красота, может, и была несколько кукольной, но зато неоспоримой, не той, про которую говорят – на вкус. Фафочка на любой вкус была девочка красивая.

Время по-прежнему было застольное, хотя из магазинов пропали все деликатесы, и колбаса, и сгущенка. И даже сам центральный гастроном закрыли – нечем было торговать. Ленин, всезнающий, протягивал вперед указующую руку, а все думали, что он указывает, где светлое будущее. Брежнев по-прежнему навешивал на себя медали, как сумасшедший коллекционер, и влачился к трибуне произносить речи. И вместе с ним влачилась по жизни вся страна.

Фафочка, с тех пор как слезла с молчаливого рояля, уже знала, что делать с мужчинами. Не уступать своей территории, как врагу – земли! Ее больше на рояль никто не укладывал. Ее честь, невостребованную, пулей было не пробить. Хотя ей по-прежнему было очень интересно, что же происходит “потом”, когда за тамаду уже выпили и гости разошлись. Каждый раз, влюбляясь, она мерила перед зеркалом белое платье с батареей пуговиц, но это “потом” все никак не наступало.

Фафочка пыталась расспросить Нуцу, а та только отшучивалась. “Раньше мужчины носили портянки, – рассказывала Нуца, – и их ноги оказывались на три размера меньше, когда они с трудом вытягивали их из сапог. Потом пошли носки. Мужчины подносили их к носу, когда снимали. Нет, не то? Ты хочешь про секс? А что слова? Пыль!”

Среди многочисленных неудавшихся женихов Фафочки был даже один гей. Или их было двое? Он был настолько голубой, что прямо синий. Но Фафочка мало в этом разбиралась. Она продолжала быть девочкой маленькой и наивной.

Олико как ближайшая подруга Гурами Джикии наивность давно потеряла. К гомосексуализму она относилась мудро: ошибся человек, с кем не бывает. Женится – исправится. И потом, все ведь можно вылечить! Для Гурами, например, Олико нашла старинный знахарский рецепт. Помогало, правда, мало.

Фафочка к тому времени уже окончила институт и работала – пила кофе в каком-то НИИ. Ей полагалось переводить на грузинский иностранную литературу, но переводила она с русского. Иностранные книги оседали в Москве, и там решалось, кому что можно читать – в переводе с русского. Фафочка перезревала, как осенние фрукты в саду Надии, и – гей не гей – она влюбилась.

Зурико-танцор ухаживал за ней по всем правилам – встречал ее после работы и наносил с разрешения домашние визиты. Его не торопили – принимали с кофе, но столов не накрывали. Перетирали разнокалиберные бокалы и ждали. Олико его обожала. И костюмчик у Зурико красивый, и галстук, а голосок – колокольчик. Хотя Нуца каждый раз, заслышав этот колокольчик, спрашивала: “Что, Дуся приехала?” Дуся собиралась приехать на Фафочкину свадьбу каждый год.

Зурико-танцор подъезжал к белому зданию НИИ, Фафочка мазала губы перламутровой помадой и бежала по пустым коридорам к выходу. Коридоры наполнялись людьми только два раза в месяц, в дни получек. В остальное время сотрудники курили по углам и жаловались, что нельзя прожить на зарплату. И ждали, когда же в стране наведут порядок.

Так она бежала однажды к его машине – они спешили в театр, Фафочка была вся в розовом, – когда увидела Зурико-танцора и Гурами Джикию в случайном свете фар. Они целовались. Фафочка даже отпрянула. Разве может мужчина целовать мужчину? Зачем? Фафочка облизала перламутровые губы и решила, что ей показалось.

Зурико-танцор и Гурами Джикия уехали вместе в загранпоездку и не вернулись. За границу люди выезжали редко, но если могли – не возвращались. Невозвращенцами в семье Фафочки молча восхищались. Герои! Хотя жить в Советском Союзе – разве не героизм? Фафочка поплакала, повышвыривала в окно подарки Зурико – в голову революционеру – и, как всегда, обвинила во всем Олико. Олико теперь плакала вместе с ней: “Убей меня, Пы-Фафочка, чего тебе надо?”

Не отчаивалась только Нуца. Она вычитывала с лупой объявления о похоронах в газете “Тбилиси” и посылала Фафочку с соболезнованиями. Нуцу не все вспоминали, но это неважно. В Фафочку влюблялись. И опять поступали предложения. И опять они кушали, кушали…

Всех детей в семье по-прежнему посылали на каникулы в Кутаиси к Надии. Фафочка теперь ездила за старшую, и соседи по грязному вагону говорили детям, поглядывая на нее: “Какая же у вас мама красивая и молодая”. Фафочка уже начинала ненавидеть себя. Как раз за то, что была молодая и красивая, но никому не нужная. Ни в землю никого не уложила, ни в кровать. Пустоцвет.

Это были уже другие, похожие друг на друга дети. Но они по-прежнему смеялись над Фафочкой. И вроде имя ее сейчас было произносимое, и грудь на зависть, а все равно. Дети смеялись над тем, что ее бабушка Нуца Церетели выходит замуж почти каждый год, не вставая с кресла, а Фиджи не выйдет никогда, ни-ког-да!

Надия приходила встречать их на вокзал. Маленькая кривоногая женщина в черном, с большой сумкой. Поезда теперь ходили плохо, не по расписанию, и иногда она просиживала на перроне всю ночь напролет. Надия нервничала: еда на столе пропадает! И возмущалась – куда правительство смотрит? Когда ж наконец наведут порядок?

Дети высыпали из вагона, как мандарины. Они обнимали и целовали ее, накалываясь на ее рыжую бороду.

“Слава богу, жива я, – отвечала Надия на расспросы. – Только дедушка Андро в могиле плавает!”

Дети уже знали, в чем дело. Им приходилось – не раз – писать анонимки под диктовку Надии. Какая-то труба на кладбище лопнула, и вода поступала не в кран, а в могилы. Из-за этого памятник Андро Кобаидзе накренился и уходил под углом в землю. “Довожу до вашего сведения, – диктовала Надия певучим голосом, – что, если не будут приняты надлежащие меры, памятнику героя войны Андро Кобаидзе грозит разрушение!” Дети смеялись.

Раз в год приходили письма от Дуси из Ленинграда. Она писала: сын женился, пьет, внук родился, внук окончил школу, не пьет, стал врачом, лечит наркоманов и алкоголиков… По подсчетам Фафочки, внук Дуси должен был быть ее ровесником, но она его никогда не видела. Они оба родились в конце эпохи Хрущева, когда вся страна сажала кукурузу и ела кукурузу и Хрущева, загнавшего народ в блиндажные кухни, называла кукурузником. Дуся приезжала раз в пять лет отдыхать в Сухуми, на море, а в Тбилиси – нет. Все женщины в семье ездили с ней встречаться, даже Надия. А Володя – никогда.

Володя работал, работал и старел. Он по-прежнему не брал денег, а аборты делал. Это был его ответ правительству, не принимавшему мер. Презервативы, как деликатесы, доставали по знакомству, а других средств не было. Женщины лезли на холодные кухонные столы, раздвигали ноги и не кричали, боясь милиции. Фафочка держала женщин за потные пальцы и думала: вот если б можно было родить ребенка без мужа, тогда и замуж выходить не надо! Но вслух ничего не говорила – боялась, что над ней будут смеяться.

Нуца больше не перешивала платья – она плохо видела. Фафочка с Олико втайне от Володи брали заказы и шили. На зарплату давно уже было не прожить. Люди ездили в загранпоездки, провозили в трусах и лифчиках золотые вещи и обменивали их там на валюту, чтоб приодеться и обставить дом. Чтоб не стыдно было, когда к ним придут в гости. Потому что жизнь состояла из одних застолий – то Новый год, то похороны, то свадьба.

– Что же ты делаешь, Фиджи, – говорила Фафочке бабушка Нуца, – хоть раз в жизни надо выйти замуж!

Надия тоже спрашивала:

– Ну когда же, детка, наконец?

Ее некрасивые дочери и некрасивые внучки выходили замуж по одной и той же схеме: будущего жениха приглашали в дом, накачивали вином до умопомрачения и укладывали спать. Утром он просыпался в Надином доме, а рядом, раскинув на подушке волосы, лежала женщина. Надия распахивала двери и окна и кричала:

– Господи, счастье-то какое! Свадьба! Свадьба!

На ее крик сбегалось полгорода. Пойди отвертись. И так каждый раз.

– Вот выйду замуж за Дусиного внука! – говорила Фафочка.

– Что ты! – возмущалась Надия. – Что, уже грузин на свете не осталось?

Надия не задумываясь продала бы свое последнее платье, чтоб устроить Фафочкину свадьбу. Она любила Фафочку, как любила всех детей, которых ей подкидывали на каникулы. Она называла их “детками”, потому что не запоминала имен. Но Фафочка противилась. Ей все еще хотелось выйти замуж по любви. Чтоб жених прискакал на белом коне или, ладно, пришел бы пешком, но по любви.

“Какая ты, детка, наивная”, – говорила Надия. И бежала на кухню – разогревать хачапури или готовить обед. Ей никто не помогал, она все делала сама.

Это время, когда они кушали, кушали, все никак не кончалось. Люди не замечали, что еды становится меньше, что они проедают последнее, будто завтра им умирать. Они только замечали – и посмеивались, – что Брежнев дряхлеет, но никак не умрет. Пук удержать не может, а на трибуну лезет. Говорили, что его кормят грудным молоком, потому он и жив.

Брежнев выгреб со складов просроченные продукты – неприкосновенный запас на случай войны, – и народ впервые попробовал соленое масло (дрянь). Появились импортные курицы, целые (“ножки Буша” появились позже), которые разлезались на части при варке, и кролики, которых есть было неловко, почти кощунственно. И сладкая фасоль. Кто же ест фасоль сладкой?

Тут и там, случалось, появлялись иностранцы, люди странные. Они могли прийти в гости с пустыми руками, пить не умели, тостов не произносили, детей не любили – не ставили их, как бывало у Надии в зале, ногами на рояль, чтоб те спели или станцевали, и не умилялись. Но любили покушать. Конечно, если у них там только курицы, что разлезаются, или сладкая фасоль! Да, и “яйца Рузвельта”.

Надия водила гостей на кладбище вместе со всеми их прилипалами – “я из культурного отдела”, “я из Министерства просвещения”. Надия знала, что вокруг иностранцев только КГБ. Это ее не беспокоило. Она – вдова героя войны… Некролог, знаете, был в газете “Комунисти”… Памятник Андро – огромный и неуместный, как сумка Надии, – стоял под углом, как Пизанская башня, и смотрел вдаль. Рядом с ним был мраморный стол.

Надия доставала из огромной сумки пищу, раскладывала тарелки и ставила лишний прибор – для Андро, как для живого. Иностранцы не знали, что Надия всю жизнь называла Андро, да и всю его родню, извергами. Они щелкали фотоаппаратами, пили, ели, делали все, как им приказывала эта маленькая, почти элегантная женщина. Отдавали честь герою, не нюхавшему фронта, так же как и они.

Если ее гостей приглашали в какой-нибудь другой дом, Надия провожала их до двери, потом выходила на балкон и кричала им вслед – на всю улицу, на весь город: “Если вам там стол не понравится, возвращайтесь, я вам лучше накрою!” И правда.

Среди ее гостей был даже японец. Нет, он был канадец, но похож на японца, и потому его спрашивали: вы японец? Он говорил по-грузински. Он отвечал, что раз он родился в Канаде, то он канадец, хотя дед его да, из Японии. Ему все заглядывали в рот, будто старались понять, откуда вылетают грузинские слова, будто это и не человек вовсе, а механическая кукла. “Если дед из Японии, – говорили ему, – значит, и ты японец”.

Японец (канадец) присылал Надии письма, которые всегда приходили открытыми. Он писал книгу о грузинских застольях. “Сообщите мне, пожалуйста, пьют ли у вас по-прежнему за коммунизм…” Надия была уверена, что грузинские застолья интересуют всю необъятную заграницу.

Надия не старела. Она по-прежнему лазила по деревьям и сбивала орехи. И бегала на похороны – укладывала в землю вторую половину Имеретии. Ей становилось труднее, ведь после смерти Андро родители школьников перестали приносить подарки (читай: взятки), а сколько уж лет прошло. И зятьям ее, лентяям, взяток никто не давал, они сидели на зарплате. А разве на зарплату можно прожить? Надия наловчилась смешивать сладкую фасоль с травами и перцем, чтобы никто не сказал где-нибудь в Японии или Канаде, что кутаисцы стол накрыть не умеют.

Однако Брежнев все-таки умер, несмотря на полезное детское питание. Почти неделю по телевидению и по радио передавали классическую музыку, пока его не похоронили – плохо, Надия бы все лучше устроила. Опускали Брежнева в землю, а гроб сорвался с веревок и шлепнулся о дно. И вроде медалей его с ним не клали – откуда же такой вес?

На место Брежнева назначили другого, тоже дряхлого. Он все рыскал глазами из-под темных очков и грозился навести в стране порядок. Не навел – умер. Потом опять пришел к власти старик. Тот даже погрозить не успел – умер. От классической музыки можно было одуреть.

И потом наконец где-то наверху решили сменить пластинку и назначили человека помоложе, который еще мог в себе пук удержать, Горбачева. Тот пошел наводить порядок – объявлял закон, а потом отменял. Запретил пить. Повырубал виноградники, как будто он их сажал. Разве он знал, сколько труда в одной гроз ди винограда, он же всю жизнь на трибуне стоял.

Ни в Кутаиси у Надии, ни в Тбилиси у Олико сухого закона не вводили. Но тостов за Горбачева не пили. Надоело. Начальники менялись, а жизнь – нет.

Тихо и быстро, без боя, в своей кровати умер известный тбилисский доктор Володя Рамишвили. К концу жизни он почти не работал, мало кто из докторов в это время работал. Вдруг посреди операции пропадало электричество или отключали воду. Инструментов не было – иглы тупые и ржавые, почти как гвозди. Страна разваливалась, концы с концами не свести.

За неделю до смерти к Володе пришла жена Гурами Джикии. Она была беременна – думала, в ее возрасте этого случиться не может. Вот такая умница. Олико умоляла Володю помочь подруге, не рожать же ей ребенка, когда муж живет за рубежом. А Гурамина жена засмеялась и сказала, что и Гурамины дети не от мужа, муж ее вообще был не по этой части. Не помогли ему, Олико, твои настойки. Володя слег и умер.

Фафочкину свадьбу – очередную – опять отложили, а квартиру с видом на революционера продали. Впрочем, фигуру давно уже скинули, стоял только пьедестал. Но даже пьедестал люди продолжали обливать грязью и краской, красной как кровь. Фафочка с Олико, переругиваясь, переехали назад в Сололаки, где опять жила – будучи за кем-то замужем – почти слепая Нуца. Разнокалиберные бокалы, хрустальные вазы и даже свадебное платье Фафочки (она из него выросла) продали и все проели.

Фафочка уже не работала. Однажды она пришла к белому зданию НИИ, а у входа ее остановил солдат с автоматом: “Куда вы идете, калбатоно, здесь сейчас располагается гвардия”. Фафочка даже не спросила, которая это гвардия – конная или пешая, та, что против правительства, или та, что за. Город был полон вооруженных людей, и Фафочка не успевала во всем разобраться. Ее убило обращение “калбатоно”, она вернулась домой вся в слезах.

Надия в Кутаиси продала рояль.

Перестройка докатилась и до Надии – теперь она свои жалобы подписывала. Гласность! Ее все возмущало, все волновало: и почему деньги часто меняют, не успеешь в матрац зашить, а они уже ничего не стоят, и куда это учителя разбежались, дети совсем писать не умеют, и почему пенсию не выдают, и как это на ответственный пост голубого назначили, разве раньше такое бывало? Но, как и раньше, на ее жалобы никто не отвечал.

Города наполнились иностранцами, но уже другими, не теми милыми очкариками, которые все фотоаппаратами щелкали. Эти вбежали, толкаясь, в открытую дверь, шныряли всюду без присмотра, хватали все в суетливые ручки – от икон до самолетов – и утаскивали к себе в зарубеж.

Рояль у Надии купил немец из Берлина, зубной техник. Он приехал в Кутаиси с одним чемоданчиком, привез списанные инструменты (иголки) и выслал домой вагон добра. Он зашел к Надии, и она вскрикнула: “Господи, гость в доме, а на стол ставить нечего!” Он обошел рояль по кругу, как гроб, и открыл крышку. Клавиши были желтые, как зубы курящего старика. Точки повсюду, розовато-черные, будто кариес. Кровь сержанта Матюшенко. Зубной техник подкрутил какие-то винты – рояль тут же издал звук – и засмеялся. “Беккелия!” – подтвердила Надия и заплакала.

И рояль, на котором когда-то лежал, вытянувшись, весь в цветах, как в орденах, молчаливый Андро Кобаидзе, танцевали дети и однажды валялась, раскинув ноги, голая Фафочка, уехал в Берлин.

За границу теперь выезжали часто и по-прежнему, если могли, не возвращались. Это была уже другая волна эмиграции, мутная. Выезжали не музыканты, целовавшие струны дрожащими смычками, не поэты, чьи строки разрывали сердце, не художники, своим правительством оплеванные, а все подряд.

Сын дяди Серго выехал, но никак не мог устроиться. Ему не верили, что он политический беженец, потому что фамилия у него была грузинская, кто же его в Грузии притирал? Он собирался возвращаться и менять фамилию на старую. Взятки теперь брали валютой и вписывали что хочешь, даже фиктивный брак не нужен.

Некрасивые внучки Надии тоже выехали куда-то за границу, мыли там полы на кухне, посылали домой крохотные деньги и врали, что открыли свой ресторан. Их дети жили у Надии и ждали, когда же их заберут, чтоб они могли кушать блюда ресторанные, вкусные, а не одни “ножки Буша”. И откуда у куриц столько ног?

Надия больше не готовила детей к своим похоронам, не распределяла роли. Ей надоело ждать свою смерть, как Фафочке – мерить белое платье. И смерть пришла к Надии вдруг, когда она совсем того не ждала.

Надия прыгала по ветке дерева и сбивала последние орехи. Воздух был прозрачный, теплый. Сентябрь стоял солнечный, без дождей. Надии было видно сверху, как по дороге едут танки в сторону моря. Она обрадовалась, когда увидела танки, – наведут наконец порядок, дай бог.

Тут прибежал соседский мальчишка и закричал ей снизу, что правнук ее, пацан, вроде сел в танк и поехал. “Что же ты со мной делаешь, изверг!” – закричала Надия. Она, видно, любила это слово. Надия слезла с дерева и побежала за своей сумкой.

Она пошла по пыльной дороге быстро-быстро, пытаясь догнать танки. Она держала над головой черный зонтик, от солнца. Грузовики с вооруженными людьми обгоняли ее. Люди в грузовиках пели. Ее никто не останавливал, и она шла долго, размахивая сумкой, но танков все не было видно – одни следы на дороге и гул. Птицы пели. В одном месте ее все-таки остановил человек с автоматом и не хотел пропускать. “Мой муж до Берлина дошел, – гордо сказала Надия, – а я, по-твоему, до своего внука не доберусь?”

Надия не заметила, что за ней шел парень, уже долго. Прятался за деревья, выходил и шел опять. Он все ждал, когда никого не останется на дороге, кроме них. Он смотрел не отрываясь на ее большую сумку. Он не собирался ее убивать. Он хотел есть.

Потом он догнал ее и рванул на себя сумку. Но Надия не выпустила ее из рук. Он рванул еще раз, Надия упала в пыль, зонтик покатился, но она крепко держала сумку. Надия смотрела парню в глаза без страха, даже с каким-то сожалением, и не кричала. Кого-то она напоминала ему, но кого? Он пошарил по карманам – там ничего, кроме ножа, не было. Он не хотел ее убивать. Он ударил ее ножом в живот, а она все смотрела молча, и он ударил еще и еще, пока наконец не выпала из рук сумка.

Кого же она ему напоминала?

Он отбежал на несколько шагов и щелкнул замком. Сумка открылась широко, как пасть бегемота. Десятки, сотни, тысячи фотографий, черно-белых, маленьких, в бархатных рамках и без, выпали из нее на дорогу, в пыль. Ни хлеба, ни денег, ни зеркала или платочка – ничего из того, что обычно носят с собой женщины. Ничего, кроме лиц мертвецов. Он пнул ногой сумку и пошел.

…Его мать. Он вспомнил. Она напомнила ему его мать.

Олико выкатывала Нуцу на середину комнаты и бежала на базар. Там она садилась на землю, раздвигала свои полные, как у рояля, ноги и выкладывала перед собой товар – безделушки, которые никто не покупал. Бывшие Володины пациентки иногда узнавали ее и отводили глаза. А что говорить? Всем трудно.

Нуца Церетели следила, как солнце опускалось с лица на грудь, потом на неподвижные руки, скользило по кеглям и уходило, не удержать. Нуца еще видела солнце, а больше ничего. Она сидела в позе сфинкса и не чувствовала своего тела, оно кончалось у шеи, и головы было не повернуть. Но болезнь почему-то вернула ей голос, теперь Нуца не шептала, а пела: “Не уезжай ты, мой голубчик, печально жить мне без тебя”.

Нуца знала, что умирает. Она смотрела в глаза смерти, как смотрела на солнце, не щурясь. “Дожить бы только до понедельника”, – думала она. В понедельник Фафочка возвращалась из Москвы. Ей там нужны были какие-то бумаги – Фафочка собиралась за границу домработницей. Страна-то развалилась, но Москва по-прежнему решала, кому что можно.

Вдруг чья-то фигура заслонила дверной проход. Нуца вскинула бесцветные зрачки.

– Здравствуйте, – сказал молодой человек по-русски, – я внук Дуси. – И добавил, помолчав: – Я внук Гогило Самсонадзе.

– Как Дуся? – спросила Нуца, тоже помолчав. – Заходите.

Нуца почувствовала, что краснеет, что кровь поднимается в ней к лицу со всего ее безжизненного тела. Так бывало после приступов, когда сознание возвращалось к ней и она находила себя на полу. Гогило Самсонадзе, а? Ничего не докажете! Пистолет – в говне!

Молодой человек подошел к ее бархатному креслу и сел рядом на низенький диванчик. По тому, откуда исходил его голос, Нуца поняла, что он очень высокий, наверное, в деда, и, может, даже кудрявый, как дед. В его голосе было много теплоты, как бывает в голосах южан или голосах докторов, если они любят свое дело. Нуца вспомнила также, что он не женат, и тут же подумала с болью, что Фафочка не вышла замуж. Горе.

Он приехал потому, что хотел знать. Дуся теряла память. Она иногда выкрикивала вдруг: “Пли! – и смеялась: – Пистолет в говне!” Но чаще плакала: “По полу каталась, а он ногами, ногами…” Кто ж – ногами? Что за пистолет? И почему никто не помнит Гогило Самсонадзе?

Нуца потрогала языком свои зубы. У нее осталось во рту всего два зуба – в углах два клыка. Она переводила язык с одного зуба на другой. Язык еще слушался ее, но говорить она не хотела. Она не понимала – зачем? Что слова? Пыль!

Гогило Самсонадзе, высокий и кудрявый, стоял на балконе как раз в том месте, где сейчас задержалось пятном заходящее солнце, и топал ногами. Он всегда топал ногами, когда по балкону проходили женщины. Он пугал их, пьяный, а защиты не было – все мужчины двора были на фронте. Гогило на войну не взяли – в каких-то списках он числился мертвым. Когда по балкону прошла Дуся, он перестал топать ногами и бросился на нее. Он повалил ее на пол и разорвал на груди платье. Дуся не кричала. Она стонала – слабо, гулко. Будто кто-то бил по клавишам старого рояля. Маленький мальчик, сын Гогило, выбежал из комнаты и направил на отца пистолет.

– Пли! – выдохнула Дуся.

Раз! Раз!

– Вы будете здесь в понедельник? – спросила Нуца. Она спешила сделать свой последний в жизни подарок. – Наша Фиджи приезжает, а встретить некому.

– Я встречу, – сказал Дусин внук.

Вдруг Нуца почувствовала, что какая-то дрожь прошла по всему ее телу. Она ощутила даже пальцы ног – чувство, давным-давно забытое, как любовь. Ей свело живот. Она колебалась. Неудобно все-таки.

– Вы меня извините, – сказала Нуца, – если можно, пересадите меня, пожалуйста, а то Олико все нет.

Он встал – да, он был очень высокого роста – и мягко, ловко, поддержал ее над ведром. Потом он почистил ее мокрым полотенцем и положил на кровать. Только сейчас, подняв ее на руки, он увидел, что в глазах ее совершенно нет цвета, как бывает на портретах, если повесить их против солнца. Ему показалось, что Нуца хочет что-то сказать. Он встал на колени и приблизил к ней свое лицо. Нуца молчала. Солнце почти зашло, и сейчас, в полумраке, ему показалось, что она необычайно красива. Он поцеловал ее в щеку и встал.

– Я еще вернусь, – сказал Дусин внук своим теплым голосом и вышел.

А она умерла.

Он не узнал: Нуца пошла на своих ногах-кеглях к кабинкам туалета и выбросила пистолет. Мальчик, сын Гогило, двенадцати лет, лежал под кроватью, единственной в их большой комнате, на которой спала, ничего не подозревая, Олико, и дрожал. Дуся плакала и просила:

– Отдайте мне его, у него ж никого нет!

Нуца уговаривала ее:

– Подумай о себе, Володя вернется!

Нуца собиралась отвезти мальчика к Надии, она складывала сумку. Не уговорила – Дуся подхватила мальчика и увезла в Ленинград.

Соседки вышли на балкон на следующее утро и смотрели, как тело, накрытое простыней, выносят со двора. Они молчали. Не знали или не хотели говорить. Никто особо и не расспрашивал – война кончалась, другие дела. Да и кому он нужен, этот Гогило Самсонадзе.

Внук Дуси собрал землю с могилы Володи в платочек – Дуся просила – и готов был уезжать. Он походил по городу – тоже по Дусиной просьбе – и пощелкал фотоаппаратом. В самом центре Тбилиси, там, где раньше стоял памятник Ленину, было зеленое поле, площадь Свободы. От нее все улицы поднимались вверх. В городе еще стояли залитые краской пьедесталы. Он спрашивал прохожих: чей памятник здесь стоял? А ему не могли ответить, потому что забыли. Памятники, как и люди, жили столько же, сколько жила память о них. Дусин сын дожидался только понедельника, чтоб встретить Фиджи. Больше его в этом городе ничего не держало.

У Гогило Самсонадзе тоже не было в Тбилиси корней. Его вселили в старый двор в Сололаки, когда он поступил на службу в НКВД. Когда расстреляли его жену, изменницу родины. Именно после ее смерти и пошел Гогило в НКВД, хотел навести в стране порядок. А то видишь, как оно, родную жену завербовали, а он ничего не знал.

Ему надо было сидеть возле крана в майке и шлепанцах и выслушивать всех. И стучать, стучать. Он посидел, послушал женщин и попросился на другую работу: мол, не затем он в НКВД пришел, чтоб на кого-то доносы писать. И его перевели.

Он расстреливал.

Эту работу трезвым не выполнишь. Подвезут на грузовике свежую партию людей – там женщины бывают, дети, – зачитают приговор, поставят, выстрелят. Не успеют хорошо засыпать землей, а уже подвозят новых. Ямы наполнялись очень быстро. Они начинали до восхода солнца, а кончали с темнотой. Промахнуться, даже пьяному, было невозможно, потому что стреляли в упор.

И однажды он разравнивал землю лопаткой, чтоб к утру было готово, а из земли торчала рука, сложенная ковшиком, будто она держала гроздь винограда или женскую грудь, а он ее не заметил. Он об эту руку споткнулся, и она его схватила за ногу, она из него душу вытрясла, он все лежал в своей комнате без окон, пил и под себя писал, бил своего сына, пугал женщин и пил, пил. И все думали, что он умер. Хотя нет, никто не думал, что он умер, никто вообще о нем не думал, никому он не был нужен, этот Гогило Самсонадзе. Его просто использовали и выбросили, как презерватив. Никакой иглой не зашьешь.

Дусин внук узнал только, что в НКВД работал какой-то Г. Самсонадзе. С такого-то по такой-то год. И следующая строка красивым почерком: “Выбыл”. Он купил эту бумагу у жены Гурами Джикии. Она продавала документы, которые принес когда-то домой ее сбежавший муж. Вот какая умница. Он положил эту бумагу в наружный карман и поехал в аэропорт встречать Фиджи. Самолеты летали не по расписанию, ему предстояло провести в аэропорту всю ночь.

Высокий молодой человек с кудрявыми, как у Пушкина, волосами стоял в тбилисском аэропорту и ждал, когда же прилетит самолет. Он провел на ногах всю ночь, потому что сесть было негде, а выходить никто не хотел – шел дождь. Незнакомые люди разговаривали, подпирая друг друга плечами, и смеялись. Они ждали самолет, один-единственный, который после посадки поворачивал назад.

Дусин внук не говорил по-грузински, но понимал, что все вокруг говорят о политике. Он слышал слова “Брежнев” и “Горбачев”. “Какое счастье, – думал молодой человек, – что наконец наступила гласность. Теперь люди могут говорить что думают, не боясь, что на них донесут”. Документ, лежавший в его наружном кармане, согревал ему сердце. Наконец-то – благодаря гласности! – он узнал, что дед его работал в органах государственной безопасности и погиб на посту. Может быть, как герой.

И еще он думал – с болью, как Нуца о замужестве Фафочки, – о трагической любви Володи и Дуси. Как же они никогда не встретились. Олико передала ему письма Дуси на фронт, которые хранил Володя, и его дневники, что не прочесть. Дусин внук разобрал почерк, но ничего не понял. О ком это Володя писал? “У него выросли большие рога, он ходил по городу и задевал провода. Гасли экраны телевизоров, замирали холодильники, застревали лифты между этажами. Люди высовывались из окон и кричали ему вслед: “Хватит шляться здесь, рогатый! Рогатый!” Он бы умер от горя, если б мог. Но не мог. Он бы отрезал себе ногу, чтоб не ходить. Но он уже сделал это во время войны. Потому рога его дрожали, когда он шел, подпрыгивая, на костылях”. Сколько их, одноногих, вернулось с войны, поди разберись.

“Садится! Садится!” – закричал кто-то, и все бросились к закрытым дверям. Пассажиры подняли над головами билеты и приготовились к бою. Билетов было продано больше, чем мест в самолете. Без боя не улететь. Самолет сел, и началась давка. Пуговицы взлетали в воздух. Двери открылись, и люди стали выходить из них, пробиваясь сквозь толпу. Дусин внук осматривал женщин, он почему-то был уверен, что узнает Фиджи.

Но он не узнал ее. Толпа постепенно поредела, рассеялась, а он все возвышался над ней, один. Он огляделся. Те, кто собирался ждать следующий самолет, пристраивались на своих чемоданах. Открывали сумки с едой, начинали кормить детей. Секции аэровокзала погружались во тьму, одна за другой. Шум стихал.

Внук Дуси пошел быстрым шагом к справочному и попросил объявить: “Калбатоно Рамишвили, вас ожидают!” Последнее объявление. После этого даже секция справочного бюро ушла во тьму. За окном, залитым дождем, отъехало последнее такси.

Дусин внук опустил руки, безнадежно, и осмотрел еще раз полутемный зал. И увидел: маленькими шажками, плавно, как в танце, к нему приближалась Фаина.

Мои душистые старички и благоухающие старушки

Первая часть

1

Пока они были живы – я не писал.

Я еще помнил, как голубые волосы Эммочки развевались на ветру. Она носила челку и длинные локоны – странная прическа для пожилой женщины. И цвет! Я с трудом различил ее лицо на фоне неба. Эммочка позвонила в дверь, и отец сказал: “Это она! Она всегда приходит, когда я в трусах”. Я открыл дверь и отпал. Я впервые видел женщину моего роста, если не считать парочку чемпионок-баскетболисток, похожих на переодетых мужчин. Портрет красавицы в дверной раме. Я был потрясен. Я не знал, что красота еще допустима после семидесяти лет. Мне казалось, что в этом возрасте наступает глубокая старость – халат, шлепанцы и зубы в стакане. Положим, насчет зубов я не слишком ошибался.

Потом, с годами, цвет волос становился гуще, как небо к полудню, голубыми оставались только глаза. Все последние годы ее прическа уже не менялась – она собирала волосы в пучок на макушке. Стог сена, в который попала молния, или пламя газовой плиты. Чем она душилась? Наверное, духами, что были по дешевле, она ведь не умела тратить, только копить. Я как сейчас ощущаю этот запах. Он застрял в воздухе, висит, как шарик. Здесь побывала благоухающая старушка.

Я часто заставал их за разговором на кухне – женщину с синими волосами и моего отца, мужчину в трусах. Щеки Эммочки слегка розовели – говорю же, надо было рисовать ее не карандашом, а пастелью, карандаш лучше схватывает движение, а ее красота была в цвете! – и она бормотала что-то о своих детях. Она пыталась оправдать внешний вид моего отца – мол, он ей как сын, это неважно. Вряд ли она смутилась бы больше, если бы я застал их в постели: перешел бы бледно-персиковый в насыщенный красный? Каков он, цвет женской гордости? И чем он отличается от цвета стыда? У Эммочки было пятеро детей, и мой отец говорил, что в их семье счет пять – ноль: она проиграла их всех.

Я никогда не говорил отцу, что однажды Эмма пришла к нам домой ночью, когда я был один. И снежинки сверкали на ее плечах как звезды. Зачем? Он ведь верил, что Эмма ему настоящий друг, а я верил, что каждый человек имеет право на ошибку.

Или Шапиро – единственный, кто отказался позировать для моей портретной галереи и ушел, как испарился. Он так усиленно скрывал свою жену, что я был уверен – он живет один. Зак Полски смеялся: “Спросите Шапиро о сексе в СССР, он вам расскажет! Или нет, лучше спросите его жену!” Я отбивался: “Но ведь его жена не из Союза!” “А вы спросите про секс, при чем здесь Советский Союз?” – удивлялся Зак. Когда Шапиро умер, мы даже не присутствовали на похоронах, потому что его жена никому из нас не позвонила, да мы и не знали, что она есть, точнее была.

Некоторых из них я любил так сильно, что отдал им часть своего сердца, когда они ушли. А некоторых, признаюсь, ненавидел. И они тоже унесли кусочек моего сердца, потому что ненависть – палка о двух концах. Только о ненависти я забыл, а о любви – нет. Ни с кем из людей, которых я потерял, я не состоял в родстве, но они были моей семьей, частью моей судьбы, моей жизни, куда больше, чем просто родная кровь. Все эти душистые старички и благоухающие старушки. Я рисовал их карандашом, потому что у меня не было денег на краски, и ни один из них – даже те, кто завещал свои арт-коллекции музеям, – не захотел вкладывать “в себя”. Портреты вышли черно-белыми, а во сне я вижу их в цвете. Гораздо позже, когда я разбогател наконец на краски, я сделал свою первую картину в цвете, “Ремейк”. Потом был скандал – “Смерть в пустой галерее”, “Кто эта женщина?”, “Врачам не удалось спасти…”. И, как это бывает, именно благодаря скандалу ко мне пришла какая-то слава. Критики писали: “В творчестве автора популярной иллюстрированной книги “Секс в СССР” был депрессивный черно-белый период, выйдя из которого автор создал “Ремейк””.

Но это не так. Я хочу сказать, что в тот черно-белый, карандашный период моей жизни, когда были живы мои старички и старушки – и это почти четверть века назад, – я был восторженно, упоительно, восхитительно счастлив, и по силе эмоций, по бешенству цвета, по экстазу, по оргазму счастья я могу сравнить этот период лишь с днем, когда родилась моя дочь.

2

Вопрос о том, кто мой отец, мало волновал меня в детстве. В нашем доме вечно болтались мужчины, готовые назвать меня сыном. Иногда они приводили своих детей от других браков, и какое-то время у меня даже были братья и сестры, семья. Все это очень непривычно для Грузии, у нас мужчина если развелся, то пропал. Подозреваю, что не все “папы”, дарившие мне футбольные мячи, были официально разведены. В Грузии мужчины слишком рано женятся, и женщины, соответственно, слишком рано выходят замуж. Тебе еще нет двадцати, а у тебя уже жена и ребенок, и это на всю жизнь, а живем мы на Кавказе очень долго. И вокруг весна, и даже мандарины пахнут сексом. Надо же как-то найти выход! Порой жены маминых кавалеров приходили бить нам стекла, иногда терпели, потому что мудро решали: муж перебесится и вернется, а случалось, даже гордились тем, что им изменяют не с кем-нибудь, а с самой Лили Лорией. Она была популярной певицей, звездой всесоюзного масштаба, ее песню “Тик-так, тик-так, тикают часы” пела вся страна! Но романы были короткими – сколько там длятся перерывы между гастролями? – и я вырос без отца. Любовь не любит складываться в чемодан.

Ходили слухи, что мой отец – известный театральный актер Нодар К. Соседи шли на его спектакли лишь для того, чтобы лично убедиться. Смотрите, как вылитый: глаза, нос, рот, фигура, а цвет волос?! Маркс и Энгельс, издалека не различишь. В деревне, куда мать сбрасывала меня на лето, как листовку во вражеский лагерь, родственники поднимали тост за мое здоровье: “За сына нашего знаменитого… не будем называть фамилию… который в таком-то спектакле исполняет такую-то роль… конечно, вы все его знаете, а что нам еще показывают по телевизору?” Мне тоже хотелось думать, что актер театра – мой отец, должен же у человека быть отец, и хорошо, что знаменитый, хоть и в республиканском, а не во всесоюзном масштабе. Я не хотел стричься, потому что кудри служили неопровержимым доказательством: как часто вы встречаете грузина-блондина? Даже то, что в двенадцать лет я был почти одного роста с театральным актером, меня не смущало – это спорт вытянул меня в длину, и я ем за двоих.

– Нодар К. – мой отец? – спросил я маму.

– Нет, – сказала она.

“Надо было спросить у него! – подумал я тогда, – Мужчины все знают лучше!” Нодар К. постоянно присылал нам пригласительные в театр, а ходил я с родственниками, которых у нас в доме была целая армия. Вряд ли он присылал эти пригласительные для матери, он ведь знал, что она на гастролях где-нибудь в Новосибирске, значит, он хотел видеть в зале меня. Я не отставал. Мать переходила из одной комнаты в другую, пыталась сбежать от меня, а я – за ней. Мы жили в большой квартире, много комнат и много дверей. С ней никогда нельзя было “сесть и поговорить”, она все делала на ходу, даже ела. Ненавидела бесконечные грузинские застолья. “У нее шило в заднице”, – говорили мне тетки, ее сестры.

– А почему не Нодар К.? – настаивал я. – Я вас в детстве много раз видел вместе! Я помню, он водил меня в парк, катал на детском паровозе!

– Ты не можешь этого помнить, – отвечала мать, пытаясь уйти от меня подальше, в свою спальню с горами тряпья на полу, – тебе было три года!

Вот тогда я усадил ее на пуфик перед зеркалом. Обнял. Моя мать обожала, когда я ее обнимал, целовал. Она тут же начинала плакать: “Мой сыночек, мой красавчик, какой ты уже большой! Скоро женишься, что со мной будет? Забудешь свою мамочку, жена будет тебе мозги крутить!”

Как хорошо я запомнил этот день, этот миг. Зеркало вдруг вспыхнуло от солнца, словно экран телевизора. Солнце запустило свой луч-руку в бутылочки-баночки, во флаконы духов и разбилось на все цвета радуги. Я запомнил лицо моей матери, в слезах, бесконечно любимое. Ее горячие губы на моем лице, возле моего уха. И ее шепот:

“Твой отец – иностранец!”

3

Так вот он кто, мой отец! Очень многое вдруг прояснилось. Почему, например, мою мать не выпускали за границу, даже в Польшу или в Болгарию. Артистам надо было выехать вначале в соцстрану и вернуться, – доказать свою благонадежность. Боже мой, не оставаться же на всю жизнь в Болгарии – там ведь тот же самый Советский Союз! Потом могли выпустить на гастроли в ГДР, Венгрию и “под занавес” в Югославию. Югославия была где-то у самой кромки взлетной полосы, там, где самолет отделяется от земли и поднимается в воздух. Почти капстрана. Одной ногой там, другой здесь. Примерно так, как описывал состояние нашего общества Хрущев: “Мы стоим одной ногой в коммунизме, а другой все еще в социализме”, – только Югославия стояла одной ногой в капитализме. Кстати, по анекдоту, Хрущева спросили “из зала”: “И долго еще мы в такой неудобной позе стоять будем?”

И уже потом, когда пройдешь все круги ада, после длительной проверки документов, “бесед” в КГБ – наконец, наконец! – капстраны, А-ме-ри-ка!

Моя мать стала “невыездной” еще в самом начале своей карьеры, потому что позволила себе (“Вы что себе позволяете, товарищ Лория?”) влюбиться в иностранца. Ей было двадцать лет, она училась в Москве на филологическом факультете, а на одном из студенческих концертов спела песенку “Тик-так, тик-так, тикают часы”, и ее заметили. “Ее рейтинг стал очень быстро повышаться”, – сказали бы в стране, где я сейчас живу. Зрители в залах послушно наклоняли головы то влево, то вправо, в такт музыке, словно маятник на часах раскачивался – тик-так, тик-так! О ней потом писали, что “ее голос завораживает слушателя”, но мой отец много раз рассказывал мне, что именно его заворожило. “Она была очень сексуальная, настоящая секс-бомба. В ней было столько “поди ко мне”!..” Он заметил ее еще раньше, чем музыкальные критики, скорее всего, почти одновременно с КГБ. Чекисты следили за ним, а вышли на нее. С ним, американцем, они ничего не могли поделать, просто выслали из страны, а она…

“Вы что себе позволяете, товарищ Лория? – орали на нее в КГБ. – Если бы он, на крайний случай, был из дружественной нам страны, какого-нибудь Вьетнама или Камбоджи, но а-ме-ри-ка-нец!..” Из института, ее, конечно, отчислили. Петь не запретили – кому-то наверху нравилась песня про часы. И вот так она всю жизнь гастролировала по Советскому Союзу, не выезжая за его пределы, не подходя даже близко к взлетной полосе. Она была птичкой с разбитым сердцем, что поет в клетке, но и зрители сидели в клетке, поэтому они понимали ее и любили. Подпевали ей дружно: тик-так, тик-так, тикают часы!

Как долго длилось их совместное счастье? Я не знаю. Отец провел в Советском Союзе всего год, с матерью познакомился не сразу. Однажды я спросил его о датах, а реакция была настолько неожиданной и сильной, что больше к этому вопросу я не возвращался. Сестры матери, которые знали о романе только по переписке, имели разноречивую информацию. Бывший одноклассник, а потом кагэбэшник дружески поделился со мной, что вряд ли мои родители провели даже одну ночь вместе, иначе бы ее сразу “взяли”. От моей матери трудно было добиться вразумительного ответа. На мой вопрос: “Как долго ты его любила?” она ответила: “Всегда”.

4

Моя жизнь резко изменилась с тех пор, как я узнал, кто мой отец. Мне оставалось десять лет, три месяца и четырнадцать дней до встречи с ним, хотя я об этом, конечно, не знал. Да и кто мог знать, что Советский Союз вдруг умрет? Что рухнет Берлинская стена? Надо было быть самым наивным романтиком, чтобы в это поверить. Сейчас я часто слышу или читаю воспоминания бывших советских людей о том, как они предвидели распад страны. Может, и на “Титанике” были люди, которые бегали по палубе и кричали: “Поворачивай! Айсберг! Мы скоро утонем!” А вот я ничего не знал. Шел 1981 год, Горбачев был рядовым членом политбюро, и перестройкой даже не пахло. Но в свои двенадцать лет я перестал быть стариком и превратился в ребенка.

Мне придется сказать два слова о том, как я жил, хотя речь не обо мне. Я родился в конце 1960-х годов, советская часть моей жизнь прошла в основном в эпоху Брежнева. Затяжной период, мило названный “застой”. Описать эту жизнь могу так: вы живете в поезде. Поезд едет. По дороге вы понимаете, что сойти с поезда нельзя. Вы начинаете обживаться, пристраиваетесь кое-как на своей жесткой полке. Говорите соседям по вагону: “Ну ничего, жить можно!” И даже убеждаете в этом самого себя. И тут происходит страшное – вы осознаете, что поезд едет в никуда.

Или иначе: вы стоите на полустанке, мимо вас несутся поезда. Ни один поезд не останавливается. Стук, стук колес, и запах, и цвет, непрерывный, и лица – смотрят не по ходу поезда, а на вас. От мельканья окон кружится голова. Очень быстро и рано вы понимаете, что так пройдет вся ваша жизнь: мимо. Босоногий мальчишка, осознавший это, – старик.

Мсье Туччи, пожилому другу отца, труднее всего давалась именно эта часть моих рассказов. Он родился, вырос и всю жизнь прожил в Монреале. Имел возможность уехать, но никогда никуда не уезжал. “Зачем?!” Что я могу сказать? От хорошей жизни не бегут. Трагедия ведь не в том, что тебе не разрешают уехать, а в том, что жизнь – дрянь.

Тот день, когда я узнал, что мой отец – иностранец, был одним из самых радостных в моей жизни. Как будто солнце, что ударилось в зеркало, осветило меня счастьем. Солнце протянуло мне луч, а я ухватился за него, как за руку друга. У меня появилась надежда, цель. Я вырвусь, я найду способ, я увижу своего отца. Сейчас я думаю – как быстро это все случилось! Десять лет, три месяца и четырнадцать дней. Но даже если бы пришлось ждать вечность…

“Я буду художником, – мечтал я, пока плыл в одну сторону бассейна, оттолкнулся от стены и назад, – мне не придется рисовать круглую голову Ленина, я буду рисовать все, что захочу. Труднее всего изобразить полет. Даже лепесток, падая, летит! Ленина – это каждый дурак… Мой отец будет гордиться мной! Мой отец…”

“Сандро! – кричал мне тренер. – Не спи!”

В одну сторону бассейна, оттолкнулся от стены и назад. Я действительно часто засыпал, продолжая плыть. Меня расталкивали перед тем, как я вылезал из воды. Я видел цветные сны.

Моя мать ездила по большим и маленьким городам необъятной страны. “Тик-так, тик-так, тикают часы!” Кто-нибудь из родственников всегда ездил с ней – носил чемоданы. Мать привозила груды барахла – в нашей стране все товары были дефицитными. Тряпки потом горками складывали на полу – это подарки родственникам, это друзьям, а это на продажу. Ну да, мы все время что-то перепродавали, чтобы выжить, делали маленький бизнес, запрещенный правительством.

“Мой сыночек, мой красавчик, какой ты у меня маленький! – воскликнула моя мать, когда вернулась с очередных гастролей. – Что ты пристал с этими расспросами о твоем отце? Что ты, ребенок? Не понимаешь, что ты его никогда не увидишь?”

“Увижу! – отрезал я. – Даже если придется ждать вечность!”

И тогда моя мать обняла меня, прижала свое заплаканное лицо к моей щеке и прошептала: “Я не хотела тебе говорить, мой мальчик, но твой отец сумасшедший!”

5

Да будь он хоть трижды сумасшедшим! Еще неизвестно, кого в этой жизни можно назвать нормальным! Я не собирался отказываться от него ни за что на свете! Этот человек подарил мне детство. И почему это он сумасшедший? Потому что не хотел воевать во Вьетнаме и сбежал из Америки в Канаду? Потому что был коммунистом? Потому что считал Советский Союз лучшей страной в мире? “Эх, у каждого человека есть право на ошибку!” (Последние слова моего деда перед расстрелом.) Мой отец – это мой отец!

– Вы знаете, что он… – спросила Эммочка по телефону, когда я впервые позвонил в Канаду, – что он… м-м-м… как это по-русски… вы понимаете, о чем я говорю?

Она искала правильное слово, а я ждал, не подсказывал, – чудак? чокнутый? странный? – и трубка потела в моей руке на другом конце мира. Для Эммочки почти все русские слова были забытыми из-за отсутствия практики. Это как в плавании: если долго не тренироваться, то не разучиваешься, просто теряешь скорость.

Я звонил своему отцу. Впервые в жизни. Я хотел услышать его голос. Я ждал его целую вечность, я мечтал… К телефону подошла незнакомая женщина и объявила по-русски, что отец не может выйти из своей комнаты. Он, наверное, был в трусах и стеснялся показаться, а Эммочка сейчас рассеянно накручивала голубой волос на палец – пыталась придумать, что сказать. Отец уже знал, что я существую, ему звонили из Международного Красного Креста, шел 1991 год. Он прислал мне приглашение в Канаду, и я собирался ехать. Я звонил потому, что мне не терпелось услышать его голос. Может, у меня, как и у матери, тоже было шило в “одном месте”.

– Вы знаете, что он… бедный? – спросила наконец Эммочка.

Бедный? Вот уж чем меня было не удивить! В нашей семье все были бедными, из поколения в поколение, мамины песенки приносили славу и любовь публики, а не деньги, и если бы мы не продавали тряпки… Когда моя бабушка вернулась из ссылки, в 1958 году, подруга подарила ей белую простыню – роскошь, от которой резало в глазах… Когда моего деда расстреляли, то конфисковали даже игрушки моей трехлетней мамы, она выросла с одной-единственной тряпичной куклой, которую спрятала “у себя на животике” и над которой потом дрожала всю жизнь… Стал бы я рассказывать это Эммочке, если каждая секунда – на вес золота, за пять минут переговоров я заплатил баснословную сумму.

– Могу ли я чем-нибудь помочь? – спросил я.

Она не отреагировала – наверное, не нашла нужных слов.

– Ваша мама знает, что вы хотите поехать в Монреаль? – продолжила она светский разговор.

– Конечно! – ответил я и вздохнул. Моя мать продала свою машину, кремовую “Ладу”, чтобы дать мне денег на дорогу. Машина тогда стоила столько же, сколько однокомнатная квартира. Целое состояние.

– Вы его жена? – в свою очередь спросил я. Не мог же я назвать ее “герлфренд”, мы переводили это понятие как “гражданская жена, любовница, секс-партнер”. Как оскорбить таким ярлыком незнакомую женщину? Эммочке почему-то понравился мой вопрос, она восприняла его как комплимент.

– Нет, что вы! Я подруга! У Марка нет жены! М-м-м…

Вдруг в трубке послышался мужской голос, очень молодой, как мне показалось.

– Сандро, я хочу тебя видеть! – сказал мой отец по-английски.

И нас разъединили.

Мой отец. Мой отец. Вот, свершилось. Да будь он хоть трижды сумасшедшим и самым последним бедняком во всей Северной Америке! Я так хотел его видеть! Теперь я точно мог подсчитать, сколько времени нам осталось до встречи. С того момента, как я узнал о нем, – всего каких-то десять лет, три месяца и четырнадцать дней. Как быстро, однако, а ведь я мог ждать его вечно, и зря. Это солнце протянуло мне луч-руку и повело меня к нему навстречу.

Только на второй половине пути, совсем недалеко от финиша, моя мать сошла с дистанции.

6

Ей сделали операцию – вырезали все к черту, как сказала тетка. Лили не хотела, чтоб мне сообщали детали – гинекология, “женские дела”. Мужчинам тоже не очень нравится, когда обсуждают их проблемы в области проктологии. Меня впустили в палату, только когда она разрешила, я несколько дней ходил под окнами и ждал. Все было покрыто страшной тайной, никто не должен был знать, что моя мать больше не будет рожать. Почему-то она очень тяжело это переживала.

Я вошел. На тумбочке стояли цветы, розы. Я увидел, что моя мать постарела, как-то сразу. Ее волосы были седыми у корней. Она даже не улыбнулась мне, своему любимчику.

Я вдруг увидел Лили Лорию такой, какой видели ее зрители, точнее, зрительницы, – некрасивой. Ее характерный грузинский нос с горбинкой обзывали “Эльбрусом”, черные, чуть косящие глаза – “омутом”, в который без страха и посмотреть нельзя. Темные брови неслись к переносице, как реки с горы, и, встречаясь, сливались. А уж фигура! “Каланча!”, “Тощая кавказская лошадка!”. “Дурнушка, но зато как поет!” – вот самый большой комплимент, на который могли раскошелиться женщины.

Ее долго не выпускали на телевидение: лампы отражались в стеклах ее очков, и ничего не получалось. И вообще без макияжа Лили было не заметить. Однако радио сделало ее знаменитой, и ей все чаще приходилось выступать живьем. Конферансье выводил Лили на сцену, она вцеплялась в микрофон обеими руками и запевала не сразу – вроде ждала, пока в зале стихнет, а на самом деле пока успокоится сама. “Красную розочку, красную розочку я тебе дарю…”, а потом: “Тик-так, тик-так, тикают часы…”.

Она всегда пела несколько песен подряд, но конец света, по ее собственным словам, наступал, если вызывали на бис. Проход по сцене без очков – вроде плаванья под водой, в темноте. И вдруг в Тбилиси начали делать пластические операции. Хирурги пошли долбить носы всем желающим – молотком, кстати, – и Лили очень быстро могла превратиться в красавицу, но не превратилась. “А почему?” – часто задавали глупый вопрос мои тетки и даже порой бабушка. Почему бы не изменить историю своей жизни, чтоб она стала веселей? Я думаю, Лили не хотела избавляться от своего лица потому, что оно хранило память о ее первой любви, о моем отце.

С годами зрительницы привыкли к внешности Лили, которая почти не менялась, разве что волосы стали светлыми. Ее даже начали находить симпатичной. “Талия у нее – тоньше не бывает!” – восхищались зрительницы. Надо же было как-то объяснить причину ее успеха. А мужчины… Может, каждый из них носил в кармане сантиметровую ленту? Чем моя мать притягивала их? Я много раз видел, с какой робостью – и благоговением! – подходили мужчины к Лили, будто это была и не женщина вовсе, а часовая бомба. Как осторожно закручивался – или не закручивался – новый роман. Тиканье завораживало поклонников, как саперов. Поди ко мне! Давай сведем расстояние между мной и тобой на нет.

Тетки подготовили меня, я должен был произнести речь: “Лили, тебе же все равно не рожать после сорока, а так меньше хлопот!” Но язык не повернулся, я растерял слова. Я не знал, что сказать.

Мы молчали, слушали дождь за окном. Наглые розы на тумбочке: никуда не скроешься от публики.

“Я больше не могу ждать, – вымолвила моя мать. – Я устала”.

Мы оба знали, о чем говорили.

Она не плакала – женщина, которая заставляла плакать зрительный зал даже от глупой песни. Да и сама раненая птичка умела заливаться слезами прилюдно, а сейчас – совершенно сухие постаревшие глаза.

– Нодар хочет, чтобы мы поженились, – объявила она бесцветным голосом.

– Мало ли кто чего хочет, – парировал я.

– Мы будем жить у него, – продолжила она, – я не вернусь в нашу квартиру.

– Тебе у нас не нравится?

– Там слишком много солнца, – сказала она.

Женщина, которая всю жизнь обожала солнце. Она, такая непоседа, со всеми своими шилами, могла часами стоять на пляже, не меняя позы, чтобы загар “шел” к ее новому платью или к белым бусам. Когда мы ездили на море, она вставала до рассвета – говорили, что самый красивый цвет придают коже первые лучи солнца. Потом приходила будить меня – ее волосы пахли морем, ее слезы в глазах – как роса. Моя неповторимая мать, секс-бомба, необъяснимое “поди ко мне”. Она и была солнцем – вокруг нее все загоралось, вспыхивало, она излучала – цветы расцветали, и даже мандарины пахли сексом!

– Но ведь ты не любишь Нодара, – осмелился заметить я.

Лили чуть шевельнула плечом: “Любишь, не любишь!” Будет хоть кому воды подать на старости лет!..”

– “…Ты скоро женишься, забудешь свою мамочку, жена будет тебе мозги крутить”, – поддразнил я ее. Но она не улыбнулась, не засмеялась.

– Лили, – начал я снова, – ты же не знала, вернется бабушка из ссылки или нет? Но ведь ты верила? Ты ждала?

Она не отвечала. Я посмотрел на нее. И чего только я от нее хотел! На ее бескровном лице остались лишь потухшие, сухие глаза. В них было столько отчужденности, безразличия, будто ей надоело жить. Хотя, может, напротив, отказываясь от своей мечты, моя мать как раз хотела жить нормальной жизнью, а не витать в облаках.

Я взял ее тонкую руку и приложил к своему лицу.

– Часы уже оттикали, – прошептала она.

7

Мой отец забыл, что я приезжаю.

Я вышел из здания аэропорта в Монреале и поднял голову. Ни облачка, только солнце, и прямо над головой. Красота! Я долго и неотрывно смотрел на небо, на солнце, даже не прикрываясь ладонью. Странное спокойствие входило в меня, будто солнце растапливало твердую медовую конфету (козинаки), застрявшую где-то внутри, и теперь мед растекался по всему моему телу. Я совершенно не беспокоился, не нервничал, не спешил. Наверное, я тоже немного сумасшедший: я никого не знал в Монреале, у меня не было с собой адреса отца, его телефон не отвечал, и уже объявили, что аэропорт закрывается на ночь, а я стоял под синим небом и был абсолютно счастлив.

Когда выходишь за ворота ада, то даже нейтральная полоса кажется раем.

Отец дал мне телефон своего знакомого, говорящего по-русски, – на всякий случай. Я вернулся к автомату и позвонил.

– Шапиро, – ответил сердитый старческий голос.

Я объяснил, что отец не встретил меня, его, наверное, нет в городе…

– Как вы одеты? – перебил меня Шапиро. – Я сейчас приеду.

Я посмотрел на себя: джинсы и сорочка с короткими рукавами, как он меня выделит из толпы?

– Во мне ровно два метра росту, – сказал я.

– Ждите! – приказал Шапиро и повесил трубку.

Я вспомнил: “В тебе ровно два метра росту, тебя никуда не спрячешь… Это уже не отдельные перестрелки, это настоящая война… Попроси своего отца, чтоб он продержал тебя там сколько сможет, скажи, что мама просила…”

У меня защемило сердце. Нодар всегда заботился обо мне, как родной отец. Ему бы ненавидеть меня за то, что я полюбил человека, которого никогда не видел, а он…

– Шапиро, – вдруг где-то рядом со мной раздался сердитый голос.

– Здравствуйте, – ответил я.

Старик тут же повернулся ко мне спиной и пошел вперед, а я – за ним, с двумя чемоданами в руках. В одном чемодане – мои картины, в другом – чурчхелы. Я даже не успел разглядеть Шапиро, не успел перекинуться с ним ни единым словом. Мы подошли к огромной блестящей машине, он открыл багажник и молча пошел на шоферское место.

– Извините, я не расслышал, как ваше имя? – спросил я, когда сел.

Он на секунду повернул ко мне свое удивленное – или рассерженное? – лицо. Старик был некрасив, скажем мягко, глаза навыкате, бакенбарды ржавого цвета налезали на выбритый подбородок.

– Шапиро! – отрезал он и больше не поворачивался, смотрел перед собой всю дорогу не отвлекаясь.

Я сидел где-то в полуметре от него, на сиденье, широком, как диван. Мне хотелось говорить, меня переполняло счастье. Я забрасывал его вопросами об отце. Он отвечал односложно, иногда просто кивал или отрицательно мотал головой. Я не сразу уловил, что он говорит по-русски с ошибками, может, он и не все понимал. Шапиро было восемь лет, когда он сбежал из детдома в России, “по крышам поездов, по крышам”. Он был черный, как цыганенок, – “паровоз летел вперед, а дым назад”. В Польше попал в концлагерь, его освободили оттуда советские войска. Он снова сбежал, не хотел возвращаться в Россию. “У меня нет родины! Моя родина – моя вера”. Шапиро ничего этого мне не рассказал в первый вечер. Я не спрашивал – он не отвечал.

– Может, вы знаете, когда мой отец возвращается в город? – попытался разузнать я.

– Он в городе, – ответил Шапиро.

– Когда же он будет дома?

– Он дома.

– Но я звонил несколько раз…

– Он не берет трубку, когда работает.

– Почему же он не приехал меня встречать?

– Он забыл!

Шапиро вдруг понравился собственный ответ, и он повторил несколько раз, все больше изумляясь: “Забыл!”

И потом, совершенно не задумываясь о том, что я рядом и что у меня могут быть чувства, Шапиро заключил: “Он сумасшедший!”

8

Отец потом рассказал мне, что когда он нервничает, то не справляется с собой без лекарств. Он пьет лошадиную дозу снотворного и вырубается, а потом не хочет – или не может? – вспомнить, что заставило его волноваться. Пуще смерти боится повторения криза. “Это у меня с семидесятых, – объяснил он, – я сел на лекарства, когда вернулся из СССР!”

Отец проспал день моего приезда, потому что очень нервничал: ждал меня.

Шапиро остановил машину за углом у дома отца. Объяснил, как пройти, подождал, пока я достану чемоданы из багажника, и почти сразу уехал.

– Вы не зайдете со мной? – спросил я его на прощанье.

– Я с вашим отцом не разговариваю, – ответил Шапиро, – он меня обидел!

И бросил: “Увидимся!”

Я пошел по безлюдной улице, приглядываясь к номерам. Невысокие дома, ухоженные садики. А где же небоскребы? Это и есть Северная Америка? Вроде центр Монреаля, а выглядит как дачный поселок. Я завернул за угол, на улицу Дюроше. Какой-то пожилой мужчина в черных очках и черных наушниках косил траву визжащей машиной. Он увидел меня и тут же остановил свой дергающийся аппарат. Подошел ко мне: “Вы, наверное, сын профессора Окли? – и протянул руку, улыбаясь. – Он вас очень ждал! Я его сосед, Лоран. Приятно познакомиться”. И вернулся к своей работе.

“Ну вот, – подумал я, – как в деревне: все всё знают!” Хотя оказалось, что Лоран – единственный сосед на улице Дюроше, с которым мой отец общался.

Я подошел к белому дому, к белой стеклянной двери и позвонил.

Тот день, когда я наконец встретил отца, поделил мою жизнь на две половины: двадцать два года я провел в Грузии и уже почти столько же – в Канаде. Конечно, тогда я не мог знать, что останусь в Монреале и не вернусь. Отец прислал мне визу на три месяца, а в посольстве проставили разрешение на полгода – вот и весь максимальный срок. Но я словно предчувствовал, что сейчас, после звонка в дверь, моя жизнь изменится навсегда. Как будто тот луч солнца, что взял меня за руку, когда мне было двенадцать лет, завершил свое дело: подвел меня к порогу белого дома и отпустил.

Отец сбежал по лестнице вниз и рывком распахнул дверь. Он был в трусах и в переднике, в левой руке – сковородка с яйцом. Левша, как и я. Мы долго молча смотрели друг другу в глаза: он в мои серые, а я в его голубые. Потом он огляделся и, не найдя ничего лучше, поставил сковородку прямо на плиточный пол прихожей. Чуть приподнял обе руки, потом опустил – не знал, как обнять меня.

– Сандро, – сказал он тихим голосом, как позвал.

Я, наверное, тоже очень волновался – не мог ни выговорить слово, ни пошевелиться. Наконец он обнял меня, погладил по щеке. Он был на голову ниже меня, а волос на этой голове не было вовсе – кое-что растерял, а остальное сбрил. Я тоже сбрил волосы наголо перед самым отъездом, чтобы избавиться от вшей: я подцепил их, возвращаясь с моря, в забитом беженцами вонючем вагоне…

– Шапиро на вас обижен, – первое, что смог выговорить я.

– А-а-а, – рассмеялся отец, – он вечно обижается!

Потом он схватился за мой чемодан, за сковороду, обжегся, выронил ее на пол, плюхнул чемодан в белое яйцо – и все мгновенно. Потом он повторил все эти движения еще раз, как будто боялся их забыть. Я стоял как памятник и смотрел на него не отрываясь. Мой отец. Мой отец. Самый чокнутый, странный и сумасшедший отец в мире.

Я сделал шаг вперед и вошел.

9

Лили говорила, что танцевать с Марком можно было только с риском для жизни. Он наступал ей на ноги, задевал локтем, а один раз, падая, увлек за собой на пол. Танцевали тогда твист, осужденный советской моралью за “неприличное вихляние бедрами”. А ведь в твисте еще было расстояние между партнерами, дающее надежду на спасение. Я боялся, что неуклюжесть – наследственная черта, поэтому, войдя в “танцующий возраст”, ни на что, кроме медленного вальса, не решался. Но однажды моя партнерша все же всадила мне в ступню каблук-гвоздик – видно, я, как дурак, подставил для этого ногу, и теперь перед дождем у меня каждый раз ноет старая рана, но не сердце. Мне тогда было семнадцать лет, я только поступил в Академию художеств и впервые поехал на море без взрослых, с друзьями. Танцевали мы на широком балконе при свете луны под музыку из магнитофона и шум прибоя и под запах мандаринов, о котором я уже упоминал. Даже если бы та девушка продырявила мне ногу насквозь, я бы не вскрикнул.

Сестры матери, что знали о романе Лили и Марка из писем, рассказывали, что мой отец ни разу не пришел на свидание к матери вовремя, что он все путал, забывал, терялся и счастливо находился – и еще счастливей находил. Нашел какую-то книгу XIX века, купил за бесценок и потом всем показывал. Вроде бы спас от огня! Прыгнул с моста в ледяную воду Москвы-реки и заплатил милиционерам штраф мокрыми рублями, ведь прыгал в одежде, лишь туфли доверил друзьям. А на “чертовом колесе” покрылся потом как слезами – оказывается, боялся высоты, и больше вроде бы ничего…

В первую ночь отец говорил не умолкая. Где-то через час я заметил, что по-прежнему стою посреди комнаты, в которую вошел, а с двух сторон валяются мои чемоданы, и возле них возятся две кошки и не по-домашнему крупная собака. Мне было неловко его перебивать, а антрактов он не делал. Сам вдруг обрывал себя и спрашивал: “Как Лиза?” Я быстро отвечал: “Спасибо, хорошо!” И он продолжал. Говорил он по-английски, который я тогда знал неважно, и, боясь не понять, я вслушивался в каждое слово. Я заметил, что он часто повторяется и часто отвлекается от основной темы: уходит от нее все дальше и дальше, как вглубь леса, а потом забывает, о чем говорил, – не может найти дорогу назад.

Он называл мою мать Лизой, по документам она действительно Елизавета, но кто сейчас об этом помнит? Я умудрился вставить замечание, что для публики моя мать – Лили, Лили Лория, и ее самая знаменитая песня – “Тик-так, тик-так, тикают часы”. Я успел с гордостью добавить, что крошечные леденцы “Тик-так”, которые я видел в продаже в аэропорту, несомненно, были названы в ее честь. “Сейчас, когда двери открываются, слава способна пересечь все границы”.

– Лиза стала певицей? – изумился Марк.

– Вы не знали? – изумился я. – Я же вам написал!

– Ты послал мне письмо? – продолжал изумляться мой отец.

– И фотографии, – упал у меня голос.

Нет, он не читал моих писем! Тут он спохватился и повел меня за собой: показывать дом. Открыл дверь в подвал и указал на ящики на полу, сразу у входа, не войти: “Вот где вся моя почта, я еще не разбирал!” Оказывается, отец только недавно переехал на новый адрес и пока не успел обжиться, а писем он получает очень много, целыми пачками, и все эти пачки, перевязанные, валялись повсюду, как в почтовом отделении после бомбежки.

– Вы когда переехали? – осмелился уточнить я.

– Лет пять назад, – беззаботно ответил отец, – может, шесть. Это будет твоя комната, завтра я выброшу все лишнее.

Он собирался сделать за один день то, чего не сделал за пять лет! Он хочет поселить меня в подвале, как узника! Надеюсь, он шутил, утверждая, что умеет заказывать погоду? И что вечер наступает, когда он устал? Зачем он пытался убедить меня, что Советский Союз – самая хорошая страна в мире? Его ведь из Союза выслали! А я как раз оттуда еду…

За окнами светлело, и я падал с ног от усталости, вон, даже собака Баскервилей уже спала на моем чемодане с чурчхелами, а кошки куда-то сбежали.

Марк не останавливался. Через несколько витков разговора он снова спросил: “Как Лиза?” Я промолчал: устал. Он продолжил: “Так она решила бросить филологический ради песен? Жаль, она ведь могла работать учительницей в школе!”

Моя мать всегда говорила, что лучше бы умерла, чем стала учительницей в школе, где работают “одни старые девы”. Обе мои тетки, сестры матери, преподавали в школе, не вышли замуж и жили с нами. Мои родители и вправду мало знали друг друга.

“Красную розочку, красную розочку… – задумчиво повторял мой отец. – Да, я сейчас вспоминаю, она действительно любила петь”.

И тогда я открыл чемодан. Достал свернутый трубочкой холст. Развернул на полу, отпихнув бумаги и книги. Лили Лория, блондинка и секс-бомба, вела кремовый автомобиль по набережной: с одной стороны – река за низким парапетом, с другой – дома и горы, мой родной город Тбилиси.

Последнее, что я запомнил в тот первый сумасшедший вечер: Марк сидел на табурете и тихо плакал.

10

Идея создать портреты пожилых людей пришла ко мне не сразу. И вообще это идея не моя, она вдруг возникла в разговоре с Заком Полски, когда я признался ему, что мне трудно рисовать молодых людей – у них нет морщин, и карандашу не за что “зацепиться”. И вообще портрет – это не нос и не рот, а история жизни! “Тогда нарисуйте меня! – воскликнул мистер Полски. – Моя история почти завершена!” И он, оказывается, не шутил. Как часто нашу судьбу решает какая-нибудь сущая безделица: слово, жест, вздох, поворот головы, вы не замечали? Мы с Марком смеялись, когда задумали написать книгу о сексе в СССР, однако…

В то время я все еще ничего не делал – спал по большей части. Марк уходил на работу, возвращался, исправлял тетради студентов – он преподавал на кафедре славистики в университете, – мы вместе ели хлопья с молоком или яичницу – ничего другого готовить не умели – или заказывали пиццу, а потом долго разговаривали обо всем, пока я не вырубался, без всяких лекарств, просто уставал. Он уже не читал монологи, я научился перебивать его и вставлять слово, когда мне очень этого хотелось. Но его так интересно было слушать, что я редко перебивал. Я впервые в жизни видел настоящего убежденного коммуниста – увы, не довелось встретить подобного в стране, которая умудрилась дотянуться до коммунизма одной ногой. Марк совершенно искренне считал, что нет строя лучше, только мы, идиоты, испортили великую идею.

– Тебя из СССР выслали, – каждый раз напоминал я ему по-русски. (Мы быстро перешли на “ты”, по просьбе Марка.)

– Подумаешь, один пострадавший! – беспечно восклицал мой отец по-английски. – Нельзя делать выводы из одного частного случая!

Марк приводил факты из работ своих коллег-ученых, специалистов по Советскому Союзу, которые наведывались к нам в краткосрочные командировки, но успевали разобраться во всем похлеще нашего! Написали горы диссертаций! И как это я смею думать, что наш поезд шел в никуда? Или мимо? Я, наверное, сумасшедший!

– А секс? – язвил я. – Тоже небось лучший в мире? Кто-нибудь уже написал об этом диссертацию? Наименее изученная область советского образа жизни! Ты знаешь, сколько в Советском Союзе старых дев? И все они на самом деле девы?

– Вот ты и напиши! “Секс в СССР”! – смеялся Марк. – В двадцать два года ты наверняка считаешь себя большим специалистом в этом вопросе!

– Не мое дело писать! – сказал я как-то. – Но я могу сделать иллюстрации!

И вот так, шаг за шагом, эта идея выросла и окрепла.

Я привычно валялся на диване, когда услышал звонок в дверь и пошел открывать в чем был – в синих, до колен семейных трусах, которые линяли при каждой стирке и капали на соседей, – и увидел перед собой мужчину с картинки: он выглядел именно так, как изображали шпионов-иностранцев в советских журналах.

“Well-well-well, – плавно протянул Зак Полски и качнул красивой головой (и даже голос у него был красивый), – what do we have here?” И перешел на прекрасный русский, почти без акцента: “Вы, по-видимому, Сандро, сын Марка?” Он оглядел меня с ног до головы. Я смотрел на него с восхищением, наверное, явным: никогда в жизни ничего подобного не видел! Как он был одет, с каким тончайшим вкусом: едва заметная синяя линия пробегала по клетчатому пиджаку и сочеталась с темно-синими брюками, и его блестящие туфли, и шляпа в руке, и платочек на шее! А сигара!!! Я был восхищен! Бедный Нодар! Ему не раз приходилось изображать иностранцев на сцене, но куда там, кто бы его так разодел?

Мы поднялись наверх. Дом Марка имел необычную планировку: на первом этаже – только прихожая и дверь в подвал, в котором, кстати, мне так и не довелось пожить, потом один пролет лестницы – кухня и зал вроде гостиной, с газетами, книгами и с пианино, которое я обнаружил только на третий день, потому что Марк решил сыграть мне что-то, и играл он, оказывается, лучше, чем танцевал; потом еще один пролет лестницы – и вот вам маленькая спальня с альковом, где стоял письменный стол Марка, о заваленности которого уже не говорю, и последние пять ступенек вели в мансарду, комнату без воздуха, где теперь жил я.

На полу в зале лежал портрет Лили (холст, масло). Он валялся у нас под ногами с тех пор, как я его там развернул. Надо было бы повесить его на стенку, но не было даже подрамника. Марк обещал купить планки как-нибудь после работы, да все забывал. Он говорил, что спешил домой, чтоб поскорее увидеть меня, поэтому не хотел никуда заглядывать по пути, – как же я мог на него обижаться?

Зак Полски бегло взглянул на портрет.

– Это ваша герлфренд? – спросил он.

Я объяснил и надменно добавил: “Я слышать не хочу о женщинах!” Держал зло на Нинку, свою последнюю советскую “любовь навеки”.

– Так вы художник? – улыбнулся Полски. – А я арт-коллекционер! Вот мы и встретились!

Может быть, мой дедушка, отец Марка, выглядел бы так, если бы был жив? Я был просто очарован этим милым благоухающим старичком. Он расспрашивал меня о том, как я доехал: “Ах, Шапиро, он еще не избавился от своей громадной драндулетки? На таких сейчас только сутенеры разъезжают!” Заметил вскользь об Эммочке: “Ее муж совсем выжил из ума, встает в четыре утра, одевается и идет на работу, а она ловит его у двери, бедная женщина!” И о моем отце: “Марк – это человек искусства, творческая натура, умоляю вас, разве ему можно работать от сих до сих, ходить в офис? Есть люди, которые ходят по земле, а есть те, что летают. Да, Марк из тех, что в облаках… Эмма Берг считает его сумасшедшим за полное отсутствие здравого смысла… Если бы он продал свою коллекцию, то немедленно бы стал богатым человеком… Как, он еще не показал вам свои литографии? А я именно за этим пришел!”

11

Так неужели мой отец “сумасшедший” для всех женщин мира? Почему Лили и Эммочка, разделенные океаном, называют Марка одним и тем же паршивым словом? Сумасшедших на своем веку я повидал немало: моя бабушка, врач-психиатр, иногда приводила пациентов к нам домой. Это были единственные советские люди, которые не знали, кто такая Лили Лория. Какая-то блондинка открыла дверь. Я даже пытался рисовать их, всегда безуспешно. Этих людей невозможно было удержать на одном месте, упросить смотреть в одну точку. Вот уж у кого было шило в заднице! И взгляд – то ли они хотят убить тебя, то ли расцеловать, столько огня. В обоих случаях хочется отступить на шаг. “Мой знакомый останется у нас на обед!” – объявляла бабушка. Тетки молча убирали со стола ножи. Армия родственников тут же выстраивалась у стен. “Ведите себя как ни в чем не бывало!” – приказывала нам бабушка.

Пациенты бабушки раздавали нам комплименты: “У вас очень красиво!”, “Это вкусно!” И смотрели на нее – ждали одобрения, как дети. Им явно хотелось походить на нас, а зачем? Если бы я мог их нарисовать! Они были в постоянном движении, которое не ложилось на бумагу, как полет. И взгляд… У драконов пламя изо рта, а у этих – из глаз. Я не сразу заметил такой взгляд у Марка, да и потом “обжигался” всего несколько раз. Впрочем, даже если бы Марк был трижды сумасшедшим, я ведь полюбил его, вот и все…

Вечером я сказал отцу, что Зак Полски приходил посмотреть его арт-коллекцию и что я тоже не прочь на нее взглянуть. Марк только зашел в дом, поднял с пола новую перевязанную пачку писем, открыл дверь в подвал и с криком: “Прощай – до сви-да-ни-я!” бросил туда пакет.

– А-а-а, – рассмеялся он. – Зак уже сто раз видел мою коллекцию! Это он прибежал посмотреть на тебя!

– Мы собираемся поужинать вместе в ресторане, он меня пригласил!

– О! – коротко отреагировал Марк.

– Я буду его рисовать, он согласился мне позировать!

Марк как-то странно посмотрел на меня.

– Извини, я не знал, что ты… – немного смущенно начал он. – Это, конечно, ничего не меняет…

– Скажи по-русски, – попросил я, – я не понимаю!

– Как вы говорите по-русски – гей? Зак Полски – гей!

– Гей?! – вскричал я. И тут же вспомнил, как много комплиментов я ему наговорил. А что же все те шпионы, красавцы-иностранцы, с сигарами в пальцах, которых рисовали в советских журналах? Все до одного голубые?

– Гей? – я никак не мог успокоиться. – Почему ты меня не предупредил?

– Что значит – “предупредил”? – переспросил Марк. – Разве он на тебя набросился? И что ты – маленький мальчик? В тебе два метра роста!

– Я думал, он хороший человек, а он – факин гей!

Мы были на лестнице, поднимались вместе на кухню, и Марк вдруг обернулся ко мне и с силой схватил меня за плечи, – и не испугался ведь, я же на голову выше. “Что ты хочешь этим сказать? – закричал он. – Как ты смеешь так говорить? – Его лицо было багровым, он весь дрожал. – Зак – прекрасный человек, как ты смеешь? Это ты – факин мачо! Какое твое дело его личная жизнь? Слава богу, что у него есть жизнь! Он все потерял в войну, два года провел в концлагере и не стал злым! Как ты можешь так! А завтра кто? Кто следующий, а? Ненавидеть легче, чем любить, ты знаешь? Ты, ты…” Вдруг он разжал пальцы, отпустил меня и сказал подчеркнуто спокойно: “ Я, Марк Окли, гей! На, делай что хочешь!” И с вызовом посмотрел мне в глаза. Вот он, этот взгляд… Драконов огонь…

– Мать твою! – закричал я и оттолкнул его от себя. Взбежал по лестнице в мансарду и стал собирать свои вещи – хватал все в руки, не зная, с чего начать. – Зачем ты меня сюда привез, а? – кричал я. – Мать твою! Я уезжаю! – Вещи вываливались у меня из рук.

Марк поднялся по лестнице и постучал в дверь. И как он меня не боялся? Полное отсутствие здравого смысла?

– Уходи, – приказал я, не открывая, – дай мне успокоиться. – Я слышал, что он продолжает стоять за дверью. Однако мы были очень похожи! Вспыхнем, как спички, а потом быстро отходим и раскаиваемся. А я-то думал, что унаследовал вспыльчивость по грузинской линии. Американцы тоже хороши! Я открыл дверь. Марк сидел на ступеньках, спиной ко мне.

– Извини, – сказал я.

– Извини, – сказал Марк.

Я сел рядом с ним.

– Понимаешь, в Грузии нет геев… – начал я.

– Ах, секс в СССР! – махнул рукой Марк. – Я думаю, что ты еще маленький, не обижайся, тебя просто так воспитали. Нам говорили то же самое, когда я был маленьким. Мой отец, знаешь, никогда не позволил себе признаться… Мы были уже взрослыми людьми и ничего не понимали… Он даже записки не оставил… В гараже…

– Я тебя очень любил, когда был маленьким, – вдруг сказал я.

Может, это и не было сущей правдой, ведь у меня в детстве было много пап, но в тот момент я так чувствовал, вот и сказал.

12

Почему я запомнил первые дни и даже месяцы своего пребывания в Канаде лучше, чем все последующие годы? Ведь ничего особенного не происходило, я редко выходил из дома и мало рисовал. Не было массы новых впечатлений: я впервые увидел небоскреб где-то через месяц по приезде, а на экскурсии по городу не был до сих пор!

Солнце всегда было на небе, вот в чем секрет. Наверное, Марк действительно “заказывал” для меня погоду. Была осень, дело шло к зиме, воздух был холодный, хрустальный, и солнце не грело, только светило, светило без конца. Канадцы говорят – indian summer, а по-русски – бабье лето.

– Солнце протягивает мне свой луч, – сказал Марк, когда мы шли с ним по улице Дюроше, – я держусь за него, как за древко флага.

Разве я мог сомневаться, что Марк – мой отец?

Я запомнил все эти долгие светлые дни потому, что я никогда еще не был так пронзительно, так глубоко, так по-настоящему счастлив. Я ехал с войны, а здесь был Марк с его причудами и бесконечными разговорами, и его знакомые старички, а потом и старушки, которые все понимали без слов. Ни один из них – даже те, что хотели бы, чтоб я не приезжал вовсе, как, например, Эмма-Эммочка, – не спросил меня: когда ты уезжаешь? Они будто чувствовали, что возвращаться мне некуда.

Конечно, мой случай частный и не похож на другие, но я думаю, что каждый человек счастлив там, где нет войны.

– Шапиро, – объявлял Шапиро по телефону.

– Здравствуйте, – отвечал я.

– Вы ничего не придумали?

– Что именно?

– Надо же что-то делать! Ваша виза скоро закончится!

Вот уж кто не витал в облаках и не страдал отсутствием здравого смысла! Мы с Марком как-то забыли о том, что наша встреча не может продолжаться вечно и что часы не перестают тикать, поет об этом кто-нибудь или нет.

Наконец Шапиро не выдержал и явился к нам в гости. Он уже помирился с Марком после очередной ссоры. Он беспрестанно обижался – мог не простить Марку, что тот оставил еду на тарелке: “Если вы не были голодны, зачем вы пришли со мной в ресторан?!”

– Нам надо поговорить, – объявил он с порога после обычного “Шапиро”, которое было его приветствием, и прощанием, и “алло”.

Мы поднялись наверх, в комнату, где у нормальных людей зал, гостиная, диванная, столовая, а у Марка просто бедлам. На полу по-прежнему лежал развернутый портрет Лили Лории, который мы с Марком старательно обходили, боясь наступить, хотя пару раз…

– Какая маленькая машина! – воскликнул Шапиро. – Что это? “Фиат”? – Его не интересовала блондинка и секс-бомба, что сидела за рулем.

Я ответил на вопросы о том, сколько стоит советская “лада” и что такое “черный рынок”, “по знакомству” и “под столом”. Шапиро выслушивал ответы и говорил “Знаю!”, получалось, что я зря объяснял. Он действительно очень многое знал, как и все они, мои “русскоговорящие” старички. Но их знания о Союзе были отрывочными, будто им предоставили какой-то предмет на ощупь в темной комнате, а они пытались этот предмет представить. Хорошо хоть не писали диссертаций!

– У вас есть специальность? – спросил Шапиро.

– Я окончил Академию художеств!

– Это неважно! Что вы умеете делать?

– Я умею рисовать! Меня сравнивали с самим Александром Орловским! “Бери свой быстрый карандаш, рисуй, Орловский, ночь и сечу!..”

– Кому это нужно? – невозмутимо спросил он.

– Не знаю, – откровенно ответил я.

– Вам надо найти работу, иначе вас не оставят, – объявил Шапиро. – Что Марк об этом думает?

Но разве я уже решил остаться в Канаде навсегда?

В это время Марк зашел в дом. “Прощай – до сви-да-ни-я!” – и поднялся к нам.

– Он лучше выглядит, – обратился к нему Шапиро, указывая на меня. Я вдруг стал прозрачным, перестал существовать. Шапиро совершенно забыл, что я умею слышать и понимать. Он продолжал: – По-моему, Сандро немного отошел, начинает приходить в себя.

– Он реже кричит во сне, – согласился Марк и посмотрел на меня. – Не волнуйся, мне это совершенно не мешает!

– Нам надо сделать ему статус, а то его вышлют! – заявил Шапиро в своей обычной категоричной манере.

“Нам”! Он сказал – “нам”! Я услышал это и понял. У меня, как и в детстве, теперь было несколько пап.

13

И вдруг голубые волосы хлестнули меня по лицу. Эмма Берг, которую нужно было называть “Эммочка”, потому что так называла ее в детстве русская “мамочка”, заявила: “Я не хотела, чтоб вы приезжали!” Но деваться было некуда: я уже приехал. Я стоял перед ней во весь свой чемпионский рост в Монреале, на улице Дюроше. Ветер трепал ее короткую челку. Глаза из синего льда были немного печальны. Она была восхитительно красива, пока молчала. Потом ее рот начал трескаться, собираться в складки, плиссироваться вокруг крошечной дырочки и стал походить на…

– Марк дома? – спросила Эмма-Эммочка.

Я не ответил, потому что остолбенел: я вдруг увидел, как слова, вылетая, разбивают Снежной Королеве губы-льдинки, и рот начинает неотвратимо походить на…

– Я не хотела, чтоб вы приезжали! У Марка столько своих проблем, только вас ему не хватало!

– Марк дома, – наконец ответил я. И подумал: “…На анус! Ее рот похож на дырку в жопе осла!”

Я пропустил ее вперед – о самый благоухающий анус в мире! – и мы стали подниматься по лестнице вверх. Она шла медленно, у Марка было время натянуть брюки.

– Я так рада, что Сандро приехал! – пропела она. Я опять остолбенел и не вымолвил ни слова. – Марк, я тебя поздравляю с приездом сына! – И она расцеловала его в обе щеки.

Эмма Берг не верила, что я сын Марка. Что-то ничего не было слышно целых двадцать два года! Подумаешь, сообщили из Международного Красного Креста: вас разыскивает сын! Какой сын? О чем вы говорите? Звоните моему адвокату! А Марк сразу ответил: “Да!” Сумасшедший! Эммочка наводнила слухами всю мою новую семейку. Иногда она вылавливала меня дома одного и забрасывала вопросами:

– Так ваша мама певичка?

– Певица!

– И она живет сейчас с мужчиной?

– С мужем!

– Да-да, вы мне говорили, что у вас там… где это – Грузия? Раша, одним словом… нет бойфрендов! М-м-м… Так как же вышло, что они не были расписаны с Марком? Значит, все-таки для “некоторых” существовали бойфренды?

Иногда она настолько доводила меня своими расспросами, что я сбегал. Вдруг извинялся и уходил в мансарду без воздуха и сидел там, пока не остывал. Не мог же я броситься с кулаками на женщину, даже если она этого усиленно добивалась. Я больше не считал ее красивой: только и ждал, пока она выпердит слово. Я не хотел ее рисовать! Это Зак Полски меня уговорил. Ему нужен был весомый аргумент в переговорах, подарочек с покупочкой. Он надеялся, что ее портрет растопит сердце Берни, мужа Эммы, как раз того, что надевал костюм и бабочку в три часа ночи и шел на работу в свой шикарный офис на двадцатом этаже небоскреба, откуда были видны дома аж за рекой Сен-Лоран. И тогда Берни, который состоит в советах нескольких музеев, поможет Заку пристроить арт-коллекцию в какое-нибудь “приличное заведение”. “Музеи отбиваются от подарков, у них не хватает людей, чтобы за всем следить, да и места. Ну кто сегодня ходит в музеи, умоляю вас? Одни туристы!” Зак сам брался уговорить Эммочку мне позировать: “Вы же не попросите ее раздеваться?”

Нет, я только попрошу ее молчать!

И она согласилась: “Да!” Пожалуйста, сколько угодно сеансов! Неограниченное количество возможностей застукать Марка Окли в трусах.

Ко мне на сессии уже выстраивалась очередь.

14

Между тем приближалось первое “первое число”, а я еще не знал, что этой даты нужно бояться. Зак Полски назначил мне встречу в своем клубе – “там есть бассейн, знаете ли, и сауна, и полно старперчиков для ваших портретов, молодым наш клуб не по карману. Ресторан, скажем, не ахти, официантам не хватает резвости, но покушать можно, и если повезет с погодой, то мы будем сидеть на свежем воздухе”, – но потом вдруг позвонил и сказал, что встречу надо перенести. А я уже так надеялся, что удастся поплавать! Заку, оказывается, необходимо быть в синагоге.

– Вы религиозный? – простодушно спросил я.

– По субботам, – простодушно ответил он. – Все остальное время религией занимается Иван Иванович Иванов.

– Кто это – Иван Иванович? – удивился я.

– Ах, вы еще не знаете? Спросите у Шапиро, он вам расскажет! И еще спросите, есть ли у него жена…

Ближайшая суббота приходилась на первое число. Эммочка начала звонить по пять раз в день уже где-то с двадцать седьмого.

– “Мадам” еще не появлялась? – теребила она меня. – Какие новости? – Я должен был сдавать ей отчеты вслед за Марком.

– Никаких новостей, – отвечал я.

Эммочка не опускалась до объяснений со мной, а я почему-то боялся задавать ей вопросы. Мир устроен очень странно: во мне два метра роста, пятнадцать лет усиленных тренировок, а я робею перед семидесятипятилетней женщиной, у которой вместо рта анус. Вряд ли ее боялись даже собственные дети, ведь она проиграла их со счетом ноль – пять, так почему же я?..

– Вам надо следить за Марком, – приказала мне Эммочка, когда мы подошли вплотную к первому числу. – “Мадам” может заявиться и без звонка, у этой женщины нет никаких манер! М-м-м, я видела ее пару лет назад с новым мужем, она очень постарела, фигура еще ничего, талия по-прежнему узкая, но… Вы знаете, что “мадам” старше вашего отца на очень много лет? Хотя в этом нет ничего страшного, но…

– Как? – спросил я, вырвавшись из своего оцепенения. – Как следить за Марком?

Мне нужны были детальные указания, я уже был роботом в руках Эммы Берг. Сказывалось мое воспитание в тоталитарной стране! Женщина с синими волосами пришла к власти без боя, потому что в народе были такие послушные идиоты, как я.

– Что вы – маленький мальчик? Не понимаете? Марк напьется лекарств и будет спать три дня подряд! Он не желает ее видеть! Марк ее боится!

Боже мой, как же я похож на своего отца!

Зак Полски не спешил дать мне совет. “Марк прожил с “мадам” семнадцать лет, худо-бедно, а все-таки столько лет вместе… Нет, они не были женаты, Марк против брака как такового, может, были и другие причины… Откуда нам знать? Вот я дружу с вашим отцом очень много лет, а разве я знал, что у него есть сын? И такой красивый? Умоляю вас, все обойдется, в конце концов, она приходит каждый месяц, и пока все живы…”

Однако он отменил нашу встречу, чтобы я мог побыть дома в то время, когда придет “мадам”. По-видимому, ее все-таки следовало опасаться.

Я набрал знакомый номер телефона.

– Шапиро! – ответил сердитый голос.

– Здравствуйте! – поприветствовал я. Меня совсем не удивляла ситуация, в которой находился Марк: он должен был отдать деньги какой-то “мадам”, а денег у него не было. В Тбилиси все сейчас были в таком же положении: занимали у кого могли, чтобы как-то перебиться, а потом дрожали или сбегали! И никто еще не сделал себе харакири и не стал наркоманом на этой почве. Я лишь не знал, что делают в таких случаях в Канаде, и потому старался выведать у Шапиро, как поступать.

– Это не мое дело! – прервал он меня, как только я начал. И посоветовал: –Поговорите с Марком!

15

Нет, я не хотел говорить с Марком о его “мадам”. Как это трудно объяснить. Наверное, я ревновал. Мои родители не провели вместе даже одной ночи, а какая-то “мадам” – старушенция в моем понимании, – прожила с моим отцом семнадцать лет! Или я просто скучал по Лили так, что хоть умри. Я не мог говорить с Марком, вот и все! Моя мать всю жизнь искала ему замену, потому что любила его. Мои детские “папочки”, приносившие мячики, – это ведь поиски невозвратного прошлого. У Лили не было даже снимка Марка: единственную черно-белую фотографию, где они были вместе, отобрали в КГБ. Если бы она могла спрятать свою любовь, как ту тряпичную куклу! А Марк… Цветные фотографии певицы Лили Лории, которые я ему выслал, валялись где-то в подвале!

Моя мать, моя бедная Лили! Я только сейчас понял, почему она всегда красилась в блондинку, какой я ее нарисовал. Ей, наверное, не нравились разговоры о том, что я сын Нодара, она ведь знала, что я блондин, потому что весь в родного отца. Марк запомнил ее брюнеткой, а зрители и почитатели – блондинкой, какой она на самом деле никогда не была. Лили жила памятью о Марке, а он в это время “худо-бедно” жил гражданским браком в благополучной стране.

Моя мать Лили – единственное, что беспокоило меня в Монреале с самого дня приезда или еще раньше, с того момента, как самолет взлетел. Я думал о ней каждый день, каждый раз, просыпаясь или засыпая. Я оставил ее в стране без воды, электричества, газа, без регулярного движения самолетов и поездов. Без мира, если одним словом. Почему я поддался на уговоры Нодара и сбежал, как последний дезертир? Я ждал своего отца десять лет, три месяца и четырнадцать дней, мог бы подождать еще! Какой же я все-таки эгоист! И как я посмел быть счастливым, играть тут с кошками, глазеть на травку перед домом, трепаться с Марком, когда моя мать – там? Какие у нее могут быть гастроли по стране, которой нет? Кто дает концерты, когда вокруг стреляют? “Красную розочку, красную розочку я тебе дарю!” Хоть бы я мог послать ей денег! Но я уже давно – в самое первое утро в Монреале, если быть точным, – распорол свои плавки, куда Лили зашила советскую “Ладу” в американских долларах, и начал тратить. Первым пришел сосед Лоран и попросил заплатить за траву, которую он, оказывается, косил перед домом по просьбе Марка, а потом пару раз пицца, когда Марка не было дома, а дальше пошло-поехало. Я уже проедал кузов кремовой машины, хотя еще не заработал ни одного канадского цента.

“Почему Марк не искал встречи с Лили после того, как вернулся в Канаду?” – думал я. Ну, может, железный занавес был пуленепробиваем, а потом? Как этот убежденный коммунист не заметил, что Берлинская стена уже рухнула? Что, грохот до Канады не докатился? Чем оправдать его забывчивость? А трусливые объяснения Марка – “кому я такой нужен?”, “любовь не любит складываться в чемодан” – меня не устраивают!

Да, мне было бы легче, если бы он здесь умирал от горя! И пусть сам разбирается со своей “мадам”! Может, она заявляется, чтобы дать ему туфлей по лысой голове, да так ему и надо!

Разве я мог сейчас, в таком настроении, открыть дверь незнакомой – и, говорят, красивой, – женщине, бывшей балерине, и сказать, улыбаясь: “Проходите, пожалуйста! Вы к моему отцу? К человеку, который много лет любил вас, а не мою мать? Ах, вы не знали, что я существую? Как видите, Марк, на минуточку, наследил. Короткий роман с двухметровым последствием. Да лучше мне провалиться на месте, чем встречать вас здесь! Пожалуйста, дайте и мне туфлей по башке за то, что я вообще приехал!”

16

Я решил уехать сразу после первого числа. Жаль было уезжать, ведь я еще почти ничего не видел, – даже ни одного нижайшего небоскреба! – но и оставаться не было сил. Я боялся растерять в себе то счастье, то солнце во всем теле, что почувствовал сразу, как приехал в Монреаль. Мне казалось, что теперь этого счастья мне хватит на очень долго, на всю жизнь! Или я просто “отошел”, “пришел в себя”, как выразился Шапиро, и как он только все понял? Я ведь никому не рассказывал, откуда шел или откуда бежал.

“Мы, грузины, в чужой стране засыхаем!” – заявил по радио один наш популярный деятель, засранец, а сам взял и укатил за рубеж. Небось сидел себе там, сох и смеялся. У нас тогда как раз была пора митингов, и эта фраза гуляла как беспутная баба. Люди выезжали и выезжали, все, кто мог, выехали, мелкие перестрелки быстро переходили в войну, а оставшиеся люди пугали друг друга: “Мы, грузины…” Да при чем здесь грузины? Нет на Земле ничего лучше твоей родной страны! Зарубите себе это на носу, засранцы! Но если в ней жить – нельзя?

Я скучал не в общем по родине, по деревьям в деревне, горам и речкам, или по нашей большой квартире с множеством окон и дверей, где все мои детские безделушки и первые рисунки, или по друзьям, и не по Нинке, которая мне не дала (будем называть вещи своими именами) даже на прощанье, все держалась за свое “не надо туда, а если ты не вернешься, то кому я нужна”, а по моей маме Лили. Бедная моя мама.

Мне было жаль и Нодара. Лили права: будет хоть кому воды подать на старости лет. Как он всю жизнь обожал ее! Принял меня как родного, хотя я был “набичвари” (ублюдок), ребенок без отца. Если тебя обзовут этим словом в Грузии, надо бросаться на обидчика изо всех сил, идти как на смерть. Нет большего оскорбления – и большего унижения нет. Разве Марк знает, что такое привязанность, верность? Его не любит даже собственная собака – надо видеть, как она радуется Лорану, когда тот выводит ее по нужде! И как это Марк забыл, что я приезжаю, я, его единственный сын?

Но, когда я думал о том, что скоро уеду, сердце мое сжималось. Я продолжал любить своего отца, как и раньше, разве это не странно? Я любил его так, как город Монреаль, – без причины, полюбил, и все. Как бабушка говорила мне в детстве: “Счастье ты мое!” И не было никаких разумных объяснений для ее любви: ведь это я испортил жизнь ее дочери навсегда! Моя бабушка красила для меня яички на Пасху, чтоб я не отличался от других детей во дворе, чтобы не чувствовал себя ущербным. И она была еврейкой! Деда расстреляли именно за это: он переделал ее документы, исправил пятую графу во времена, когда были гонения на евреев. Ее сослали, она отсидела, а когда вернулась, то собрала своих девочек по родственникам, и ни квартиры у них тогда не было, ни кроватей, и единственную белую простыню подарила подруга.

Я замучил себя размышлениями об отъезде и воспоминаниями о нашей семье. Даже тетки, две болезненно аккуратные клизмы, что читали мне в детстве сказки на два голоса, от чего я приходил в ужас и не мог заснуть, казались мне феями. Их вечные ссоры с бабушкой виделись из-за океана лишь забавным спектаклем, они всегда заканчивались одним и тем же: намеками со стороны бабушки на то, что “девочки бесятся, потому что их замуж никто не взял”, и открытым обвинением со стороны теток: “ Ты переспала с мужем своей подруги прямо на той простыне, что она тебе подарила!” И потом они вместе, обнявшись, плакали.

Вот так мы умели любить в нашей семье – любили, и все.

17

Первого числа Марк разбудил меня на рассвете. “Я подумал, – начал он виновато, стоя на ступеньках перед мансардой, – прекрасное субботнее утро, почему бы нам не съездить к моей маме в Америку? Она хочет тебя видеть!” Он весь как-то ежился, почесывался и “не по делу” улыбался, его глаза блестели. Неожиданная догадка мелькнула у меня в голове. Все-таки я был знаком не только со спортсменами, хотя даже среди спортсменов случалось… В Академии художеств сам Бог велел, это ведь не заведение святой Нины для благородных девиц… Но разве в сорок восемь лет…

В одном можно было не сомневаться: Марк хотел сбежать из дома, чтобы не встречаться с “мадам”. Видно, “мадам”, балерина-старушечка, могла послать его в нокаут одной левой. “Если мы выедем пораньше, – почти умолял он, – то где-то после обеда будем уже в Нью-Йорке, погуляем там день-два, у меня следующая лекция только в четверг. Граница здесь рядом, знаешь, от силы час езды… А, что скажешь, ты согласен?”

Он стоял у двери, не решаясь войти. Вдвоем мы точно не помещались в этой комнате с окном-люком в потолке. Нью-Йорк? Америка? О чем тут спрашивать? Я быстро вытащил из-под кровати чемодан. Для меня любая поездка начиналась с чемодана – я привык ездить по стране, где ничего не было, надо было таскать за собой груду вещей. А то прольешь суп на сорочку, и все, конец, так и будешь расхаживать с вермишелью на груди. Я начал складывать трусы, носки… И какой советский человек откажется поехать в Америку?

Марк стоял на лестнице и смотрел на меня, улыбаясь. “Что ты делаешь? – наконец спросил он. – Бери паспорт, и поехали!”

Своей машины у Марка не было, но он еще с вечера взял “бьюик” напрокат. Он сел за руль и начал разогревать мотор, хотя было тепло и солнце уже взошло. Ну, может, он еще не совсем проснулся, чтоб хорошо соображать.

– Собака? – спросил я. – Как мы оставим собаку?

– У Лорана есть ключи, – ответил Марк.

Мы быстро выехали на автостраду, я вытянул ноги, руки, – однако же какая прелесть эти американские машины! Мой товарищ Павле, такой же двухметровый, как и я, вытащил задние сиденья из своего “запорожца”, чтобы поместиться. Сделал из пятиместной советской машины двухместную! Я рассказал об этом Марку, и он рассмеялся: “А-а-а-а!” Мне опять показалось, что он смеялся дольше, чем рассказ стоил того, “неадекватная реакция”, и опять догадка кольнула меня…

Мы ехали по самой гладкой дороге, которую я когда-либо видел. Мы прямо неслись в Америку, как шайба по льду! А по обеим сторонам дороги были желтые, коротко подстриженные поля, будто парикмахер прошелся машинкой и наголо. Лишь у самой обочины оставалась высокая, выжженная солнцем трава, как нейтральная полоса, ничья земля. А стога были не собраны в высокие холмики, а закатаны, как ковры, и обтянуты материалом! Каждый стог – материалом! И редкие домики на полях, такие же “дачные” коттеджи, как и в Монреале, и совсем близко у дороги. Зачем же жить за городом, на природе, если все равно машины мимо твоих окон без конца?

Я спросил Марка: правда ведь советские девушки самые красивые в мире? А секс в СССР – неизведанная земля? В Грузии к кому не подступишься – одни девицы, однако попробуй найти девственника среди мужчин, мы все кое-как устраиваемся, хотя и с переменным успехом… Когда мы напишем книгу о советском сексе, то надо рассказать обо всем как на духу…

Я заметил, что Марк реже и реже отвечает мне, может, не хочет отвлекаться от вождения. Он все время просил меня чаще говорить по-английски, потому что мне надо побыстрее научиться. Сам он с первого дня старался не переходить со мной на русский, осуждал “старичков”, что они забавляются, вспоминая русские слова, когда мне нужна помощь. Марк ведь тоже, как и все, думал, что я приехал навсегда. Ну как же без языка?

Вдруг наша машина вильнула носом – влево-вправо – и съехала на обочину. Марк выдавил из себя: “Что-то меня очень развезло”, выскочил из машины, и его тут же вырвало на желтую траву. Я вылез и успел его поддержать, он падал. Его рвало нещадно, выворачивало наружу.

– Марк, – закричал я, – ты что, под кайфом? Мать твою! Ты чего наглотался? Как мы вернемся? Я не умею водить машину! Где мы? Мы в Канаде или в Америке? Где граница? Мать твою!

Счастье ты мое, да…

18

Я затащил Марка в машину и уложил на заднее сиденье. От него нельзя было добиться ни слова. Его состояние можно описать как “полубессознательное”, я тряс его, ругаясь на двух языках, он смотрел на меня бессмысленным взором, не узнавая. Я помню свой страх, свой ужас. Мы находились метрах в двухстах от границы, я видел канадские и американские флаги, что развевались на ветру.

“Полиция! Теперь я точно знаю, чего боится советский мужчина!” – сказала мне одна девушка в Болгарии, когда я отказался остаться у нее на ночь. Мы были на сборах перед соревнованиями по плаванию, и мне надо было явиться на базу до вечера, иначе тренер мог сообщить в полицию, и тогда, заграница, прощай навсегда!

Да, я боялся, что сейчас приедет полиция и нас спросят, в чем дело, почему мы остановились здесь, на обочине. Нас заберут. Надо было уехать как можно скорей, но я водил машину всего пару раз в жизни – как раз тот двухместный “запорожец” Павле, на заброшенном футбольном поле, чтоб никого не сбить. Я сел за руль, развернулся и поехал назад, домой, по той же гладкой дороге мимо выбритых желтых полей. Хорошо, что в американских машинах с автоматикой не надо бороться с коробкой скоростей. Я ехал медленно, прижавшись к обочине. Хоть плачь, хоть кричи! Чего же я тут глазел на поля, когда надо было запоминать дорогу!

Я думаю, что в те несколько дней, пока я не отходил от Марка, а он медленно приходил в себя, я повзрослел. Мне было почти двадцать три года, я уже видел смерть, но по-прежнему был ребенком. В Тбилиси жил на шее у мамочки, в Монреале сел на шею папочке, все “в порядке вещей”. Даже рисунки той поры – вот я смотрю на них сейчас – детские. Мне никогда не приходилось думать о ком-то больше, чем о себе самом, – вот в чем, наверное, секрет инфантильности.

Я думал о том, что сломанная судьба моего отца – конечно же, исключение. Как часто попадали иностранцы за железный занавес, за Берлинскую стену? Тем более если они были не из какой-нибудь “дружественной нам страны”, а из “лагеря политических врагов”? Скольким из них удалось обмануть бдительность КГБ и вступить в близкие отношения, полюбить, завести детей? Взгляд властей на “интернациональные” связи зависел от международной обстановки – после событий в Праге из Союза высылали даже семьи “дружественных” чехов! В двадцать четыре часа! И это все частные случаи, не претендующие на обобщение, на серьезные выводы в диссертациях “знатоков”. Но потом я думал о том, что пострадал не только мой отец – судьба Лили тоже могла сложиться совсем иначе, а я… Каким бы я был, если бы у меня с детства был отец?

И вот так, как круги по воде, расходились мои мысли вширь: моего деда расстреляли за то, что он пытался спасти свою жену; моя бабушка, хрупкая интеллигентная женщина, пять лет таскала бревна в лагере в поселке Комсомольске на реке Кундузде; их дети в это время росли как подкидыши, как “набичвари” по разным домам… Я пытался вспомнить хоть одну – одну! – знакомую семью, где бы не было пострадавших от “самого лучшего в мире строя”, и не мог! Во Второй мировой войне погибло двадцать миллионов человек, но и в репрессиях – те же двадцать миллионов советских граждан! Как это называется, когда нет непострадавших? Когда всех подряд?

…Марк все время спал, почти не просыпаясь. Иногда он бормотал во сне какие-то неразборчивые слова, пару раз смеялся чужим отрывистым смехом. Просыпаясь, пил воду большими глотками и опять засыпал. Не ел – раз я накормил его макаронами из картонной коробки “Крафт”, и его тут же вырвало, макароны лезли прямо из носа. Вообще у наркомана, который “перебрал”, лезет отовсюду, не стоит вдаваться в подробности.

Не знаю, какая погода стояла за окном, я не смотрел. Кто-то звонил по телефону, стучал в дверь, я никому не отвечал. Собака Баскервилей иногда неслась вниз на всех парах – наверное, за ней заходил Лоран, – а остальное время торчала у кровати Марка, как и я. Может быть, приходила и “мадам”, не знаю, я больше не думал о том, как встречусь с ней, что скажу. Я вообще ни о ком не думал, кроме как о своем отце.

Когда я уезжал из Тбилиси, очень многие завидовали мне. Там тоже, как и здесь, все решили, что я останусь в Канаде навсегда. Вдруг записывались в друзья те, кто раньше только кивал. Выпрашивали визу. “Мы, грузины…” Сколько людей было готово засохнуть на корню! Никому не завидуйте, засранцы!

На третий день Марк начал приходить в себя. Я поднялся в мансарду – не хотел, чтоб ему было неловко, может, он и не вспомнит, что было. Приоткрыл окно в потолке и наверху, на небе, увидел солн це, впервые за эти дни. Оно протянуло мне луч-руку, я пожал. Ну вот, мой отец когда-то подарил мне детство, а сейчас благодаря ему я становился взрослым.

19

Остаться? Я бросил мать в стране, где стреляют, а здесь мой отец убивал себя сам. Я не знал, что мне делать, кому из них помогать и как. Я думал выпросить совет у своих старичков, но наступил еврейский Новый год, и оказывается, в эти дни нельзя звонить по телефону. И как выговорить фразу: “Мой отец – наркоман”?

Эммочка прислала нам своего шофера – она приглашала на обед Марка с “гостем”, для нее я не был его сыном. Марк сказал, что мы обязательно должны пойти, “вряд ли на следующий год Берни будет с нами”.

Мой отец на удивление быстро поправился: опять много говорил, размахивал руками и сбрасывал чашки на пол. В доме не было ни одной чашки с ручкой! Он по-прежнему принимал тонну лекарств, но теперь не потому, что хотел увидеть розовых слонов, летающих над пляжем, а потому, что ушиб плечо, когда упал с лестницы. С тех самых несчастных пяти ступенек, которые вели в мансарду, комнату без воздуха, где теперь жил я. Марк наносил мне визит, и вот… Его неуклюжесть была просто потрясающей! До сих пор не знаю: прыгнул мой отец с моста в Москву-реку или свалился?

Мы пошли из французского Утремо в английский Вестмаунт в гости к Бергам, пешком. Прогулка по меньшей мере на час, но ни я, ни Марк не спешили садиться за руль. Мы шли по улице Бернар, где полно ресторанов. И опять солнце светило вовсю и не грело, но столы все еще накрывали на “свежем воздухе”. Белые скатерти, звон бокалов, по-летнему яркие платья, ножки без чулок. Я снова чувствовал себя счастливым – без причины, просто так.

Марк встречал знакомых. Какой-то журналист из местной французской газеты сидел за чашкой кофе и держал перед собой развернутую газету: читал собственную статью! Марк похвалил его, хотя, конечно, он скидывал газеты туда же, куда и письма: “Прощай – до сви-да-ни-я!”

“Ты увидишь, – смеялся Марк, – в Вестмаунте мы встретим такого же самовлюбленного кретина с английской газетой в руках!”

Я не понимал, как можно справлять Новый год, когда на улице бабье лето, и вообще, где лютый канадский мороз? Марк долго и пространно объяснял мне, почему этот праздник наступил сейчас, а хорошую погоду он “заказал” специально для меня, а потом объяснял, что Бога нет и он в него не верит, а вот в Советском Союзе сумели победить религию, только мы, идиоты, разрушили эту страну…

– Эммочкины девочки – красивые? – перебил его я.

– Нет, – ответил Марк.

Марк тут же переключился на рассказ о семье Бергов. Старшая дочь сидела на вечной диете, и ее ничего больше не интересовало. Много раз выходила замуж – за кого-то шла толстой, за кого-то худой, а конец всегда был один. Потом сыновья – “вечные дети”, никто не работал, не все окончили школу, ни одного университетского диплома на большую семью! Все пятеро с нетерпением ждали наследства: в прошлом году, когда Берни поставили диагноз “болезнь Альцгеймера”, они объединились, чтобы отстранить отца от управления компанией, но об этом узнала Эмма, и…

– А младшая? – нетерпеливо перебил я. – Она похожа на мать?

– Что ты! – вскрикнул Марк. – Эммочка – красивая женщина и умная! А ее младшей дочери никто не назначает свидание дважды, я уверен, что она девственница.

– Разве в Канаде есть девственницы? – искренне удивился я и вспомнил Нинку, “не надо туда!”.

– Она – последняя девственница в Канаде, – уверенно сказал Марк.

Я остановился и поднял голову. Солнце висело на небе, как мандаринка на дереве.

– Пусть на меня не рассчитывают! – объявил я. – Я свой план еще при советской власти выполнил!

– Никто тебя в расчет не берет! – успокоил меня Марк. – Им нужен не мужчина, а партия! А ты неизвестный и бедный, и папа твой бедный, понабрал долгов выше головы, не станут же Берги ждать, пока ты станешь знаменитым и богатым?

Мы поднимались все выше на гору Монт-Рояль, и ему становилось трудно дышать. Дома здесь были больше и красивее, чем внизу, и садики перед ними шире. Ни одного небоскреба! Можно, оказывается, прожить почти месяц в Монреале и не увидеть ни одного, даже нижайшего. Мы прошли за железную ограду по длинной дорожке с фонарями и приблизились к прозрачным дверям.

– Сандро, – вдруг обернулся ко мне Марк, – пожалуйста, не говори, что твоего деда расстреляли! И что он подделал документы! И что бабушка красила яички на Пасху!

И добавил: “Не поймут!”

20

Вот она, обыкновенная история эмигранта: все всегда начинается с нуля. Берни Берг с десяти лет помогал своему отцу-сапожнику, а в двадцать два года купил маленький обувной магазин. Это Берни придумал предлагать покупателям вторую пару обуви за полцены, и люди пошли расхватывать все подряд! Он начал давать “подарочек с покупочкой”. Потом он открыл обувной магазин в другом районе города, но под тем же названием, чтобы все узнавали, а Эмма там продавала чулки… Родители Марка повстречали Берни, когда он подыскивал себе зимнюю квартиру во Флориде, а через пару лет – на Манхэттене. Окли занимались недвижимостью в Нью-Йорке, они помогли ему заключить сделку. Когда Марк переехал из Америки в Канаду, в знак протеста против войны во Вьетнаме, хотя в армию его и не призывали, Берги приютили его на первую неделю…

– “Мадам” уже приходила? – Эммочка прижала меня к стене. Ее рот-анус был цвета советского флага по случаю праздника, голубые волосы собраны в колхозный стог, розовый румянец блуждал на высоких скулах, синее бархатное платье сочеталось с ледяным цветом глаз… А рост… Чемпионский, сказал бы мой тренер по плаванью…

– На нашем фронте без перемен.

– М-м-м, я так волнуюсь за Марка! Эта дамочка его замучила! Вы знаете, что она сожгла свой бюстгальтер в Париже в 1968 году?

– Нет, я не проверял ее лифчик, я ее вообще не видел!

– Как бороться за равноправие – так пожалуйста, а как слезть с шеи бывшего бойфренда… Она ведь уже выскочила замуж, могла бы сесть на шею нового супруга…

Я огляделся: все вокруг было в зеркалах, как во Дворце пионеров. Зеркала были даже на потолке, и там дрожало оранжевое солнце… Может, я несколько преувеличиваю влияние солнца на мою земную жизнь, вот ведь как бесстрастно оно отдается всем подряд, ему плевать, кому светить… Отдается… Секс в СССР, секс… Мои мысли все чаще выстраивались в ряд, как солдаты, и шли маршем в одном на правлении…

Марк представил меня “детям” – каждому было не меньше сорока. Девственница тут же воскликнула: “Я знаю, кто такие грузины! Они все время поют и пляшут! Поют и пляшут! И бегают за девушками! – Она погрозила мне пальчиком. – Я видела в кино!”

Дважды? Я бы не назначил ей свидания даже один раз!

Мужчины протягивали мне руки не пожимая и почему-то смотрели по сторонам, не на меня. Один из них, Джейкоб, вдруг закричал Марку: “Профессор, помнишь, как ты был моей нянькой? Беби-ситтер, а?” Оказывается, Марк присматривал за ним, пацаном, когда жил у них – целую неделю! Старший брат, высокий лысый мужчина, похожий на мать своим ртом-анусом, спросил Марка: “И много ты детей по миру оставил? Сколько стран ты посетил?” Вот пернул! Марк не обиделся, он засмеялся в ответ: “Сандро – мой единственный сын! Я лег на операцию, как только вернулся из СССР…” Толстая сестрица тут же съязвила братцу: “Тебе тоже вазорезекция не помешала бы, а то наплодил наследников, как зайчат…” Пять – ноль.

Мы прошли дальше, к столу. Бездарные картины на стенах! И этот человек имеет знакомства в сфере искусства? Заседает в советах? Зак Полски надеется через него пристроить свою коллекцию в “приличный” музей? В чьих руках сегодня арт?

И тут я увидел его, Берни Берга, обувного магната. Если бы я умел описывать лучше, чем рисовать! Его единственного я сразу же, тут же, захотел запечатлеть на бумаге навсегда. “Бери свой быстрый карандаш, рисуй…” Его седые волосы до плеч, круглые очки, бабочку музыканта… Он вдруг появился в зале, вырос из-под земли с раскинутыми в обе стороны руками, он обнял меня, он прижал меня к своей груди (благоухающий старичок!) и… заплакал! Даже если он принимал меня за кого-то другого, я был растроган как никогда.

“Дети” смотрели на мать, а она – на Берни, и никто не делал попыток сгладить ситуацию или “вести себя так, как ни в чем не бывало”. Даже пациенты моей бабушки старались больше…

– Берни, – строго приказала Эммочка мужу, – иди кушать, твой бульон готов!

Берни оторвался от меня, так и не сказав ни слова. Мы сели за стол. Прислуживала полная чернокожая женщина, Патси. Я впервые видел человека с другим цветом кожи живьем. Я смотрел, как она передвигается, как колышется ее огромная грудь, каким гортанным голосом она произносит слова. Вот запоет… Нет, не только грузины поют и танцуют, все южане любят петь, это солнце в крови говорит…

Разговор шел о погоде, о том, что зима запаздывает, а компания, которая чистит снег перед домом Бергов, берет плату за сезон. Как будто они все были не прочь, чтоб пришла настоящая зима, раз уж за нее заплатили. Раньше в это время все Берги были во Флориде, а сейчас “из-за Берни” они вынуждены сидеть здесь. Берни дул на остывший бульон и хлебал его маленькой чайной ложкой. Он вроде не замечал, что обсуждали (и упрекали) его. Или делал вид, что не слышал.

– Ненавижу Флориду! – воскликнула девственница. – Там одни вонючие старперчики!

Эмма направляла беседу, а Берни иногда вставлял слово. Мы с Марком не участвовали в разговоре, потому что ели за четверых – надоело нам кушать макароны из картонной коробки “Крафт”. Наконец дело дошло и до нас.

– Переведи ему, – обратился Джейкоб к Марку (в доме Эммы никто, кроме нее, не говорил по-русски), – зачем они свою страну развалили?

– Сандро говорит по-английски! – вставила Эммочка. Ей доставляло удовольствие лишний раз упрекнуть своих переросших детей. – Он обучался в университете!

– По-моему, это была не страна, а тюрьма народов! – объявил я.

– Ну уж до вас, художников, кому какое было дело? – засомневался Джейкоб.

– Моя мать певица, а бабушка – врач, однако… – сказал я и осекся: забыл, что можно говорить о моей семье, а что нет.

– Мы очень хорошо знаем вашу бабушку, Дороти Окли! – перебила меня девственница. – Когда я была маленькая, мы ездили к ней в Нью-Йорк!

– Когда я был маленьким, – сказал я, – у меня не было отца. Если бы я мог, я давно бы развалил эту страну!

21

И тут началось!

Джейкоб ударил рукой по столу! Бокал упал, что-то звякнуло. Он закричал через весь стол:

– Дади, дади! Говорил я тебе: теперь этих советских не остановишь – все припрутся сюда и сядут нам на шею, будут просить политического убежища! – И встал – не хотел сидеть со мной за одним столом.

– А Берни никогда не бил рукой по столу! – воскликнула Эммочка.

– Что такое политическое убежище? – спросил я.

Марк наклонился к моему уху: “Понимаешь, если человека преследовали в своей родной стране, а государство его не защищало…”

– Так у нас ведь само государство и преследовало своих граждан! – воскликнул я. – Как же это называется?

– Почему он задает глупые вопросы? – обратилась толстая сестрица к матери. – Чему его там учили, в университете?

– Зачем вам это знать, молодой человек, – снисходительно сказал лысый старший брат. – Дороти Окли, ваша американская бабушка, позвонит своему адвокату из “Туччи и сыновья”, и все эмиграционные бумаги будут у вас в кармане! Если вы, конечно, действительно сын Марка…

И выразительно посмотрел на свою мать – хорошо я его отделал, а?

А я посмотрел на Марка и увидел, как оранжевое солнце взрывается в его прозрачных глазах. Этот взгляд… Еще когда я не знал, кто мой отец, когда этот вопрос меня очень мало волновал… Я уже видел этот огонь… Да будь мой отец хоть трижды… Я понял в тот момент, в ту секунду, что Марк любит меня – полюбил, и все. Как и я. И я понял также, что те двадцать два года, что были вырваны из нашей жизни, не вернуть. Мы сейчас оба пытаемся начать все сначала, как продолжить прерванный танец, мы с отцом – как два старых танцора, что знают все па, но боятся пуститься в пляс, чтоб не упасть… И у кого нам просить убежища? И выйдет ли у нас ремейк?..

– Десерт! – закричал Берни и захлопал в ладоши. Все встали из-за стола, чтобы Патси могла поменять тарелки и подать десерт. Мужчины вышли на веранду покурить. В начале девяностых годов все усиленно курили.

– Пойдемте со мной, молодой человек, – предложил мне Берни, – я покажу вам сад. – Он запустил руку в огромную вазу с конфетами и стал запихивать их мне – рассовывал по карманам брюк, пока я пытался отказаться. Так, наверное, поступают все дедушки, но откуда мне знать? Одного моего деда расстреляли задолго до того, как я родился, а второй повесился в своем гараже.

Мы пошли по ухоженной дорожке, Берни держал меня под руку. Он был легкий, как комарик, и передвигался легко, как летал, – от куста к кусту. Подходил, трогал какое-нибудь по-осеннему голое растение, наклонялся, чтобы понюхать невидимые цветы, и улыбался мне, ничего не говоря. В саду пахло нафталином – его подложили в фонтан, чтобы отвадить мелкого хищника, который приходил в сад по ночам, – я не понял, то ли барсука, то ли енота.

– Ну, молодой человек, – начал Берни, – чем занимаются ваши родители?

Берни тоже не верит, что я сын Марка, подумал я, или он забыл. Тогда лучше не обращать на это внимания. Моя бабушка начала забывать какие-то вещи и страшно переживала, если ее на этом ловили. И что можно рассказать о Лили? “Звезда всесоюзного масштаба без права выезда за рубеж? Птичка с разбитым сердцем, что всю жизнь пела в клетке? “Красную розочку, красную розочку я тебе дарю”? Не поймут!

– Моя мать занимается импортом дефицитных товаров, – сказал я. – Это очень успешный бизнес.

– Да-да-да, – закивал Берни. – Дайте мне, пожалуйста, конфетку, мне запрещают сладкое!

Я вывернул карманы. Берни быстро разворачивал конфетку, закладывал ее себе за щеку и отдавал мне фантик. Так мы дошли до самого края сада и сели на скамью. И оттуда, сверху, впервые в жизни я увидел небоскребы. Они все стояли внизу, в центре города, сбились в кучу. Тбилиси тоже расположен в горной котловине – мое сердце сжалось. Небоскребы действительно упирались в небо своими четырехугольными головами. Вокруг них толпились дома-карлики. Наверное, смотрели на гигантов-соседей разинув рты. Сейчас, ночью, освещенный город был восхитительно красив. Я подумал – как давно, еще с конца восьмидесятых, я не видел Тбилиси при свете фонарей. Вначале к нам пришла нужда, потом – война…

– Дороти Окли нахлебалась горя со своим сыном, – вдруг прервал молчание Берни. – Но что поделать? Только она и может помочь.

Я резко обернулся. Берни Берг сидел неподвижно и был похож на статую – глаза пустые, и вся история жизни на лице.

– Он должен продать свою арт-коллекцию, – продолжил Берни ровным голосом, – у него же есть покупатель! А сейчас мне нужно в туалет по-маленькому!

Вторая часть

22

– О, шер Нини! Я вас так ждала! – барышня отложила рукоделье и живо поднялась навстречу подруге. Они расцеловались. – Говорите же, говорите! Вы уже видели его? И что же?

– Я еду прямо от Потоцких! – объявила мадемуазель Нини. – Маменька осталась у них, а я сразу к вам, ма шер! У меня полно нувель!

Фигура мадемуазель Нини напоминала по форме новогоднюю елку: от маленького хорошенького личика, сидящего на тонкой длинной шейке, она колоколом расширялась книзу, слаборазвитую девственную грудь гирляндой стягивал поясок.

– Это правда, что он безумно красив? И непомерно высок? И шарман? Весь Петербург говорит о нем! А. О.! А. О.! – какая волшебная музыка! Вас представили? Каков он? – забросала ее вопросами подруга.

– Се те ку де фудр! (Любовь с первого взгляда!) – объявила Нини.

– Как это случилось? Ах, расскажите же, прошу вас, голубчик!

Они уселись на низкий диван.

– А. О. приехал вместе с Дидло, нашим танцовщиком, – начала Нини. – Ох, вот уж кто некрасив! Все его лицо в маленьких дырочках! А уж неуклюж, мельтешит вокруг, дрыгает ножками, как на сцене…

– Ну что же вы все о Дидло? – нетерпеливо перебила ее подруга. – Расскажите же о нем, об А. О.!

– Вуаси вам гранд нувель! (Вот вам большая новость!) – Нини прикрыла глаза на секунду, потому что “нувель” была короткой, а ее следовало растянуть на целый вечер. – Дидло пролил чернила на стол, и А. О. превратил эту кляксу в большой рисунок! Мы все стали подходить к столу, чтобы рассмотреть поближе, и, когда наступил наш черед, мы с маменькой апроше (приблизились)…

– Ну же! Не тяните! – подруга понимала, что “нувель” состоит не в рисунке.

– Он сжал мне пальцы с неимоверной страстью!

– Ах! – вскрикнула, забывшись, подруга Нини и откинулась на подушки. Потом понюхала табак.

– Покажите! – попросила она ослабевшим голосом. – Как это было? Как?

– Вот так, – продемонстрировала Нини, – чтоб никто не заметил!

– Фу! Я вас ненавижу!

Подруги засмеялись и взялись за руки.

– Что было дальше? Не утаивайте от меня, шери! Ведь он известный любезник, говорят, в Мраморном дворце есть потайная дверь с переулка, и дамы в сумерках в нее стучатся!

– Потом он показывал фокусы: начал рисовать вроде как каблук сапога и одной непрерывной линией вывел высокий ботфорт, и по левому контуру мы узнали профиль самого Наполеона! Все дамы были от А. О. без ума! Он скоро уехал, к сожалению, великий князь Константин Павлович ждал его. Но маменька обещала, что уж она добьется, чтоб его непременно привезли к нам в Царское! Ах, я влюблена!

Они помолчали: кажется, эта фраза звучала в их беседах слишком часто и уже приелась.

– Говорят, что А. О. умеет рисовать разными частями тела, – снова воодушевилась Нини, – чуть ли не пальцами ног, даже носом! Вы представляете, ма шер, носом!

– О-о-о-о! – радостно протянула ее подруга и рассмеялась победным смехом. И встала с дивана. И подошла к свечам. И повернула головку. Ее лицо смотрелось лучше в профиль, чем анфас. Она тоже припасла “нувель” и лишь ждала своего часа. Час настал.

– Александр Орловский рисует не только носом, – многозначительно произнесла подруга Нини и сделала выразительную паузу. – О, но-но! Не только носом!

23

И маменька сумела добиться своего! Пришлось постучаться ночью в потайную дверь Мраморного дворца, пробежать на цыпочках по холодному мраморному полу, по Овальной проходной, мимо Лакового зала и дальше, в Турецкую баню. В буфет она в этот раз не попала и в Большую столовую не заходила: не на приеме. Залы, право, великолепные, как, впрочем, и весь дворец – подарок князю Орлову от императрицы Екатерины. Проект его вроде бы сама императрица набросала, итальянский архитектор под ее личным присмотром работал. Она хотела отблагодарить своего любовника Григория Орлова за то, что он помог ей взойти на престол. И за то, что подарил ей сына, внебрачного (читай: ублюдка). Истинно царская благодарность! Но, пока дворец построили, Красный канал между Невой и Мойкой засыпали, мрамор доставили – первый дом в Петербурге с облицовкой из природного камня! – у императрицы уже был другой фаворит, и Григорий Орлов так во дворце и не пожил! А теперь и вовсе его забывать стали, все Орловский да Орловский: бунтарь, художник, двухметровый красавец, ах, А. О., А. О.!

Маменька лицом бела и телом тучна. Если с новогодней елкой сравнивать, то с царской, вокруг хоровод водить можно. А на ногу легка! Доченька Нини попросила к ним в Царское Село Александра Орловского зазвать, и маменька приказала закладывать! Хотя кто не знает, что за слава о Мраморном дворце ходит? С тех пор как великий князь Константин Павлович в него въехал сразу после женитьбы – ему пятнадцать лет, а жене четырнадцать, – так дурная молва и по шла. Он, говорят, молодую жену в огромную вазу засаживал и стрелял по ней дохлыми крысами! Разврат!

Какие же, однако, крупные руки у этого А. О.! Он разве простолюдин, не шляхтич? Его отец вроде бедный, держит постоялый двор где-то в Польше. Родственница самого короля польского там мальчика и нашла и потребовала, чтоб он начал обучаться рисованию. Наняла ему учителей-итальянцев, и все они были в восторге: утверждали, что у Орловского огромный талант.

Маменька тоже заметила, что его карандаш может творить чудеса.

Но он сбежал от учебы. Воевал на стороне восставшего Войска польского, был ранен, потом связался с бродячим цирком, научился всем фокусам! Восстание подавили, Орловский вернулся в Варшаву и уже не мог найти себе места. Он уехал в Литву, добрался до Петербурга, и тут слава пришла к нему: наконец-то все оценили его талант! Александр Орловский взял Петербург приступом! Города берутся, как и женщины, ку де фудр, и шашки наголо! Крепости, бывает, сдают и после длительной осады. Но что мы там находим? Изможденного противника, который нас не любит, но и не ненавидит, потому что выбился из сил.

Великий князь Константин Павлович пригласил Александра Орловского жить в Мраморном дворце и выделил ему должность придворного живописца, поэты и женщины побежали следом. “Бери свой быстрый карандаш, рисуй, Орловский, ночь и сечу!” – писал Пушкин. Крылов попросил его сделать иллюстрации для басен, Дидло – костюмы для театра, а шаржи и карикатуры он делал каждый раз, когда его приглашали в гости, так А. О. оказался основоположником этих жанров в России. А потом Орловский приступил к освоению литографии – новшества на Руси…

Он был настолько популярен, что ему стали подражать, подписывались его монограммой: остроконечная А, разбивающая овал О, А. О. Орловский написал прошение министру двора, и в ответ ему выдали грамоту, “обеспечивающую привилегию на печатание его литографированных рисунков с запрещением их копирования”. Авторское свидетельство начала XIX века?

Однако он часто спешил, поэтому использовал в разных картинах один и тот же фон, как штамп. Был не слишком точен в деталях: в большой работе “Переход русских войск через Альпы” на мундирах солдат обнаружилось по одной лишней пуговице, за что картину забраковали, а Орловский в гневе изрезал ее на куски. Он прятал на картинах детали, которые не умел выписывать, – руки, например, рассовывал по карманам.

Да, руки… Нини, как и маменька, тоже обратила внимание на руки А. О. В Царском Селе, в саду, в умирающем свете заката, он обнимал ее за поясок-гирлянду своими огромными ручищами. Он что, простолюдин, не шляхтич? Мужчина, но не партия! Потом А. О. вынул ее девственные груди из декольте, как мандаринки из вазочки, одну за другой. Диковинные фрукты – мандарины, чем же они пахнут?

– Пани Нини, – прошептал А. О., и пальцы его со следами краски запутались в ее кружевах, – я хочу рисовать вас… Позвольте мне…

– Только не туда! – взмолилась Нини. – Прошу вас, только не туда! М-м-м…

24

Я приступил к портрету Зака Полски, как только расчистил себе место в подвале – свалил в угол всю неразобранную почту, – а он тут же начал рассказывать мне истории о художниках, чьи работы были в его коллекции. Зак сказал, что я похож на знаменитого Александра Орловского лицом и фигурой – художник тоже был “чемпионского” роста! Мы изучали биографию А. О. в Академии художеств, и я даже читал какие-то истории о нем, больше похожие на сплетни, – то, что он умел рисовать пальцем, носом и не только носом…

“По паспорту я Александр, – думал я, – и моя настоящая фамилия – Окли. А. О., А. О. – какая волшебная музыка!” Мне казалось, что Александр Орловский – это я и есть, только в другое время, – вот так же приехал молодым в чужую страну и сразу попал в высшее общество, в лучшие дома, а душа все равно разбита на две половинки, как у всякого эмигранта. Может быть, он тоже, как и я, старался не вспоминать, откуда шел или откуда бежал…

Александру Орловскому покровительствовал великий князь Константин Павлович, сын Императора Всероссийского Павла I и брат будущего императора Александра I. Это он создал художнику должность, которая состояла в “исполнении требований великого князя, заказывавшего ему разные рисунки по предметам, относившимся до образования и преобразования русской армии и до современных событий, в которых она со славой участвовала”. Словом, Орловскому надо было рисовать на заказ, чтобы прожить. Художник калибра Орловского не мог по собственной инициативе и с удовольствием выписывать военные мундиры различных войск русской армии, чтобы потом приходил какой-нибудь вояка Волконский и придирался к количеству пуговиц…

Эта участь ждала и меня, как ни крути. Зак Полски советовал мне нарисовать что-нибудь в стиле соцреализма. Ленина с пионерами? Сталина, окруженного девушками с веслами? “На это все еще есть спрос”. Я сказал ему, что мне гораздо легче нарисовать круглую голову Ленина, знакомую каждому советскому человеку во всех деталях, чем изобразить на бумаге полет. И вот когда я приступлю к своей самой главной картине в жизни… “Ремейк”…

Подвал в доме Марка был прекрасно освещен. Такое, наверное, бывает лишь в Монреале: солнце и небо входят не только в окно, но и в дверь; небо распластано на асфальте, как упавшая птица, упирается в землю неровными краями, как крыльями.

При ближайшем рассмотрении лицо Зака было менее красивым, чем мне показалось при первой встрече, и к тому же ему было немало лет – восемьдесят четыре года, если быть точным. Но, когда он говорил, лицо менялось, освещалось изнутри. Видно, кровь приливала, а я думал, что это заходящее солнце создает неповторимый цвет. Может, таким был солнечный свет, когда Орловский объяснялся с Нини в Царском Селе…

Зак собирал работы художников польского происхождения, среди них Орловский был титаном. А. О. работал пером, кистью, использовал тушь, чернила, уголь, мел, акварель, пастель, масло. Он рисовал сцены из народной или уличной жизни, наездников в национальных одеждах, автопортреты в старинных нарядах, карикатуры, шаржи и то, за что вошел в мировую историю, – лошадей, “косматых коней”, как писал Пушкин. Художник оставил после себя более тысячи работ! Этим Александр Орловский сам сбил себе цену на рынке антиквариата: не редкость, как, например, серебряный рубль его благодетеля великого князя Константина Павловича. Известен случай, когда в ХХ веке четыре работы Орловского были подарены сантехнику в виде платы за его труд – починку забитого унитаза.

25

“Платить вам нечем, говорит, возьмите книжку! – рассказывал мне Зак Полски. – И протягивает книгу по-французски, а в ней четыре картинки, которые мне очень понравились, я их вырвал – вот такой был неуч, знаете ли – и сохранил, а саму книгу выбросил!”

Все четыре “картинки” из книги принадлежали Александру Орловскому. Зак прибил их к стене гвоздем, как прострелил. Он тогда не знал, что такое “авторская литография”, что это действительно сам Александр Орловский своими большими руками вывел в углу монограмму: остроконечная А, разбивающая овал О.

Зак Полски тоже родился в Польше, как и знаменитый художник. Там жила его большая семья – много братьев и сестер, бабушки-дедушки, тети-дяди. До войны у него был бизнес, санитарно-технические услуги, очень успешный: “В каждом доме хоть раз в жизни забивает унитаз”. Потом появился Гитлер. Взгляд водопроводчика: “Если говно не прочистить – вырвется наружу и затопит все вокруг”.

Надо было уехать, многие евреи уезжали за океан в тридцатые годы. Сестра Зака пошла вместе с подругой в американское посольство – перед самой Второй мировой войной! – ей там сказали: посчитайте до десяти, а потом в обратном порядке – десять, девять, восемь. Сестра посчитала, и ей выдали визу, а подруга была молодая, пылкая, она обиделась: “За кого вы меня принимаете? Что за глупости?” И не стала считать, и ушла, и осталась. И погибла.

Никогда не знаешь, от какой глупости зависишь. Надо было уехать. Обидно – убийственно – бросать страну, которую любишь. Но если там жить – нельзя? Нет, никого. Никого не осталось из большой семьи. Только Зак, и еще была сестра в Америке, но умерла.

Когда Зак рассказывал мне об Орловском, я видел Нини с ее фигурой-елкой и толстую маменьку, хотя их обеих, может, и не существовало вовсе. Но, когда он рассказывал мне о своих годах в Польше, его голос становился бесцветным. Я переставал представлять себе то, о чем он говорил. Не мог увидеть его в спецовке сантехника, в лагерной пижаме. Будто одно черное пятно – тушью залило прошлое, и не выйдет картины из этой кляксы.

За полвека он нашел все четыре батальные сцены, с которых началась его коллекция. Литографии были не те – не было дырки от гвоздя, как от пули. Но они входили в ту же серию, подписанную рукой автора, Александра Орловского. Зак собрал одну из самых крупных коллекций польского искусства в Северной Америке. По пути он приобрел образование и интерес к жизни, который было потерял. Однако ему не удалось купить одну из важнейших работ Орловского: серию иллюстраций, выполненных новым способом, литографией, для книги поручика Друвиля “Путешествие в Персию в 1812 и 1813 годах”. Эта книга с атласом и текстом по-французски впервые вышла в Петербурге в 1819 году в количестве всего 150 экземпляров, распределялась по подписке и стоила невероятно дорого для того времени – 350 рублей! Потом ее много раз переиздавали в разных странах, настолько важной и исключительной она оказалась. Зак охотился за “Путешествием в Персию…” почти полвека. “Без этой книги моя коллекция – кастрат!” – жаловался он мне. Много лет назад он узнал, что в частной коллекции в Монреале хранится самый первый, редчайший экземпляр этой книги, сигнальная копия с дублированными иллюстрациями – с теми, что вошли в первое издание 1819 года, и с теми, что издатель отверг. И все в прекрасном, буквально девственном состоянии! Зак разыскал владельца и познакомился с ним. Его звали Марк Окли.

26

– Шапиро!

– Здравствуйте!

– Сандро, что вы делаете? Ваша виза скоро закончится!

– Я рисую портрет Зака Полски!

– Нашли кого рисовать!

– У него голова античного героя.

– Еще не хватало, чтоб из геев делали героев!

– Какое нам дело до его личной жизни, а?

– Вот именно! Плевать я хотел на его личную жизнь! Зачем он всем объявил, что гей? Мог бы помолчать, если никто не спрашивал.

– Со мной мистер Полски никогда не говорит на эту тему!

– Вы его, наверное, не очень часто видите!

– Очень даже часто! Я хожу в его клуб, там прекрасный бассейн!

– Гей-клуб? – упал голос у Шапиро.

– Да нет же, обыкновенный спортивный клуб! И старичков и старушек там много, я могу нарисовать целую портретную галерею!

– Скажите лучше, сколько Зак вам заплатит?

– Я не хотел, чтоб он платил, но он настаивает. Он мне даст 100 долларов.

– За сколько часов вы сделаете его портрет?

– Часов?! Хорошие художники работают над одной картиной годами!

– Это неважно! Сколько времени нужно вам?

– Я думаю, никак не меньше месяца!

– Сто долларов в месяц?! Это очень мало. И вообще, вам нужна работа, ради которой вас оставят в Канаде. Мы должны что-то придумать. Вы не можете сделать какую-нибудь работу для Марка?

– Я умею только рисовать.

– А у него в университете они и того не умеют! Марк мне сам говорил, что они там пишут диссертации, которые потом кладут на полки, и им за это платят! Лучше поисследуйте что-нибудь, чем рисовать геев!

– Секс в СССР!

– Не понял – что в СССР? Вы смеетесь? Вы хотите меня обидеть?

– Вы спросили, что я могу исследовать… Я не большой специалист, но эта тема действительно глубоко волновала меня с самого детства…

– Скажите Марку, пусть он со мной свяжется!

– Он скоро придет, вы не хотите перезвонить?

– Нет! Я вам больше звонить не буду!

Шапиро умел бросать трубку так, что она шлепала меня по голове. Он пожаловался Марку, что я все время задаю ему глупые вопросы. А что я такого сказал? Спросил: “Вы не знаете, кто такой Иван Иванович?” Бац! Трубкой по голове!

Марк объяснил мне: в фашистском лагере Шапиро числился под именем Иван Иванович Иванов. Он получил это имя в советском детском доме.

– А что случилось с его родителями? – спросил я.

– Их расстреляли во времена первых репрессий, кажется, в эпоху раскулачивания.

Шапиро сбежал из страны, которую не желал называть родиной, “по крышам поездов, по крышам”, и “паровоз летел вперед, а дым – назад”. В Польше попал в фашистский лагерь. И ждал смерти рядом с Заком Полски. Он взял себе новое имя, когда приобрел веру. “Моя родина – моя вера”.

– Почему же он мне все не объяснил? – удивился я.

– А ты? – вдруг спросил Марк и посмотрел мне в глаза. – А ты сам почему ничего не рассказываешь? Еще не готов?

Я промолчал. Отвернулся. Что я мог рассказать? И кому от этого станет легче? Если бы я хоть раз мог позвонить Лили! С Грузией связи не было – там мелкие перестрелки перешли в настоящую войну. Мы, грузины, оказывается, не только пели и танцевали – мы крушили стены тюрьмы, в которой жили, походя убивая друг друга. Воевали почти во всех странах мирного Варшавского договора вплоть до Югославии, которая стояла в социализме всего одной ногой. В Грузии сначала выбрали в президенты антикоммуниста, а потом антикоммунисты объединились с экс-коммунистами и с боем выгнали его с поста. Я помню, в Тбилиси митинги в поддержку президента были возле Дома правительства, а митинги в поддержку оппозиции проходили перед зданием телевидения. Лили ходила к телевидению, а Нодар – к Дому правительства. Потом они встречались на мосту, чтобы вместе добраться пешком до дома – транспорта не было, и передвижение по ночному городу было небезопасным: стреляли. Так и шли, переругиваясь и жестикулируя.

Я знал обо всем, что происходило в Грузии, через эмигрантов: познакомился с одной девушкой в продовольственном магазине, она свела меня со своим парнем… В Монреале мы не делились на представителей “братских республик”, мы все были из одной кляксы – прошлого. Я даже получил пакет из семьи – письма от Лили, теток и бабушки и вязаные носки, чтоб я не замерз в Канаде. Пакет привез пилот “Аэрофлота”, хотя самолеты в Тбилиси не летали, а Главпочтамт не работал – сгорел. Пилот попросил, чтоб я забрал письмо и оставил ему конверт на память. Адрес был написан рукой Лили Лории. Ее часы еще тикали – Союза уже не было, а она продолжала быть звездой всесоюзного масштаба.

27

Эммочка потребовала, чтоб я нарисовал ее в шляпке. Она хотела, чтобы мы с Марком пришли к ней в дом и выбрали, которая ей больше подходит. Потом передумала – сама явилась к нам с шофером, который нес сорок картонных коробок! Она разъезжала по городу на черном лимузине, с шофером в фуражке. Марк только пришел с работы, он был голодный и усталый – ей было безразлично. Марк не умел отказывать, и Эмма Берг знала это лучше всех. Марк сидел в кресле, засыпая, а она давала ему представление – демонстрировала себя. Я был ни при чем: “Бери свой быстрый карандаш, рисуй…” – делай что прикажут. Ей хотелось, чтобы мой отец увидел и оценил в ней красивую женщину, ту, которой она была когда-то, полвека назад. Эмма медленно крутилась, пританцовывая, – полы ее платья развевались, задевая его колени, – и улыбалась старческой, чуть снисходительной улыбкой. Печальное зрелище.

– Прекрасно, – приговаривал Марк, – великолепно!

Наконец они остановились на шляпке с вуалью, которая перешла к ней от матери, эмигрировавшей из России в начале ХХ века.

– Моя бедная мамочка никогда не носила эту шляпку, – шептала Эммочка (потеряла голос от нахлынувших воспоминаний), – берегла для лучших времен! М-м-м, мы были такими бедными!

Мне стало жаль ее, и я промолчал, хотя был возмущен. В шляпке с вуалью – а что же мне достанется для работы? Один рот-анус. Лучше приведите в качестве модели осла!

Наконец она заспешила – ей надо было кормить мужа. Берни, оказывается, больше не вставал с постели – его болезнь развивалась с катастрофической быстротой. Я поинтересовался, можно ли его навестить, а она наотрез отказалась: “Зачем? Он никого не узнаёт, даже меня!” Эммочка произнесла это так, что мне опять стало жаль ее, хотя жалеть, наверное, надо было Берни. Я сказал ей, что нарисовал его портрет по памяти, а она опять спросила: “Зачем? Мы с детьми уже подготовили фотографию”. И не стала смотреть на портрет. Они все были готовы, дети ждали.

Многомиллионная компания Берни была слишком крупной, чтобы ее можно было продать быстро. Семейство надеялось разделить компанию и продавать по частям, “вечные дети” собирались оттянуть по куску каждый для себя. В местной газете вдруг появилась статья об успешном бизнесе Бергов – заверения будущим покупателям, что все идет хорошо. Именно эта статья разбила последние надежды Зака Полски – он понял, что конец близок. Без помощи влиятельного лица ему не удастся пристроить свою коллекцию в “приличный” музей.

Дети не знали, что написано в завещании Берни, и перессорились между собой, обсуждая, кому что достанется и у кого сколько прав. Девственница боялась, что ей, одинокой и бездетной, выделят меньше всех при разделе имущества, поэтому она не вступала в переговоры с остальными “детьми”, а доносила на них матери. Эмма рассказывала Марку, что все пятеро кружат на машинах возле родительского дома – следят друг за другом, боятся упустить момент. Эмма знала, что раздел имущества возможен только после ее смерти, потому что Берни оставляет ее единственной наследницей. И она наблюдала за всем происходящим как за генеральной репетицией собственных похорон.

Эммочка начала приходить позировать. Мне очень трудно давался ее портрет – она не понимала, чего я от нее добиваюсь. Она сидела напряженно, как перед камерой фотографа – внимание, вылетит птичка! Я сделал массу эскизов, но они не годились. Она была терпелива, сидела не шелохнувшись, и смотрела в одну точку. Ни одна мысль не отражалась в ее прозрачных голубых глазах, ни один голубой волос не выбивался из-под шляпки. Я признался Марку, что ничего не выходит, и он пришел в подвал посмотреть. И вдруг Эммочка развернула лицо в сторону Марка, на губах появилась полуулыбка, глаза чуть прищурились – она смотрела на солнце. Я поспешил запечатлеть этот момент на бумаге, но едва успел – ее лицо снова застыло в ожидании птички, теперь она уже демонстрировала Марку свое умение позировать.

Я думал, что мне понадобится несколько месяцев, чтобы создать ее портрет. Однако мне понадобились годы: вначале я был занят тем, что вместе с мсье Туччи разгребал бумаги Марка, потом я делал иллюстрации к книге (“Секс в СССР”), но и позже я не был доволен результатом. Поэтому я никогда не выставлял портрет Эммы Берг, а в картине “Ремейк”, где центральная композиция выполнена в цвете, а вокруг расположены карандашные портреты, я поместил именно тот эскиз, который сделал в день, когда Марк вошел в подвал словно с солнцем в руках.

28

Я думаю, что Эмма Берг любила моего отца последней отчаянной любовью. Полвека назад она, наверное, любила своего Берни, но они оба много работали, растили детей, “крутились”, как тогда говорили, – огонь вспыхнул и погас. Если я просил Эмму вспомнить что-либо приятное из прошлого – надеялся увидеть свет в ее голубых глазах, – ей это не удавалось. Она не помнила первого свидания с Берни: “Мы вместе работали в магазине, какие свидания?” Не хотела рассказывать о свадьбе: “М-м-м, разве это была свадьба? Мы были бедными!” Воспоминания о родах тоже не доставляли ей радости: “Я говорю доктору – уже ребенок идет, что вы мешкаете? А он, м-м-м, дурка, машет ручкой – еще не время! Разве мать не лучше знает? А эскесарево… Благодарите Бога, что он не сделал вас женщиной!”

Впрочем, я тогда не знал, о чем спрашивать.

Может быть, она полюбила моего отца потому, что поняла вдруг, на старости лет, что ее жизнь прошла мимо, как тот советский поезд. Она все бежала, рвалась к своим миллионам, а вокруг табуном бежали такие же взмыленные, охочие, ненасытные – и только пыль столбом. В спешке растеряла детей… Она добежала, добилась, дотронулась до приза, а радость? Даже смеяться разучилась – изредка откидывала голову назад и выдыхала: хы! Марк был мальчиком, что сидел на обочине под солнцем, никуда не бежал, не спешил. Сумасшедший – не такой, как все.

Однажды я сказал Марку, что, по-моему, Эммочка любит его, иначе зачем все эти неожиданные визиты поздно вечером или рано утром, когда он неизменно в трусах? Или ночные звонки, бесконечные разговоры, а уж шляпка… Я ожидал, что Марк взорвется и выругает меня, что я не понимаю дружбы между мужчиной и женщиной. Но Марк согласился. По его мнению, Эмма любила его “за то, что я несчастней нее”. Если она звонила ему, а он, застигнутый врасплох, отвечал, что все в порядке, она обижалась: “Вам не нужны друзья! У вас все в порядке!” Марк шутил, что всегда имеет при себе две-три проблемы, на которые может пожаловаться Эмме, чтобы доставить ей радость. Кто-то еще несчастней, чем она сама.

Возможно, она любила его как сына, единственного удавшегося сына, один гол в чужие ворота, – ведь Марк сумел получить высшее образование, защитить диссертацию, стать профессором. Для Бергов образование значило больше, чем деньги: его было не купить. У них было восемь классов на двоих: три класса у Эммы и пять у Берни. То, что профессор Марк Окли считал ее умной женщиной и постоянно советовался с ней, должно было доставлять ей немало удовольствия. Я имею в виду, если бы она умела получать удовольствие от чего-либо, хотя бы от денег. Она по-прежнему боялась потратить лишнее, вырезала из газет купоны на копеечные скидки – новшество, которое ввел когда-то ее муж. Черный лимузин подвозил ее к торговому центру, шофер в фуражке открывал ей дверцу, она медленно выходила – высокая, статная, с седыми волосами, подкрашенными синькой, – и неслась к удешевленным товарам! С купонами наготове!

Что мы знаем о любви? Почему она возникает или угасает? Можно ли на самом деле полюбить человека за то, что он несчастней тебя? Был ли Марк несчастней женщины, чьи дети с нетерпеньем ждали смерти своего отца, а потом – ее смерти? У него “всего лишь” грубо отняли первую любовь, отлучили от сына… Частный случай, из которого не стоит делать обобщений… Как можно измерить глубину несчастья? Даже счастье измерить нельзя!

Что, что именно Эмма Берг увидела там, на картине “Ремейк”, когда пришла в пустую галерею? И каблучки ее стучали, как будто тикали часы?

Взглянула – и ее сердце перестало биться.

29

– Здравствуйте, миссис Окли! Это я, Сандро!

– Да-да, здравствуйте! Вы в Нью-Йорке?

– Нет, я звоню вам из Монреаля!

– Понимаю. Как вы устроились?

– Спасибо, все в порядке.

– Пожалуйста, расскажите подробно, меня все интересует, мне осталось пятнадцать минут до совещания.

– Я должен вам сообщить: у Марка большие проблемы.

– Ему нужны деньги?

– Деньги тоже. Но, вы знаете, он злоупотребляет лекарствами.

– А-ах, опять…

– “Мадам” придет через два дня, и я боюсь, что Марк сорвется. Я не знаю, что здесь делают в таких случаях. Может, вы приедете?

– Нет, это совершенно исключено, у меня очень много работы. Мне казалось, что мы покончили с этой проблемой. Там, наверное, только те лекарства, которые выписывает доктор. Вы с ним говорили?

– С доктором?

– Нет, с Марком! Спросите его напрямик, что он принимает и как вы ему можете помочь!

Она все-таки была странная, моя американская бабушка! Я сказал ей то, чего не мог выговорить в разговоре ни с кем из своих старичков, я думал, она сядет в первый же самолет и прилетит. А у нее совещание через пятнадцать минут! Если я вдруг заявлялся на работу к своей грузинской бабушке – в Тбилиси телефоны всегда плохо работали, – то она сразу же выбегала ко мне, в белом халате, с дверной ручкой в руках. В психиатрической больнице врачи открывали себе двери ручкой, а потом держали эту ручку в кармане, как ключ. Она готова была бежать со мной, куда бы я ни попросил, по-моему, это понимали даже ее пациенты… И почему Берни решил, что “только Дороти Окли может помочь”? Эта бабка, наверное, даже не считает меня своим внуком, язык Эммы Берг дотянулся до Нью-Йорка! Ну да, вот Дороти и проговорилась:

– Марк очень тепло о вас отзывается, он сказал, что полюбил вас как сына!

А как еще он мог полюбить меня – как дочь? Я и есть его сын! Единственный сын! Узнаю, узнаю сплетни Эммочки! Ведьма с синими волосами! Не сегодня-завтра меня попросят сдать анализ крови на ДНК! Как будто я сомневаюсь в Лили! Как будто кто-нибудь имеет право сомневаться в Лили!

Однако Дороти перезвонила мне после совещания. Она уже переговорила со своим монреальским знакомым, мсье Туччи, адвокатом на пенсии, – опять старичок! – который согласился помочь нам с “решением юридических и финансовых вопросов”. Оказывается, это именно мсье Туччи занимался оформлением моей визы.

– Кстати, – спросила бабушка, – почему вы попросили приглашение на двоих, а приехали один?

Разве можно вкратце, по телефону, объяснить весь абсурд нашей тюрьмы? Правила не отменили одновременно с распадом Советского Союза. Выезжая за пределы страны, мы должны были доказать, что у нас есть весомые причины, чтобы вернуться: высокая зарплата, хорошая квартира, семья. Ничего этого у меня не было, визу должна была получить Лили, по-прежнему прописанная вместе с нами, в большой квартире с множеством комнат и дверей, а я ехал с мамой. Лили никогда не была за границей, и добиться для нее разрешения на выезд было крайне трудно. Нодар сам бегал по всем инстанциям, пользуясь личным знакомством с президентом-антикоммунистом. Он, как и я, знал, что Лили не собиралась к Марку в гости.

– Моя мать не смогла приехать, – коротко ответил я.

– Марк очень рад, что вы приехали, – дипломатично сказала Дороти Окли, – но он ждал вас вдвоем.

30

В тот вечер все было иначе, даже свет солнца был другим. Мы пошли с Марком по улице Бернар – прогуливались перед сном, как два старичка. Был еще день, не вечер, а солнца уже не было видно, только резкий малиновый цвет на небе и ветер. Внезапно стало пронзительно холодно, как в бассейне с ледяной водой, во мне все окаменело. Ветер тащил по асфальту серые грязные листья, улица была пустой и от этого широкой – ни столов, ни стульев, кончился сезон. Бабье лето уходило или уже ушло. Мне было грустно как никогда. Мне было бесконечно жаль моего отца, моего сумасшедшего Марка. “Нет повести печальнее на свете…” Разве есть на свете что-нибудь печальнее любви Лили и Марка? Какой он чудак, чокнутый, сумасшедший, как он не понимает, что все уже кончилось, не вернуть. И дело не в том, что “такой он уже никому не нужен” и что “любовь не любит складываться в чемодан”, а… Жизнь никому не предоставляет второй дубль, не будет ремейка, не бывает, никогда.

– Нам надо купить тебе теплую куртку, – сказал Марк, – наступают холода.

И меня вдруг прорвало – я закричал и заплакал одновременно. Я кричал, что я уезжаю, что меня здесь не будет, когда наступят холода, и что он ничего в жизни не понимает, что он самый большой в мире идиот, большой лысый идиот, который сам себя убивает, зачем он ждал Лили, на что он надеялся, а она живет с мужчиной, которого не любит, и больше не поет, а я, я даже не могу вернуться в свою страну, и все там пошло на х…, и Павле в розыске, его подозревают в убийстве случайных прохожих, тот двухместный “запорожец”, который я водил на футбольном поле, взорвался, когда мимо проезжал министр нового правительства, только часовой механизм сработал не вовремя и министр проехал мимо, а погибли невинные люди, и теперь ищут Павле, но куда он спрячется, в нем ровно два метра роста, как и во мне, на войне я самая легкая мишень, и я не знаю, кто прав, а кто виноват, и не хочу знать, на х… всех политиков, художников и идиотов, и я больше ни во что не верю, и этот новый министр правительства был министром и в старом правительстве, и мы так же, как ослы, как бараны, ходили за ним стадом, от Дома правительства до здания телевидения, и все так же ничего не понимали, нас трахало каждое правительство, которое приходило к власти, и старые и новые министры, вот он в чем, советский секс, – когда правительство трахает свой собственный народ, нам врали в Союзе и врут сейчас, и никто никого не любит и не щадит, и невозможно любить, когда убивают, нет любви на этом свете, все это ложь, ложь…

Рыдал как дитя, честное слово, как баба, орал на все Утремо, на всю пустую улицу Бернар. Марк неуклюже обнимал меня и старался погладить по голове – попадал пальцем то в глаз, то в ухо. Приговаривал: “Let it out, let it out”. А потом сказал тихо: “Немного полегчало? Ну что, мачо, стоим мы тут, обнимаемся, как два “голубка”…” И я все еще повторял: “Фак твой Советский Союз, фак твой коммунизм, видишь, что он со всеми нами сделал, фак поезд, который в никуда, и тот, который мимо, ты ведь так же пострадал, как и я, как Лили, как все мы… Как же это называется, когда всех подряд?..”

И малиновый цвет постепенно перешел в серый, а потом в черный, и тушью залило все небо.

31

Зачем скрывать – мне действительно полегчало от того, что я накричался на самой светской улице Монреаля, на местном Бродвее, на Елисейских полях, ах, да не в названии дело! Провалялся бы десять лет на диване у психотерапевта – и не было бы того эффекта. Как в море, когда нырнешь слишком глубоко: лишь дотронешься до дна, и тут же какая-то сила выталкивает тебя наверх – облегченье! Мои проблемы перестали казаться мне великанами-монстрами, даже самая неразрешимая из них – остаться или уехать. Когда мсье Туччи пришел на следующее утро – “еле дождался девяти, скажу вам честно, я встаю в четыре часа, потому что не сплю”, – я уже сидел в седле и размахивал шашкой. В другое время его лицо напугало бы меня, а сейчас… Я быстро отвел глаза.

Мсье Туччи с порога объявил, что Дороти Окли платит ему по часам и мы не будем терять время, но первые полчаса он предлагает бесплатно для знакомства с новым клиентом.

– Ну вот, – он посмотрел на меня снизу вверх, он был детского роста, – бонжур, Сандро!

Я взял из его рук шляпу, внезапно уронил ее на пол, попытался повесить на вешалку – сам бы он не достал до крючка, – уронил снова, буквально вывалял шляпу в пыли на полу, а он все улыбался и осматривал меня, как большую статую. “Вы очень похожи на Марка!” – радостно заключил он. Возможно, он имел в виду не только внешнее сходство.

Мы пошли наверх, в комнату с заваленным пианино, над которым сейчас белокурая женщина вела кремовый автомобиль по набережной города Тбилиси – мы с Марком наконец повесили на стенку ее портрет. Мсье Туччи передвигался очень медленно, он, наверное, плохо видел. И говорил он так же медленно, как ходил. Он долго и неотрывно смотрел на Лили, он буквально замер перед ее портретом. Наступило молчание, которое я боялся прервать. Признаюсь, как художник я был польщен. Иногда молчание может выразить больше, чем слова. Зак Полски, арт-коллекционер, не оценил мое творчество – я не забыл, как бегло он посмотрел на портрет, когда увидел его впервые.

“Может, я и не Александр Орловский и пока неизвестен, – хвастливо думал я, – но мсье Туччи сразу усек, что диплом мне выдали не зря…”

“Тик-так, тик-так”, – кричали кухонные часы. Молчание длилось так долго, что я засомневался – а не забыл ли мсье Туччи, что я здесь? Ему ведь немало лет, как всем моим душистым старичкам. Что если он хочет спросить, куда пройти по-маленькому, и лишь ищет слова?

– Это ваша девушка? – спросил наконец мсье Туччи.

Я ответил, что на портрете моя мать, певица Лили Лория.

– Странно, – все так же улыбаясь, сказал адвокат, – она не похожа на себя.

Я опять засомневался – а все ли со стариком в порядке? Разве он когда-нибудь видел Лили? Где, когда, как он мог ее видеть? Местное канадское телевидение транслировало концерт советских невыездных певиц в прямом эфире? И почему он все время улыбается? Я бросил несколько осторожных взглядов на его лицо – оно все было в пластырях, как в шрамах, может, это пластыри растягивали его губы в улыбку. Вдруг мсье Туччи сам решил объяснить мне: “Вы знаете, ваш отец несколько раз показывал мне свою коллекцию, там есть портрет молодой брюнетки, и Марк говорил, что она очень похожа на мисс Лорию!”

– Я еще не видел его коллекцию! – пожаловался я.

– Конечно! – откликнулся старик. – Как ее найти в этом бедламе? “Коллекция” – это слишком громко сказано! Там всего одна книга! Марк купил ее в России за бесценок, говорит, что спас от огня. Вы, кстати, сидите на ней! Вот, встаньте со стула!

Я встал, и мсье Туччи показал мне, как откинуть сиденье кухонного табурета. Там, в старомодной картонной папке с тесемочками, была вся арт-коллекция Марка Окли!

– Я не понимаю, почему Марк не может расстаться с этой книгой! – продолжал выдавать слово за словом мсье Туччи. – Особенно сейчас, когда его бывшая “мадам” выкручивает из него последнее, ему постоянно нужны деньги! В этой книге описывается, как какой-то поручик едет из России в Персию – это в начале XIX века – и по дороге рассказывает обо всем, что видит. Иллюстрации, правда, великолепные. Тот рисунок, который любит ваш отец, называется “Портрет грузинки”.

32

Иллюстрации действительно великолепные! Самое поразительное в них – это буйство цвета, не утратившее силу за двести лет. Литографии выполнялись в черно-белом варианте, а потом их раскрашивали вручную. В самом первом петербургском издании – типография Плюшара, 1819 год – иллюстрации входили в отдельный атлас, в последующих изданиях они стали частью книги. Иллюстраций всего шестьдесят две, и примерно сорок из них, выполненные литографическим способом, принадлежат Александру Орловскому. Примерно – потому что некоторые из работ не подписаны, нет остроконечной А, разбивающей овал О, и об их авторстве можно только догадываться.

Марк нашел эту коллекцию в одном из московских двориков, когда успешно оторвался от “хвоста”. Ему доставляло удовольствие сбегать от своего постоянного эскорта – сотрудников КГБ. Мой отец не считал подобную практику порочной – “ну да, они были обязаны следить за мной, иностранцем-империалистом, они ведь не знали, что я убежденный коммунист!” Он сбегал для того, чтобы научить агентов работать лучше.

Марк набрел на бабушку, которая сжигала старые книги. “Отсырели в подвале, – ответила она ему на вопрос, – а я все равно по-ихнему не читаю!” Книги были практически мокрыми и не горели. Мокрым был и весь подвал, в котором жил и умер человек, читавший “по-ихнему”, на иностранных языках. Марк протянул руку в огонь и достал несколько листов. Les Géorgiennes sont sans doute de fort belles femmes… (“Грузинки, несомненно, очень красивые женщины…”)

Я верю в историю Марка, хотя она невероятна. Верю потому, что Зак Полски, арт-коллекционер с многолетним стажем, рассказывал мне, что искал картины только в самые первые годы своего увлечения. А потом работы, о которых он мечтал, сами стали искать его, они будто шли, надвигались на него со всех сторон. Зак говорил, что начал покупать совершенно ненужные ему натюрморты с мертвыми утками или портреты с вечно живым Лениным, чтобы при случае обменять их на работы Орловского. У него появилась уверенность, что “случай” ожидает его на каждом углу. Возможно, этот феномен известен всем серьезным исследователям или каждому, кто сильно любит, – предмет твоего пристального внимания, одержимости и обожания вдруг отдается в твои руки, как отвечает взаимностью на любовь. “Поди ко мне! Давай сведем расстояние между мной и тобой на нет!” Разве удивительно, что самой первой спасенной Марком из огня иллюстрацией был портрет грузинки?

Я должен сказать, почему первое подписное издание книги Друвиля является бесценным. Потому что это исключительная редкость – примерно как не побывавший в обороте серебряный рубль с профилем покровителя Александра Орловского, великого князя Константина Павловича, отказавшегося взойти на царский престол. Едва ли сейчас осталось “в живых” более двух-трех экземпляров этой книги во всем мире. На аукционах активно продаются, поднимаясь в цене, более поздние издания, а вот первый, точнее, самый первый, сохранившийся до наших дней экземпляр 1819 года, был спасен от огня студентом-иностранцем Марком Окли в конце шестидесятых годов. Комитет государственной безопасности, выславший его из страны, позволил ему вывезти сигнальную копию книги на “ихнем” языке. Убежденному коммунисту не удалось научить агентов работать лучше.

“Грузинки, несомненно, очень красивые женщины… Они худые, и их фигуры можно назвать длинными… Грузинки славятся цветом своей кожи, который действительно прекрасен, но про который при ближайшем рассмотрении нельзя сказать, что он естественен… Их носы длинные, как, впрочем, и у грузинских мужчин… Их черные глаза полны истомы…”

Иллюстрацией к этим словам служит портрет грузинки в национальном костюме. Высокая женщина в шароварах и длинном халате держит в руках веточку розы. Темные волосы чуть выбиваются из-под светлого головного убора, глаза опущены, на щеках гуляет румянец. Вся красота портрета – в цвете, в невероятном сочетании цветов – малинового с зеленым, и желтым, и розовым, и красным, и черно-белым. Буйство цвета! В сдержанной, скованной позе женщины – девичья неуверенность в себе. Почему молодая грузинка робеет перед художником? Может, ей еще не приходилось испытывать на себе пристальный взгляд мужчины? В первый раз? Тысячи глаз внимательно рассматривают ее в многочисленных изданиях в самых разных странах вот уже двести лет! И каждый раз – как в первый раз…

“Красную розочку, красную розочку я тебе дарю!”

Могу подтвердить, что женщина, изображенная на портрете под номером девять – “Грузинка в национальном костюме”, – в книге Гаспара Друвиля “Путешествие в Персию…” (Санкт-Петербург, типография Плюшара, 1819 год) удивительно похожа на знаменитую певицу советской эпохи (и мою мать) Лили Лорию.

33

В день, когда я наконец решил объясниться с отцом, пошел первый снег. Я, помню, взбежал наверх, в свою мансарду – хотел посмотреть из окна-люка, как падают с неба снежинки, но толстый белый непрозрачный слой уже лежал на стекле. В комнате стоял серый мертвый свет, от него почему-то гудело в ушах. Я спустился в подвал, сел в кресло, в которое обычно садились мои “модели” – старички и старушки, – и стал ждать. Портретов собралось уже много, и все эти черно-белые пожилые лица ждали вместе со мной. Вот сейчас Марк придет: “Прощай – до сви-да-ни-я!” Часы свое оттикали, настало время. Надо поговорить как мужчина с мужчиной. Нечего было прятать от меня свою коллекцию. Нечего скрывать от меня, что ты любишь мою мать. И не притворяйся, что ты забыл про первое число, оно наступит завтра, как взойдет солнце. Мсье Туччи объяснил мне кое-что: это не ты должен деньги “мадам”, а она тебе, просто каждый месяц нужно выплачивать в банке ипотеку за дом, который вы купили вместе, а вместе вы уже не живете. Дом надо бы продать и разбежаться, но ты не можешь убедить “мадам” съехать. И она приходит и выбивает из тебя деньги на долг, на машину, на что еще – на новый лифчик? Нет, здесь дело не в деньгах. Она выбивает из тебя раскаяние за то, что ты прожил с ней семнадцать лет не любя…

Ничего не надо бояться, папа, я уже взрослый, я все пойму.

И еще. Я звонил в Тбилиси. Мне самому верится с трудом. Лили была дома, Марк! Она сказала, что ввели комендантский час, патруль стреляет без предупреждения. Мой школьный товарищ ничего не знал, он утром выехал в деревню за картошкой, а когда возвращался вечером, в город уже входили войска. Мужчины в полевой форме пытались остановить его машину, он решил, что это бандиты, и проехал мимо, не остановился. Да, пулей в голову. А Павле арестовали в одной бывшей братской республике. Куда он спрячется, в нем ровно два метра роста. Он сейчас сидит. Рядом с ним, кстати, в той же тюрьме сидит бывший министр нового правительства, который был когда-то министром старого правительства и на которого Павле, по обвинению, покушался. Министр не поделил что-то с новым президентом, экс-коммунистом, который пришел на смену антикоммунисту и на днях крестился…

Марк, Лили сказала мне самое страшное, что может сказать любящая мать любящему сыну: “Не приезжай!”

Она больше не поет, ты знаешь. В Тбилиси сейчас можно услышать любые звуки – от автоматной очереди до рева военного самолета, и гул танков, и артиллерию. Я уже не помню, совершенно не помню, когда в последний раз слышал стук одиноких женских каблучков в ночи: тик-так, тик-так…

Лили была дома потому, что она в ссоре с Нодари, не сошлись по политическим мотивам. В канадских семьях подобные причины бывают? Они больше не вместе, Марк. Да, я сказал Лили, что ты ее любишь и ты ждал, что она приедет. Ведь ты сам не решился бы на такое признание, а? А она? Она рассмеялась: “Он сумасшедший!” Я думаю, обыкновенное женское кокетство. Уж я в этом кое-что понимаю!

Все еще может быть, Марк, вот что я хочу сказать. Иногда жизнь дает нам второй шанс. Какое-то слово, взгляд, поворот головы, вздох, глупость – а вся судьба…

…Как долго я сидел в кресле, застыв, как модель для портрета, и ждал, и мечтал, а снег за окном не падал, кружась, а валил, по-канадски. Пришел Лоран в черных наушниках и начал убирать снег, я видел из подвального окна его высокие сапоги и лопату. “Дурка! – вспомнил я смешное слово Эммочки. – Это ведь снег, не мусор, зачем его убирать? Дай ему полежать, он сам растает!” Я ведь не знал, что в Монреале снег не тает почти до мая, и, когда наконец наступает весна, ее принимают за лето.

Но наш разговор не состоялся. Зря я ждал Марка всю ночь, не вылезая из кресла. Под утро мне позвонили из больницы, что Марк в коме: лекарственное отравление, передозировка.

34

– Миссис Дороти Окли уполномочила меня сделать вам предложение остаться в Канаде для долгосрочного проживания. Мой клиент готов взять на себя все расходы, связанные с оформлением эмиграционных документов. Мистер Шапиро хочет взять вас на работу, ему срочно понадобился водитель со знанием русского языка…

– Но ведь я не умею водить машину!

– А разве я сказал, что вам придется это делать? Как будто мистер Шапиро позволит кому-нибудь сесть за руль своей драндулетки! С другой стороны, мистер Полски срочно нуждается в персональном тренере по плаванью, а мой клиент готов оплатить ему это удовольствие… Если же вы будете обеспечены работой, то вопрос о вашей эмиграции…

– Мсье Туччи, скажите просто: моя американская бабка боится, что я брошу Марка и уеду! Да как же я могу его бросить в таком состоянии? Но что мне делать с Лили? С самого первого дня, нет, с того момента, как самолет оторвался от земли, я беспрестанно думаю, как мне поступить…

– Мон шер Сандро, оставайтесь здесь и привезите вашу маму сюда!

Боже мой! Эта мысль ни разу не посещала меня!

Мы вышли из больницы и замолчали. Мсье Туччи предупредил меня, что не может разговаривать на холоде, для него смертельна даже легкая простуда. Однако он каждый день выходил из дома – “назло врагу”, “мы с моим раком наперегонки, кто кого переживет”. Великий маленький боец. В начале семидесятых именно его фирма “Туччи и сыновья” старалась отправить Марка назад в СССР, “мы послали сотни запросов, но КГБ…” Почему мой отец сел на наркотики, а не продолжил борьбу? Почему его сейчас вытаскивал из могилы умирающий старик? Потому что любить труднее, чем ненавидеть? А после того, как развалился Советский Союз, почему Марк не пытался приехать к нам? Не думал, что его кто-то ждет? А если бы он знал, что на свете есть я?

Мы прошли до угла улицы и сели в автобус. Я помог мсье Туччи размотать шарф.

– Вы действительно не верите, что Марк встанет? – спросил он.

– Что вы! Его выпишут на следующей неделе, а потом он хочет взять годовой отпуск, мы думаем вместе выпустить книгу…

– Я могу вас спросить, о чем ваша книга?

– О любви, – сказал я. Неловко было употреблять слово “секс” в разговоре с почтенным стариком.

– Напишите о сексе, – посоветовал мсье Туччи. – В книге должно быть много секса и юмора, чтоб невозможно было оторваться. Оглядываясь назад, я могу сказать: только эти две вещи доставляли мне радость в жизни…

Время от времени кто-то дергал за шнур, раздавался звонок, и автобус начинал тормозить – подкатывал к остановке. Люди выходили и заходили, вносили холод, выносили наше тепло. Хлопья с неба валили и валили. Сибирь! Грузовики с высокими бортами, длинные, как вагоны поезда, увозили с улиц снег, еще белый, девственный, “невинный”. Сколько оттенков у белого цвета! Попробуй нарисуй! А эти гигантские снежинки? Если непрерывно смотреть вверх, подставить лицо белому рою, то кажется, что взлетаешь, паришь! Когда я приступлю к своей самой главной картине… “Ремейк”… Надо изобразить это ощущение полета…

– Вы действительно не верите, что Марк встанет? – повторил свой вопрос мсье Туччи. – Эмма Берг передала мне ваш разговор…

– Вы знакомы с Бергами?

– Да, в некотором роде… Мы общаемся только по телефону. Я помогал им пару раз пристраивать детей в рехаб…

– Я даже не сгущал краски, а сказал Эмме Берг то, что объявил мне врач в первое утро: “Шансы пятьдесят на пятьдесят”. И вообще, мне всегда казалось, что если она будет жалеть Марка сильнее… то ее чувства к моему отцу… ведь он сейчас еще несчастней, чем она сама! Признаться, я думал, что Эмма в некотором роде любит моего отца…

– И миссис Берг…

– Она перестала звонить!

Мсье Туччи медленно повернул голову и посмотрел мне в глаза.

– Вы сумасшедший! – радостно сообщил он. – Миссис Берг дружила с Марком от нечего делать, иначе с кем же ей общаться? Мистер Берг кукарекает в кровати и ходит под себя, а раньше был слишком занят, а их дети… Вы думаете, миссис Берг не знала, что Марк балуется лекарствами? У нее полный дом наркоманов, ее не проведешь! Нет у нее чувств к вашему отцу, и не ищите! Но, как только Марк вернется из рехаба, я вас уверяю, миссис Берг начнет снова названивать ему, чтобы развлечься!

– По-моему, вы не очень любите Эмму Берг!

Я сказал это шутя, ведь я ничего не знал. И не ожидал, конечно, того, что услышал.

– Я любил ее слишком много лет!.. – прошептал мсье Туччи.

35

О, Эмма-Эммочка была божественна в молодости! Мужчины Монреаля начали покупать чулки своим женам, чтоб посмотреть на нее. Мсье Туччи, тогда еще студент, ходил в ее магазин каждую неделю. Во вторник хозяева уезжали за товаром, и все поклонники ломились в дверь. Он экономил на завтраках и каждый раз покупал одну пару женских чулок, как оказалось, – всегда разного размера, но откуда же он знал? Эмма решила, что он светский лев и сердцеед, и сама первой заговорила с ним. “Вы, итальянцы, только поете и бегаете за девушками!” Ну да, как и грузины!

– Между нами не было настоящей близости, – уточнил мсье Туччи, – вы понимаете?

Еще бы! Мне ли не понять! Нинка! “Только не туда, только не туда! А то кому я нужна?” Хотя, признаюсь, мне трудно было представить секс между двумя старичками, ведь для меня они были – и остались – пожилыми людьми. Маленький адвокат и чемпионского роста Эмма… М-м-м…

– Пожалуйста, никому не рассказывайте о нас! – тут же попросил он. – Хотя бы пока я жив! Или пока жив ее муж! Или пока жива она…

– Пока вы все живы, я никому ничего не скажу!

Я рисовал мсье Туччи под электрическим светом. Я затягивал шторы и включал лампы, иначе его было не рассмотреть, а солнца было не дождаться. Он не рассказывал мне о своей жизни – только о своей любви. Выражение его лица никогда не менялось – пластыри растягивали его губы в улыбку, даже когда он плакал…

– Странно, не правда ли? Мне восемьдесят два года, а я все еще помню о любви! Когда я слышу ее голос, мое сердце стучит, как огромные часы: тик-так, тик-так! Вырывается из груди… Я не видел ее лет сорок или пятьдесят, мы общаемся только по телефону…

Эмма… “У нее появился этот, как его, – “парень с купонами”, “подарочек с покупочкой”, – и она тут же выскочила замуж…” Она уже родила одного, второго, а мсье Туччи все ждал и надеялся. Он мечтал, что станет знаменитым адвокатом, придет к ней в магазин, купит ей самые дорогие туфли и скажет: “Иди ко мне, Эмма!..” Она подавала ему надежды, держала про запас. Платоническое счастье по вторникам. Наверное, он был ей небезразличен, но что из того? Мужчина, но не партия!

– Вы никогда не объяснились с ней? – спросил я мсье Туччи.

– Нет. Надо было тогда, когда я любил… А позже… Разве жизнь дает нам второй шанс? Может, это и к лучшему – у меня своя семья, дети, внуки…

Он встал. Наши сеансы никогда не длились долго – ему было трудно сидеть неподвижно.

– Это правда, что вы рисуете Эмму? – спросил меня мсье Туччи.

– Да.

– Значит, она приходила сюда?

– Да.

– В ваш подвал?

– Да.

– Здесь всегда пахнет цитрусами. Это запах красок или ее духов?

– Я не знаю.

…Разве я мог удержаться? Он ведь не видел свою Эммочку столько лет! Я развернул ее портрет и снял покрывало. Я хотел оставить их наедине, но боялся за своего старичка. Искусство лишало мсье Туччи дара речи. Я долго ждал, стоя в углу.

– Как вы верно подметили! – медленно выговорил он. – Ее рот – как цветок!

36

Почему я не сказал мсье Туччи, что Эммочка не только звонила, но и заявилась к нам, как только узнала, что Марк в коме? Была уже ночь, и теперь не Марк, а я пошел открывать дверь в трусах. Эмма стояла на пороге под светом фонарей, и снежинки сверкали на ее шубе как звезды, а за ней, отставая на шаг, стоял шофер лимузина, в фуражке, синем кителе и без пальто – вышел из машины, чтоб подвести ее к двери, и дрожал. Она обернулась к нему: “Я быстро!” И вошла.

Да, она очень быстро перешла к делу. Бледно-персиковый цвет ее щек так и не превратился в насыщенный красный – у этой женщины не было стыда! Я понял, кто управлял империей Бергов, “делал бизнес”. Нет, не тот очаровательный “парень с купончиками”, “подарочек с покупочкой”, а она. Берни Берг лишь полюбил ее, вот и все…

Эмма не сняла шубу. Мы прошли на кухню, сели за стол. Какое-то время мы оба молчали, и я чувствовал себя неловко. Наркотическая зависимость – не та болезнь, которую хочется обсуждать за чаем. Вообще обсуждать. Тем более когда речь идет о родном тебе человеке. Мне было стыдно, да. Эмма уже знала, что “шансы пятьдесят на пятьдесят”, я сообщил ей о здоровье Марка по телефону. Мы долго молчали. Эмма несколько раз с шумом втягивала в себя воздух, как будто сдерживала рыданья. Достала из сумки бумажный платочек, приложила к глазам. При каждом ее движении меня обдавала струя благоухания. Чем же она душилась? Я как сейчас чувствую этот запах, он застрял в воздухе, повис…

Потом она наклонила голову, открыла свою черную лакированную сумочку, достала оттуда пачки денег и выложила их на стол – одна, две, три… Почему-то вид денег в банковской упаковке страшно возбудил меня, я встал и заходил по кухне. Никогда в жизни я не видел столько иностранной валюты!

– Что вы… не надо… Зачем вы… – лепетал я.

Эммочка не отвечала мне, она неторопливо доставала пачки, одну за другой. Потом она начала аккуратно срывать с пачек обертки и пересчитывать деньги, не спеша, пришептывая по-русски. Эмма считала по-русски! Я вспомнил, что в одной советской книге именно так поймали американского шпиона – человек, оказывается, увлекаясь, всегда считает на своем родном языке, сколько бы языков он ни знал. Я почти бегал по кухне – не мог взять себя в руки.

“Пойди попей холодной водички”, – говорила мне бабушка в детстве, когда я не мог вести себя “как ни в чем не бывало”. Я подошел к крану и налил себе воды.

– И мне, – машинально сказала Эммочка, не отрываясь от своего занятия.

Я подал ей стакан воды, и, когда она вскинула на меня глаза, в них стояли голубые слезы.

– Ах, боже мой, как вы похожи на Марка! – воскликнула она.

Я готов был умереть на месте! Я готов был броситься ей на грудь и зарыдать!

Сейчас я думаю: для чего ей нужен был весь этот спектакль? Разве она не знала, сколько купюр в каждой банковской пачке? Зачем она намеренно затягивала время – сводила меня с ума? Разве она верила, что я сын Марка? Но вот что она хорошо знала – что я люблю, когда меня сравнивают с отцом!

– Возьмите, пожалуйста, – попросила Эммочка трагическим голосом. – У меня просто больше нет, а то бы я… Вам понадобятся деньги, м-м-м…

– Разве в Канаде медицина не бесплатная? – задал я один из своих “глупеньких” вопросов.

– От этого и все проблемы! – зло сказала Эмма. – Марк ходил к разным врачам, и каждый в свою очередь выписывал ему лекарства! Марк принимал тройные дозы!

Эммочка знала обо всем лучше меня!

– Сандро, я никому не скажу ни слова, вы слышите? Это между нами! Ах, если бы я могла дать вам побольше денег!

Она почти плакала.

– Вы знаете, в случае необходимости я могу обратиться к Дороти Окли… – попытался успокоить ее я.

– Что вы! – вскрикнула Эммочка. – не говорите ничего вашей бабушке! Никому ничего не говорите! Все эти странные знакомые Марка, Зак Полски или Иван Иванович… Им просто не с кем поговорить по-русски! Не надо, вы мне обещаете? Я единственный настоящий друг Марка! Это между нами, слышите? Я от всей души хочу помочь ему…

– Я верну вам при первой же возможности! – воскликнул я. – Разрешите, я дам вам расписку?

– Нет-нет! – ответила она и встала. Чемпионский рост. Портрет красавицы в шубе. На кухне. Она направилась к лестнице, а потом, словно что-то вспомнив, остановилась, повернула голову и бросила мне небрежно: – Зачем мне расписка? Я вам доверяю! Но, если вы так настаиваете, у Марка есть какая-то книга из России, вот, пожалуй… для меня это память, знаете… М-м-м…

Я понял. Она пришла за книгой “Путешествие в Персию…” поручика Друвиля. За рисунками Орловского. Надо успеть взять за хорошую цену – на случай, если Марк не встанет. У нее, наверное, уже готовы бумаги… По-видимому, Марк, доверчивый и болтливый, сообщил Эмме, что собирается подарить мне эту книгу…

– Я дам вам расписку… – машинально повторил я.

Бумага тут же вынырнула из черной сумочки. Ручка. Я рванулся из кухни вон. Она двинулась за мной. “Вот, вот, здесь… не надо карандашом…” Да отстаньте от меня! Как выдержать и не сказать ни слова? Заваленное пианино, на котором Марк играл однажды до полуночи, а потом спросил: “Кому я такой нужен, а?..” Блондинка в маленькой машине, дома и горы… Мне, папа, ты нужен мне! Как же она поняла, что я не подпишу? Ведь я не проронил ни слова! Быстро сгребла со стола деньги, бегом направилась к лестнице…

Взгляд. Вот чем мы похожи с Марком – у нас одинаковый огненный взгляд.

37

Солнце больше не грело и не светило, не пробивалось к нам сквозь облака. Марк уже не заказывал погоду: видно, ему было трудно это делать на расстоянии, он уехал лечиться. Я жил один и очень скучал по моему сумасшедшему отцу. Я по-прежнему любил его и носил свою любовь в сердце, как рану.

Мсье Туччи приходил по утрам и помогал с “решением юридических и финансовых вопросов” – объяснял мне, как разбирать почту и оплачивать счета. Я потихоньку начал зарабатывать – иногда рисовал Ленина и отдавал Заку Полски, а чаще убирал лопаткой снег у нас и у соседей. Лоран даже обрадовался, когда я вызволил его из этой обузы, – сказал, что снега на всех хватит. Обидней всего почему-то мне было подбирать какашки за собакой Баскервилей – и как Лоран с этим справлялся? Сейчас я уже забыл, а тогда еще помнил, что в Грузии собаки редко живут в домах, и вообще с ними обращаются как с собаками! Они обитают во дворе, спят в конуре и едят объедки!

Дороти Окли, моя бабушка, регулярно звонила мне, но не приезжала. Шапиро очень кратко выдал, почему она не идет на сближение, как космический корабль на стыковку: “Миссис Окли очень богата”.

– Ну и что? – спросил я.

– Чем ты богаче, тем больше людей лезут к тебе в друзья и родственники, – сказал Шапиро, – приходится быть осторожным.

Я сам предложил мсье Туччи сдать мою кровь на анализ, чтобы развеять сомнения его “клиента”, но он ответил, что для эмиграционных властей мое родство с отцом не имеет никакого значения, так как Марк американец, а не канадец, поэтому “вы вдвоем можете решить этот вопрос на досуге, не сейчас”. Мсье Туччи занимался проблемой, как оставить меня здесь, где я нужен своему отцу. “Марку предстоит долгая дорога назад, – сказал он, – лично я не доживу”. Наверное, это понимала и моя американская бабушка, поэтому она “вкладывала капитал” в меня.

Я редко вспоминал то, откуда шел или бежал: не хотел. Память перебирала косточки моему прошлому, отделяла шелуху от зерен, оставалась одна горькая суть. Только сейчас, оглядываясь назад, я понимал, что поезд в никуда ехал не мимо, а наезжал на нас, и не было непострадавших… Там, в стране, не удержавшейся в неловкой позе на одной ноге, в стране, которая была тюрьмой для невинных, где птички в клетках пели песни о любви, а женщины стучали каблучками в ночи, как сердце, как сердце…

Я часто звонил Заку Полски и просился в его клуб. Вода брала меня в свои объятья, как любовница, не успевшая устать от самого неизведанного в мире советского секса. Я плыл и плыл – оттолкнулся от стены, назад, снова вперед, потом назад… О счастье! Вода в бассейне была синей, словно в ней полоскали волосы тысячи Эммочек. Однажды я сказал об этом Заку. Он изумился:

– У Эммы Берг голубые волосы?

– А разве вы не замечали? Она красит их синькой!

– Как бы я заметил? – усмехнулся Зак. – У меня дальтонизм!

– Как же вы собрали свою коллекцию, если не различаете цвета? – удивился я.

– Зато я различаю подпись автора, тут меня не проведешь! – рассмеялся Зак.

– Так вот почему вам не понравился портрет Лили Лории! – радостно воскликнул я. – Там же вся красота в цвете!

– Да, и ваша подпись, простите великодушно. Разве у меня есть время ждать, пока вы станете знаменитым? Умоляю вас, я ведь могу умереть завтра! Мне бы только успеть пристроить Орловского в приличный музей, больше я ничего не хочу! Вы знаете, в чьих руках сегодня арт?

Он не успел. Незадолго до смерти Зак продал свою коллекцию Эмме Берг – за бесценок, как он говорил, практически выменял на обещание, что она сумеет не разбивать коллекцию, а поместит ее – целиком – в музей. Ему пришлось признать, что имя умершего обувного магната открывало больше дверей, чем его собственное имя живого коллекционера и знатока. Выяснилось, однако, что работы Орловского не представляют особого интереса по той простой причине, что их много, лишь книга Друвиля является исключительной редкостью. Эммочка встретилась с директорами нескольких музеев, предлагая “восточно-европейское искусство из семьи Берни Берга”. Хотелось ли ей увековечить память своего мужа или это была попытка объединить пятерых детей? Я помогал ей во всем и был готов предоставить книгу “Путешествие в Персию…”, которую Марк подарил мне, для любой экспозиции, лишь бы коллекция не выглядела “кастрированной”. Однако музеи один за другим отказали Эмме Берг из-за отсутствия места. “Вечные дети” объединились – в последний раз, кстати, – когда вступили в права наследства. Они выставили коллекцию на аукцион, и многолетний труд Орловского – и Зака Полски – мгновенно разлетелся по разным странам.

В клубе Зак любил валяться в шезлонге, окруженный зелеными пальмами и снегом за огромными окнами, и поучать меня.

– Эта ваша манера задавать наивные вопросики мне страшно нравится, – ворковал он. – А как вы все время бегаете за советами? Привыкли жить под диктовку, там, в своей стране Советов… Нарисуйте автопортрет – получится портрет советского человека! Ну, спросите меня – что у вас там сейчас на языке?

– Когда вы узнали, что вы гей? – спросил я. Видимо, именно этот вопрос волновал меня в тот момент.

– Я всегда это знал!

– А когда вы узнали, что я не гей?

– Как только увидел вас в ваших незабываемых синих трусах!

– И вы сразу же догадались?..

– Да еще до того, как вы открыли дверь!.. Да еще до того, как вы сбежали по лестнице!.. Я подумал: вот второй Марк, не от мира сего, спустился с небес! И алый флаг у него в руках: “Не гей!”

Я никогда не обижался на него, а он – на меня. Я мог бы дружить с ним вечно, если бы он жил вечно, мой душистый старичок.

38

Снега действительно хватило на всех, и с лихвой. К концу зимы в магазинах удешевили маленькие машинки, которые поглощали снег и направляли его струей в кучу, как в стог. Я купил – пригодится на следующий год.

Я остался.

Марк говорит, что Канада – лучшая страна в мире, потому что она одной ногой стоит в коммунизме. Мы оба надеемся – каждый по-своему, – что она не застрянет в этой неловкой позе надолго.

Я много лет ждал, когда наконец стану знаменитым, чтобы стать дорогим. Я много лет рисовал круглую голову Ленина, потому что на это всегда был спрос. “Бери свой быстрый карандаш, рисуй…” Однако впервые меня заметили не благодаря портретам, а в связи с выходом книги “Секс в СССР”. Ленина я подписывал старым именем, хотя зовут меня теперь Александр Окли, А. О. Я мало выставляюсь, но много работаю. Иногда, очень редко, мне кажется, что кто-то водит моей рукой. Может, это балуется солнце или это мои дорогие старички и старушки вдохновляют меня со своих синих небес.

Серию портретов пожилых людей закупил один европейский музей, и она недавно покинула Монреаль. Когда мы подписывали бумаги, молодой адвокат не удержался и высказался, что сумма договора почти равна цене самой известной моей картины, “Ремейк”, а карандашные работы идут как “бесплатное приложение”, “подарочек с покупочкой”. Мне было больно, ведь я люблю их всех. К карандашу, по-моему, вообще несправедливо относятся. Совершенно неважно, чем рисует художник – карандашом, маслом, пером, пальцем, носом или даже… Да чем угодно, лишь бы это было хорошо!

На картине “Ремейк” в центре две фигуры, мужская и женская, в цвете. Мужская фигура расположена по низу, она будто собрана из нескольких частей, лишена пластики, разломана на куски, а женская, вверху, выгнута-изогнута с неимоверной силой. Кажется, что обе фигуры – в воздухе, может, они падают, а может, взлетают. “Поди ко мне!” – шепчет женщина, и мужчина тянется к ней изо всех сил… Вокруг центра – карандашные портреты пожилых людей, и все они смотрят нам в глаза, застыли в ожидании. Женщина в шляпке с вуалью, красавец с сигарой, мужчина в круглых очках с седыми волосами до плеч и чуть отрешенным взглядом, старичок с растянутыми в улыбку губами, будто он произносит французское слово “марди” (вторник)… Их уже трудно удивить, и все же… Они словно спрашивают: ну как же, встретятся двое влюбленных? Бывают ли в жизни ремейки? Да? Нет?

И у каждого – свой ответ.

Когда я впервые выставил эту картину, Эмма Берг пришла на нее посмотреть. Был уже поздний вечер, и галерея закрывалась. Охранник сказал, что видел, как высокая пожилая женщина прошла в зал, и продолжил читать свой журнал. Что-то там было смешное и о сексе, невозможно оторваться. У входа ее ждал черный лимузин, шофер не выключил мотор. Она бросила ему: “Я быстро!” И вошла.

Эммочка оставалась наедине с картиной всего несколько минут. Может быть, вся жизнь пролетела перед ее глазами, как бывает перед смертью.

“Быстро, быстро, – думал шофер, – каждый раз говорит – быстро, а потом исчезает с концами”. Он снял свою фуражку и положил на сиденье рядом.

Охранник оторвался от журнальчика и пошел за ней. “Я хотел сказать, что мы закрываемся, – объяснил он потом, – я ведь знал, что она там”.

…Потому что он не услышал ее шагов – стука одиноких женских каблучков в ночи. Тик-так, тик-так, тик-так… Да – нет, да – нет… Да? Нет?

Да…

Опера

1

– Я ничего не вижу.

– Идите на мой голос. Сюда. О, какое страшное у вас лицо!

– Пуля попала мне в глаз.

– Вы прослушали инструкцию во втором отделе?

– Да.

– Приступайте.

– Я был убит на войне…

– Нет, это не война, а военный конфликт.

– Как скажете. Мы перешли в наступление, нам надо было захватить мост. Я бежал по полю, когда пуля попала мне в глаз, и я упал. Все.

– Почему вы оказались в зоне конфликта?

– Утром за мной зашел школьный товарищ и сказал, что они едут на войну. Извините, в зону военного конфликта, на море. Он сказал, что один из ребят заболел и в машине есть место. От нашей деревни до зоны конфликта ехать всего несколько часов.

– Вы согласились не раздумывая?

– Да.

– У вас было оружие?

– Автомат Калашникова, но не мой, а того парня, что заболел.

– Вы сразу же выехали?

– Нет, мы еще чай выпили вместе.

– Какое участие вы принимали в военном конфликте?

– Что?

– Вы убили кого-нибудь?

– Я не успел.

– Вы сожалеете об этом?

– Было бы справедливее, если бы и я кого-нибудь убил, не только меня, а? Как вы думаете?

– Вы не имеете права задавать здесь вопросы.

2

Когда ночи вдруг стали жаркими, как объятия женщины.

Когда до Тбилиси с моря долетели чайки. Птицы грязные и крикливые. Добежали беженцы. Тоже грязные и крикливые. И разруха пошла за войной по пятам, как грузинская жена, сопровождающая мужа.

Когда дерево, что росло посредине дома моего – между печкой без газа и краном без воды, – выбросило ягоды белые, ягоды-альбиносы.

Я забрался на крышу – дерево торчало из крыши, как труба, – и выше, по стволу. Я увидел, что оно умирает. Муравьи перестали ползать по нему, вверх-вниз, вверх-вниз, суетливые и озабоченные, как мы.

Я задумал написать оперу, в которой все – мертвые. И вот они являются на тот свет и ждут встречи с Богом. И прижимают к себе вещи и вещички, которые передали с ними рыдающие родственники. Но их встречают какие-то бюрократы, задают вопросы, заполняют бумаги, отбирают вещи и вещички…

Не знаю, почему я выбрал такую тему. Может, потому что я видел мертвецов почти каждый день. Не хоронили только в понедельник и пятницу, но панихиды проводились ежедневно. Если, конечно, не футбол. А то кто ж к тебе придет, если игра? Или от жары. В такую погоду петь над покойником – лучше самому умереть.

От жары даже тараканы потеряли разум. Выползали на середину комнаты и устраивали совещания, долгие, как партсобрания. Для меня это был верный знак – сейчас тряхнет. Я больше не боялся землетрясений. Я однажды танцевал, когда трясло. Эстате снимал туфлю и бил тараканов каблуком. И ждал: кто следующий, а?

Это лето пришло без весны. И без запаха фиалок. Каждую весну на всех углах улиц продавали фиолетовые фиалки. За пять копеек продавали весну. Сейчас торговали трупами и местами захоронений. Обменивали пленных. Брали пленных впрок. И пули купить было проще, чем цветы.

Жужуна опять пополнела, и ее глаза ушли вглубь, как амбразуры. Она закрывала их, чтобы не видеть, как я одеваюсь. Как я ухожу. Свешиваюсь с балкона и прыгаю наземь. Ее родители на первом этаже притворяются спящими. Их подбрасывает от моего прыжка, как от землетрясения. Мы привыкли к землетрясениям так же, как и к войне.

Горючее пропало, и по улицам, словно собаки на поводках, рыскали только троллейбусы. Их брали приступом, как крепости. Забирались на крышу. Водитель выходил и просил людей: “Слезайте, я из-за вас в тюрьму пойду!” Он пытался стащить их за ноги, а они отбивались. Пассажиры со вжатыми в стекла носами орали: “Езжай, чего стоишь!” Пот мочил им резинки трусов.

Трусы у всех были из красного шелка. Советский флаг, а не трусы. Шелк прилипал в жару к телу, как поцелуй.

И кто-то все-таки попал под колеса. И Васо, соседа моего, затаскали по кабинетам полиции. А у Васо ноги опухали. Он всю жизнь провел в шлепанцах. Он троллейбус водил не обувшись. И теперь он ходил на допросы в ботинках и плакал легко. И какой-то полицейский сжалился и сказал ему прямо: “Человек чуть не погиб, а ты отсюда бесплатно выйти хочешь”. И мы собрали во дворе кто сколько мог, и Эстате сдал больше всех. Эстате теперь считал себя виноватым во всем, что происходило на Земле.

А жилец с восьмого этажа, художник, поймал голубей и выкрасил их в розовый цвет. Розовые голуби летали в бледном небе вместе с грязными чайками и какали. Мужчины решили, что он педераст. А Аннушка сказала: “Спасибо тебе, Господи, за то, что на свете есть красота”.

И однажды на чьих-то похоронах какая-то женщина кричала так, что умерла. И ее понесли на руках, высоко подняв над толпой, и все смотрели на ее трусы, красные, собранные резинкой у колен. И Эстате сказал: “Вот меня никто не будет так оплакивать, чтоб умереть”. Но никто не вспомнил, кто эта женщина или какое отношение она имела к покойному.

И я понял, что скучаю по тебе, как по марту, как по цвету фиалок, как по запаху весны.

3

По воскресеньям я хожу в церковь. Я пою там вместе с Эстате. Двор церковный – в грязных перьях. Чайки бьются за кусочки хлеба. Поп подает нищим, придерживая рясу. Бабы-фанатички идут за ним и тоже приподнимают длинные юбки. Нищие бросаются за подаянием, отталкивая друг друга.

Я не люблю попа, потому что знаю его хорошо. Он когда-то учился в моей школе и был дрянью. Если нас ловили курящими в туалете, он кричал, что не хотел курить, это мы вставили сигарету ему в рот. Наша директриса, Маро, раздавала нам оплеухи, но не трогала его. Она говорила, что из него все равно ничего не выйдет.

И когда это случилось, в церковном дворе, поп был виновен, как ни крути. Это он попросил Эстате: “Сделай что-нибудь, нельзя, чтобы ворон сидел на церковном кресте”. Потому что для Эстате что вороны, что чайки. И теперь Эстате мучит раскаяние.

Хотя кто больше виновен, чем я?

Эстате будит меня по воскресеньям, и мы идем в церковь. Напрямик, через кладбище для знаменитых людей. Знаменитых мертвецов так много, что они лежат в земле в обнимку. От землетрясений, которые трясут нас, как в сексе, памятники скосились и тоже падают друг другу в объятия.

Эстате теперь чаще заходит к нам в дом. Снимает туфлю и бьет по полу. Раньше говорил, что не может видеть, как дерево растет между печкой и краном. Все предлагал мне его спилить. Хотя это было единственное дерево в нашем дворе. Сад уничтожили двадцать лет назад, чтобы построить восьмиэтажки. А оставшиеся деревья прошлой зимой пошли на дрова.

В восьмиэтажках жили все – Ия, Эстате, полковник, Аннушка, худой историк с толстой женой, а также бабка моя, нелюбимая. Ни в одной квартире не было даже веточки. И живности не было – ни собак, ни рыбок. Одни тараканы. Те, кто умер или переехал, продолжали числиться жильцами, чтобы не пропали талоны на продукты.

Полковник, правда, пытается развести на балконе помидоры. Он поливает их на рассвете, когда не может заснуть. Полковник – русский. Он воевал в Афганистане, а потом его списали к нам. Потому что климат у нас похож на афганский, а он к нему привык.

Он выходит на балкон с чайником, и все старые девы с нашего двора тут как тут. В прозрачных ночных рубашках. Делают вид, что разбужены звуком воды. Помада на губах, бигуди в волосах. Они кажутся себе сексуальными. Полковник забыл про секс еще в Афганистане. Он пьет до рассвета, поливает помидоры, а утром идет на базар продавать бутылки.

Аннушка кричит по утрам павлиньим голосом: “Мамочка, а-ах, еще, еще!” Никакая война не заставит ее замолчать. Аннушка влезает в свой корсаж. Маленькая Анна, внучка Аннушки, затягивает ленты на ее спине. Груди Аннушки ползут к небу. Ее шея исчезает в двух шарах – головы не повернуть. “А-ах, еще, еще!”

В детстве я мечтал, что меня однажды позовут к Аннушке. Я упрусь ей ногой в зад и затяну все ленты до предела. Ах, мамочка… И кажется, я не любил Ию. Тогда, в детстве. Я бегал со всеми детьми со двора за ее отцом и кричал: “Ги-жи, ги-жи!” (“Сумасшедший!”) Потом появлялась Ия, рыжая, бледная, в тонком платье, всегда не по сезону, и брала своего отца за руку. Она провожала его мимо нас, как сквозь строй.

В то время весна приходила после зимы, как по расписанию. Зимой иногда выпадал снег. Старики надевали галоши. Черные и блестящие, как правительственные машины. Все становились поэтами. Запирались на чердаках и писали поэмы о любви. Снег таял быстрее, чем выходили рифмы.

Я знаю, я сам писал поэмы о любви.

И приходил март, который называли “гижи”, как Ииного отца. Погода менялась десять раз на дню – то снег, то дождь, то солнце. Не понять. И запах фиалок. На всех углах улиц – фиолетовый цвет.

Я думал о тебе, Ия, в это воскресенье. Черный ворон летал над моей головой.

4

Мы с Эстате работали каждый день. В нашем городе убивали чаще, чем на войне. Люди умирали от голода, еще не названного голодом. Исхудалые интеллигенты воровали на базарах фрукты-овощи. Подбирали с земли окурки. Умирали. Не было бензина для катафалков. Легковые машины, редкие, разъезжали с гробами на крышах. Живые люди часто выглядели как мертвецы.

Я не искал героев для своей оперы. Я выбирал их тщательно из большого числа претендентов. Я создавал образы, основываясь на конкретных лицах. Каждый день я рассматривал нового мертвеца, и родственников его, и вещи, что закладывали с ним в гроб, и выбирал. И обобщал.

Либретто я набросал быстро, а теперь работал над диалогами. Я думал придать им поэтическую форму позже. Основными персонажами были мужчины. Это лишало мою оперу привлекательности. Я пел за всех, кого создавал, и зевал. И уже тогда, в самом начале работы, я решил, что неплохо было бы, если бы среди мертвецов затесался хоть один живой человек.

Я не обсуждал свои планы ни с кем, даже с Нанули. Нанули не всегда понимала меня, как всякая мать. Она говорила мне: “Женись на Жужуне!” Она была счастлива, что я похож на отца. А я не разделял ее восторга, и это ее обижало.

Мой отец умер, когда мне был всего год. Я не помню его совершенно. Я знаю его по фотографии, которую Нанули прибила к дереву в центре нашего дома. Муравьи иногда сбивались с курса и ползли по его лицу. Я ждал его все мое детство. Я не верил, что он умер от аппендицита, когда чьи-то папы умирали как герои. Я хотел, чтобы он собирал мне ягоды с крыши. Я ждал, а он не пришел.

Мы жили с Нанули между двумя восьмиэтажками, и ягоды, фиолетовые, покрывали крышу, как снег. Участковый часто напивался и барабанил нам в дверь: “Лучше сами убирайтесь, а то приведу трактор и все разнесу!” Оказывается, нашего дома больше не существовало на каких-то официальных картах. Мы должны были теперь съехаться с бабкой по решению какого-то там начальства.

Но мы не любили нашу бабку, ни я, ни Нанули. Мы продолжали жить вместе с деревом, наблюдая за суетой муравьев.

Я брал у бабки уроки фортепиано. Она поджидала меня с линейкой в руках. Я играл, сидя на двух подушках и дрожа от страха. Бабка оттягивала конец линейки и давала мне по пальцам, когда я ошибался. Или по губам. Потом хватала меня за волосы, у виска, и таскала за собой по квартире.

“Что поделать, – говорила Нанули, когда я плакал, – иначе не поступишь в консерваторию”.

Я хотел поступить в консерваторию, чтоб меня перестали бить. И я окончил консерваторию и теперь пою на похоронах вместе с Эстате, портным-пенсионером.

Бабка пыталась выдать Нанули замуж, много раз. Она ходила в общественные бани и в парикмахерские и заводила нужные знакомства. У нее был список всех городских женихов. Она не могла пережить, что мой отец был деревенским. Бабка запрещала мне называть Нанули мамой и хотела усыновить меня, потому что боялась, что Нанули не возьмут замуж вместе со мной. “Кому она нужна с этим уродцем?” – говорила бабка. Знать, бабка тоже признавала, что я похож на отца. И Нанули не взяли, может быть, и впрямь из-за меня.

Моя бабка умерла в прошлом году. Она не закончила жить, она закончила умирать. Ее разбил паралич десять лет назад, и Нанули переехала к ней, чтоб убирать говно. Бабка почти не говорила в последние годы. Она шевелила пальцами одной руки. По-моему, она нащупывала линейку, когда видела меня.

Восьмиэтажки смотрели другу другу в окна, как пехота – в лицо врага. Дома были забиты девицами, не дождавшимися супружеского секса. Молодых мужчин стало мало из-за войны. И хлеб выдавали по одной буханке в руки, никто не хотел в семью лишний рот.

И по ночам все чаще нас болтало, как в последнем вагоне поезда.

Я просыпался от стука ягод по крыше и бежал в восьмиэтажку будить Нанули. Все бежали мне навстречу. Старые девы прыгали через три ступеньки. Спасали никому не нужную жизнь. Матери волокли кричащих детей и сумки со столовым серебром. Полковник хватался за именной пистолет.

После землетрясения всегда шел дождь. И улицы становились мокрыми, как утренние цветы.

А потом сразу – жара.

Женщинам надоело стесняться. Они надели платья без рукавов. Их подмышки выбритые, сизые, как лица заключенных. Их руки полные, как ноги. Они прижимали к телу сумки, когда ходили по базарам. Весь город был один большой базар. Заключенные задыхались.

Все ходили к гадалкам и спрашивали про будущее. Некого было больше спросить. Гадать было грешно. Грех можно было замолить. По воскресеньям все церкви были полны.

Я часто слушал, о чем просили люди Бога. Тоненькие маленькие девочки зажигали тоненькие маленькие свечечки и просили смерти врага. Смерти президента. Смерти! Смерти! И Бог, бессмертный, как и Ленин, выслушивал молитвы и молчал.

5

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, батоно! Вы чей сын будете?

– Вы не можете задавать здесь вопросы. Здесь вопросы задаю я.

– Я не хотел вас обидеть, батоно. Я человек старый, я многого не понимаю.

– Сколько вам лет?

– Я не знаю.

– У меня есть ваше личное дело. Вам девяносто три года.

– Девяносто три? Ну хорошо.

– Вы прослушали инструкцию во втором отделе?

– Простите?

– Вы должны рассказать Чрезвычайной комиссии о последнем дне вашей жизни.

– Кому я что должен, всем все прощаю.

– Не понимаю.

– Если кто ждет от меня чего-то и ненавидит меня за это, я им прощаю.

– Ваши показания очень важны. Вы на сегодня старейшая жертва военного конфликта. Постарайтесь вспомнить ваш последний день во всех подробностях.

– Почему у меня нет мизинца?

– Напоминаю вам: вы не имеете права задавать вопросы. У вас отрезали мизинец, потому что не могли снять с него перстень. А портрет вашей жены Маргариты, что был при вас, не тронули.

– Вы все знаете, батоно. Зачем же вы спрашиваете?

– Поймите, пожалуйста, Чрезвычайная комиссия временно работает в вашем регионе и собирает информацию о военном конфликте.

– А что вы потом делаете с этой информацией?

– Я передаю ее в четвертый отдел.

– Маргарита, любовь моя. Я хочу видеть Маргариту.

– Пожалуйста, отвечайте на вопросы. Вы меня со всем замучили. Подумайте, вам еще столько отделов проходить!

– Какие отделы? Что? Я не понимаю.

– Ну, вы встретитесь с сотрудниками нескольких отделов, а потом в седьмом отделе вам сотрут память, и…

– Зачем стирать мою память, батоно? Я и так ничего не помню.

– Это безболезненно. Вы же сейчас ничего не чувствуете.

– Я люблю. Запишите: я люблю.

6

В один из воскресных дней мы с Эстате выехали в деревню под Тбилиси. От нее до зоны конфликта – всего несколько часов. Отпевали покойника в такой маленькой церкви, что его ноги торчали наружу. Пошел дождь, и женщины сомкнули над ногами черные зонты. Мы с Эстате пели у входа. Вода затекала нам в рот.

Начали выносить гроб. Эстате засуетился, желая помочь. Мужчин было мало. Мертвец был в белом костюме, как жених, и в черных туфлях. Лицо его – под белым полотенцем.

Женщины зарыдали хором и обступили гроб. Они подталкивали девушку в черном, с крестом на груди, жену, наверное, или невесту. Они заглядывали ей в лицо и ждали, когда она закричит. Хору нужен был солист. Она молчала и портила этим все горе.

Процессия в черном с мертвецом в белом стала спускаться по горе к кладбищу. У разрытой ямы стояла машина, на ее капоте – две бутылки вина и хлеб. Гроб поставили наземь, и женщины завыли в последний раз. А девушка – опять ни звука.

И тогда старуха в черном, с кривыми пальцами сорвала с лица мертвеца полотенце.

Я понял, что падаю, я понял, что кричу. Эстате держал меня за ребра, а я кричал и бился в его руках.

У мертвеца было страшное лицо. Пуля прошла через глаз.

Под гроб просунули веревки и стали опускать его в яму. Старуха с кривыми пальцами бросила первую горсть земли и пошла по горе вниз, не оборачиваясь. Девушка – жена или невеста – будто очнулась и теперь рвалась к яме, где исчезал под землей гроб. Ее крест болтался на груди. Мужчины отпивали из стаканов и выплескивали вино на могилу. Вино смешивалось с каплями дождя.

Нельзя поддерживать друг друга, выходя с кладбища. Я шел один по мокрой траве. Эстате шел рядом, молчал и, наверное, чувствовал себя виноватым. Я сказал ему, что хотел бы вернуться в Тбилиси сразу, не дожидаясь свадьбы. Он начал расспрашивать насчет машины, но ничего не достал. Люди, с которыми мы приехали на похороны, были приглашены и на свадьбу, а больше машин не было.

Невеста втягивала живот, как Аннушка, когда вставала вместе с женихом выслушивать тосты. Я немного пришел в себя. Я заметил за длинным столом лица, знакомые с похорон. Старуха в черном, с кривыми пальцами сидела напротив и пила не хуже тамады.

Не было возможности поговорить с Эстате. Он развлекал сидящих вокруг женщин. Эстате всюду находил женщин, готовых прижать его лысую голову к своей груди. Ему за это часто попадало. Обсуждал он обычно две темы: был ли Горбачев американским шпионом и можно ли мужчине танцевать ламбаду. И женщины расстегивали кофточки, задыхаясь от смеха.

Я хотел спросить Эстате, думает ли он, что я убийца? Странное совпадение, не правда ли? Пуля – в глаз. Почему мысли мои извилисты, как улицы в Тбилиси? Виденья мои зыбки, как сны, мечты или воспоминания. Зачем я пишу оперу? Почему я сплю с женщиной, которую не люблю?

Нас было много в машине по дороге в Тбилиси, и я молчал, а патруль останавливал нас тут и там, и проверял документы, и обрывал мои мысли. Я хотел говорить об опере. Я оглядывал патрульных с автоматами наперевес. Кто следующий, а? И потом, когда я пробрался к Жужуне и она открыла свои амбразуры, я хотел только, чтоб меня выслушали. А Жужуна сказала, что любит меня, и я опять замолчал, глядя в окно.

Я никогда не говорил тебе этих слов, Ия. Я пишу оперу для тебя.

7

После похорон воина, погибшего от пули в глаз, я не писал несколько дней. Однако очень скоро я сумел убедить себя, что я ни в чем не виновен. Произошло случайное совпадение, вот и все. Я не имею и не могу иметь отношения к смерти парня на войне.

И я продолжил свою работу. Я возвращался от Жужуны за полночь и ждал, пока небо станет светлей. Я смотрел из окна на то место между восьмиэтажками, где должен был появиться серый кусок неба. Я не мог работать по ночам, потому что свечи, припасенные с зимы, расплавились от жары.

Потом я поднимался в бабкину квартиру и проигрывал то, что написал. Нанули гостила в деревне у родственников отца – они ее подкармливали, я думаю, – и я был один. Кто-нибудь из соседей обязательно стучал мне в дверь. Либо говорил, что нельзя играть, потому что у кого-то на каком-то этаже горе и все слышно, либо, наоборот, просился послушать.

Я любил, когда приходила Аннушка. Прямая спина и бюст под подбородком, будто она держит его на подносе. Аннушка садилась со мной рядом, а маленькая Анна стояла возле пианино и следила за моими пальцами. Глаза маленькой Анны трепыхались за стеклами очков, как рыбки в аквариуме. “Ах, – говорила Аннушка, – я забываю, что война. Играй, играй! Господи, что люди делают? Что им не нравилось? Ведь как мы жили при Союзе? И мясо было, и масло, и у всех в доме пианино было. Мы с мужем ходили в оперу раз в неделю, раз в неделю! И в театр…”

Мне нравилось, как Аннушка пахнет. Я преклонялся перед ней за то, что она красивая, несмотря на свой возраст, несмотря на войну. И я не знал, как выразить это. Иногда, на богатых похоронах, я просил, чтобы мне вместо денег дали цветы. Я приносил их Аннушке, и ее глаза наполнялись слезами. “Ах, – говорила Аннушка, – ах!” А я молчал.

Я умею выражать себя только в музыке.

Эстате бегал по всему городу, чтоб найти нам работу. Становилось все трудней. Уже профессиональные певцы из театра оперы и балета подрабатывали тем, что пели на похоронах. Электричество давали на два-три часа в день, а то и нет, потому магнитофоны не могли заменить нас – только певцы. Но многих хоронили вообще без музыки.

Эстате решил, что иногда мы должны петь бесплатно, зато кто-нибудь запомнит нас и потом, когда понадобится, пригласит. Таким образом мы попали на похороны очень старого старика. Родственники выкупили его труп за большие деньги, у них не осталось на музыку.

Мы прошагали почти через весь город. Троллейбусы стояли. Наш Васо все дни проводил во дворе в шлепанцах. Люди шли по проезжей части улиц, как на параде. Все в пыльной одежде, все в стоптанных туфлях. Встречали знакомых – сбивались в кучу. Разворачивали газеты, свернутые в трубочки, и прикрывались от солнца.

Старик жил на самой окраине города, в конце Сабуртало. Женщины подметали двор перед панихидой и пересмеивались. Дети гоняли мяч и кричали. Не было той тишины, торжественной, которой обычно окружают мертвеца. Мы вошли в комнату с гробом посередине, и никто не вышел нам навстречу.

Я сел на один из стульев, расставленных у стены, и посмотрел на покойника. Старик был похож на Сталина. Он и руки держал, как Сталин в гробу, – по швам, а не сложенные на груди. Старик до пояса был прикрыт шелковым покрывалом, и у ног его лежал женский портрет.

Эстате пошел поговорить с родственниками. Он предлагал им наш репертуар. Иногда люди просили исполнить похоронные песни той части Грузии, откуда был покойник. Мы выполняли волю заказчика.

Родственники старика спросили, можем ли мы спеть что-нибудь по-французски, старик, оказывается, был из старой интеллигенции, обучался в Париже. “Это будет ему приятно”, – сказала женщина с растрепанными волосами, дочь старика. Она говорила о нем как о живом. Она сокрушалась, что нельзя включить вентилятор: “Ему ведь жарко в костюме”.

Впрочем, я часто наблюдал, как людям в дни горя изменял разум.

Я сказал, что по-французски могу спеть только “Марсельезу”, и дочь старика сразу согласилась.

Появились люди. Они обходили гроб по кругу и пожимали руки родственникам. Родственников собралось довольно много. Женщины сидели возле стен, мужчины стояли. Никто не плакал. Разговаривали шепотом. Хруст разворачиваемых букетов. Запах женских духов. Запах мертвого тела.

Старику было жарко в костюме.

Мы с Эстате запели. Эстате закрывал глаза, когда пел, а я осматривал женщин, проплывающих мимо гроба и мимо меня. Людской поток стал гуще. Я запел “Марсельезу”. Люди пошли бодрым шагом, в такт музыке. Или, может, они просто спешили вернуться домой до темноты.

И вдруг дочь старика закричала павлиньим голосом.

“Не дали тебе умереть по-человечески, – причитала она, – на старика руку подняли! Будь они прокляты, фашисты это, а не люди! Маргарита, куда ты смотрела? Из-за перстня какого-то человека убить? А он никого в своей жизни не обидел! Девяносто три года прожил, а никто дурного слова не скажет! Вайме! Горе мне!”

8

В самый разгар жары ударил град. С неба падали льдинки величиной с кулак. Машины, что стояли в нашем дворе без движения, с тех пор как пропал бензин, покрылись вмятинами, как оспинами. Град сбил с моего дерева ягоды и листья, и теперь оно умирало в наготе.

Тут же начались разговоры о том, что Бог шлет нам наказание за грехи. И землетрясения – тоже не зря. Хотя многие выдвигали предположение, что землетрясения вызываются искусственно врагами Грузии. Есть специальные засекреченные лаборатории, вы не знали?

Газеты печатали статьи, полные намеков, рядом со списками погибших на войне. Газеты пытались услужить общественному вкусу. Телевидение тоже. В те редкие часы, пока работал телевизор, показывали мужчину с глазами совы, который проводил с экрана телепатический сеанс, вылечивал рак и заживлял раны. Другой, тоже взглядом, заряжал воду положительным зарядом. Мои соседи выстраивали перед телевизором батареи бутылок и лечились от всего.

Людям обязательно нужно верить во что-то, что невозможно понять.

А я не хотел. То, что происходило с моей оперой, не поддавалось объяснению, но я не искал в этом мистики. Я понимал, что совпадение, произошедшее дважды, едва ли может быть случайным. И почему именно сейчас все началось, когда у меня уже полно героев? Я пытался докопаться до причины, но знал, что не смогу остановить работу над оперой, даже если ничего не пойму. Недописанные арии звучали в моей голове. Голоса мертвецов срывались на верхних нотах.

Смешно сказать, но мои герои были для меня живыми людьми, и я не мог заставить их замолчать.

Я размышлял над оперой, отвлекаясь на каждодневные похороны и панихиды. Я активно участвовал в жизни двора. Никто не работал, некоторые только подрабатывали, и жизнь, зажатая между двумя восьмиэтажками, бурлила.

Однажды утром обворовали полковника. Он ходил на базар продавать бутылки, за ним, видно, следили. Васо сидел во дворе в шлепанцах и видел трех незнакомцев в подъезде. Но он побоялся спросить их, кто они и к кому.

Полковник еще не вернулся, но соседи вошли в его квартиру, увидев распахнутую дверь. Объясняли друг другу: “А я подумал, может, человеку плохо, дай посмотрю”. Аннушка, держа грудь на подносе, рассматривала афганские фотографии. Старые девы бросили хлебную очередь и сидели по две на стульях.

Худой историк явился вместе с толстой женой. Никто не поздоровался с ними, кроме маленькой Анны, внучки Аннушки. Они надоели всем со своими политическими дебатами. Каждый раз заводили их во дворе и отвлекали старых дев от грез.

Полковник пришел наконец, разорался и всех выгнал. Участковый боялся войти к нему и позвал Эстате. Эстате взял меня. Полковник в нашем дворе общался только с Эстате. Их объединяло чувство вины перед человечеством.

Участковому надо было заполнить бумаги, но надежды на то, что кого-то найдут, не было. Васо не хотел давать показания. Он боялся за дочь, “девушку на выданье”, как он называл свою старую деву. Полковник ходил по квартире в трусах, не красных из принципа, и повторял, что ему ничего не нужно, кроме именного пистолета. И я вспомнил, как видел его, с пистолетом у виска, во время землетрясения.

Эстате пытался объяснить полковнику, что надо дать полицейскому взятку, а то он не пошевелится. У Эстате не хватало русских слов. Участковый понимал и по-русски и по-грузински, но в разговор не встревал. Он ждал. Полковник вдруг отвлекся и пожаловался участковому, что голуби какают на его помидоры. Художник с восьмого этажа, педик, прикармливает голубей, а они срут.

Мы с Эстате заторопились. Мы шли на похороны, как всегда.

Полковник отвел меня в сторону и сказал, не глядя в глаза: “ Ты там поговори с ребятами, если кто пошутить захотел. Я же боевой офицер, мне этот пистолет генерал вручал”. Мне даже не было обидно, что полковник считает меня вором или другом воров. Кто знает, что бы я делал на его месте. Полковнику без пистолета было как Че Геваре без революции – ни жить, ни умереть.

Мы с Эстате вышли. Мы уже спускались по лестнице, когда нас тряхнуло. Сильно, я даже ударился об стенку плечом.

Двери захлопали, ноги застучали. Крик, визг детей. Мы бежали, натыкаясь друг на друга, и кто-то бежал за нами, и толкал в спину, и кричал. Участковый расшвыривал всех на своем пути. И потом, когда мы стояли в толпе, в прямоугольнике между двумя восьмиэтажками и моим маленьким домом, нас тряхнуло еще раз и еще.

И мне показалось, что дерево, что торчало из крыши, как труба, накренилось, что оно готово упасть.

И я подумал об опере. И я испугался почему-то, что не успею ее дописать. Предчувствие, как запах фиалок, едва уловимый…

Но я отказывался этому верить…

9

– Здравствуйте, батоно Бог!

– Я не Бог, я сотрудник третьего отдела.

– Я так и знал, что Страшный суд будет на грузинском языке.

– Какой суд, о чем вы говорите? Вам же все толково объяснили во втором отделе. Все члены Чрезвычайной комиссии говорят на языках зоны военного конфликта.

– А писать вы тоже умеете?

– Пожалуйста, не задавайте вопросов. Переходите к последнему дню.

– Но я должен объяснить вам, как мы к этому пришли, рассудите сами…

– Никто не собирается вас судить. Это вы там, на земле, все время друг друга судите – и как вам только не надоест. Изложите факты, и я передам ваше дело в четвертый отдел.

– Я давно говорил, что плохо кончится, доведут нас эти коммунисты…

– Не отвлекайтесь, повешенный!

– То, что происходит сейчас в Грузии, – трагедия древнейшего народа.

– Начните с момента, как вы нашли веревку.

– Нам не выдавали зарплату шесть месяцев. Я продал машину, положил деньги в банк, а банк лопнул. Мы с женой пили чай без сахара по утрам, а в обед варили картошку. Без ужина. Я пил воду перед сном, чтоб живот не бурчал. Разве это жизнь?

– Не задавайте вопросов!

– Потом она завела – поедем в Турцию! У нее были какие-то золотые безделушки. Говорит, поедем, купим продукты. Вот, послушался женщину…

– Дальше!

– До чего довели – я университет окончил, а теперь с сумками на базаре, как спекулянт. Там уже полно наших людей. Даже надписи в магазинах по-грузински, что почем. Мы зашли в магазинчик – грязный, темный, а все есть. У нас денег не хватило. Я не мужчина, раз не могу семью содержать, я ее домой довез, и все.

– Почему вы не рассказываете, что ваша жена пошла с продавцом на склад и они там договорились о цене? А вы делали вид, что ничего не понимаете…

– Я не желаю об этом говорить!

– Странные вы люди, как же Чрезвычайная комиссия разберется, если вы не скажете всю правду?

– Никто не поймет, что такое война.

– Это не война, а военный конфликт.

– Если людям жить невозможно, значит, это война.

10

События на морском побережье разворачивались не в нашу пользу. Мы проигрывали войну, хотя были в большинстве. Если, конечно, в гражданской войне могут быть проигравшие и выигравшие, если не все мы в говне.

Нанули возила меня на море, когда я был маленьким. Мы выходили на пляж с рассветом. Расставляли ноги на камнях. Упирали глаза в небо. И полоскали горло морской водой.

Все приходили на берег с огромными сумками. Расстилали одеяла. Раскладывали помидоры и вареную кукурузу. Запускали детей пописать в море. Дети визжали от холодной воды.

Павлины кричали голосом Аннушки.

В сухумский обезьяний питомник выстраивалась длинная очередь. Экскурсовод пересчитывал нас, махая пальцем. Обезьяны, кажется, уже меня узнавали. Нанули водила меня в питомник каждый год. Обезьяны и впрямь были как люди – один обезьяна-мужчина умер от инфаркта миокарда, когда ему изменила “жена”.

Теперь обезьяны были даже умней, чем мы, – они не убивали. Они разбежались по окрестностям, когда электричество пропало. Ток низкой частоты проходил по ограде, и они сразу поняли, что подача прекратилась. Беженцы рассказывали, что видели обезьян на деревьях в городских скверах, как на рисунках в школьных учебниках.

Жители, оставшиеся в домах, своих или чужих, прятались в подвалах. Ели жесткое павлинье мясо. Подплывал катер и давал по берегу залп. Пролетал самолет без знаков и сбрасывал бомбы. Пехота бросалась в атаку, бухая сапогами. На головах у солдат – разноцветные ленты. Из подвальных окон видны только сапоги.

Война становилась затяжной.

В это время в Тбилиси подходил к концу чемпионат республики по футболу. Худой историк и его толстая жена организовали поход соседей на матч. Они утверждали, что чемпионат является важным политическим событием. Он доказывает, что мы самостоятельная страна. Мы пошли, потому что нам все равно нечего было делать.

Эстате захотел сидеть вместе с женщинами. “До чего дожили, – сокрушался Васо, – теперь и женщины на футбол ходят!” Хотя Эстате от этого не страдал. Он рассказывал про Горбачева и про ламбаду, и женщины расстегивали кофточки. И вскидывали руки, демонстрируя сизые лица у себя под мышками.

Я вспомнил, как на хорошей игре болельщики сидели даже на лестницах. Одни мужчины. Дым над головами. Если судья назначал пенальти в наши ворота, мы скандировали: “Судья – пе-де-раст!” Разбег. Удар. Го-о-ол!

Мери, дочка Васо, села со мной рядом. Очень близко, как будто мы не помещались на полупустой трибуне. Я не хотел пересаживаться, потому что не хотел ее обижать. Я все понимаю. Мери, как и мне, двадцать девять лет. И никакого секса. Никогда. Я опустил голову и смотрел на ее ноги, точнее на ступни. Меня всегда поражали ступни Мери. Как лыжи.

Я думал об опере. Я постоянно думал об опере. Я впервые пишу серьезную вещь. У меня есть несколько пьес для фортепиано и одна симфоническая поэма, которая сейчас мне уже не нравится. Я написал ее в двадцать лет, когда был влюблен в Жужуну. Жужуна была самой красивой девушкой на нашем курсе.

Потом она вышла замуж, и мне показалось, что я больше не полюблю никогда. Я выразил себя в музыке. Жужуна родила ребенка, пополнела и развелась. Я держу ее в объятиях почти каждую ночь, в гробовой тишине. Жужуна живет с родителями и сыном. Я накрываю ее крик, павлиний, подушкой, чтобы оргазм не вышвырнул в окно ее честь.

И я больше не пишу симфонических поэм.

Эстате иногда говорит со мной о Жужуне. Наверное, по просьбе Нанули. Он начинает так: “Я знаю, что ты любишь Ию, но ведь ее не вернешь”. Виноватое выражение появляется на его лице. Я знаю, как Эстате мучится из-за смерти Ии. Я говорю о Жужуне: “Старые любовницы – как дряхлые лошади. И ездить нельзя, и расстаться жалко!”

Никто не виноват в смерти Ии больше, чем я.

Футболисты нехотя бегали, а болельщики нехотя покрикивали. Кажется, мы забили мяч в свои ворота, я не заметил. Я думал о том, что действие в моей опере приближается к кульминации – в небесном кабинете появляется женщина небесной красоты.

Я должен описать тебя, Ия, но я не нахожу в себе сил.

11

Некоторые люди вдруг разбогатели – во время войны. Они проносились по улицам, грязным, на блестящих машинах. Оставляли всех в пыли. Они победили в битве за хлеб, вырвав у собратьев кусок хлеба. Они взлетели над бедностью, как чайки над морем. И на них смотрели с восхищением, как на розовых голубей.

Я видел их иногда на похоронах. Они приходили с охраной. Вручали родственникам покойного крупные суммы. Их лица светились добротой и счастьем. Удовлетворенностью обедом. Люди, убитые горем, возвращались к жизни. Вскакивали со своих мест в знак уважения. Были готовы извиниться за то, что покойник лежит.

Кто-то становился нуворишем, а кто-то умирал на берегу моря. А кто-то скатывался до нищеты.

Полицейский поймал на базаре вора, мальчишку. Он тащил его за руку к выходу, а пацан упирался. Продавцы хохотали у своих синюшных поросят. У своих неточных весов. А мальчишка упал на землю, задергал ногами, и у него горлом хлынула кровь.

Самый высокий в Грузии человек продал свой скелет медицинскому институту, а деньги пропил.

Мои соседи выносили кастрюльки на общий костер посреди двора и помешивали еду, выбегая на минуточку из хлебной очереди. Они обсуждали поездку в Турцию. До Турции можно было доехать за день. И накупить товару по дешевке. Эстате достал микроавтобус с шофером.

И они поехали.

Ничто не кольнуло меня в сердце. Я не провел никаких параллелей. Я забыл, что только что выписал в опере героя, который, вернувшись из Турции…

Худой историк поехал с толстой женой. Аннушка без маленькой Анны. Художник с восьмого этажа с другом, которого за глаза называли любовником. Васо с дочкой Мери. Несколько старых дев. И Эстате.

Нанули не поехала, потому что еще не вернулась из деревни. Полковник не поехал из принципа. Или, может, проспал с похмелья. А я дал Аннушке денег на колбасу и остался. Похорон было полно.

Уже ввели комендантский час, и патруль мог стрелять без предупреждения. Я сидел по вечерам дома, в темноте. Я нанес Жужуне дневной визит. Ее родители смотрели на меня, будто я только что свалился с балкона прямо на их глазах. Будто я не делаю этого почти каждую ночь.

Я хотел сказать Жужуне, что не люблю ее. Что мне лучше не приходить ни днем, ни ночью. Что я никогда не полюблю ее, ни-ко-гда! Что мне не вырвать Ию из сердца, потому что сердце мое захлебнется в крови.

Но я боялся смотреть в амбразуры, словно оттуда могут вылететь пули. Я пожаловался на патруль и на жару. На то, что вижу покойников почти каждый день. Я выпил чай без сахара и ушел. И не пристрелил дряхлую лошадь, нашу связь.

Когда Жужуна услышит мою оперу, она сама все поймет.

Я слонялся по городу и месил грязь. Женщины в цветастых юбках не подметали больше улиц метлами бабоягинскими. И общественные туалеты закрыли, потому что никто не хотел их убирать. Мужчины и собаки отмечались в темных подворотнях, а кто стеснялся – мучился.

Но по-прежнему существовала странная, ничем не объяснимая брезгливость людей, живущих в городе без воды. Никто не садился на скамейку на улице, не подстелив газеты. Люди собирали воду по каплям. Кипятили часами. И вываривали носовые платки. Очень стыдно было не иметь чистого носового платка.

Платком вытирали ножи и вилки, прежде чем приступить к еде. Платком вытирали фрукты, если не могли их помыть. Платок доставали из кармана, встряхивали и вытирали слезы, если приходилось всплакнуть на похоронах.

Через несколько дней одиночества я загрустил. Я играл часами в бабкиной квартире. Полковник пришел послушать, и заснул, и чуть не упал со стула. Я разбудил его, а он заплакал. Выдал мне классическую арию старого вояки: “Я за родину кровь проливал, а они меня забыли. Говорят, что я зря воевал. Я солдат, мне как приказали…” И заснул опять.

Я ждал соседей так, как в детстве ждал отца.

И они вернулись. Все.

Они были довольны поездкой, особенно Васо. Шофер микроавтобуса влюбился в Мери и уже сообщил Васо, что намеренья его серьезны. Мери ходила в новом платье и новых длинных туфлях и улыбалась. Ею восхищались – вот молодчина, не шлялась по сторонам, сидела дома и дождалась! Старые девы завидовали глубоко и потому поздравляли от души.

И все были так взбудоражены, что не могли заснуть. Бегали по этажам со свечками в руках, и обсуждали новости, и показывали покупки, и ойкали, если воск капал на пальцы.

А на следующее утро умер худой историк.

Его толстая жена распустила волосы, царапала себе лицо и кричала. Аннушка обнимала ее за плечи и рыдала. Старые девы подметали двор и молчали. Эстате пошел с Васо доставать гроб, а меня оставил с женщинами, если вдруг что понадобится.

Я стоял у стены и смотрел на тело, накрытое с головой белой простыней. Маленькая Анна пыталась завесить зеркало черной материей, но не доставала. И тянулась опять, и оглядывалась на покойника, и боялась. Жена историка перестала кричать и только охала. Аннушка уговаривала ее поесть – до похорон, мол, выдохнешься, подкрепись.

И жена историка сказала почти шепотом: “Он повесился!”

Она могла бы этого и не говорить.

12

– Одевайся, – сказал я Ие. И отвернулся к окну.

Ее груди обозначились на теле, когда она села на постели. Маленькие груди балерины.

– И пальто? – спросила Ия. Она стояла в легком платье не по сезону – был март – и мужских ботинках. Без чулок.

– И пальто, – сказал я.

Мы вышли на улицу. Таял снег. Старики были в черных галошах. Март, сумасшедший, не принес весну. Мы уже доели все консервы, припасенные на зиму, и сожгли все дрова. Но фиалки, фиолетовые, не вспыхнули на углах улиц, как маяки.

Мы шли с Ией по улицам и наступали на лужи. Ее волосы, рыжие, развевались на ветру. Я касался их пальцами, я касался их лицом. Запах фиалок, едва уловимый, исходил от этих волос.

Я вел Ию за руку, как она когда-то – своего отца. Я еще не знал, что люблю ее. Я только встретил ее, впервые после нашего детства.

Легковые машины, редкие, с черным грузом на крыше, обгоняли нас, обдавая грязью. Серые голуби летали низко в сером небе.

– Тебе холодно? – спросил я Ию.

– Нет, – сказала она.

Мы вошли в наш двор, стиснутый между двумя восьмиэтажками и моим домом, и не встретили никого. Мы побежали по лестнице в квартиру бабки – я хотел сыграть для Ии, – и останавливались на этажах, и целовались. Мы вбежали, и толчок, подземный, мощный, швырнул Ию в мои объятья. И я сжал ее, как букет фиалок, и закружил.

Мы танцевали и смеялись, а люстра звенела, как арфа. Стулья ехали по полу – смычковые. Тарелки шлепались со стола – ударные. Мы танцевали под музыку оркестра, и я прижимал к себе Ию, и кружил, и кружил.

Нас бросило к окну, и я увидел, что дома наши будто тянутся к поцелую верхними этажами. И напротив, в изогнувшемся доме, я увидел полковника с пистолетом в руке. А потом дома откинулись друг от друга, словно люди после поцелуя. И я замер и посмотрел Ие в глаза – неужели это любовь? И она замерла с вопросом в глазах – любовь? И мы закружились опять.

Ее тело белело в темной комнате ночью в рыжих бликах костра. Костер горел под нашими окнами – соседи вышли во двор, боясь нового толчка. Но толчки уже затихали, или мы просто перестали их замечать. И Ия рассказывала мне, как жила, а я дрожал, как от холода, и, наверное, плакал.

Она рассказала мне, как ее изнасиловал школьный учитель в четырнадцать лет. Оставил после уроков в классе, запер дверь. И она забеременела и больше не могла танцевать. И никто не взялся за аборт, потому что ей нечем было платить. А ребенок родился мертвым.

А потом однажды ее отец, сумасшедший, вышел из дома и не вернулся.

И я тоже рассказал Ие, как ждал отца. И я сказал Ие то, чего не говорил никому, – что я устал от войны.

И мы решили, что больше не расстанемся, до самой смерти. Что она утром перенесет ко мне свои вещи и останется навсегда.

И мы договорились встретиться около церкви, где я пою. Через час.

Я еще не сказал Ие, что хочу жениться на ней через час.

Я задумал, что если она придет во вчерашнем платье, значит, она согласится.

И я так торопился, что пошел напрямик через кладбище знаменитостей. Снег лежал на могилах, и я увязал по колено. Я протоптал дорожку, по которой прошел потом Эстате с ружьем. Я кружил вокруг церкви, еще не открытой, и ждал. Я целую вечность провел там один, а потом появился Эстате, и я сказал ему, что сегодня женюсь.

И пришел поп и открыл церковь. Я увидел небеса, синие, нарисованные на сводах, в открытую дверь. Я представил, как введу в церковь Ию. Я не хочу никаких церемоний. Я не верю ни в Бога и ни в попа. Над нами есть только небеса.

И тут ворон, черный, сел на церковный крест. Поп выбежал, путаясь в рясе, и замахал руками, и зашикал. За ним бежали бабы-фанатички и тоже, путаясь в длинных юбках, махали руками и галдели.

Ворон смотрел на них сверху, не шелохнувшись.

И поп сказал Эстате: “Сделай что-нибудь, нельзя, чтобы ворон сидел на кресте”.

И Эстате пошел домой, через кладбище знаменитостей, и принес ружье. Ружье тяжелое и местами ржавое.

И пришла Ия. В том же платье, что и вчера.

Мне показалось, что я взлетел. Я запомнил все, что случилось в церковном дворе, будто смотрел с высоты. Будто это я, а не ворон сидел на церковном кресте.

Эстате прикладывает ружье к плечу.

Поп крестится.

Эстате стреляет.

Пуля попадает в крест, рикошетит и убивает Ию.

Эстате потирает плечо. Поп бежит назад к церкви и запирает за собой дверь. Бабы-фанатички в окнах – как иконы. Я стою посреди двора, со звоном в ушах, и Ия на земле – в луже крови.

13

В небесном кабинете появляется женщина небесной красоты. Ее волосы – как пламя. Ее тело, голое, – зажженная свеча. Она танцует одна, но партнер вот-вот вырвется на сцену и не выпустит ее из объятий, никогда.

14

– Меня зовут Баадур Д.

– Да-да, у меня есть ваше дело. Вы прослушали инструкцию во втором отделе?

– Я знаю инструкцию, я сам ее сочинил.

– А, ну да. Приступайте.

– Я задумал написать что-то в стиле французской “оперы спасения”, знаете, в ней сближаются лирическая трагедия и комическая опера… И я хотел также добавить элементы балета… Вы знакомы с французской музыкой?

– Нет, это не входило в нашу подготовку. Я слышал только одну французскую мелодию – “Марсельезу”. Напевал здесь какой-то старик. Вообще-то я должен вам напомнить: вы не имеете права задавать вопросы. И не отвлекайтесь.

– …Однако странные вещи стали происходить с моей оперой. Как будто музыка вырвалась из моего подчинения. И тогда я ввел в оперу образ женщины, что я любил, и последовал за ней…

– Кого вы любили? Проститутку Ию?

– Прошу вас…

– Я не понимаю, как вы сюда попали. К нам поступают только жертвы военного конфликта, умершие насильственной смертью. А вы…

– Меня деревом задавило – во время землетрясения.

– Нечего было держать дерево в доме! Я передам ваше дело в четвертый отдел, пусть они разбираются. А в седьмом отделе вам сотрут память, и…

– Я знаю.

15

“Сегодня после первого урока произошло сильное землетрясение. Мы все выбежали во двор, и никого не убило. Нас пересчитали, и мы все здесь. Директор нашей школы, Маро, не разрешила нам идти домой, пока за нами не придут. Я жду бабушку Аннушку и пишу дневник. Идет дождь.

Я люблю Баадура Д., который живет в нашем дворе. В его доме растет дерево, прямо посредине. Он умеет играть на пианино. Я тоже хочу ходить в музыкальную школу, но у нас нет денег. Бабушка Аннушка говорит, что Баадур “не жилец”. Он пишет музыку, а это сейчас никому не нужно.

Когда я вырасту большая, я выйду замуж за Баа-дура Д.

Сегодня я увижу его”.

Красивая жизнь, Бель Ви

1

А на одном месте он долго не задерживался, нет. Зачем? Вдруг, обычно в середине лета, он объявлял – ну-вот-са-мо-е-вре-мя! – и быстро собирал чемодан. Чемодан должен быть большим, чтоб ничего не складывать. Побросал и пошел. Вместе с мсье Киселевым они садились в машину или в самолет – и вперед. Никогда не смотрели назад. Да, са-мо-е время! Надо уехать, пока не надоело. Еще весело, но дорога начинает виться с горы вниз. Как солнце заходит, как женщине после сорока.

“Если Вы позволите, я хотел бы поговорить о Вашем сыне, – осторожно начал мсье Киселев. – Мы с Филиппом собираемся…”

Отец не стал засиживаться за столом. Его раздражал дурной французский мсье Киселева, его акцент. С детства живет во Франции, а говорить не научился. Богатые, ну вас всех! И как он терпеливо выслушивает Филиппа! Разве такое можно вытерпеть?

“Пора косить траву, – подумал про себя отец, – самое время!”

Он пошел за сарай, протер тряпкой косу и начал – вжик-вжик. Трава по пояс, руки не дошли. Филипп и мсье Киселев даже не заметили, были заняты своим разговором. Составляли план поездки. Нет, отец ничего не подозревал, он был не из подозрительных, хоть и старый вояка, партизан из Сопротивления. Каждый соображает в меру своей распущенности, известное дело. Это сейчас если двое взрослых мужчин едут куда-то вместе, ходят вдвоем по ресторанам, иногда берут один номер на двоих, то все, ясное дело. Геи. А ведь ничего такого не было. Никогда. Не хочется даже ворошить и копаться в деталях, чтоб не беспокоить память. Если бы отец был против – у него это быстро. Вжик, как косой. Отец убил шестерых фрицев. Никогда не рассказывал как. Молчаливый человек. Мать страдала – не с кем поговорить, в тишине живу. Однажды его позвали уложить быка к соседям. Он походил вокруг в своих заляпанных навозом сапогах, приноровился и дал быку кулаком в лоб. Убил наповал. Дожил до девяноста шести лет. В молчании. В тишине. Отец сожалел, что война быстро кончилась. Не надо было останавливаться! Надо было добить заодно всех богатых. Он вернулся в свою деревню под Ниццей, корова пала, а они продолжают приезжать на море, прохаживаются под зонтиками и присылают своих работниц из местных – молоко им подавай. Каждое утро подавай!

Потом мсье Киселев заторопился. Пора собирать большой чемодан, полупустой. Самое время. Они зашли за сарай прощаться. Отец стоял лицом к стене, мочился. Он медленно застегнул штаны, путаясь в петлях, и поднял вверх руку – прощай! Крестьянин, что с него взять, как говорила мать. Филиппу стало стыдно за отца – в который раз.

2

В Италии он заговорил по-русски. Итальянский язык Филипп, оказывается, уже знал. Слышал ведь в Ницце, а потом все как-то само собой, очень легко. Мсье Киселев тут же забросил свой ужасный французский с оскорбляющим ухо акцентом и говорил только по-русски. Он обращался к официантам по-русски – принесите нам, пожалуйста… Пер-фа-во-ре… Филипп стал переводчиком, не только шофером.

“Вы знаете, я уже столько лет не говорю по-русски! Лишь в детстве, с маменькой. Я вам признателен от всей души! Ах, если бы меня учили языкам с малых лет, как Набокова! О нет, Набоков – не только “Лолита”, я вам расскажу…”

Но ведь мсье Киселев не искал встреч с русскими. Обходил их стороной, если видел где-нибудь на пляже или на вокзале. Странная у него была ностальгия. В каждом городе, в каждой деревушке, где они останавливались, он вдруг исчезал на пару часов, на полдня. Шел на кладбище, искал русские могилы. Покупал цветы по дороге и почти всегда находил, кому их отдать. Он любил их мертвыми, что ли?

Мсье Киселев не сразу стал рассказывать про это Филиппу, все было не сразу, они ведь уезжали на одно лето, а провели вместе шестнадцать лет. В дружбе, как и в любви, поспешишь – спугнешь. “Я всегда смотрю на дату рождения. Я думаю – а вдруг я мог знать его, что если наши дачи были рядом? Моя мамочка водила меня к ним в гости. Может быть? Нас всех словно взрывом разбросало. Вы знаете, Филипп, я все чаще вижу могилы моих ровесников”.

Мсье Киселев никогда не мог назвать Филиппа на “ты”. Только однажды, в письме. И никогда не сказал ему при жизни – я счастлив. А ведь был! Катенька научила Филиппа этому слову, щастье. Филипп не умел читать по-русски, он не умел читать ни на одном языке, кроме родного французского, хотя говорить – пожалуйста, тут же, прямо в аэропорту. Его русский был вычурным, деланым и устаревшим. “Вы говорите как старик!” – воскликнула Катенька. Разве мсье Киселев – старик? Тогда может быть. Их язык приказал долго жить. Умер, ищите на кладбище. И еще мсье Киселев написал в том единственном письме, поздравительном и посмертном: “ Ты – моя самая сильная, моя единственная в жизни любовь”. Они часто смеялись вдвоем над этим словом. Филипп знал его на всех языках. Женщинам нужно вручить слово “любовь”, как пароль. Сразу выдадут ключ к двери. Прочти еще раз, Катенька, как там написано? Слезы подступили к глазам. Да, мсье Киселев, да.

3

Он бы не уехал, если бы мать была жива. Он бы не оставил ее в тишине. Мать выносила стол во двор с самого начала лета и там принимала гостей. Чай с вареньем, вишневое с косточками. В Ницце было полно старых русских, они научили всех пить чай. Обожала гостей! Есть с кем поговорить. Но соседи заходили редко. Сдалась им эта обедневшая богачка. Не знает, с какой стороны к корове подойти. Что, разве молоко не лучше чая? Отец посылал в ее дом молоко, до войны и после войны. Говорят, их семья снимала раньше весь дом, а сейчас только флигель. Потом он обзавелся первой лошадкой. Заплетал ее хвост в косу. Сам стал развозить молоко. Мать играла на рояле и пела. Запрокидывала белокурую голову, песня вылетала в окно, как дым. Это же надо, каждый раз, как он подъезжал! Отец ведь не знал, что он красавец, ему никто не сказал. Он тоже жил в тишине. Она бросалась к роялю, когда слышала звон бидонов, издалека. В ее песне все слова были о любви. Пароль. Ключ. Соломинки застревали в ее белокурых волосах. Его огромное белое тело, скрывавшееся под грубой одеждой, как партизан от врага. Шрамы. Происхождение шрамов неизвестно, неизвестно до сих пор. Запах деревни. Навоза, грубо говоря. К концу лета дорога стала виться вниз, как с горы. А не побежишь. Свернувшись калачиком, там, где-то внутри, – Филипп.

“Почему бы и не жениться, – подумал про себя отец, – самое время!” Ничего не сказал вслух, кивнул головой, когда ее родители осторожно завели разговор. Спешил к своей корове, утром рано вставать. Крестьянин, что с него взять.

Мать не дожила до общения с сыном. Может, и вышло бы что-то, как знать? Он мало говорил до четырнадцати лет, почти как отец. Дети смеялись над ним. Это потом, много времени спустя, очень осторожно, на своем старомодном русском, мсье Киселев, бывший певец, предложил ему: “Распределите вдох и выдох. Говорите по слогам”. В четырнадцать он все еще заикался, но дети перестали смеяться. Ему никто не объяснил почему, и он не узнал от них, что красавец, да и зачем? Он уже знал пароль. Ключ. Выходил, пошатываясь, ночью с чужих сеновалов. Фонарей не было. Шел домой по луне. Любовь, любовь, завтра рано вставать. У него было то же огромное белое тело, что и у отца, только без шрамов, как без памяти о прошлом. Прошло очень много лет, пока он повторил за своей любимой незнакомое русское слово, разбив его на части, – щастье. Так много хотелось выразить, что не хватало слов. Вот только мать не дожила.

4

Через год он вернулся в свою деревню под Ниццей, нужно было объявить отцу. Мсье Киселев не поехал, сослался на дела. Какие у него могли быть дела? Наверное, пошел на кладбище или на воскресный базар, он больше никуда один не ходил. Филипп вел широкую машину по узкой дороге и думал про себя – а когда же мсье Киселев встретится с отцом? Нельзя же не встретиться – это мой отец! И что делать, если отец против? Он вез подарки отцу – шарф и носки из тонкой шерсти, мсье Киселев сам выбирал. Филипп еще плохо знал мсье Киселева, даже через год общения. Ни один из них не спешил навстречу другому. Один потому, что не знал как, а другой – именно потому, что знал. Поспешишь – спугнешь.

Он нашел отца за сараем. Косил траву, как всегда. Будто и не останавливался с тех пор, как Филипп уехал. Отец издали поднял руку – узнал. Не подошел и не остановился – может, злился, а на что? Филипп сел на землю рядом с отцовским бидоном и стал ждать. Ох, жаркое лето! Еще весело, но дорога уже ведет вниз. Как жизнь женщины после сорока. Самое время. Отец наконец подошел молча. Протянул руку – за бидоном с водой. Филипп подал. Отец никогда не пил молоко, никто в деревне не пил, только дети.

Он сказал отцу, заикаясь сильнее от волнения, что мсье Киселев посылает его учиться в Париж. Это три-четыре года, а то и все пять. Отец показал ему жестом – лей на руки! Потом подставил бурую шею. Филипп удивленно смотрел на него – их кожа не загорала, хоть спи на солнце круглые сутки. Чуть покраснеет, и пройдет. Отец выпрямился. Его брови поползли вверх, раскрывая складки у глаз. Вот где она пряталась, как партизан, белая кожа, – в глубине морщин. Вжик, как косой, – отец дал Филиппу в ухо. Уложил на землю, но не убил. Постоял над ним, посмотрел, как тот приходит в себя. И не спросил – почему же ты не писал, сынок, целый год? Хорошо, что мсье Киселев не приехал. Носочки с шарфиком из тонкой шерсти.

На следующий день нотариус сам пришел к отцу в дом. Переступил порог своей единственной ногой. Если у человека осталась всего одна нога, она не может не быть счастливой. Отец задохнулся от радости. Боже мой, целую корову! Самое время! Прочтите еще раз, как там написано? Мсье Киселев покупал ему корову! И еще давал деньги, чтоб он нанял себе подмогу. Не нужна ему подмога! Отец будто знал, что доживет до девяноста шести. От мальчишки все равно не было никакой пользы! Он с детства сбегал в Ниццу и работал там на подхвате в каких-то ресторанах. Даже хорошо, что он уезжает. Лишний рот.

“Вы согласны?” – зачем-то спросил одноногий нотариус. Отец молчал. Счастье. Слезы подступили к глазам. Боже мой, целую корову! Он кивнул.

5

Нет, не вышло с учебой. Не всем дано. От книг взрывалась голова. Хоть кричи. Ну что языки? Ему пришлось потом встречать массу людей, которые говорили на нескольких языках, а образования не имели. Иногда среди них попадались круглые идиоты или душевнобольные. Однажды он встретил водопроводчика, который очень сносно говорил на шести языках. “Где-вы-у-чи-лись?” – спросил Филипп. “Нигде! – рассмеялся водопроводчик. – Я работал в эмигрантском районе, я от них подхватил. В каждом доме хоть раз в жизни забивает унитаз”. И повторил эту фразу на шести языках.

Мсье Киселев растерялся. “Филипп, вам двадцать лет, ваша жизнь только начинается. Что делать?” Мсье Киселев был уверен, что человеку всегда нужно что-то делать. Дело – знак равенства – счастье. Нельзя же ждать и смотреть, мы не на пляже. Он бросил на Филиппа армию репетиторов. “Да что писать, он у вас говорить едва умеет!” Собирай большой чемодан. Самое время.

“Я-до-мой-не-по-е-ду!” – объявил Филипп. И, наверное, что-то добавил – все, что смог, про отца. Что-то про коров, и про сено, и про навоз. Убьет ведь однажды, как того быка. Филипп сбегал из дома, еще когда мать была жива. Он не хотел жить в молчании, в вечной тишине. Не отсюда ли неудержимая тяга к перемене мест? Мсье Киселев набрал воздух в легкие. В комнате стало нечем дышать, все вобрал. Никогда они больше не ссорились, только тогда, в последний раз. “Да как вы смеете!.. шесть фрицев!.. он за нас за всех жизнью рисковал!.. слава ему, герою, слава!.. я ему во веки веков благодарен…” Будто мсье Киселев знал, что отец будет сидеть молча у его постели, когда он будет умирать. Будет хоронить его плача. Будто знал.

Что делать? Филипп решил работать в той же гостинице, где они жили. Улица Виктора Массе, 9, девятый округ Парижа. Пять минут до рынка, если на велосипеде. Вы любите яйца всмятку или крутые? Да, я сам приготовлю вам завтрак и сам принесу. Рыба свежая, только что танцевала на сковородке. Все грибы можно кушать, но некоторые – всего лишь раз!

Не болтайтесь у клиента под ногами. Молчите, если вам нечего сказать. Шутите, только когда вас понимают. Два слова о погоде – и ладно. Если вы работали в ресторане, даже на подхвате, – у вас есть опыт.

По вечерам мсье Киселев слушал черные пластинки. Ставил их на бешено крутящийся диск, садился в кресло, закрывал глаза. “Я вас люблю, люблю безмерно, без вас не мыслю дня прожить…” Филипп развозил по городу свой пароль. На первое свидание он шел с гвоздикой во внутреннем кармане пиджака. Доставал ее, длинноногую, без слов. На третье свидание он откусывал стебель и брал гвоздику в рот. Вместо губ – красный цветок. Его ключ открывал любой замок. Любовь, любовь, завтра рано вставать.

Мсье Киселев купил гостиницу и назвал ее “Бель Ви”.

6

Мсье Киселев купил гостиницу на самые последние деньги. Если ничего не выйдет, он пустит себе пулю в лоб. Старый класс. В том же ящике с черными пластинками – черный пистолет. Отец хранил годами этот ящик с железными углами и не открывал. Вскрыл, когда хотел умереть, когда – брызги крови на лице. Потом передумал. Выбросил в реку. Не дай Бог, чтобы мальчик нашел…

“Филипп, я знаком с мсье Киселевым уже много лет. Он русский князь, знаете, певец. Раньше он приезжал в Ниццу с концертами. Ему нужен шофер на лето”.

Филипп пошел на первую встречу с мсье Киселевым в ресторан. Он впервые сидел в знакомом зале как посетитель, а ребята, с которыми он работал, брали заказ. Он мало говорил и мало ел, потому что наелся до отвала за пятнадцать минут до встречи, не хотел казаться голодным. Лишь бы мсье Киселев его взял! Интересно, какая у него машина? Великая тяга к перемене мест.

У русского князя была странная прическа. Филиппу неловко было рассматривать его, но волосы просто бросались в глаза. Парик? И еще он заметил, что певец весь в пудре. Наверное, боится солнца. Зачем тогда он приехал в Ниццу?

“Я люблю Ниццу! – вдруг сказал певец. Он читал чужие мысли. – Я здесь часто выступал”.

Филиппу стало легко с ним. Пропал страх. Есть же люди, которые умеют это делать, непонятно как. Он забыл, что заикается, а мсье Киселев вроде ничего не замечал. Не было на его лице той гримасы мучительного терпения, которую Филипп всегда видел перед собой, когда говорил.

“Ах, вас надо было пригласить в другой ресторан! Вы здесь, наверное, уже все перепробовали! – сказал мсье Киселев. – Когда я был молод, я всегда хотел есть! Но жизнь певца – это жизнь аскета, никогда ничего лишнего, надо беречь голос…”

Филипп хотел спросить – какая же у вас жизнь, у певцов? Переезжай с места на место – что может быть лучше?

“Я больше не пою!” – строго объявил мсье Киселев и замолчал на минуту, задумался. Может быть, он читал мысли Филиппа на его лбу.

Филипп решил, что здесь замешана женщина, и больше ничего не спросил. Зачем? Филипп заикался с самого детства и приучил себя говорить только самые важные, самые нужные слова.

“У вас есть большой чемодан? – спросил на прощанье мсье Киселев. – Чемодан должен быть большим, чтоб не складывать вещи. Побросал и пошел!”

Если бы мсье Киселеву пришлось увидеть чемодан Катеньки! Сундук, человека упрячешь! Варвара Павловна села на этот сундук, чтоб он закрылся, и для верности его перевязали ремнем. Катенька выслала сундук назад с первой же оказией – думала, что избавилась навсегда. Но Варвара Павловна уложила в него хрустальные вазы и привезла с собой снова…

…Наутро Филипп вывел широкую машину на узкую дорогу, и они поехали параллельно морю. У машины открывался верх, но ни один из них не знал как. Наконец они остановились у какого-то гаража, и им помогли. Филипп разогнал машину, и ветер сорвал с головы мсье Киселева парик. Филипп увидел в зеркало, что парик лежит посредине дороги, как коровья лепешка.

“Ах, не смотрите назад, – махнул рукой русский князь. – Самое время!”

7

А ведь и на самом деле здесь была замешана женщина! Маленькая, худенькая, бледненькая, с длинным носом, в очках. Глазки темные, не заглянуть, и косят. Зубки мелкие, губки тонкие – щель почтового ящика. Никогда не знаешь, как будет выглядеть роковая женщина, которая встретится тебе однажды, разобьет твою жизнь – и прощай!

Это было в Ницце, у мсье Киселева был концерт. Два концерта, если уж точно, в Ницце и в Монако, а между концертами он сидел в гостинице и никуда не выходил. Скрывался от солнца и от зевак. Мсье Киселев был в зените славы, его узнавали на улицах Парижа, а здесь маленькая Ницца. Первый концерт прошел с большим успехом, весь город пришел! “Я был в прекрасной форме, вот что обидно”. Его комната выходила на море. Черт его дернул, иначе не скажешь. Зачем, зачем, зачем он вышел на балкон?!

Вот она, роковая минута. Синее море, яркое солнце. Вдруг на соседнем балконе – она!

– Мсье Киселев! Я вас сразу узнала! – закричала эта ужасная женщина, эта убийца. Он поклонился и развернулся. Назад, назад! Почему он застыл на балконе, зачем? Ах, не останавливайтесь на одном месте, никогда! – Я о вас слыхала еще в Милане! Как жаль, что нас не было на концерте! Подождите, сейчас выйдет мой муж!

Небольшая пауза, как вдох и выдох. Судьба давала ему еще один шанс, последний. Назад, в комнату! Назад! Но мсье Киселев замешкался, ему было неловко повернуться к женщине спиной…

Тут на балкон вышел ее муж. Мсье Киселев видел его дважды в жизни, и оба раза этот человек был в белой пижаме. Мсье Киселев сказал что-то насчет погоды и поставил ногу на порог. Но она закричала, уже истерично: “Подождите, подождите!” – и забежала в свою комнату еще на минуту.

Как много раз он вспоминал эту роковую встречу! Ведь была же мысль – странная, если задуматься, – побросать свои вещи в большой чемодан, и вперед! Самое время! Воспитание не позволило, погубили его его хорошие манеры. Старый русский интеллигент, старый класс.

Женщина выбежала на балкон – маленькая, худенькая, бледненькая, глаза с косинкой, рот – щель для писем… Она бросила в него букет цветов. Он наклонился, подобрал цветы, поблагодарил и ворвался назад в свою комнату. Надо было уехать, вот что! Он потерял бы один концерт, а не жизнь!

Мсье Киселев ненавидел цветы. Когда к его ногам бросали букеты, он всегда отбрасывал их назад в зал. Если доставляли к нему в уборную – раздаривал всем подряд. Ни одного дня в жизни он не провел рядом с цветами, только когда был ребенком, вместе с маменькой на даче, а вокруг, на полях, цвели цветы всех цветов. Он всегда покупал букет по дороге на кладбище. Цветы в букете – это для мертвых, а для живых – цветы там, на полях.

Как-то сразу, внезапно, он почувствовал недомогание. Запершило в горле, заболела голова. Он хотел позвонить и отправить цветы куда-нибудь, но представлял, как букет проносят мимо нее по коридору, словно мертвеца. Неловко. Он вынес букет в ванную комнату, поставил в напольную вазу. Может, у него появилась аллергия, кто знает. Он промаялся в комнате до вечера, слонялся из угла в угол. Ему становилось все хуже. Хотел принять ванну, но куда там – цветы! Наконец, он набрался храбрости и позвонил вниз, чтоб прислали человека. Букет завернули в простыню – ей-богу, как мертвеца! – и унесли. Но запах остался. И лучше не стало.

Утром, после бессонной ночи, он спустился вниз на завтрак. Он ел свое неизменное яйцо всмятку в одиночестве, в тишине. Он бежал из номера, не хотел там есть. В комнате стоял запах мертвых цветов. И вдруг опять она! “Мсье Киселев, ваши знакомые хотят разделить с вами завтрак, вы не против?” Какие знакомые, он даже их имен не знает! Конечно, он против! Но как сказать? Люди без класса – это те, в чьем присутствии ты чувствуешь себя неловко и теряешь слова. И вот они уже входят. Он – снова в белой полупрозрачной пижаме, она – в черном вечернем туалете, с утра. Он помалкивает, она не умолкает. Она вегетарианка, не ест яиц, молоко, сметану, не любит рыбу. Он ест только куриное мясо, только куриное! Но зачем мсье Киселеву все это знать?! Она работает медсестрой в какой-то начальной школе. Страдает. Родители не понимают детей. Вы знаете, от чего у детей бывает ангина? Они хотят рассказать что-то родителям, а те не хотят слушать, слова застревают в детском горле, и вот она, ангина!

Надо было встать и выйти. Бросить на стол салфетку. Вжик – как косой с плеча! Отец Филиппа бы не замедлил. Слава ему, герою, слава. Надо было ловить эти сигналы – женщина знает, как возникает ангина! Надо было бежать!

Мсье Киселев сослался на легкое недомогание и попытался подняться. Тут она бросилась ему на грудь, да, прямо так. “У меня есть прекрасное средство, абсолютно натуральное, там все из трав. Я всегда ношу его с собой”.

“Благодарю покорно, я, может, пошлю за врачом…”

“Что вы, ведь я медсестра!”

И потом достает желтый пузырек, залезает в него чайной ложкой, – вот, я сама приму ради вас, я всегда принимаю, когда мне неважно! Ам! А теперь вы – ам-ам? Он испугался, что она передаст ему ту же ложку, но она схватила другую, – я вам всего полложечки, смотрите, это не страшно! – и воткнула в него, убила наповал, как того быка.

И все.

Все! Голос – пропал! В горле – мертвая тишина. Конец! Карьера, дело… Партия Неизвестного в опере Верстовского “Аскольдова могила”… Да что там – всей жизни конец!

Красивой жизни – конец.

8

“Я был в прекрасной форме, вот что обидно!” – рассказывал потом мсье Киселев психотерапевту много лет подряд.

Голос появился где-то через две недели. Не голос даже – сипенье ржавой трубы. Однако забрезжила надежда. Он вернулся в Париж, он поехал в Милан. В Швейцарию, к какому-то знаменитому врачу. Так что же вы приняли, что там было, в этом средстве? Что за травы? А что за цветы были в букете? Как же лечить, если мы не знаем, от чего? Он разыскал ее адрес, он списался. Она отвечала сухо – это лекарство дала мне подруга, я напишу ей, спрошу. Назвала одну траву, потом другую. Да что вы, я все время это принимаю, там ничего опасного. Даже детям даем… Потом перестала отвечать. Он плакал, плакал каждый вечер. Жизнь. Жизнь под откос! Не ешь ничего лишнего. Не пей. Не кури. Перед концертом надо выспаться. Помни, что ты певец. Дело – это главное!

Он никогда не думал о себе – я счастлив! А ведь был! Почему мы понимаем это, только глядя назад?

Прошло года три-четыре, в мучениях, в пустых надеждах, в слезах. Врачи, упражнения, психотерапия. Ничего не помогло. Наконец один из докторов спросил его – а сколько вам лет, мсье Киселев? С годами ведь голос слабеет, а иногда пропадает совсем. Будто ему все приснилось – страшная женщина в черном платье, ее муж в белых ползунках. Может, голос действительно пропал оттого, что певец постарел? Когда Филипп встретил его, в ресторане, мсье Киселев думал, что приехал в Ниццу последний раз. Без дела нет жизни. Погулять напоследок, а потом…

Почему-то захотелось рассказать все Филиппу сразу же, во время первой встречи. Есть же люди, которые располагают к себе с самого начала – непонятно как. “Знаете, вот здесь, на этом месте, я позволил себя убить. Да, роковая женщина, судьба”. Мсье Киселев не рассказал потому, что ему показалось – мальчик и так все понял, без слов. Как он ни о чем не спросил! Откуда в нем – молодом, необразованном, деревенском, – такой класс?

Никакая терапия не спасла бы певца от пистолета. Но вот Филипп…

– Мс-сье Кис-се-лев! Я-вас-с-сра-азу-узнала! – кричал Филипп женским голосом. И швырял к его ногам веник, как букет.

Мсье Киселев – ах, надо было наложить побольше грима! Вы бы меня не узнали!

Филипп, сведя глаза на переносице, – я-о-вас-с-с-слы-ха-ла-еще-в-Ми-ла-не!

Мсье Киселев – о, вы бывали в Милане? Не сразу скажешь!

Филипп – к-как-ж-жаль-что-нас-не-бы-ло-на-кон-цер-те!

Мсье Киселев – да я этого вовсе не заметил…

Потом появлялся муж и объявлял важным голосом, что он ест только куриное мясо! И делал движения локтями, изображал петуха. И потом, чуть позже, развязка – ам-ам!

Конечно, жизнь – театр. Мы то плачем, то смеемся.

9

…А ведь на одном месте задерживаться не любил! Нет! Говорил себе, смеясь, потому что был молод, – так-вс-с-ся-ж-жизнь-п-прой-дет! Иногда бежал по огромному залу ресторана, в шесть окон, и замечал мимобегом – деревья в багряном цвету. И бежал дальше, спешил. Или шел утром с базара, нес в корзинке свежие фрукты и гвоздики на длинных ножках. Туман. Вступишь на мост – не видно другого конца. Пар поднимается над рекой, цепляется за стенки домов. Вот и весна. Париж, Париж, завтра опять рано вставать.

Мсье Киселев вел дела. Он встречал и провожал. Брал заказы и отвечал на звонки. И создавал истории, которых не было. “Ах, Филипп, дама из седьмого номера, уверяю вас, – веселая вдова! Заходит к нам сегодня красивый молодой человек, называется племянником, стучит к ней в дверь, барабанит пальцами, ему не терпится доставить свой пароль…” Театр одного актера и одного зрителя. Жизнь, которой в жизни нет. Произведение создано для сцены, но сцену никогда не увидит.

Когда выдавалось время, мсье Киселев надевал свой длинный плащ, уже старомодный, брал берет и зонтик. Выходил на встречу с природой во всеоружии, как на войну. Покупал букет по дороге на кладбище. Может, мы с вами были знакомы. Моя мамочка водила меня к вам на дачу…

Еще не было ясно – ни Филиппу, ни мсье Киселеву, – что гостиница – это дело. Знак равенства, счастье. Мы ведь понимаем все, лишь оглядываясь назад. Зачем мсье Киселев купил “Красивую жизнь”? Потому что деньги были последние? Вот так, по-русски, как в старое время – делайте ваши ставки, господа! Прощальная песня. Ты – моя самая сильная, единственная в жизни…

Но ведь не удержишь. Не остановишь. Время – бежит! День разделился на въезд и выезд. Не болтайтесь у клиента под ногами. Пару слов о погоде, и ладно. Молчите, если вам нечего. Им ведь кажется, что они при деле. Приехали откуда-то и едут куда-то. Они в антракте между действиями. А вы? Может быть, уже время…

Вдруг пришло письмо из Ниццы, от знакомого нотариуса. “Мсье Киселев, я обращаюсь к вам с предложением. Мне необходимо срочно ликвидировать имущество… умершего в возрасте… гостиница в плохом состоянии, много лет не работает… вместе со всей обстановкой… великолепно расположена, Канны… с вашим опытом… исключительный случай, какая-то мелочь…”

Но ведь и мелочи не было! Все деньги лежали в этих стенах, что упирались локтями в дома соседей. Гостиница “Бель Ви”! Девять комнат, каждая на двоих. Нет, у нас не ванные, а душевые. Ресторан закрывается до обеда. Завтрак можем подать в номер. Рыба свежая, только что танцевала…

Надо спросить у соседей. Ваш дом всегда интересует соседей. У вас зеленее в саду, даже если сада нет вовсе. Шесть окон в ресторане! Ну сколько же вы хотите, сколько? Ах, в Париже это вечно – проблемы с жильем! Мы никогда не пустуем. Сосед, может, и не покупатель. Ему интересно посмотреть из вашего дома на свой собственный дом. Если встать на цыпочки – видно кухню. Но ведь кто-то купит, если вы не поторопитесь. Уверяю вас, вы не прогадали.

В Канны поехали на маленькой машине. Старая пила бензин, как корова – воду, не напоить. Чемоданы пришлось сменить, не влезли. А вещей у них мало. Побросал и пошел. Надо отвезти к отцу ящик с черными пластинками, вместе с бешено крутящимся диском. Сейчас у всех магнитофоны. “В старину живали деды веселей своих внучат…” Самое время.

Красная дорога выбита в скале, прямо над синим морем. Филипп скучал по морю и не знал. Никогда ведь не бегал на пляж, когда море было рядом. Не умел сидеть, ждать и смотреть. Дело, знак равенства. Мсье Киселев смеялся каждой шутке. Хочется петь, даже если голос неровен во всех регистрах! Не смотрите назад, Филипп! Мы ничем не рискуем! Если у человека осталась всего одна нога, она не может не быть счастливой.

10

Зрелище было, конечно, жуткое. Филипп побегал по комнатам. Как ребенок – искал уголок, куда бы спрятаться. На верхнем этаже в окнах выбиты стекла. Морской ветер гуляет вальсом. Птицы. Гнезда. Картины засижены мухами до черноты, лиц не разобрать. Крыша течет в нескольких местах, лестнице не хватает ступенек. Хозяин доживал здесь один, дети давно разъехались. Занимал всего лишь комнату – кровать и стул, лицом к морю. У стула нет сиденья. Под ним ведро, еще полное. Дети перессорились между собой за этот дом с дырявой крышей. Сбежались на похороны, криком ругались, глядя друг другу в родные глаза. Забыли про гроб, куда уж тут ведро.

У мсье Киселева опустились руки. “Простите меня, Филипп, если можете. Где ваш отец держит ящик с железными углами? Я спрашиваю просто так”. Пришли соседи – посмотреть на новых жильцов, чудаков. А вы думали, гостиница – феникс, сама возродится? Рассказывали про хозяина. Он однажды, пьяный, шел по маленькой улочке… А женщина ему в ответ… Он бросил пальто на землю… Вот он, хозяин, на черной картине, но уже не разобрать. И здесь тоже он, со своей первой женой, она все из окна бросалась… Маленькие улочки, большие страсти.

Филипп вызвал отца. Нет, ни на что не рассчитывал. Он сам помогал отцу, посылал ему из Парижа деньги. Отец приехал. Зимой мало работы, и коровы нет, ни у кого в деревне теперь нет коров. Можно спать до рассвета, а он все равно встает до зари. Кожа опять белая, до следующего лета. Хотел снять ботинки у входа, но передумал. Пошел маршем по комнатам. Грязь, хоть на пол плюй. Богатые, ну вас всех! Мсье Киселев бежал за ним, еле успевал. Рассказывал на ходу на своем ужасном французском – хозяин, знаете ли, был настоящим кавалером… Однажды ночью, возвращаясь с празднеств, он встретил женщину и бросил свою шубу в грязь, чтоб проложить ей дорогу… А жена его, первая…

Отца не интересовали чужие истории. Он сам еще был кавалером, посещал деревенских вдов. Какие там страсти на маленьких улочках, у быка с коровой бывало веселей. Но он умел слушать, потому что умел молчать. Одно удовольствие с ним разговаривать – не перебьет.

Стало лучше от приезда отца. Слава ему, герою, слава. Забрезжила надежда. Начинать надо с крыши, потом окна. Сделайте список – что после чего. В порядке первой необходимости. А гараж – не гараж, это хозяева на машине в зал въезжали. Ну да, вот и двери в углу стоят. Царские хоромы выйдут, когда пол отмоешь. Отец достал пачку денег, завернутую в клетчатый платок, – вам от меня.

Филипп задохнулся от радости. Они ведь в отчаянии. Самое время. Отец не ждал благодарности. “Может, и хорошо, что война кончилась, – думал он. – Видишь, у богатых тоже горя хватает”.

…Через много лет, когда Филипп вместе с Катенькой встречал в аэропорту Варвару Павловну с ее огромным сундуком, полным хрустальных ваз, он вспомнил Канны. Он понял, что Варвара Павловна приехала умирать, а Катенька будет убирать за ней ведро. Но что делать? Не оставлять же ее умирать в одиночестве, в тишине? Ведь у самого себя потом не вымолишь прощения.

11

В Каннах, по забытому теперь адресу, они застряли на год. Мсье Киселев научился красить стенки.

“Удовольствие, скажу я вам, истинное удовольствие!”

Он напевал, когда красил. Потом песня захватывала его, он отходил от стены, расставлял ноги на ширину плеч, набирал в легкие воздух, чуть откидывал голову назад. “В старину живали деды веселей своих внучат…” Песня вылетала в окно, как дым. Ария Неизвестного из оперы Верстовского “Аскольдова могила”. Партия написана для баритона или баса. Произведение никогда не исполнялось за пределами России. Акустика в старых домах – великолепная!

– Мс-сье Кис-се-лев, я вас-с-сразу узнала! – отзывался Филипп с другого этажа. Или хлопал. В Каннах они спелись, водой не разольешь.

Ария Неизвестного – детская мечта мсье Киселева. Он стал певцом потому, что однажды в детстве на даче, окруженной полевыми цветами, увидел черную пластинку на бешено крутящемся диске. Неизвестный ему Неизвестный был невидим. Его голос тоже был ребенку неизвестен – баритон. Бархат. Мамочка уложила пластинки в фанерный ящик с железными углами, и больше они ничего не взяли с собой. Почему-то он очень мало помнил о России, хотя ему было девять лет, когда они уезжали. Мамочка, дача, полевые цветы, Неизвестный. Если бы не роковая встреча в Ницце, он бы однажды спел партию Неизвестного со сцены, хоть в концерте. Уже готов был костюм, в котором его даже засняли. Фотография, кстати, сохранилась. Костюм он лично изрезал на куски.

Ветер больше не гулял вальсом в верхних комнатах, но они пустовали, гостиница “Бель Ви” по-прежнему была закрыта. Филипп с мсье Киселевым жили в двух соседних комнатах, перекрикиваясь перед сном, если не успевали договорить за вечерним чаем. Зимой они поставили кровати рядом с печкой и спали одетые и в перчатках. Соседи приходили смотреть, как продвигается у чудаков дело. Не-а, до зеленого сада еще далеко.

За этот год Филипп только раз съездил к отцу, в родную деревню под Ниццей. Девушки повыходили замуж или разъехались. Нарожали детей, некоторые уже по второму кругу. А что ж он думал – ждут его, лежат, как коровы на сеновале? Вот он пробирается к ним в своих носочках из тонкой шерсти, с гвоздикой в зубах? В деревне ни сеновалов и ни коров, будто и не было. Он вдруг понял, что ему уже двадцать пять. Как тяжко тянется время в тишине. Хоть плачь.

Он никогда не размышлял над своей жизнью, не копался в прошлом, не заглядывал себе в “душу”. Не читал, не смотрел телевизор – знал только то, что рассказывал ему мсье Киселев. А в людях не ошибался, совсем как отец, партизан. Понимал человека прямо в фойе. Не задавался вопросом: гостиница – его ли дело? Что же ему нравится – что он не один? Что каждый день – новые люди? Не мог забыть, как мать смотрела на дорогу, ждала гостей? Сидела за столом, и чай остывал? Говорила ему – нет ничего на свете лучше, чем путешествия! Можно каждый день встречать новых людей!

Отсюда ли вечная тяга к перемене мест?

Нет, не знал, что счастлив, а ведь был!..

К весне незаконченным оставался только “царский зал”, который бывший хозяин использовал как гараж. Но деньги совсем вышли. Филипп уже продал огромный буфет, брошенный в саду, стол со сломанной ножкой и стулья, один без сиденья. Что бы еще продать, ведь лето надвигается – не удержать. Если не начать сдавать номера сейчас – упустишь целый сезон, и тогда опять – жизнь аскета, вдвоем, без людей и без дела. Мсье Киселев позвонил знакомому антиквару. Есть старинные картины, почернели от времени, из семьи русского князя…

На красивую жизнь всегда есть спрос.

12

Вы видели новую гостиницу “Бель Ви”? Говорят, в их номере люкс жил когда-то русский царь. Если по секрету, то мсье Киселев приходится ему каким-то потомком. Да, царь, оказывается, был большим кавалером… Любовница хотела из окна выброситься, так ведь на первом этаже… Или на люстре повеситься, но люстра упала… Как все – благополучно вышла замуж… С ума сойти, какая история!.. Та же кровать… А стулья русский царь всегда ставил лицом к морю…

Лето в Каннах. Морские звезды валяются на песке, раскинув руки, как женщины. В лунном свете брызги – как искры. Пожалуйста, не заходите с голой грудью в ресторан. Рыба свежая, только что танцевала на сковородке. Все грибы можно кушать, но некоторые… Нет, моя кожа не загорает. Чуть покраснеет, и пройдет. Конечно, я хочу вас видеть. Сегодня в полночь, после работы. Пароль. Цветок в губах. Ключ.

Появились первые русские, люди советские. Горбачев открыл им двери, они стали выбегать за эти двери, протискиваясь сквозь толпу. Они говорили на языке, который Филипп с трудом понимал. Мсье Киселев тут же перешел на свой страшный французский. Русский князь, поклонник русской оперы, ни с кем из русских встречаться не желал. Не отвечал на расспросы о фамилии. Не спускался на завтрак в ресторан, запирался в своей комнате, в тишине. Уехать бы куда подальше! На край света, в Канаду!

Филипп впервые видел русских женщин. Белые зубы, белая кожа, голубые глаза. Красота! Они улыбались ему открыто, дерзко прямо из-за спин своих мужчин. “Да не жена я ему, – говорили их красные губы, – и он мне не муж”. Мсье Киселев никогда не рассказывал Филиппу про русских женщин. Старый класс. Или, может, он сам о них ничего не знал, ведь он уехал из России в девять лет.

Последнее лето в Каннах. К концу жары дорога начала виться вниз, как с горы. Самое время. Сентябрь, пару недель в октябре, а потом – тишина. Нельзя останавливаться на одном месте, нет! Им нужна гостиница, которая будет работать круглый год. Дело! Вот оно как, захватит тебя, унесет, и прощай!

Помогли знакомства и опыт. Они больше не покупали не глядя. Расположение – главное. Улица должна быть маленькой и тихой, но в центре. Люди в антракте. Приехали откуда-то и едут куда-то. Не болтайтесь у них под ногами. Пару слов о погоде, и ладно. Все при деле. День делится на въезд и выезд.

Нашли. Старинный город Авиньон. Половина города – внутри крепостных стен, другая половина – за. Каждая половина считает себя лучшей. Не Париж, но театр есть. Можно увидеть все то, о чем рассказывал по вечерам мсье Киселев. Князь Елецкий собственной персоной из оперы Чайковского “Пиковая дама”. Как наяву.

В Авиньоне они ходили в театр по одному. Гостиница, дело, нельзя оставить без присмотра. Потом делились впечатлениями – кто как пел. Мсье Киселев умел рассказывать, а Филипп – слушать. “И он взял свое си и держал!”

И вот князь Елецкий выходит на сцену. Сердце забилось в груди. Неизвестный герой! Его нет у Пушкина, а у Чайковского есть.

“Будто для меня создал, – говорил мсье Киселев. – Лишний человек, разве это не я?”

Князь Елецкий поет о своей любви: “Я вас люблю, люблю безмерно, без вас не мыслю дня прожить!” Бархатный голос, баритон. Но его отвергают. Он – лишний, потому что никому не нужен. Его любовь – безответная, как чувство эмигранта к своей родной стране.

Длинный плащ, берет, зонтик. Букет цветов по дороге. Всегда есть кому их отдать. Может быть, мы с вами были знакомы. Ваша мамочка приводила вас к нам на дачу. Нас всех словно взрывом разбросало. Россия, Россия! Я не помню потому, что не желаю вспоминать.

13

Мсье Киселев развернул клетчатый платок на столе нотариуса. “Здесь совсем немного денег, мсье Киселев, я вас не понимаю. Конечно, как вы пожелаете, раз вы так решили”. И зачитал еще раз, лишний раз, на всякий случай. “В соответствии с настоящим документом Филиппу, фамилия, уроженцу……. года рождения, принадлежит половина (пятьдесят процентов) гостиницы “Бель Ви”, расположенной в городе Авиньон, по адресу…”

Старый русский интеллигент, старый класс.

Иногда возникали вопросы. Шапочный знакомец мсье Киселева, тоже бывший оперный певец, поймал Филиппа в гостиничном коридоре. Спросил его, с улыбкой и с осыпаньем пудры на руки, за которые схватил. Весь в макияже, как будто только со сцены. Театрально понизил голос.

“Ву зет гей?”

Вдох. Выдох.

“Но, пар-фу-а-же-сю-и-трист!” (игра слов: “Вы – радостный?” (“Вы гей?”) – “Нет, иногда я бываю грустным!”)

“Не подумайте ничего дурного”, – смутился старик.

Нет, не подумал. Не обиделся и не оскорбился. Он ведь знал, что ничего такого не было, никогда. Стало жаль старика – пустая надежда. Певец искал, кому бы вручить свой пароль. Выкрасил волосы и замазал морщины, а ничего не спрячешь. Жизнь катится вниз в одиночестве, в гробовой тишине.

Обидно стало, когда вопрос поставила Варвара Павловна, через много лет. Не женщина, а полковая лошадь с заплетенной косичкой хвостом. Генерал в юбке! “Он что, мсье Киселев, – педик?” Залезла ему в кровать обеими ногами. Любопытство праздное, нижайшее. Филипп не смог ответить. Не хватило русских слов. Нет таких слов, которые приходят в минуту, когда тебя оскорбляют. Вопрос задан не с надеждой, а с презрением. Чтоб усмехнуться свысока. Может, иногда нужно – с плеча. Отец бы не замедлил. Вжик! Слава ему…

А если вспомнить хорошенько, то мсье Киселев очень мало рассказывал о себе. Ничего не известно. Неизвестный. Князь Елецкий, созданный только для сцены. Что там было у него, в его жизни аскета? Не ешь ничего лишнего. Не пей. Не кури. Утром – яйцо всмятку. Перед концертом надо выспаться. Помни, что ты певец. Дело – это главное! Лишь в письме признался: “ Ты – моя самая сильная, единственная в жизни…” Любовь, любовь…

Варвара Павловна хотела выйти замуж за мсье Киселева. Ей нужен был брак хоть умри. Катенька расчесывала ей длинные волосы, заплетала в косу, на русский манер, и объясняла Филиппу: “Понимаешь, если она выйдет замуж, ее не вышлют назад”. Филипп не понимал. Что у Варвары Павловны общего с мсье Киселевым? У них даже русский разный. Они сами будто из разных стран. Один – из той России, что на сцене, другая – из той, что на Земле. Может, потому мсье Киселев всегда искал русских на кладбище. Странная ностальгия.

Варвара Павловна сидела смирно, когда внучка укладывала ей волосы. Привыкла. Коса до пола, толщиной в руку, называется “моя гордость”. В детстве Катенька распускала эту косу, и вместе с соседскими детьми они мыли ее в разных тазиках и плескались водой. Варвара Павловна сидела, задрав к потолку длинный нос, боялась шелохнуться, и ругалась. Я вам сейчас, я вам покажу, мерзавчики.

…Вот оно, это слово, которое услышал Филипп от мсье Киселева только раз. “Что это значит, Катенька?” Однажды вдруг мсье Киселев начал рассказывать Филиппу историю, всю из рваных кусков, будто человек заикается, запыхался от бега или от страха. Вот там оно было, это слово, пряталось, как ребенок за шкаф. Но не рассказал свою историю до конца, не захотел или не смог.

Разве можно сказать ласково или даже с любовью – мерзавец? Мер-зав-чик? Объясни мне, Катенька, разве мерзавцев можно любить?

14

…В Авиньоне тоже долго не засиделись. Не останавливаться на одном месте, нет! Когда-нибудь доедем до Канады! Филипп увеличил портрет мсье Киселева в костюме Неизвестного из оперы Верстовского “Аскольдова могила” и повесил в фойе. В парике и при полном параде. Вы находите сходство? Это прадед мсье Киселева, русского князя. Он был знаменитым композитором, Верстовский, может быть, вы слыхали? Вот видите, вы тут же вспомнили!

На красивую жизнь всегда есть спрос. Соседи не соседи, берите, пока есть. А мы, в свой черед, хотим купить гостиницу в городе с оперным театром. Да, большие любители, вы правы. Но наше дело нельзя оставлять без присмотра, поэтому мы ходим в театр по одному. Нам понравилось ваше предложение. Деньги последние, но нам не привыкать. Самое время! Чемодан должен быть большим, чтоб ничего не складывать. Побросал и пошел. И никогда не оглядывайтесь назад.

Филипп встречал новых людей и узнавал их с первого взгляда. Вы здесь инкогнито. Секретное совещание с партнерами, решается судьба мира. Вас ждут, я понимаю. Счастливого пути. Я знаю, кто вас ждет – покупатели, с вашей новой партией строгих галстуков. Жена, дети и пухленькая соседка. Я даже знаю, какой у вас с соседкой секс. Она гладит вас ручкой по лысине, кряхтит, когда надо, – и-их, и-их! – и смотрит в окно.

А у вас миллионы и разбитые туфли. Вы можете купить себе в день по паре. Но зачем страдать, разбивая их? Эти, старые, ласкают каждую мозоль. Нечего рассчитывать на ваши чаевые, вам самому разве что-нибудь легко досталось? Вы у нас не обедаете, потому что лучше пройти три квартала, там все дешевле.

Еще не было в обиходе незнакомого русского слова щастье. А ведь оба они были счастливы, если сейчас посмотреть назад. Всегда люди вокруг. Как в театре. Как в России. Красивая жизнь. Мсье Киселев слушал по вечерам свой магнитофон. “В старину живали деды…” Пел. Голос неровен во всех регистрах. Но вчера в опере, позвольте заметить, баритон такой-то тоже смазал ля большой октавы, ему даже свистели.

Филипп развозил на машине свой пароль. Годами не видел города днем. Выходил из гостиницы в ночь и возвращался в темноте. Не ждал, пока небо станет розовым, а смотрел на часы. Любовь, любовь, завтра рано вставать. Какие там страсти, у быка с коровой бывает веселей. Больше нет длинноногих гвоздик, надоело. Может, у него появилась аллергия, кто знает. И вообще самые лучшие цветы – полевые. Ключ открывает любой замок, но любви нет. Сердце молчит.

Сердце билось, вырывалось из груди в театре, при виде сцены. Филипп закрывал глаза. Все мешают. Проходят, задевают колени, усаживаются, листают программы. И потом наконец – тишина. Музыка. Входит осторожно, будто на цыпочках. Можно открыть глаза. На сцене – другой мир. Самый странный из них – Россия, та, из которой мсье Киселев. Князь Елецкий, герой неизвестный, жених отвергнутый. “Я вас люблю, люблю безмерно…”

Когда тебе тридцать, ты один, и твое сердце бьется сильно только в театре, ты часто спрашиваешь себя – а может, я лишний? Придет ли ко мне когда-нибудь настоящая любовь, настоящая женщина? И как называется чувство, когда ты любишь страну, в которой никогда не был, и жизнь, которой в жизни нет?

Странная ностальгия.

15

Через пятнадцать лет после первой встречи в Ницце они добрались до Канады. В самолете мсье Киселев поджимал ноги под сиденье, словно вода океана доставала его подошвы. Он боялся – впервые летел на другой континент. Русский князь постарел, надо было бы Филиппу заметить. Время мчится быстрее, когда катится не в гору, а с горы.

Небо. Вышли из здания аэропорта в Монреале – вставили голову в небо. Перевернутое море. Поднимешь руку вверх – на ладони синий цвет. Невозможно быть ближе к небу, чем в Монреале. Разве что только в раю.

Красота другая. Монреаль – не Париж, не вечный город. Нет прошлого, и откуда ему взяться, за три-четыре века? Мало памятников. Собери всех каменных женщин с голыми грудями, с поднятыми вверх мечами – небоевой получится отряд. Улицы прямые и встречаются друг с другом под прямым углом. Небоскребы в центре города скребут небо прямоугольными головами. Все ясно и просто, как в операх Чайковского.

Сколько эмигрантов! Каждый привез надежду в перевязанном ремнями чемодане. Начинают с нуля. Надо утопить жизнь, предыдущую, в океане по дороге сюда. Все ждут – сейчас антракт, потом поднимут занавес, и начнется чудо.

– Филипп, вы здесь, наверное, кого-то встретите, – объявил мсье Киселев, – а я здесь, наверно, умру. Умирать легче всего на сцене. Там либо падают на пол, либо медленно сползают. Вот так, я вам покажу. Борис Годунов в одноименной опере Мусоргского. Руку на сердце: “Оставьте нас… Уйдите все… Прощай, умираю!..” И умер! Ищите на кладбище!

– Мсье Киселев, я-вас-с-сразу-уз-на-ла!

Они по-прежнему пели слаженным дуэтом. Им оставалось недолго петь – не больше года из их шестнадцати совместных лет. Еще не вышел на сцену многоголосый русский хор. И не было барабанного боя, предвещающего финал. Однако… Даже если ты знаешь конец или уже предчувствуешь, финал всегда должен быть неожиданным. Как в хорошей пьесе или хорошем романе – ты должен забыть, что герой выдуман, не живет и не жил. И тогда будет больно бросать его, мертвого, на полу или на бумаге, даже если автор объявит – самое время…

Поездили вокруг, поискали, что купить. В Европе за то же время проедешь несколько стран. Поля, поля. Как в России! А ведь мсье Киселев сбежал из России и вот уже из Европы сбежал. Подобрали большую гостиницу в самом центре Монреаля. Начали ходить на оперные спектакли вместе. Большую гостиницу всегда есть на кого оставить. Красивая жизнь! “Как он взял свое си и держал, а?”

Филипп пошел узнавать людей с первого взгляда. У вас важная встреча, я понимаю. И-и-их – и смотрит в окно. Вам завтрак в номер? Вы верно заметили, монреальское небо сидит на голове как шляпа. Вот они, два слова о погоде. Вы говорите на шести языках? Да, раз в жизни у всех забивает…

В большой гостинице больше шансов встретить то, от чего бежишь. Много русских. Советский Союз приказал долго жить, их словно взрывом разбросало. Ругают Горбачева последними словами. Забывают, что это он открыл им двери. Какую страну развалил! Как будто сами не о том мечтали.

Мсье Киселев перешел на свой страшный французский. Не отвечал на расспросы о фамилии. Русский князь, поклонник русской оперы, ни с кем из русских встречаться не желал. Брал берет, шел на кладбище. Покупал цветы и искал, кому их отдать.

Но ведь надо было когда-то рассказать Филиппу! Надо было объяснить свою странную ностальгию! Нельзя же всю жизнь жить в тишине! Надо было вырвать из сердца историю, где маленький мальчик убегал и прятался, а солдаты ловили его, сапогами бухали и кричали – лови жиденка, лови мерзавчика! И мамочка кричала – не оборачивайся, не смотри назад! Ведь эти солдаты – не Россия! Может, нужно забыть, чтобы простить, каждый эмигрант через это проходит. Но как?

Вот здесь, сейчас, сбрось свое прошлое в океан. Самое время.

16

Вдруг, неожиданно, как бывает только на сцене, в театре, в жизни произошел роковой поворот. Жизнь не театр, потому что мы не знаем заранее, чем действие может закончиться. Нет барабанного боя, возвещающего смерть.

Мсье Киселев вышел из гостиницы без берета. Он шел по объявлениям на домашние распродажи. Его маленькая слабость – антиквариат. Красивая жизнь. Еще в Европе он посещал, случалось, воскресные базары, ничего не покупал, но смотрел. Развлекался. А здесь, в Монреале, распродажи проводят каждую субботу в теплое время года. Люди избавляются от своего прошлого, чтобы начать с нуля. Может, это последние объявления до следующего лета. Снег обещали через неделю-две.

“Я был в прекрасной форме, вот что обидно”. Мсье Киселев забыл свой берет. Вроде утром светило солнце. Как можно довериться осеннему солнцу? Он не хотел возвращаться, потому что у русских это дурная примета, не будет дороги. Набежали тучи. Он шел пешком, потому что не умел водить машину и вообще любил пройтись. Он побывал на нескольких распродажах и был в восторге. Видел милую литографию в бархатной рамке, супружеская пара, XIX век. Муж хмурится – хочет казаться старше, а жена – совсем девочка, с детской пытливостью в глазах. Ах, ей предстоит столько романов в жизни! Можно сочинить для Филиппа целый рассказ. И еще видел старинную хрустальную вазу, очень тяжелую. Хороший тенор заставил бы ее звенеть! Как возьмет свое си… Забава…

Мсье Киселев вышел под дождь и долго не мог поймать такси. Вернулся в гостиницу весь разбитый. Жар, кашель, удушье. Опять пропал голос, в который раз.

В Монреале хорошо жить, но не болеть. Врача невозможно вызвать на дом. Надо ждать рандеву или идти в скорую помощь. Туда больные поступают как письма на почту – непрерывным потоком. Он ходил в скорую помощь и сидел там с высокой температурой несколько дней подряд. Бредил – ему чудился хмурый муж и глазастая жена, которая все просила его спеть. Температура вскоре пошла на убыль, но кашель остался, а врача не нашли. Начало.

Голос появился через пару недель. Не голос даже, а сипенье ржавой трубы. Да, все повторялось. Врач тоже нашелся, через пару недель, и стал задавать знакомые вопросы – а сколько вам лет, мсье Киселев? Как будто человеку положено болеть, раз он постарел. Все было тяжелее и хуже, чем раньше. Не голос, веселье ушло. Начало конца.

Было бы неплохо сменить климат. Уехать на время куда-нибудь на море. Зима въезжала в Монреаль, как армия захватчика. Не устоять. Старички и старушки улетали на юг до самого лета. Их здесь даже называли по-своему – “снежные птицы”. Можно было поехать в деревню под Ниццей, отец приглашал. Деревня теперь стала красивая, богатых больше, чем кур, а коров давно нет, молоко привозят из города. Отец ездит в Ниццу за продуктами раз в две недели, он может брать с собой мсье Киселева, чем не шофер. В Ницце есть театр, кладбище и воскресные базары, все знакомые адреса. Ну вот, самое время.

Филипп впервые расставался с мсье Киселевым надолго. Не было никаких предчувствий. Вышел без берета, простудил горло – разве так начинаются настоящие трагедии? В последний вечер перед отъездом мсье Киселев стал рассказывать Филиппу какую-то историю о девятилетнем мальчике, но не докончил, не захотел или не смог. Он задыхался, когда говорил. Из-за болезни? Из-за страха перед полетом через океан? Филипп не понял, о ком идет речь. Может, это какая-то пьеса, которую он никогда не видел.

“Почему мамочка так кричит, что там солдат с ней делает?…Я бегу, задыхаюсь, прячусь за шкаф… “Не смотри, – кричит мамочка, – не оборачивайся назад!..” “Где мерзавчик, – ревут солдаты и топают сапогами, ищут меня, – лови жиденка! Лови мерзавчика!..” Да что вам надо? Мы завтра выезжаем, нас выпустили… это я открыл дверь, когда стучали… сказали, письмо от отца… отца нет, а я поверил в письмо… до конца надеялся… “Мамочка, мы ведь не евреи, мы православные русские”… “Злые люди когда обзываются, то говорят “жиды”, не повторяй”… эти солдаты – не Россия, я знаю, но что я могу поделать… я не могу подать руки всякому русскому, может, среди них… мы уехали навсегда на рассвете… пластинки с музыкой… опера Верстовского “Аскольдова могила”… я для России человек лишний, жених отвергнутый… и никто не просит прощения… может, нужно забыть, чтобы простить. Я не могу…”

Так что это за пьеса? Опера? Опять из тех, что никогда не ставились за пределами России? И разве можно сказать по-русски – “мерзавчик”? Это ведь ласкательно, любовно? Надо будет расспросить мсье Киселева, когда он вернется.

…Если бы знать, как в театре, заранее, что расставанье – навсегда.

17

Отец теперь писал Филиппу почти каждую неделю. Сообщал о здоровье мсье Киселева. Ни разу не упрекнул – а помнишь, когда ты впервые уехал из дома вместе с русским князем, ты молчал целый год? Ему было легче писать, чем говорить. Он даже позволил себе как-то раз отступление от главной темы. Спросил – как ты там, сынок, один?

Отец водил мсье Киселева на деревенские свадьбы. Зимой мало работы, зато много свадеб. Маленькие улочки, а какие страсти? В каждом доме полно детей. На свадьбах поют. Отец не пел, но топал под столом ногами в такт. Разве ему нравилось жить в тишине? Он просто иначе не умел.

Мсье Киселев, прекрасный рассказчик, ничего не писал. И на каком языке писать Филиппу? Он умеет читать только по-французски, хотя говорит на нескольких языках. Свое единственное письмо, поздравительное и предсмертное, мсье Киселев написал Филиппу по-русски. Может, потому что этот язык был для него родным.

Не один! Филипп хотел позвонить отцу и сообщить – я не один! Сердце сильно билось в груди. Слезы подступали к глазам. Я вас люблю, люблю безмерно, без вас не мыслю дня прожить! Но он не привык делиться с отцом. А у мсье Киселева снова пропал голос, он не подходил к телефону, жил в тишине. И Филипп боялся говорить о своей любви вслух. Поспешишь – спугнешь.

Боже мой, как она красива, жизнь! Филиппу казалось, что он сам на сцене, поет в опере, и все арии – о любви, о ней и о нем. Даже князь Елецкий, человек лишний, жених отвергнутый, был счастлив, хоть и не произносил этого слова. Счастлив, потому что любил!

Филипп встретил Катеньку в монреальском аэропорту, провожая мсье Киселева. Ее чемодан – сундук, человека спрячешь! – не влез в такси. Катенька стояла под первым снегом, на голове – монреальское небо с вуалью из снежинок, и не могла придумать, что же делать. И Филипп ее заметил. Не блондинка и не голубоглазая. Одна, без мужчины, за чью спину можно спрятаться. “Я всегда знал, что встречу тебя однажды, я ждал…” Он пригласил ее в свою большую машину, и она села на место мсье Киселева, оно еще было теплым.

И сразу, и быстро, будто вся его предыдущая жизнь прошла за кулисами, в подготовке к главному, и вот наконец подняли занавес. Россия, Россия! Любовь, любовь! Как мы становимся наивны до глупости… Романтичны сверх меры… Томленье в душе… И хочется петь… Кто-то неизвестный, невидимый делает нас героями одного произведения, но иногда надо перелететь через океан, чтобы встретиться.

Может быть, сейчас наконец князь Елецкий, жених влюбленный, перестанет быть лишним, и навсегда.

– Не отвергайте меня, Катенька!

– Вы говорите как старик!

– Доверьтесь мне! Я вас люблю, люблю безмерно…

Мсье Киселев критиковал Чайковского, хотя всю жизнь его исполнял. Говорил о нем: “Вечный юноша, восторженный… Простота до наивности… Романтичность сверх меры…” Может быть, он сам, мсье Киселев, никогда не любил? Потому и смеялся – любовь, любовь! Только в письме, что пришло после смерти… Пароль, ключ… Никогда не научил Филиппа этому слову, ради которого мы все живем.

– Повтори, пожалуйста, как ты сказала, Катенька?

Счастье.

Щастье!

18

К весне мсье Киселеву стало лучше. Он покрасил все стены в доме, а потом в сарае. Скучал без дела. Не пел, видно, еще не позволял голос, но ставил по вечерам черные пластинки на бешено крутящийся диск. “В старину живали деды веселей своих внучат!” Ария Неизвестного из оперы Верстовского “Аскольдова могила”. Мечта детская, несбывшаяся.

В том же фанерном ящике с железными углами – старый пистолет. Мсье Киселев не знал, что с ним делать. Ржавый! Не выстрелит, а взорвется в руке. “Сейчас, если умирать, – думал он, – то уже не падать разом на спину, а медленно сползать…. Оставьте нас… Уйдите все… Прощай, умираю!..”

Как далеко он, его единственный зритель, Филипп. Ах, если бы мсье Киселев не забыл свой треклятый берет! Как все хорошо получалось – они были вместе… А сейчас, если Филипп встретит кого-то в Монреале… Если здоровье не позволит мсье Киселеву вернуться… Неужели расставанье навсегда? Слезы подступали к глазам.

Весна в Ницце ранняя, по утрам море розовое, как пишут в романах. Красота! Было время, мсье Киселев не мог спокойно ходить по улицам, его узнавали. Не сейчас. Сошел со сцены – выбыл из памяти. А хозяев гостиниц никто в лицо не узнает. Мсье Киселев гулял по Ницце и, если нужно было отдышаться, садился на берегу и смотрел на море. Перевернутое небо. На пляже, в пальто, только старики и дети. И еще подвозят больных в колясках. Не сезон.

Никогда раньше у мсье Киселева не было времени сидеть у моря. Сколько лишений в жизни аскета. Не пей, не кури, по утрам яйцо всмятку, помни, что ты певец! А потом что? Неизвестный с черной пластинки. Может быть, его делом было встречать и провожать людей в гостинице, а не петь. Он был по-настоящему счастлив с Филиппом, если сейчас посмотреть назад. Вечно люди вокруг. Как в театре. Как в России. Чайки подбегали к его ногам и хватали кусочки хлеба. Старики и дети подставляли лица первым лучам солнца. Вот и весна.

Как только появился его голос, забрезжила надежда. Он позвонил Филиппу и предложил переехать в Ниццу. Прекрасный климат! Он уже присмотрел гостиницу для покупки! Кое-что придется переделать, но с их опытом… Денег нет, как всегда, но можно занять под недвижимость в Монреале. Надо спешить, чтоб успеть к началу сезона. Самое время!

Филипп молчал. Мсье Киселев привык к тому, что Филипп говорит только самые важные, самые нужные слова. И заикается сильнее, когда волнуется. Филипп несколько раз спросил о здоровье. Еще спросил, когда мсье Киселев приезжает. Пошутил – вы хотите купить ту гостиницу, в которой жил русский царь?

Но было что-то новое в его молчании, в его волнении. Если бы увидеть его сейчас, по его лицу все можно прочесть. Как не хочется думать о самом страшном. Роковая женщина, судьба. Встретится тебе однажды, перевернет твою жизнь, и прощай. Надо подготовить себя к тому, что это действительно может случиться. Филипп ведь не мальчик, ему уже тридцать пять. Хотя нет, он мальчик, восторженный юноша. Вечно ищет свою любовь-любовь.

Мсье Киселев сидел на берегу и бросал крошки птицам. Он был уверен, что Филипп в Монреале кого-то встретил. Вот почему Филипп ничего не сказал. Поспешишь – спугнешь. А мсье Киселев именно поэтому ни о чем не спросил. Старый класс. Чайки обступали его со всех сторон, как дети. Заглядывали ему в лицо. Ах, что вы понимаете, чайки! Эти слезы оттого, что солнце режет глаза. И весенний ветер в лицо, ветер перемен.

Как быстро она проходит, красивая жизнь.

19

Как мчится красивая жизнь! Еще снег не растаял, еще не вернулся мсье Киселев, а Филипп уже собирался впервые идти под венец. Будто судьба не желала оставлять его одного даже на мгновенье, и вот так, ниоткуда, с неба, появился человек, который занял место мсье Киселева, когда оно еще было теплым.

“Ой, мамочка!” – вскрикнула Катенька. “Кес-ке-тю-а, Ка-тень-ка?” Разве такое бывает в двадцатом веке и в двадцать лет? Столько раз он вручал свой пароль разным женщинам, и ни разу… Его огромное белое тело, скрывавшееся под одеждами, как партизан от врага… Без шрамов, как без памяти о прошлом… Я у тебя первый, но и ты у меня – первая… Ничего не было до тебя, я не жил, я ждал…

Филипп позвонил отцу и объявил – я женюсь! Приезжай вместе с мсье Киселевым! Катенька позвонила Варваре Павловне. Она не мать Катеньке, а мать матери, бабушка. Катенька жила с ней вдвоем, с тех пор как мать умерла. А папа… Лучше не говорить о папе, кто знает, как здесь относятся к евреям? Она с детства привыкла скрывать, что папу зовут Абрам Израилевич. Папа, мама и Катенька жили в одной комнате с Варварой Павловной, за занавеской. Они накрывались с головой одеялом и смеялись, им было весело вместе. А Варваре Павловне – нет! Она вечно приказывала им что-то скрипучим голосом из-за занавески. Катенька вначале жила под фамилией отца, как принцесса-лягушка. А потом сбросила шкурку, спасибо Варваре Павловне. Папа официально отказался от нее, подписал все бумаги, и Варвара Павловна ее удочерила, перевела на свою фамилию, сделала русской. Папа не хотел, чтоб Катенька всю жизнь страдала так же, как и он.

Филипп не понимал, почему Катенька без конца рассказывает о своей бабушке. Какая-то вредная старуха с противным голосом и невероятно длинными волосами, которые надо мыть в разных тазиках. И что означает слово – “с-с-скри-пу-чий”? “Это когда ворота болтаются на ржавых петлях”. И зачем Катенька хочет привезти Варвару Павловну в Канаду? Говорит: “Ах, Филипп, ты не представляешь, что там сейчас делается!” Значит, сюда – навсегда? Он не понимал, почему бабушке на старости лет нужно менять страну проживания. Его отец никогда Францию не покидал! И, если бы не война, он бы и из деревни под Ниццей не выехал!

Но Катенька звонила, письма писала, бегала по кабинетам и добивалась визы для бабушки. Набила сундук вещами и с первой же оказией выслала назад. Может, Катенька чувствовала себя виноватой, потому что была счастлива. Потому что была влюблена. Как мы становимся наивны до глупости… Романтичны сверх меры…

А что делать? Не оставлять же бабушку одну умирать в тишине…

20

И какой русский не любит быстрой езды? И какой русский откажется перелететь через океан? Весь Советский Союз летел куда-то, как граната, с которой сорвали кольцо. Советским людям надоело ругать Горбачева, а несоветским хвалить. Горбачева снесло людской волной, и теперь люди привычно сбрасывали с постов всех подряд. Под одиночные выстрелы и массовый гул толпы.

Жизнь в России пошла такая – как бы выжить. И есть нечего, и жить не на что. Развалилась страна, тонет корабль, а шлюпок хватает только на первый класс. Никогда еще так сильно, так явно не ощущал себя советский человек пушечным мясом, брошенным на произвол судьбы. Не было никого, кто не мечтал бы сейчас сбежать хоть на время, спрятаться, как ребенок, за шкаф. Страшные девяностые! Их только забыть и не вспоминать.

Варвара Павловна, не покидавшая родной Ленинград даже во время фашистской блокады, засунула в мусорное ведро домашние шлепанцы, заплела длинную косу под названием “моя гордость” и прилетела в Монреаль. Привезла в сундуке хрустальные вазы – подарки Катеньке к свадьбе от друзей и родственников. И от соседей, которые Варвару Павловну называли за спиной – полковая лошадь. Когда она ходила, весь дом трясся.

Теперь она сидела в гостинице Филиппа, “Бель Ви”, в самом центре Монреаля, и начинала жизнь с нуля. Конечно, Варвара Павловна хотела остаться в Монреале навсегда! Не Ленинград, не вечный город, и памятников мало, собери всех каменных женщин с голыми грудями… Но ведь отступать некуда! Там, за спиной, голодная Россия девяностых годов! И ей в Монреале понравилось. “Вчера пошла я в магазин – там все есть, и без очереди…” Ей, как и другим, вначале только бананы в глаза лезли, а потом, очень быстро, – все остальное. В автобус заходишь, шофер говорит: “Бонжур!” Мелочь?

И вот на сцену вышел многоголосый русский хор. Начинался последний акт, уже подняли занавес. Приходили эмигранты, давали советы. Варвара Павловна привезла письма “оттуда” и рассказывала, какова жизнь “там”. Не большая рассказчица, не мсье Киселев. В Ленинграде соль и сахар по купонам, как в войну.

Эмигранты знали все не хуже нее, а слушали. Живой голос, хоть и не оперный. Ворота болтаются на ржавых петлях. Конечно, надо оставаться. Но как? “Если она выйдет замуж, – объясняла Филиппу Катенька, – ее не вышлют назад”. Страны уже не было, а назад высылали.

Варвара Павловна хваталась за каждую соломинку. “А чего мсье Киселев на мне не женится? Он, что, педик?” Но ведь мсье Киселев еще не вернулся, а виза истекает вот-вот. Варвара Павловна подала прошение о присвоении ей статуса политического беженца. Научили эмигранты. Хотя какой же Варвара Павловна беженец? В Коммунистической партии не состояла, а других партий не было. По пятой графе не притиралась – русская. В церковь, бывало, ходила и свечки ставила, да кто об этом знал? Все как у всех.

Ее отвели к адвокату, молодому, но лысому. Он ей объяснил через переводчика – Катеньку, – что под присягой надо будет говорить правду. Варвара Павловна ходила к нему, как на прием к врачу. Опускалась в низкое кресло и рассказывала свою жизнь. Неловко становилось, и самой не верилось – неужели все это было? Разве мы в своей собственной стране – люди лишние, нелюбимые? Почему красивая жизнь не для нас? Чем мы хуже? Вечно ищем виновных, а никто не кается. И как простить, если никто не просит прощения?

Адвокат не перебивал, только морщился. Может, ему голос Варвары Павловны не нравился, а может – жизнь.

21

В Ницце – солнце, в Ленинграде – дожди, в Монреале – снег.

У Катеньки с Филиппом – щастье. Свернувшись калачиком, там, где-то внутри… Мальчик? Девочка? Будет известно через пару недель. У Варвары Павловны – суд. И не суд это вовсе, а слушание дела по присвоению статуса политического беженца. Эмигранты называют – “суд”. Лотерея. Рулетка. Либо оставят тебя в Канаде, либо вышлют. Разве Страшный суд – страшнее?

Что она говорила на суде – неизвестно. Правдиво – под присягой ведь – описала свою жизнь. Может, жизнь и не слишком красивая, но уж какая есть. Она помнила, что вдруг нашло на нее абсолютное безразличие – вышлют, не вышлют, плевать на ваши бананы. Было чувство, что терять уже нечего. Крути рулетку! И там же, на слушанье, Варваре Павловне объявили: “Добро пожаловать в Канаду!” – на двух государственных языках. Дали статус. Как она потом говорила – разрешили спокойно умереть. Может, и впрямь этот “суд” – лотерея. И Варваре Павловне повезло. Вот так! Кому монреальское небо шляпа, а кому и генеральский головной убор!

…– А потом пришло письмо от мсье Киселева и еще телеграмма. Письмо поздравительное и, как оказалось, последнее. “ Ты – моя единственная, самая большая в жизни…” Прочти еще раз, Катенька, как там написано?

А телеграмма была от отца. И в ней было коротко, короче не скажешь: “Приезжай, он умирает”.

22

Самолет летел слишком медленно, потому что Филипп очень спешил. И мысли метались в голове – мсье Киселев, Катенька, мальчик-девочка. Как хорошо, что есть Варвара Павловна! Катенька осталась с ней. Не одна. Надо будет купить для ребенка большой чемодан. Будем переезжать в Ниццу, самое время. Не останавливаться ведь на одном месте, зачем? Счастье там, где мы все вместе. Мальчик-девочка… Мальчик? Девочка? Ножками топ-топ…

Филипп был еще в ночном небе с яркими звездами, когда мсье Киселев умер на больничной койке в городе Ницце, который всегда любил. Отец Филиппа, старый вояка, вытер набежавшие слезы и пошел маршем распоряжаться насчет похорон. Филипп ничего не знал и летел, слишком медленно, над океаном, на встречу. Вез с собой знаменитый портрет – мсье Киселев в парике и при полном параде. Неизвестный из оперы Верстовского “Аскольдова могила”. Произведение исполнялось только на родине мсье Киселева, в России.

Он был уже в Париже, рядом, а все не мог добраться. Погода и забастовки – плохой ансамбль. Поезд, автобус, такси. Родная деревня под Ниццей. Запах детства. Деревенская церковь, кладбище. Первый русский на этом кладбище. И первые полевые цветы вокруг.

Отец обнажил голову. Филипп посмотрел на мсье Киселева, в последний раз. Лицо серое и серьезное, без улыбки. Никогда он не был таким. Смеялся каждой шутке. Мс-сье-Кис-се-лев-я-вас-с-сразу-узна-ла… Как она быстро проходит…

Потом они вернулись в отцовский дом. Надо было бы сказать отцу, поделиться радостью – мальчик! девочка! – но как? Ведь грустно – сердце разрывается.

В операх так бывает или в романах – вроде с самого начала знаешь финал или его предчувствуешь, а все равно, когда он наступает, неожиданно.

Да вот он уже здесь, финал.

Филипп встал, и что-то сильно ударило его в грудь. Будто бревно воткнулось тупым концом, а вошло в грудь как нож. Все померкло вокруг. Он вдруг почувствовал, что слезы текут по его лицу, он увидел, что отец держит его за обе руки сильными старческими руками и кричит, но что? И у отца было белое искаженное лицо, и он стискивал его сильно-сильно… Филипп впервые видел страх в глазах своего бесстрашного отца-вояки, но почему? А потом вкус крови во рту… Брызги крови на лице отца… И все… Ничего… Конец.

Красивой жизни – конец.

23

Отец Филиппа приехал в Монреаль, чтобы уладить дела. Он теперь являлся единственным наследником своего сына и его русского друга, мсье Киселева. Немного денег за проданную гостиницу – все, что осталось после покрытия долга в банке, – и два полупустых чемодана. И еще фанерный ящик с железными углами, с черными пластинками внутри. Перед самым вылетом назад, через океан, отец Филиппа пришел в кабинет к адвокату, чтобы встретиться с женщиной, на которой его сын собирался жениться, как раз в эти дни.

Он увидел не женщину, а девочку, почти подростка. Как она похожа на мать Филиппа, только волосы темные и глаза. Другие цвета, но та же красота. Девочка была в черном. Траур.

Он объявил ей, что смерть произошла от внезапного разрыва аорты. Он посмотрел в бумаги – “а-нев-риз-ма”. Он не знал наизусть этого слова и не желал его запоминать. Он сказал, что предлагает ей переехать к нему в деревню под Ниццей, но адвокат, присутствовавший тут же, стал объяснять, почему сейчас это невозможно, почему они не могут уехать прямо отсюда вдвоем. Ей нужно дождаться разрешения на временное проживание в стране, чтобы получить право страну покинуть, а если она уедет сейчас, то ее студенческая виза…

Отец продолжал рассматривать девочку в черном, и казалось, что он вообще не слушал. Но нет, слушал, вдруг вставил слово: “Позвольте, а мсье Киселев тоже был из России, и он ездил куда хотел”. И лысый адвокат, наверное, кучерявый на школьных фотографиях, снова завел длинную речь о том, что по эмиграционным правилам…

“Если бы можно было спросить ее, – думал отец, – вы любили моего сына?” И так, как он всегда делал, как он жил, он спросил, задал вопрос, хоть ему и было немного неловко. И она ответила – да. И он дернул головой, как смахнул слезу, и чуть подмигнул ей, потому что не знал, что сказать.

“У меня от него будет сын, – тихо сказала женщина. – Как вы хотите, чтоб я его назвала?”

Отец молчал. Был удивлен вопросом. Наверное, ей трудно будет называть сына Филиппом, ему самому было трудно сейчас произносить это имя, а ей… Каждый день… Маленький мальчик с белой кожей, которая не загорает даже на солнце… Какое счастье, боже мой. Мальчик. Слезы подступили к глазам. Маленький мальчик будет бегать по его дому в деревне под Ниццей. Будет топать ножками и петь.

“Серж, – сказал он, справившись со своим дыханием. Вдох. Выдох. – Мсье Киселева звали Серж”.

Она молча кивнула. Отец смотрел на нее не отрываясь и не мигая. Так когда-то смотрели друг другу в лицо партизаны во время войны. Не предашь? Не подведешь? Старый вояка не ошибался в людях, потому и остался в живых, только шрамы по всему телу, но это не в счет. Он объяснил ей как мог, в двух словах, что признает ее своей дочерью и больше у него никого нет. И, не сводя с нее немигающего взора, он увидел ее будущие романы. Ее красивую жизнь. Так мсье Киселев смотрел на картины и создавал свои рассказы. И он увидел также как наяву, что Катенька любила Филиппа и больше так сильно уже никого не полюбит, никогда. И отцу стало жаль ее, он заплакал.

Она, кажется, тоже плакала. Гладила живот обеими руками. Там, где-то внутри, свернувшись калачиком… И отец опять вспомнил свою жену и удивился сходству. Всем казалось, что они неподходящая пара – разорившаяся богачка и он, деревенский молочник. А ведь он любил ее очень сильно – так, как умел. Сильнее просто не умел, вот и все. И, когда она умерла, он очень хотел полюбить кого-нибудь сильнее, чем ее, белокурую, говорливую, но нет, не дано. Только раз. Наверное, у Филиппа было слабое сердце, как у матери, но что же делать – не жить? Вот здесь Филипп был весь в него, отца, – жил так, как хотел. Снимите траур, мадам. Мой сын был счастлив, я знаю.

Отец медленно поднялся с низкого кресла. Чуть поклонился Катеньке стриженой седой головой. Он не умел прощаться, обнимать в последний раз, целоваться, расставаясь. Крестьянин, что с него взять. В дверях показался толстый парень. Такси? Филипп как-то сказал отцу, что у русских в театре бывают герои, которые произносят только два слова: “Карета подана!” Наверное, шутил, как всегда. Филипп, Филипп…

И пошел. Сел в машину. Снег вокруг, а уже апрель, весна. Забыл спросить – когда же? Серж, маленький мальчик… Ножками топ-топ… Надо выбросить в реку тот ржавый… не дай Бог, чтобы мальчик нашел…

Отцу еще предстояло дожить до девяноста шести.

В эмиграцию…

В эмиграцию, как и в рай, попадаешь через смерть. Отрубаешь прошлое, как хвост. Кровь на хвосте. Кровь на всем теле, везде. Я – маленькая птичка. У меня только глаза и крылья. И кровавая рана. Я не знаю, где мое сердце – в хвосте, как в сказках, или еще в груди. Я не слышу биения из-за шелеста крыльев. Я взлетаю и сжимаю рану, кровавую, в кулачок.

Мне сверху видно, с птичьего полета, – мой хвост, отрубленный, в крови. Я приучаю себя к мысли, что он – атрофик, что мне с ним было не взлететь. Я бьюсь о стекла небоскребов. Я отражаюсь. Я – и небеса. Вот это – рай! Вот это – рай?

Голова моего отца

Письмо к Фредерику

15 декабря 2009 г.

Голова моего отца находится на горе Чачубетского района Горийской области. Там раньше была наша дача, которую построил мой отец, а помогал ему я, и мы оба ругались и проклинали эти пронумерованные бревна, что годами сушились и мокли под открытым небом в деревне Тапла, которой больше нет. Отец разобрал на бревна свой родной дом на берегу моря и написал чернильным карандашом цифры. Вот это он умел – писать! Он сам вел грузовик в гору, в деревню Тапла, потому что шофер закричал, что не видит конца дороги, где он, конец дороги, куда идет эта дорога? – и бросился вон из кабины, и пошел пешком. Дорога упиралась прямо в небо, в самую верхушку горы.

– Последний раз я вел машину в осажденном Ленинграде, – рассказывал мой отец, – грузовик глох на каждом мосту. Ты считал, сколько мостов в Ленинграде?

Отец знал, что не умеет строить, и потому с самого начала хотел нанять рабочих, но никого не мог найти. И каждое воскресенье он возил вверх, на гору, разных людей. Они раскладывали закуску на пронумерованных бревнах и начинали выпивать. И отец смотрел – он и моей сестре говорил: всегда смотри, каков человек, когда выпьет, тогда узнаешь, кто он на самом деле. А мать только сидела на единственном стуле, который отец привез в самый первый приезд, укрепив его сверху на бревнах, в белой шляпе с широкими полями, обмахивалась веером и молчала. Мать умела молчать, когда хотела. Уж она-то знала, как собрать дом из старых бревен! Положите так, как было, вот и все! И еще мой отец смотрел на руки рабочих. Говорил мне: если у работника пальцев не хватает – значит, он настоящий мастер! И он нашел наконец человека с нечетным числом пальцев, что мог выпить бутылку водки и устоять на ногах, который согласился остаться в деревне Тапла под открытым небом – строить дачу из старых бревен. Да, взял деньги вперед и пропал – и унес, утащил с собой штук двадцать пронумерованных бревен, видно, больше не смог. Мы обнаружили пропажу года через три, не раньше. Мы с отцом крутили тяжелые мокрые бревна под солнцем, как шампуры, – искали цифры, которые исчезали со временем, то ли от дождя, то ли от солнца.

Ровно сорок маленьких шагов от дома – вот там я вырыл глубокую яму, где сделал ему могилу. Мать хотела, чтобы я копал под деревом, чтобы мой отец лежал в тени, как будто после смерти не все равно, где лежать, но корни мешали мне копать, и я уложил его в землю там, где смог. Дерево тогда было маленьким, и я думал, что оно когда-нибудь раскинет ветви и создаст тень. Я не знал, что вода умеет выхватывать из земли деревья вместе с корнями, как будто вода – это бомба. Мать отсчитала расстояние от дома, ставя ступни одну к другой – носок-пятка, носок-пятка. Сорок шагов, таков был счет. Может, и меньше, потому что у матери очень маленькие ступни. И ручки тоже маленькие, она вообще маленькая, почти миниатюрная женщина. Свекровь сказала о ней, когда впервые увидела: как она этими ручками ребенка поднимет? И не поднимала, кстати, так меня и мою сестру бабка и таскала.

Я до сих пор не знаю, как моя мать смогла пронести тяжелую спортивную сумку с надписью “Адидас” через весь город Гагры в своих маленьких ручках, не способных поднять даже младенца.

Дожди начались в Чачубетском районе Горийской области осенью того же года и шли не переставая три недели. Верхушка горы покосилась и сползла, дорога больше не упирается в небо. Нет деревьев, нет дачи, собранной из дома, где мой отец родился, всей деревни Тапла нет. Откуда отсчитывать сорок шагов?

Ехать в Чачубетский район надо через Игоети. От Тбилиси в сторону Гори, родного города Сталина, где по-прежнему стоит его памятник и музей. Бронзовая фигура вождя всех народов в непомерно длинной шинели, как будто с чужого плеча. Сталин был маленьким человеком, но кто это знал? Его изображали огромным на всех портретах, а фотографий было мало. И с них вечно исчезали люди. Отец говорил: “Когда кого-нибудь расстреливали, от фотографий шел дым”.

Уже здесь, в Канаде, я купил у пожилой украинки Большую советскую энциклопедию, пятьдесят один том, которую начал издавать Сталин, а завершил Хрущев после его смерти. В ней полно страниц с одинаковыми номерами. Готовили статью о каком-нибудь человеке, проверяли, утверждали, подписывали в набор. Толстая книга в темно-синей обложке выходила из типографии, ее получали подписчики. А тут арест, а тут расстрел! Враг народа! И тогда страницу дублировали. Убирали статью, убирали портрет, писали другую статью и помещали другой портрет. Проверяли, утверждали, подписывали в набор. Подписчик получал новую страницу с указанием вырвать и уничтожить старую и вклеить новую на ее место!

Вот когда от фотографий шел дым. Найдут у тебя старую страницу – ты сам будешь дым!

Пожилая украинка задала мне много вопросов. Она хотела знать, в чьи руки попадает сокровище ее мужа. Ее муж, оказывается, без конца перечитывал энциклопедию с дублированными страницами, до самых последних дней, с лупой. Неужели он не понимал, что там одно вранье? Единственные книги, которые он привез с собой в Канаду. Она спросила меня:

– Вот вы, журналист, объясните мне, как это было возможно, чтобы страница начиналась с половины слова и заканчивалась половиной, а все-таки совсем другой текст! Как им удавалось так все подменить, что даже следа не оставалось?

Нет, это вы мне объясните – как не уничтожить страницу с фотографией расстрелянного врага народа, в которой твоя собственная смерть?

Подъезжая к Игоети, надо притормозить возле полуразрушенной церкви. Там тормозят даже те, кто не делает этого порой на красный свет. Говорят, что место святое и надо бросить монетку на счастье. И все тормозят и выбрасывают мелочь щедрой рукой. И тут же мальчишки вылетают отовсюду, как из засады, и выхватывают эти монетки почти на лету. Мой отец всегда сидел на переднем сиденье, мать с сестрой – сзади, и он начинал кричать мне, как только церковь появлялась где-то вдали, – притормози немного! Как будто я не собирался этого делать, как будто мы не проезжали по этой дороге каждое воскресенье, когда ехали в Таплу строить дачу. Отец ненавидел сидеть за рулем с тех пор, как водил грузовик в осажденном Ленинграде. Грузовик ведь глох на каждом мосту! “ Ты считал, сколько мостов в Ленинграде?” Он выходил на ленинградский мост, на мороз, открывал капот и крутил ручку, как хвост кобыле. Эффект был тот же – все равно что крутить хвост кобыле. Русский друг Вася уступил отцу свое шоферское место в грузовике и спас жизнь. У отца носом и горлом шла кровь, для него анемия была страшней, чем пуля. Отец повел грузовик с людьми через озеро, молясь, чтоб мотор не заглох и чтоб выдержал лед, а Вася остался в осажденном Ленинграде. “Он погиб?” – всегда спрашивал я отца. “Не тогда, – отвечал мой отец, – потом”.

Отец выгребал из всех карманов мелочь и выбрасывал ее в окно. Ему так хотелось счастья. Мать тут же начинала бить его по спине маленьким кулачком – лучше своим детям отдай, что на ветер бросаешь? Они всегда начинали ссориться еще по дороге на дачу. Потом мать усаживалась в своей белой шляпе с широкими полями на единственный стул, обмахивалась веером и указывала нам, как что делать. Ведь она всю жизнь только дачи и строила! Да положите как было, вот и все! Мы с отцом перескакивали через бревна, как через страницы книги, и выдергивали их из кучи, чтоб найти цифры. Моя сестра собирала цветы вокруг, маки. Она отходила от нас все дальше и дальше. Мать смеялась над ней: “ Ты же их не довезешь до Тбилиси, они не выживут в вазе!” Маки сбрасывали с себя лепестки и умирали, они отказывались жить без корней. Однажды моя сестра отошла так далеко, что потерялась в лесу, мы ее до ночи искали.

И моя мать капала отцу на нервы, капала, пока он не взрывался. Они никогда не ссорились на людях, но мы с сестрой были не в счет. Мать сидела на стуле почти неподвижно и не повышала голоса, а отец бегал по кругу, будто боялся приблизиться к ней, и орал изо всех сил, прямо горы содрогались. Он выражался высокопарно, как в театре, почему-то именно эти слова ложились ему на язык здесь, под открытым небом, когда он злился: “Ты моей смерти желаешь, о женщина! Змея ты, а не человек!” Мать ввертывала отцу словечко, и еще, и еще, и все это не меняя позы. Если она выдыхалась и лезла в карман за словом, но ничего там не находила, то она говорила: “Дыр-дыр!” “Чего орешь? Дыр-дыр!” И это “дыр-дыр” окончательно сводило его с ума! Он переходил на площадную ругань – вот чего она ждала! У нее открывалось второе дыхание: “А еще князь мингрельский, благородного рода! Писать я рядом с вами не стану! Принцы-шмынцы! Видела я, какие вы были князья! Все спали на одной кровати! Да разве это была кровать? Поле с оврагом посередине! Всей семьей спали вместе и еще детей делали!” И, когда моя мать доходила до княжеского рода, и до семьи отца, и до бедности, руки его опускались. Его голова упиралась подбородком в грудь, он сдавался. Она будто хватала его маленькой ручкой за сердце и сжимала, капала благородная кровь. И у него на самом деле часто шла носом кровь – память об анемии в блокадном Ленинграде. Вот так моя мать выходила победительницей в любом бою, за ней оставалось последнее слово. Дыр-дыр.

Если мои родители скандалили дома, а кто-нибудь стучал в дверь, мать тут же запевала. “ Ты смерти моей желаешь, о женщина!” – пела она и шла открывать дверь. Ее арии никого не удивляли: все знали, что моя мать – актриса, которая не играет в театре, потому что ей не разрешает муж. И она даже снималась в кино! Кто не помнит те кадры, когда главный герой сидит на утесе и смотрит на море, а тут на берег выходит маленькая, почти миниатюрная женщина, раздевается – мы видим одежду, что падает на прибрежные камни, – и бросается в воду. Нам не показывают ее голой, мы видим только ее маленькие босые ноги, не выше щиколоток, и одежду на камнях, включая лифчик. Главный герой приходит в волнение, встает и уходит и потом весь фильм занимается своими делами, но разве можно забыть тот лифчик? Я не помню ни одного друга, который не переспросил бы меня, сгорая от нетерпения: “Так это была твоя мать, что раздевается на берегу?” Ах, боже мой!

Ясное дело, что муж не разрешает ей быть актрисой! Замужняя женщина с двумя детьми? Что если в фильме опять нужно будет раздеться?! А потом, когда мой отец стал “номенклатурой”, даже вопросов не возникало – станет ли жена большого человека сниматься в кино?

Мать носила с собой славу актрисы легко, как белую шляпу с широкими полями. “Я красивая, – говорила она всем своим видом, – что ж тут поделать?” Ее красота не раскладывалась на глаза, груди, ножки или открытые платья. Все вместе плюс что-то необъяснимое, как невысказанные слова. Будто мы видим только верхушку айсберга, а восемь остальных частей – под водой. Она курила, хотя женщины тогда курили, только скрываясь в туалетах. Она все время шила или перешивала себе платья и всегда ходила на каблуках. Но не в одежде было дело. Я помню, однажды, еще в детстве, я заигрался в песочке на пляже, напевая себе под нос, и вдруг поднял голову и испугался. На берегу стояла тишина, мужчины были на ногах и все смотрели в одном направлении. И женщины смотрели туда же, и дети. Даже волны были бесшумными, не били берег, а ласкали. И я вскочил и посмотрел туда, куда смотрели все. Да, это была моя мать! Она стояла по щиколотку в воде, боясь войти глубже, ведь она не умела плавать. На ней был черный купальник, закрытый почти до шеи и спереди и сзади. Глухой, как панцирь. Не было лифчика, брошенного на берег, не было пышной груди, видимой почти до сосков. Ее наготу, как и в старом фильме, надо было представить себе в мечтах. Почему мужчинам на пляже, и женщинам, и даже маленьким детям – всем хотелось смотреть на нее? Неужели они все представляли ее себе нагой?

Я до сих пор не знаю, в чем она, женская красота. Как объяснить необъяснимую притягательность, сексуальность? Почему еще в школе, даже в детском саду мы все влюбляемся в одну и ту же девочку? Зачастую она не самая красивая в классе, не самая умная, даже дура. А мы – любим! Почему?

В пятьдесят восемь лет моя мать уложила к себе в кровать двадцатилетнего мальчика. Она сумела сделать это так, что его родители валялись у нее в ногах и умоляли пожалеть их сына, уступить. Моего отца в то время уже не было в живых. В последний год нашей жизни в Грузии моей матери пришлось пройти через ад своими маленькими ножками с миниатюрными щиколотками. Что из того, что ей захотелось положить свою измученную седеющую головку на чью-то молодую грудь? Я ее не осуждаю. Я только не понимаю – почему? Почему двадцатилетний мальчик пытался повеситься из-за любви к ней? Ведь вокруг было так много красивых и… молодых?

Моему отцу никто никогда не осмеливался напомнить об актерской карьере матери. Однако по телевизору часто показывали старый фильм, где главный герой сидит на утесе и смотрит на берег, перед тем как пойти на работу. Нам всегда показывали одни и те же фильмы. Это были черно-белые фильмы о рабочих людях или о войне. Даже иностранные фильмы были подобраны по этому принципу – чтобы рабочие работали или воевали с врагом. Я помню немые и изумительно красивые короткие фильмы, где герои танцевали и любили без слов. Их запретили. Мы редко видели фильмы “ни о чем”. Как в Большой советской энциклопедии с двойными страницами – кто-то решал, какие статьи выбрасывать, а какие сохранять. Почему-то разрешили смотреть Феллини. Почему? Может, он был коммунистом? Или потому, что его герои все же работали – между прочими делами, между тем, что танцевали и любили.

Я часто думаю – а что было бы, если бы мы сами выбирали, что смотреть, а что нет? Какие статьи выдергивать, а какие оставлять? Наверное, я все равно любил бы Феллини. Но смотрел бы я фильм, в котором парень встает и уходит на работу, когда перед его глазами раздевается на берегу необычайно красивая женщина? Снова и снова – один и тот же фильм? Как тот муж пожилой украинки, который продолжал перечитывать книги с дублированными страницами, как будто не знал, что там одно вранье.

Актерская карьера моей матери на самом деле началась еще до фильма, но об этом мало кто знал. Фильмы дома мы вообще смотрели редко, мы все ходили в кино. Всего раз в неделю, поздно вечером, шла передача, в которой показывали какой-нибудь заезженный черно-белый фильм. В мое время цветные телевизоры только начинали появляться. Я был, кажется, в начальной школе, когда мы купили первый цветной телевизор. Сегодня его бы уже не назвали цветным. Одна подруга из Гагры, города на Черном море, куда мы ездили каждое лето, пока не начали строить дачу в деревне Тапла, прислала нам телеграмму: “Поздравляю покупкой телевизора”. Предлоги в телеграммах опускались, за каждое слово надо было платить.

В кинотеатрах шли фильмы, которые мы тоже смотрели по многу раз. И которые кто-то внимательно просмотрел до нас, вырезал все что мог и разрешил. Иногда вдруг к нам прорывались иностранные фильмы, как прорывались в блокаду по льду грузовики. Это были ворованные фильмы, которые приходили по неофициальным каналам и демонстрировались не всем. В конце вместо титров были видны чьи-то спины – зрители вставали и заслоняли бутлегеру экран. Мне было двадцать – двадцать два, я уже работал в газете и доставал билеты. Однажды я повел сестру – вот уж кто жил в своих мечтах, как в кино, опускаясь на землю лишь в антрактах, когда меняли бобину.

Фильм был цветной и сентиментальный, в нем было много любви. Моя сестра плакала почти с самого начала. Изображение было шире, чем наш экран, иногда актеры оказывались в “офсайде”. В один из моментов герой прощался с героиней навсегда под проливным дождем. Они долго целовались – в зале молчали и вздыхали. И вдруг ее грудь – голая, белая, с бледным соском – выскочила под дождь, на весь экран. “А-ах!” – вскрикнул я, и вместе со мной весь зал. Я обернулся к сестре – она закрыла лицо руками, ей было стыдно. “В тот момент мне показалось, что меня ударили по лицу”, – призналась мне сестра много лет спустя. Ей тогда было столько же лет, что и мне, мы близнецы.

К тому времени мне уже довелось видеть голых женщин. Не так часто, как мне бы хотелось, но все же. Иногда это были женщины, которые доставались мне после отца. И об этом я тоже расскажу, я ничего не собираюсь скрывать от тебя, Фредерик. Но увидеть голую женщину на экране, в полном зале – совсем другое. Я до сих пор не сказал своей сестре, что тогда, в кино, мне тоже было стыдно. Кстати, моя сестра к двадцати годам уже побывала замужем и развелась.

И мы ходили в цирк. Самое яркое воспоминание детства – цирк! Мой отец говорил, что он по-настоящему понял, что война уже кончилась, – это когда он попал в цирк. Очевидно, мой отец был не в ладах с цифрами, ведь, когда он впервые попал в тбилисский цирк и встретил там мою мать, шел 1952 год. Неужели он продолжал воевать с врагом даже после падения Берлина? Не стоит удивляться тому, что цифры, которые он написал на бревнах нашей будущей дачи, шли не по порядку.

Отец говорил, что жизнь после войны была именно такой, какой ее показывали в черно-белом кино. Социалистический реализм. Работали шесть дней в неделю, а в воскресенье устраивали коммунистический субботник. “Помнишь Ленина на картине “На субботнике”, где он несет на плече бревно? Посмотрел бы я на него в деревне Тапла, годен ли он поднять хоть одно бревно!” На субботниках что-нибудь строили или разбирали. Мужчины и женщины были в серо-черных одеждах, и у всех бледные от недоедания лица. Вот тебе черно-белое кино. И улицы серые, и дома темные, и стены в квартирах черные – от сырости, потому что много лет не топили и потому что курили плохую махорку, выпускали к потолку серый дым. Даже лошади на улицах серо-черные и машины.

Но оттого, что люди работали вместе, им было весело. Они танцевали и любили. Я хочу объяснить, почему мы все же умудрялись быть счастливыми, живя в сером Советском Союзе. Мы были едины, мы были как один. Нас всех лишили прошлого и отвлекли от настоящего мечтой о будущем. Мы были равны в том, что кто-то решал за нас, вместо нас – вклеить нас в книгу или вырвать. Существовала абсолютная уверенность в том, что будущее не зависит от тебя, от тебя лично, хоть оно и твое.

В той пьесе, в том фильме, в котором мы жили, было единство времени (будущее время) и единство места. Мы все знали, что умрем там, где живем. Моя родина – Советский Союз! Как в тюрьме – лежишь ты в камере или ходишь, ты все равно сидишь! Это чувство единства и равенства перед своим будущим, чувство равно распределенной безысходности, безвыходности – объединяет. И радость жизни может достичь неописуемых высот. Как перед смертью, как в последний раз, как расставанье навсегда, как голая грудь во весь экран, одна на всех.

Вот оно, главное, чего мне не хватает в Канаде, где все есть. Мне не хватает чувства единства между людьми, чем бы оно ни объяснялось. Мне не хватает всеобщей неистовой радости жизни. Мне нужен соцреализм.

…Отец вошел в круглое здание цирка в самом цент ре города Тбилиси, на вершине горы Вере, как вошел в цветной фильм. Все было ярким, красочным – цветным! Эйзенштейн раскрашивал флаг в “Броненосце “Потемкин” вручную. Но там был красным только флаг. В цирке было красочным все – пестрые одежды акробатов, нос клоуна, красные попки обезьян. Он впервые увидел, как огромен слон. Дрессировщик хлопал кнутом по арене, как выстреливал холостой патрон. Лев боялся и подчинялся, а зрители на трибунах даже не вздрагивали. После войны. Потом дрессировщик открыл льву пасть и вложил в нее свою кудрявую голову – и вынул.

Если бы можно было жить как в цирке.

И вдруг на самом верху, почти под куполом, появилась откуда ни возьмись женщина необычайной красоты. Она висела в воздухе на невидимых глазу канатах и извивалась как змея. Она прикладывала ступни к лицу, она просовывала голову между ногами, она подбрасывала свое изящное тело, держась на одной руке. Она летала над головами людей в серых одеждах, над табачным дымом, как дивная птица с яркими перьями. Вспоминал ли мой отец цирк, когда говорил матери: “Змея ты, а не человек”?

Но самое главное было впереди. Барабанный бой. Женщина уселась на стул в самом центре арены и стала обмахиваться веером, как будто устала. Никто не знал, чего ждать. Объявили: “Тихо, товарищи! Сейчас Мзия будет говорить!”

И она заговорила – не открывая рта!

Больше, чем слон, чем львы с обезьянами, чем акробаты и наездники, чем глотатели шпаг – удивительней всего, что люди когда-либо видели в цирке, была эта маленькая женщина, которая говорила не открывая рта.

Моя мать, Мзия.

“Публика была поражена, – сказал мне отец, когда постарел, – а я был сражен!” Старость – это когда вспоминаешь себя счастливым и плачешь.

А потом на арену вынесли огромный ящик, а сверху поставили другой, поменьше, и еще, и еще, пирамидой. Бутафорские ящики уменьшались с каждой ступенькой, и на верхушке было место лишь для одного стула. На стуле сидела Мзия, обмахивалась веером и ждала. Объявили, что если кто желает убедиться, что Мзия действительно разговаривает животом, то он может подняться наверх и посмотреть своими глазами.

Каждый желал бы увидеть Мзию “своими глазами”, но никто не хотел подниматься наверх, под купол цирка.

Да, мой отец взбежал вверх по пирамиде и был сражен наповал.

– Когда мы встретимся? – спросил он, стоя на шатком бутафорском ящике.

– Никогда! – ответила Мзия, не открывая рта.

Потом ему надо было спуститься вниз, но он не смог. Он даже не мог понять, каким образом он очутился под куполом цирка, на самом верху. И он стоял и стоял, хотя уже три раза сыграли туш. И моя мать взяла стул, подняла его над головой своей маленькой ручкой, не способной удержать даже младенца, а другой ручкой открыла люк. Мой отец увидел внутреннюю лестницу, что шла вниз, к основанию пирамиды, и слез.

Моя мать почти никогда не демонстрировала нам своей способности чревовещать. Пожалуй, два или три раза, и это было восхитительно смешно. Голос был низкий, почти мужской. Он исходил как будто не изнутри нее, а извне. Рот ее не был наглухо сомкнут, а чуть приоткрыт, но губы не шевелились. Этот голос будил меня иногда ночью, когда мы все спали в одной комнате – я с сестрой валетом на детской кроватке, а рядом, впритык к нашей, на узкой кровати – мои родители. Мне тогда казалось, что они не помещаются на узкой кровати, что им тесно и от этого они ерзают и ерзают, пытаются найти удобную позу. Этот голос, пожалуй, одно из самых первых воспоминаний моего детства. Всегда ночью – неужели в то время никто не занимался сексом днем? – и всегда неожиданно, посреди сна. Я помню недовольство отца, его возмущение: “Ребенок должен спать ночью!” – помню, как мать успокаивала попеременно его и меня. Я плакал. Потом мать просовывала ко мне сквозь прутья свою маленькую душистую ручку, я обнимал ее обеими руками, прикладывал к своей щеке и засыпал. В детстве я обожал свою мать и ненавидел отца. Он отнимал у меня мать. Ведь, если бы не он, она спала бы со мной, в моей кроватке, между мной и сестрой!

Спасибо доктору Зигмунду за объяснения, сам бы я никогда не догадался!

Кстати, Фредерик, ты когда-нибудь заставал меня с мамой врасплох? Извини.

…После Игоети, после полуразрушенной церкви, дорога расширяется, и машины сразу набирают скорость. Как будто водители знают, что теперь счастье на их стороне, раз они выбросили на ветер монетки. Мы проезжали по этой дороге почти каждое воскресенье, много лет подряд, и я видел немало аварий. Лишь однажды, по телевизору, я увидел знакомый участок дороги совершенно пустым – это когда русские войска вошли в Гори и стали продвигаться к Тбилиси во время “пятидневной войны”. Я увидел танк, стоящий возле маленькой церкви, почти вросшей в землю. И деревья вокруг.

Я узнал все – и церковь, и дорогу, и деревья, и даже танк. Именно такой советский танк я видел каждый раз на парадах. И в нашем школьном учебнике по “гражданской обороне”. Воспоминания вдруг охватили меня, я сам стал не свой. Этот танк, стоящий в тени под зелеными деревьями, возле маленькой церкви, приносящей счастье.

Я вспомнил свое детское волнение, даже горе, когда я вдруг выяснил – из школьного учебника, – что советский танк уязвим. Вот его уязвимые места: ствол пушки, приборы стрельбы и наблюдения, ствол пулемета, борт корпуса, корма корпуса и ходовая часть. И у танка есть “мертвая зона”, он “слепнет”, если вооружение – ствол пушки и пулемета – склонить максимально. Самый обыкновенный человек – мужчина с авоськами – может вывести танк из строя, если встанет прямо под ствол.

Боже мой, как танк хрупок! Я нервничал – как же он будет нас защищать, когда начнется война? А война неминуема – мы живем в окружении врагов! Ведь я не представлял, что советский танк будет нападать на нас самих, безоружных, что он будет гоняться за детьми и бабками. А перед ним всякий раз будет возникать, как из дыма, человек с авоськами, рядовой гражданин.

Я был в средней школе, когда нас начали готовить к войне. Учителя звали Кукури, он плохо слышал после контузии, он пользовался одеколоном “Шипр”. Мы кричали ему с задних парт: “Ку-ку-ри! Ты как свой “Шипр” принимаешь, вовнутрь?” Он кричал нам в ответ: “Защита Родины есть святая обязанность советского гражданина!” Мы любили Кукури, мы любили его предмет. Мы разбирали на составные части автомат Калашникова, учились чистить его и собирать на время. И стрелять.

Нас водили в тир – мы стреляли из положения стоя и лежа, по неподвижным или движущимся мишеням. Движущиеся мишени были манекены, набитые ватой, они были похожи на живых людей. Девочки, стесняясь, ложились на пол, раздвигали ноги и целились. “Шире ноги, – кричал им Кукури, – телу нужен упор!” И подмигивал нам как друзьям. Мальчики ждали своей очереди, курили одну сигарету на всех, передавали ее из кулака в кулак. На счет “три” – огонь! Как стрелять? Кукури знал все. “Целиться надо в голову, чтобы убить наверняка. Не убьешь ты – враг убьет тебя!” На войне как на войне.

Убить! Вышиби к чертовой матери вражеские ватные мозги!

И всегда неожиданно, вдруг, школьный звонок звенел долго, как сирена. “По длинному звонку учащиеся быстро покидают классы, строятся в колонны и маршируют в ближайшее бомбоубежище”. Ближайшее от моей школы бомбоубежище было на соседней улице, в подвале жилого дома. Нам раздавали противогазы. Надо было высидеть в маске положенное время. Мы смеялись – стекла в маске потели. Однажды со мной рядом сидела девочка из другого класса, она сняла свою маску и спросила меня:

– У тебя тоже мокрое лицо? Покажи!

Я снял маску, она потрогала мое лицо руками. Я поцеловал ее мокрыми губами.

– На счет “три”, – сказала она, – открой рот!

Неистовая радость жизни!

Я не помню имя той девочки. Кажется, мы больше не встречались. Почему моя память хранит все шесть “уязвимых точек” советского танка, а не имя девочки, которая подарила мне первый поцелуй? Или имя Кукури, его запах “Шипра”? Кукури, отставной вояка, походил на героя, а человек с авоськами – нет. Почему я не понимал тогда, что если в начале пьесы на стене висит ружье, то к концу пьесы оно должно выстрелить? Или что раз в жизни, как говорил отец, “стреляет даже незаряженное ружье”?

Мой Советский Союз.

Пожилая украинка, у которой я выкупил Большую советскую энциклопедию, самое большое сокровище ее мужа, спросила меня:

– Ну как, вы у себя “дома” не бывали?

– Нет.

– Говорят, в Грузии очень красиво.

– Это правда.

– И люди хорошие.

– Да, я не знаю людей более гостеприимных.

– Что, ностальгия не беспокоит?

– Нет.

Нет! Я ненавижу и люблю – разве это ностальгия? Между мной и страной, где я родился, – не года и расстояния, а смерть моего отца, голова его, похороненная отдельно от тела, под деревом с вырванными корнями, в деревне, которой нет.

И это чувство не беспокоит меня, оно раздирает меня на части.

…После Игоети надо все время смотреть налево, чтоб не пропустить поворот на Чачубети. Иногда мы заговаривались в машине и проезжали мимо, потом возвращались. Весной деревья были в белом цвету. Поднимаясь вверх, в гору, дорога становилась все хуже и хуже, а лес – все красивей. Наша “лада” буксовала в грязи. Отец выходил и толкал машину или садился за руль, а толкал я. “Последний раз я вел грузовик в осажденном Ленинграде…” Если мы поднимались на дачу вдвоем с отцом, а машина отказывалась ехать, то мы раскладывали закуску на ближайшей поляне, в тишине, и начинали выпивать. Я думаю, что нет на земле счастья больше, чем быть другом собственного отца. До сих пор во сне я проезжаю по этой дороге, выхожу на поляну, вижу отца, слышу пение птиц. Алые маки вокруг, тут и там.

Я подружился со своим отцом лет в двенадцать-тринадцать, не раньше. Тогда же, когда научился стрелять. Примерно в то время остался без хозяев бревенчатый дом на берегу моря, недалеко от города Гагры, где отец родился и куда мы ездили из Тбилиси отдыхать каждое лето. Прошло еще несколько лет, пока отец наконец разобрал дом на бревна и пронумеровал их, не всегда по порядку. Мы начали ездить на курорт по путевкам, как все, у кого не было на море родственников. И даже потом, когда мы приступили к постройке дачи в несуществующей теперь деревне Тапла, мы продолжали каждое лето выезжать на море. Я с отцом, а мать – с сестрой, так уж повелось.

Я помню, как мы ездили на море вначале на поездах, а потом на отцовской персональной машине, когда он стал “большим человеком”. Помню, как долго мы добирались по разбитым дорогам, останавливались покушать в ресторанах под открытым небом и долго ждали, пока приготовят еду. Шофер заходил в ресторан первым – проверить обстановку. Возвращался к нам: “Вроде ничего, Петрович, все равно до следующей пищевой точки еще час езды!” Мы выбирали столик под деревом. Меню никто не подавал, его не было. Повар в грязном переднике выходил к нам из кухни и предлагал: “Курицу можем зажарить, начальник!” И уходил ловить курицу на задний двор. Во мне до сих пор живет это нетерпение перед приемом пищи и нежелание знать, что именно будем есть. Было бы что поесть, какая разница! И кушать надо тогда, когда хочется, а не через час. Твоя мама, сынок, никак не может смириться с этим качеством моего характера. С каким интересом выслушивает она пояснения к меню – что с чем варили, и какой подойдет соус, и какое лучше пить вино!

Твоя мама сидит сейчас в соседней комнате и тоже пишет тебе письмо – наставления, как тебе лучше провести свадебное путешествие по странам Европы, включая Грузию. Мы с ней не ездили в свадебное путешествие, ведь, когда мы поженились, я был бедный эмигрант, а она – мать-одиночка с маленьким мальчиком. Тебе было девять лет, Фредерик. Но женщины всегда знают все лучше нас. Видишь, моя мать знала, как строить дачи, а твоя мать: “Не забудь взять с собой теплый свитер, в горах бывает холодно!” Откуда она знает, как холодно бывает в горах Грузии? Она там никогда не бывала! Но мы договорились, что каждый пишет тебе свое письмо, поэтому я удаляюсь!

…И, как только мы выходили из машины, как только ступали на ухоженные дорожки санатория или дома отдыха, под пальмы с толстыми мохнатыми ногами и пахучие магнолии, отец тут же попадал в окружение, в руки женщин. Отец был мужчина как всякий другой. Я похож на него лицом. Обычно женщины не бросают на меня свои тела, как на певца бросают цветы. Увы. Но там, на курорте, начиналась самая поэтичная, самая лирическая часть черно-белого советского фильма. Краткое счастье под пальмами и расставанье навсегда. Люди сгорали от нетерпения добавить к единству времени и места единство действия. Сердца вышвыривали в воду, чтоб охладить. Может быть, наше море называют Черным, потому что в нем полно сердец, обуглившихся в пламени краткосрочной любви.

“Когда мы встретимся вновь?” – спрашивали друг друга влюбленные, расставаясь.

Никогда.

Отец вначале отсылал меня за минеральной водой или на вечерний сеанс в кино, а потом разрешил оставаться, когда в номер приходили женщины, “боевые подруги”, как он их представлял. Однажды он сказал одной из них: “Видишь, какие усы у моего сына! Настоящий мужчина! Научи его, Валя, чтоб он не стеснялся!..” Отец ушел на вечерний сеанс, смотреть фильм о том, как работали или воевали. Я хотел быть мужчиной с усами. Я бежал в светлое будущее, задыхаясь от запаха магнолий. Я спешил.

“Ничего-ничего, – приговаривала мне Валя, когда нам было тесно на узкой кровати, – не спеши!”

Соцреализм.

Почему мой отец брал меня с собой на курорт? Ведь я уже избавился от стеснительности – не спеша. И почему он ездил сам? Почему через пару дней гулянья по берегу с разными “боевыми подругами” он начинал вспоминать о матери, начинал скучать? В первые дни он перебирал “по косточкам” их последнюю ссору, повторял материнские выражения, включая “дыр-дыр”. Злился. Она убивает его без пистолета! Он изображал мать: наклонялся вперед, к невидимому зеркалу, вытягивал губы сердечком, покрывал их невидимой помадой и произносил слова нараспев: “Боже мой, как я постарела!” Или показывал, как она ходит – извивается всем телом, камыш на ветру. Мои родители прожили вместе сорок лет, и отец никогда не замечал, что мать хромала, что одна ее маленькая ножка была короче другой на пару сантиметров. И я не замечал, я был страшно удивлен, когда мне пришлось переводить ее беседу с доктором уже здесь, в Канаде. Она компенсировала свой физический недостаток танцующей походкой. А через несколько дней злость отца проходила, он остывал. Теперь ему казались справедливыми все ее обидные слова, даже те, что били его больнее всего, – о нашей бедности. Нищета наша была такая, что… “Чтоб ты жил на одну зарплату!” – это не шутка советского времени, это проклятье… Когда первый раз меняли деньги, они пересчитали все свои сбережения и купили двести граммов колбасы! “ Ты помнишь?” – спрашивал меня отец. Я не помнил. А первую мебель в доме она сделала из ящиков, и все было маленькое, как в театре для детей. Покрыла “стол” серебряными обертками от чая, прибила к “дивану” подушки – соседи приходили смотреть! И разве она постарела? Нет женщины красивей! Ах, как она умеет шутить! Какое смешное слово – дыр-дыр! Ее смех тихий, словно волна пробирается назад в море, просачиваясь сквозь камни. А как она поет! Откуда в маленьком, миниатюрном теле такой сильный голос? Это не женщина, а праздник, а он держит ее в бедности! Ты знаешь, из чего ее белая шляпа? Из туалетной бумаги! Давали по два рулона в одни руки в магазине ЦК. Она сплела бумагу косичками, а потом связала, и никто никогда не узнает. Ведь она умеет молчать, когда хочет, ей можно доверить любую тайну! Покажи мне женщину, которая умеет молчать!

Отец рассказывал мне о своем романе с матерью и признавался, что умирает от любви. “Когда-нибудь, когда я выйду на пенсию, – говорил он, – я напишу о нас роман”. Память спрессовывала его любовь в самые счастливые, в самые яркие моменты. Роман в стенограмме. Мы часто срывались домой еще до окончания путевки.

Я думаю, что настоящая дружба между отцом и сыном начинается тогда, когда они могут рассказать друг другу о своей любви.

…Отец стоял на самом верху горы Вере, в центре Тбилиси, перед зданием цирка, под проливным дождем. Он ждал, когда выйдет Мзия. Он простоял всю ночь без зонтика, как в том фильме, который мы смотрели вместе с сестрой. Только там было расставание, а здесь – встреча. Да, это правда, что грузинские мужчины не любят зонтиков. Лишь старики носят зонтики – устают всю жизнь мокнуть под дождем. Под утро пошел снег. Мзия вышла из дверей цирка посмотреть на белые снежинки. “Который час?” – спросила она отца. Самые первые слова, которые произнесла моя мать своим голосом, созданным для арий. Отец снял с руки часы и передал ей – посмотри! Он подарил ей часы, которыми обменялся с другом Васей, который остался в блокадном Ленинграде, но погиб не тогда, а потом. “ Ты знаешь, сколько мостов в Ленинграде? – спросил мой отец мокрыми губами. – Мой грузовик глох на каждом из них!”

О чем еще он мог рассказать? Как работали и воевали. Светлое будущее, что всех нас ждет. А прошлого просто нет. Прошлое сгорело в печке-буржуйке посреди бревенчатого дома на берегу моря, недалеко от города Гагры, где отец родился. Бабка, которая таскала потом нас с сестрой, сожгла фотографии всех членов княжеской семьи. От фотографий шел дым.

Мать рассказывала о романе с отцом моей сестре: “На первое свидание я пошла в черном платье с блестящими пуговицами. А когда мы пошли первый раз в кино, у меня было другое платье, с кружевным воротничком”. Доверительная беседа двух женщин, одна из которых – непризнанная актриса. “Мы встречались целый год, перед тем как я разрешила ему себя поцеловать!” Моя сестра каждый раз закрывала лицо руками, хотя ее никто не бил. Она вышла замуж за человека, с которым встречалась всего две недели. И развелась.

Мать повторяла эту историю при отце. Он молчал. Он знал, что у матери было одно-единственное черное платье. Она пришивала к нему то пуговицы, то кружевной воротничок. Она носила его “на одной стороне”, а потом “на другой”. Бедность наша… Платье обхватывало ее тело, как панцирь. Белыми оставались только маленькие ручки и изящные ножки. Боже мой, как она ходила – танцевала! Как несла свои бедра, грудь. Ее красоту невозможно было разложить на составные части. Все вместе и плюс. Как складывались ее пухлые губки сердечком, когда она произносила слова. Он целовал ее сердечко мокрыми губами в первый же день, под дождем со снегом.

“Не забудь, – сказал мне однажды отец, – я хочу быть похороненным на горе. Я полюбил твою мать на вершине горы”.

Я не забыл.

…Мой отец попал в номенклатуру потому, что был фронтовиком. И еще потому, что умел писать. Я ведь говорил – уж это он умел! Нас с сестрой возил в школу его “персональный” шофер, мы получали пайки к праздникам, имели доступ в закрытые магазины, мы лечились в элитарной поликлинике Четвертого главуправления, мы ездили на курорты. Посты, которые он занимал, назывались по-разному, но делал он всегда одно и то же – он писал. Он писал доклады высокопоставленным лицам. Мой отец не принимал решений, не устраивал дел и не брал взяток, мы всегда жили “на одну зарплату”. Он был самый маленький большой человек.

Когда отец стал моим лучшим другом, я часто заходил к нему на работу. Папки с бумагами лежали на железном сейфе, на подоконнике, на полу. Горы и горы старых газет. Полкабинета занимал письменный стол. Отец постоянно вырезал что-нибудь ножницами из газет или машинописных текстов, “строгал”, как он говорил. “Подожди, сейчас настрогаю пару цитат, пойдем в столовую кушать”.

Мне было неинтересно в кабинете отца. Его окна всегда смотрели во внутренний двор, а не на улицу, где бы он ни работал. Как будто кто-то стеснялся его, прятал подальше от глаз – куда-нибудь в конец коридора, поближе к туалету. К нему никто, кроме меня, не заходил, его вызывали к себе. У него всегда стояло несколько телефонных аппаратов, один, без диска, назывался “сам”. По нему нельзя было звонить – только отвечать на звонки “самого”. Как-то на дверь отцовского кабинета решили прибить табличку: “Замзавподотдела…” Название было длиннее, чем суть работы. Писать.

“Сами” начальники менялись, а отец нет. Каждый начальник нуждался в нем. Иногда отца получали как бы в наследство, иногда “повышались” уже вместе с ним. Отец писал на двух языках – по-русски и по-грузински. Но все последние годы, когда он работал в Центральном комитете Коммунистической партии Грузии, русский был важнее, чем грузинский, по-грузински он почти не писал.

Любой доклад начинался со звонка, с вызова в кабинет: “Надо подготовить отчет к внеочередному совещанию, Петрович. Внеси там парочку дельных предложений, следует выступить с инициативой”. Мой отец шел к себе, в конец коридора, брал отчет с очередного совещания и делал его “внеочередным”. Он раскладывал на столе, как карты, то, что “настрогал”. И расклеивал цитаты тут и там. Менял кое-какие выражения, обновлял цифры. Вносил парочку дельных предложений и выступал с инициативой. Потом начальник, тот, что не вставал с кресла, когда отец заходил, зачитывал доклад под общие аплодисменты.

Отец говорил, что “наверху” совершенно не знают, как люди “внизу” живут. Не видят – или не хотят видеть? – что на одну зарплату не прожить. Начальники не вылезают из своих кабинетов, из персональных машин, с дач. Строгают друг у друга цитаты, а жизнь идет своим чередом. Этакое номенклатурное общество внутри общества, без всякой связи друг с другом. Отец приводил сравнение, которое мне сейчас нелегко повторить.

“У меня создается впечатление, – говорил он, – что голова отрывается от тела”.

Мой отец много работал. Брежнев выступал с высокой трибуны, его слова подхватывали ораторы по всей стране. Любой брежневский доклад надо было обсудить, одобрить и поддержать. Выбрать к каждому выражению эпитет. У отца на железном сейфе сбоку был приклеен список наречий – “прекрасно”, “умно”, “мудро”… Выбирай. “Как мудро отметил в своем выступлении товарищ Леонид Ильич Брежнев…” Мой отец строгал и строгал.

Он никому не рассказывал о своей работе. Иногда – мне. Может быть, я тоже был ему лучшим другом. Однажды он позвонил мне и попросил, чтоб я зашел. Отец сделал ошибку. Фронтовой товарищ прислал ему письмо накануне – жаловался на то, что не может заставить колхозников работать. “От рук отбились, – писал товарищ, – ни веры в народе нет и ни страха! Я их спрашиваю: кто за вас работать будет? Отвечают – Ленин! Бери его в бригаду!” Отец как раз работал над докладом и перепутал бумажки. Он заметил ошибку слишком поздно, доклад уже ушел “наверх”. Я спросил: “Что ты там написал?”

“Труженики колхоза “Путь к коммунизму” из поселка “Комсомольск” на реке Кундузда выступили с инициативой зачислить Владимира Ильича Ленина в свой коллектив”.

Мне это показалось смешным. Ленин в своей любимой кепочке таксиста. Ленин на субботнике с бревном на плече. Ленин, лежащий в Мавзолее, как сухофрукт. Мертвый Ленин – в живом коллективе!

“В лучшем случае меня уйдут на пенсию”, – сказал отец. Мало кто знает: в брежневскую эпоху за “политические ошибки” тоже сажали. Через пару дней доклад передавали по радио, фраза о Ленине держалась на плаву. Потом ее повторили в докладе “повыше”, потом еще. Отец сообщал мне о самостоятельной жизни ошибки как о передвижении по телу проглоченной иголки. Если не выйдет сама – смерть! Последней инстанцией был Брежнев.

И наконец: “Как мудро отметил в своем докладе Леонид Ильич Брежнев, коммунисты нашей многонациональной страны решили откликнуться на замечательную инициативу тружеников колхоза “Путь к коммунизму” из поселка Комсомольск на реке Кундузда… и вот уже трудящиеся Грузии и других республик… теперь каждый член коллектива работает за себя и за Ленина… чтобы достойно выполнить взятые на себя обязательства… непоколебимая вера нашего народа в светлое будущее…”

Ни веры и ни страха! Не только в колхозе “Путь к коммунизму”, а во всей многонациональной стране!

Отец говорил, что вера в светлое будущее умерла вместе со Сталиным, а страх развеял Хрущев. И странное дело: Сталина любили больше, чем Хрущева. Даже те, кто пострадал во время репрессий, даже те, кто отсидел. Хрущева, если не ошибаюсь, не любили вообще – он отнял веру и ничего не дал взамен.

Я потерял свою веру в светлое будущее быстрее, чем стеснительность, и навсегда. Однажды я шел по коридору к отцу в кабинет, а женщина выметала веником мусор и приговаривала себе под нос: “Пишут, пишут, а я одна убирай!” Я увидел в ее словах глубокий смысл. Зачем это все? Мы все идем в никуда.

Наверное, тогда закончилось мое детство. Сейчас я знаю – детство длится очень долго. Потом быстро проходит жизнь и начинается старость. Старость – это время, когда вспоминаешь детство.

Что-то похожее – нет, не на веру в светлое будущее, а на надежду – шевельнулось во мне, когда умер Брежнев. Как будто я ощутил на лице ветерок. Ветер перемен. Я как раз был на курорте, на берегу моря, но не в сезон. Танцы запретили, кафе закрыли, вечером в доме отдыха стоял полу мрак. Никто не знал, чего ждать. Вдруг, как в цирке, кто-то заговорит голосом “извне”? Я не мог вернуться домой – в Тбилиси выпал большой снег, такого не помнили с 1952 года! Аэропорт не принимал. Я провел две ночи на ногах в каком-то маленьком приморском аэропорту. “Присмотрите, пожалуйста, за моим чемоданом, я схожу в туалет!” – кто не знает, что такое советский аэропорт? В туалет заходишь, закатывая штанины, а туфли потом хочешь выбросить в окно. Однако грузинским членам правительства надо было ехать в Москву на похороны, для них расчистили в Тбилиси взлетную полосу. Нас посадили на эту единственную полосу ночью, но трап не подали, мы должны были дожидаться утра в самолете. Я помню волнение, смешанное с надеждой, которое я делил с каждым, кто сидел рядом в темном холодном самолете или кто находился где-нибудь в поселке Комсомольск на реке Кундузда, – что нас ждет? Это чувство единства и равенства перед своим будущим и чувство абсолютной уверенности, что от тебя лично ничего не зависит. Вот сейчас кто-то решает, вырвать твою жизнь из книги или вклеить.

Меня часто спрашивают – здесь, в Канаде, – почему для вас было важно, кто там “наверху”? Ну, умер Брежнев, ну, придет кто-нибудь другой, все равно ведь Советский Союз! Для меня диктатура – это мафия, и персона, стоящая во главе, решает все! Даже самая незначительная группа людей, “ячейка общества”, как говорили, строится по этой системе – главный решает все! Он набирает своих людей, избавляется от ненужных, он диктует, он ведет за собой. Куда? В никуда.

Страна обманутых надежд.

Моего отца не ушли на пенсию ни тогда, когда умер Брежнев, и ни позже, когда к власти стали приходить оставшиеся в живых “соратники по борьбе”. Он продолжал работать и при Горбачеве, ведь горбачевские речи тоже надо было обсудить, одобрить и поддержать. Выбрать к каждому выражению эпитет – “прекрасно”, “умно”, “мудро”… Выбирай! “Строгать” речи Горбачева было труднее всего – он говорил ни о чем. Понимал ли Горбачев, что мы все идем в никуда? Я думаю, да, как и всякий советский человек. Сверху, с капитанского мостика, ему было даже виднее, чем всем нам, что корабль тонет, что лучше не вычерпывать ложкой воду из трюмов, а готовить шлюпки. Горбачев был плохим диктатором – при нем власть, что и так держалась на волоске, совершенно потеряла силу, диктатура развалилась. В этом он был хорош! Но сумел ли Горбачев построить что-нибудь взамен? Дыр-дыр!

Мой отец так и не ушел на пенсию, никогда! Он вышел из кабинета рядом с туалетом, когда коммунистам пришлось уступить свое здание новому оппозиционному правительству. Его коллеги разбежались кто куда. Он пошел по длинному коридору, заглядывая в распахнутые двери. Из кабинетов вынесли все что можно, даже телефонные аппараты, включая аппараты “сам”, по которым – только отвечать. Он понял, что покидает здание последним, как капитан – корабль. Он закрыл дверь на ключ, а ключ сдавать было некому, он забрал его с собой.

И он так и не написал свой роман в стенограмме о любви.

Карьера моей матери, однако, не складывалась с тех пор, как она ушла из цирка. Или – по ее мнению – с тех пор, как она встретила отца. “Ах, зачем я вышла посмотреть на снежинки!” – часто повторяла она. Для меня она всегда была большой актрисой, самой большой из непризнанных актрис! И однажды мне пришлось убедиться в этом. У нее было много качеств, из которых составляется талант: она умела петь, танцевать, даже чревовещать! Но голосом, созданным для оперных арий, она пела на нашей кухне.

Я помню, к нам приходил красивый мужчина с княжеской фамилией и собачим именем Тузик, он учил ее петь. Она складывала губы сердечком: “ Ты моей смерти желаешь, о женщина!” Тузик театрально вздыхал и выпускал к потолку серый дым: “Начнем сначала, с той же ноты!”

Мать возила нас с сестрой к нему домой на “персональной” машине, он обучал нас игре на фортепиано, потом на гитаре. Помню его длиннющий рояль, картины в золоченых рамках, засохшие цветы в вазах, бархатные шторы. Прошлое, которого нет. Тузик выходил к нам в шелковом халате, распахнутом на волосатой груди. Он носил на голове прозрачный чулок, а на лицо накладывал “маску”. Моя мать его обожала, она показывала ему свой каждый новый наряд. “Что скажешь, Тузик, с этими туфлями пойдет?” Но она никогда, даже когда я стал взрослым, не оставляла меня с ним наедине. Неужели она думала, что Тузик прыгнет на меня, как собачка, раз он гей?

Мать пела вместе с отцом, когда к нам приходили гости или когда приглашали нас. Ей нужна была публика, ведь она актриса! Она садилась за стол рядом с сестрой или со мной, а отец – напротив. Он садился напротив, чтобы видеть ее постоянно и чтобы петь. Он спрашивал ее: что споем? Она решала. Он вставал – он не умел петь сидя, – расстегивал пиджак, распускал узел галстука и запевал. Он пел верхним голосом, а мать – нижним. Ее голос тянулся и извивался, как город Гагры вдоль берега моря, она вела, он подпевал. Его щеки слегка розовели, глаза блестели, он смотрел на мать не отрываясь, на ее алые губы, сложенные сердечком, на ее опущенные дрожащие ресницы. Песня объединяла их невидимой дорогой, идущей вверх, от нее к нему. Мне казалось, будто я вижу эту дорогу, что летит прямо в небо, как дорога в деревню Тапла. Отец не мог остановиться, он приглашал мать на танец – все начинали ее упрашивать, как и водится, – она выходила из-за стола, вскидывала гибкие руки над головой… Праздник, а не женщина!

Мать часто приглашали на пробы, но на роль не брали. Она лишь однажды снялась в кино – да, в том фильме, где лифчик летит на камни. Я много раз ходил с ней на студию. Я понял, что ее приглашают только для того, чтобы увидеть “своими глазами”, кто она, Мзия, что раздевается на берегу. Тузик говорил, что ее не снимают потому, что ее красота “нетипична”, что она слишком необычная, яркая. При соцреализме любой герой должен быть как все. В наших фильмах даже Ленин был похож на пролетария, каким никогда не был. Не знаю, в чем было дело, но не в отце. Отец пытался помочь ей как мог. Обещал много раз – я позвоню кое-кому, я устрою. Но ведь он не умел ничего устраивать, у него не было “нужных” знакомств. Он был самым маленьким большим человеком.

И моя мать приучилась носить свою славу актрисы, как шляпу. Она снимала ее по вечерам. Она покрывала лицо толстым слоем белого крема, закрывала глаза кругляшками огурца и набрасывалась на отца как змея. Это из-за него она ушла из цирка (забеременела)! Это из-за него у нас маленькая квартира (не знает, как просить)! У нас даже дачи нет, как у всех! Уж лучше бы оставалась в Гори, раз она в Тбилиси никому не нужна! И куда он пристроил сына работать? В газету? Кто за него выйдет замуж, как он на одну зарплату семью прокормит? Что, ему тоже всю жизнь быть бедным?

– А куда ты хочешь, чтоб я его пристроил, – отбивался отец, – в КГБ? Куда еще журналистов берут?

И так слово за слово, пока скандал не доходил до крика, до площадной ругани и благородной крови, до “дыр-дыр”.

Бедность! Этот страх и сейчас сильнее во мне, чем страх голода, чем страх смерти. Унижение, которое сопровождает бедность. Стыд. Признаться в собственной бедности – как продемонстрировать свой физический недостаток, хромоту, о которой не знают, как показать себя голым на весь экран. Я до сих пор не готов рассказывать о бедности, через которую прошел.

Помню, как каждый раз мы оказывались на краю пропасти, когда менялись деньги. Чаще всех советские деньги менял Горбачев, и мы, рядовые граждане, люди с авоськами, всегда оставались в дураках. Иногда об обмене объявляли рано утром, десять рублей превращались в рубль при тех же ценах. И ничего не поделать! Или можно менять только определенную сумму, а все остальное – мусор. Или вдруг отменялись сторублевые – без обмена, просто так. Отец копил деньги на книжке, в сберегательной кассе. Изнурительное многолетнее упражнение, когда живешь “на одну зарплату”. Он хотел купить матери обручальное кольцо, хотя бы через сорок лет после того, как они расписались. Кассы закрыли в день внезапного обмена, наутро там осталось даже не на колбасу – на хлеб. Уж лучше бы он хранил деньги в матраце, как все! Он бы мог показать ей эти бумажки, как ненаписанные письма о любви.

Я по-прежнему покупаю продукты впрок и не могу ничего оставить на тарелке.

Женщинам, наверное, бедность дается еще труднее, чем нам. Во все времена. Бабка – та, что сожгла фотографии княжеской семьи, – рассказывала мне, что в лагере за превышение плана работы им выдавали десять граммов масла. Бабка не ела это масло, она мазала его себе на лицо – чтобы лучше выглядеть, когда ее увидит сын, когда она вернется. Отец тоже рассказывал мне, что он испугался, когда впервые увидел свою мать после ссылки. Она была совсем не такой, какой жила в его снах. Она была вся седая и без единого зуба. Отец помнил ее красивой девушкой с тех фотографий на картонках, которые бабка бросала в печку. Фотографии желтели и корчились, перед тем как превратиться в дым.

Праздник жизни во время бедности – высшее достижение социалистического реализма.

Когда мы с сестрой были маленькими, родители призывали нас в свидетели своих скандалов и даже в судьи. “Вот я ему сказала, а он мне…” – “Лжешь ты, о женщина! Змея ты, а не человек!” Они быстро забывали о своих ссорах и долго – но ненадолго – мирились. Вот так однажды в знак примирения отец решил разобрать свой отчий дом на берегу моря, недалеко от города Гагры, и собрать из старых бревен дачу. Он выбрал Чачубетский район, потому что это как раз на полпути между Тбилиси и Гори, как будто по дороге от матери к отцу, если идти навстречу друг другу. И вот так же, в знак примирения, он решился впервые поехать на курорт вместе с матерью, в Гагры, на берег Черного моря, где и погиб.

Родители забывали о своих ссорах, а мы – нет. Я научился сбегать из дома к друзьям или “боевым подругам”, а моя сестра запиралась в туалете и курила. Если ее заставали за этим, она сваливала вину на меня. Мне как мальчику было простительно курить, а ей – нет. Есть, наверное, вина моих родителей в том, что сестра провела свою молодость в мечтах, как в кино, – ей не хотелось видеть жизнь такой, как она есть. Есть и моя вина – в том, что я привел в наш дом ее будущего мужа, своего тогдашнего друга. Я до сих пор виню себя в этом, хотя и понимаю, что они могли бы встретиться где-нибудь и без меня. Почему она приняла первое увлечение за любовь? Как легко обмануть девочку, которая умеет только мечтать! Мне противны все воспоминания о тех днях – как мы с отцом искали их повсюду, когда они “сбежали”, как мы вынуждены были заставить его расписаться и потом развестись, чтобы она называлась женщиной с неудавшимся браком, а не испорченной девкой. В Грузии у тебя либо честь, либо бесчестье.

Я часто думаю – легко ли быть дочерью признанной красавицы? Я не знаю. Не могу знать. Когда мать забирает, оттягивает на себя все внимание, когда тебя постоянно сравнивают с ней, а сравнение не в твою пользу. Я никогда не замечал внешность моей сестры. Как и хромоту моей матери! Моя сестра – полевой цветок мак, в обществе она чувствует себя неловко, как в вазе, сразу сбрасывает лепестки. Я обнаружил, что мать выигрывает в сравнении, только по фотографии, которую я снял уже здесь, в Канаде, в первую осень – мы еще без пальто, а листья на деревьях уже желтые. Мать со своим двадцатилетним мальчиком – как же его звали? Ах, да, Александр! – и слева сестра. Полная высокая женщина, уже стареющая, – это дочь, а рядом – элегантная, как актриса, маленькая, почти миниатюрная женщина необычайной красоты. Наша мать Мзия.

По фотографии видно, что ее красота, как говорил Тузик, слишком яркая, броская, редкая, как красный флаг в “Броненосце “Потемкин”. На бумаге – но не в жизни – красоту можно разложить на составные части. Одна маленькая ножка выдвинута вперед, что создает острый конец треугольника, вся фигура будто сходит на нет. Земли касается только узкая туфелька, точка каблука. И от этого женщина кажется воздушной, невесомой, летящей вверх. Круглые бедра, узкая талия, высокая грудь. Платье – очень простое, если не знаешь, каким трудом досталась эта простота. Платье служит хозяйке каждой своей складкой и вытачкой, оно обхватывает тело, как панцирь. Как будто кто-то нарисовал идеальную женскую фигуру и закрасил ее грифелем, не нарушая очерченных границ. Лицо. Не по возрасту пухлые губы. Полуулыбка. Большие, широко расставленные глаза. Счастье в глазах. Глаза улыбаются, дополняют улыбку губ. Все лицо светится счастьем. Праздник, а не женщина!

Фотография снята где-то в девяносто втором году, когда мы все только перебрались в Канаду, почти сразу же после смерти отца. Моя мать быстро нашла себе нового мужчину – двадцатилетнего мальчика. Она давала частные уроки пения, Александр был ее учеником. “Начнем сначала, с той же ноты!” – говорила она ему, складывая губки сердечком. Те немногие слова, что она знала по-французски. Он написал ей любовное письмо и пытался повеситься, его спас ли. Наверное, ей казалось, что это возможно в жизни – начать все сначала, с той же ноты. Откуда взялась в ней эта неисчерпаемая, неистовая радость жизни? Может быть, моя мать – большая актриса, самая большая из всех непризнанных актрис.

…Конец в черно-белом советском фильме, в котором мы все играли, наступил по правилам искусства социалистического реализма. Добро победило зло. Снова кто-то решил за нас, вместо нас – какие страницы вырвать, а какие вклеить, хотя от этого в книге не стало больше правды. Горбачев объявил по телевизору, что театр закрывается, пора расходиться. Советский Союз приказал долго жить.

Я стоял на кухне, я только пришел с работы, был вечер. Отец сидел в кресле перед телевизором, мать – в спальне перед зеркалом, сестра – где-то дома, наверное, курила в туалете. Все на своих местах. Горбачев застал нас врасплох. Он, капитан, первым покинул тонущий корабль.

“Где вы были, когда умерла принцесса Диана?” Иногда я спрашиваю об этом своих друзей в Канаде.

Все помнят.

А где вы были, когда умер Советский Союз? Я был на кухне, мой отец – перед телевизором, моя мать…

Я должен сказать, что в тот момент во мне не было чувств, какие есть сейчас. Сейчас, много лет спустя, ненависть и любовь к Советскому Союзу живут во мне одновременно. Я переживаю смерть страны, в которой родился, как смерть любимого человека, который сильно страдал. И ты хотел, чтоб он умер, потому что любил. Или как переживал бы я, если б случилось, развод своих родителей, которые любили друг друга, а жить вместе не могли. А тогда? Был страх – легкий, привычный, больше похожий на безучастный интерес. Вот ушли Горбачева, а кто придет? И была уверенность – наше будущее совершенно не зависит от нас. Нас все равно никто не спросит. Нам только ждать и смотреть.

Наутро обменяли советские деньги, без объявления. Мы снова остались в дураках. Жизнь входила в свою колею.

Толпа быстро разорвала еще теплое тело на части, забила Союз до смерти камнями Берлинской стены. Свобода! Началось самое мирное время двадцатого века – потому что войны перестали быть мировыми, а раздробились на мелкие и локальные, когда убивают не массово и не где-то, а здесь, в твоем доме, твоего собственного отца. Советский танк вышел из военного парада и пошел наезжать на нас, безоружных. А перед ним стал возникать, как из дыма, бедный человек с авоськами, герой нового времени.

Ружье, что вынесли на сцену в начале пьесы, выстрелило.

Как начинается современная немировая война? Глупые бросаются вперед, умные бегут за ними, чтоб остановить. А погибают все.

Мой отец пошел утром на море. Один, мать не захотела вставать – слишком рано. Он был в светлых брюках и светлой сорочке с короткими рукавами, в светлой кепке. Он держал в руках голубое полотенце и вчерашние газеты, свернутые трубочкой. Он всегда носил с собой в кармане очки и маленькие ножницы. Даже на пляже, под солнцем, он “строгал” фразы. Привык.

“Когда мы встретимся?” – спросил он ее на прощание. Как тогда, на вершине горы Вере, в первый раз. Когда его сердце сгорело, обуглилось за ночь от любви, под дождем.

Никогда.

Город Гагры тянется вдоль берега моря, как песня. С одной стороны море, с другой – горы. Горы пытаются опустить ноги в воду, а город мешает. Когда началась стрельба в одном конце города, в другом еще ничего не знали. Надували матрацы, чтоб лежать-загорать или плавать. Пальмы вокруг, запах магнолий. Мой отец, наверное, раскладывал на камнях то, что настрогал.

Стрельба быстро перекинулась с одного конца города на другой. Люди не бегали под пулями, а метались. Туфли, все без пары, – следы. И тела.

Вы не видели пожилого человека в светлых брюках и светлой сорочке? В светлой кепке? С голубым полотенцем в руках?

Когда же мы встретимся?

Мать бежала вниз, к пляжу, а навстречу ей бежали кричащие женщины. Орущие женщины. Одна – в домашних тапочках, с ведром воды в руке. Она вышла из дома за водой, а назад уже не пускали. Оцепили все. “Не ходите туда, – кричали, – там стреляют!” И эта женщина бегала и кричала истошно и не выпускала ведра из рук, а воды там осталось – на самом дне.

Как будто все разом сошли с ума.

Когда люди мечутся под пулями в двух шагах от своего дома, в который уже не войти, могут ли быть среди них – нормальные?

Как будто все ждали первого выстрела, как сигнала к войне. Сразу вспомнили, кто в чем виноват. И свои школьные уроки.

“Не убьешь ты – враг убьет тебя”.

…Я не знаю, как погиб мой отец и почему – только голова. Может быть, он встал перед танком? Заслонил собой женщину в домашних тапочках? Он ведь и был человеком с авоськами – самым обыкновенным советским гражданином. Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Нет.

Никогда.

На войне как на войне.

И я очень мало знаю о том, каким образом моей матери удалось выйти живой из города Гагры, где вдруг вспыхнула локальная, немировая война, в самый разгар курортного сезона. С сумкой в маленьких ручках. Единственное, что она смогла найти в груде изуродованных тел.

Она сидела возле этой груды тел до самой ночи, неподвижно, как статуя, и смотрела на тела, что подвозили на грузовиках или подтаскивали за ноги, волоча по земле. Иногда – тела, а иногда – обрубки. Потом она пошла, босая, через весь город, что тянется вдоль берега моря, со своей ношей в руке. Она решила тогда, что похоронит отца на вершине горы. Потому что она полюбила его на вершине горы.

Да, я спрашивал мать, было ли ей страшно. Она сказала, что страшно было только видеть трупы детей, потому что взрослые виноваты, а дети – нет. Но, когда люди мечутся под пулями в домашних тапочках, когда находят своих мертвых любимых, разгребая чужие тела, могут ли быть среди них – виноватые?

Я хоронил моего отца дважды. Один раз мы опустили в землю тяжелый цинковый гроб на Вакийском кладбище в Тбилиси. Мать оплакивала пустой гроб так, что все рыдали. Она готова была броситься в могилу, чтобы согреть ее дно. Великая непризнанная актриса. Но еще раньше, как только она добралась до Тбилиси, мы хоронили отца в деревне Тапла, которой больше нет. Мы были вдвоем – я и мать, даже сестре мы рассказали об этом лишь много лет спустя. Мы уложили спортивную сумку с надписью “Адидас” в маленький деревянный ящик, в сорока шагах от бревенчатого дома, в котором отец когда-то родился. На верхушке горы, что упиралась в небо. Мать отсчитала расстояние от дома, ставя ступни одну к другой: носок – пятка, носок – пятка. Потом она села на стул, тот самый, что отец привез на грузовике в свой первый приезд, и смотрела не отрываясь, без слез. Я выровнял землю, и тогда она поднялась молча, вынесла из дома бутылку вина и полила ею черную землю. Мы не сказали друг другу ни слова. Моя мать умеет молчать, когда хочет. К вечеру мы поехали назад, в Тбилиси, и, проезжая мимо полуразрушенной церкви, я машинально притормозил. Вдруг моя мать закрыла лицо маленькими ладошками и тихо заплакала. “Я его очень любила, – прошептала она. – Я его очень сильно любила”.

…Моя мать живет сейчас в пяти минутах ходьбы от нас, в доме для пожилых. Я говорил с ней по телефону сегодня утром.

– О чем ты пишешь? – спросила она меня. Вопрос, который чаще всего задают журналистам.

– Ни о чем, – ответил я. – О том, как люди танцевали и любили в Советском Союзе. Помнишь, как в тех фильмах, которые нам запрещали смотреть.

Она засмеялась. Я вдруг услышал, как волна откатывается назад, в море, просачиваясь сквозь мелкие прибрежные камни.

– Надо писать о том, как мы работали, как мы воевали! – посоветовала мать. Она умела не только дачи строить!

– Когда-нибудь я напишу роман о тебе и об отце, – сказал я. Мне хотелось, чтоб она снова засмеялась, я хотел услышать морскую волну. – Короткий роман, как поэма, только самые яркие моменты. Роман в стенограмме.

– Почему в стенограмме? – возмутилась мать. – Напиши толстый роман! И тяжелый – чтобы им можно было орехи колоть!

Праздник, а не женщина.

Вот, мой сынок, Фредерик, мой мальчик, ты написал, что вы заедете в Грузию во время свадебного путешествия, и сказал, что хочешь посетить могилу моего отца. Ты попросил меня рассказать о моем Советском Союзе и о моей семье. Я благодарен тебе за это.

Извини, что написал такое длинное письмо.

Знаешь, я старею.

Content

Елена Бочоришвили
Только ждать и смотреть

Только ждать и смотреть

История рояля

Мои душистые старички и благоухающие старушки

Первая часть

Вторая часть

Опера

Красивая жизнь, Бель Ви

В эмиграцию…

Голова моего отца